Ракитина Ника, Кухта Татьяна

РАТАНГА

Сирин. Начало

Пока в лугах растет трава,

Пока в ручьях течет вода,

Пока слова — еще слова,

Пока беда — еще беда,

Пока у счастья нет лица,

Пока границы нет у лжи,

Пока у горя нет конца,

О дай мне, Боже, силы жить![1]

Все еще ныли запястья, ободранные веревками. Они заживут быстро, труднее забыть об унижении, которое довелось пережить, когда меня связывали. Не думала, что это так унизительно. И несправедливо к тому же, ведь я пострадала за кого-то другого. Впрочем, объяснять это схватившим меня было бесполезно. Что бы я ни говорила, ответом были только ненавидящие взгляды и молчание. Видно, здорово досадила им та, на которую я имела несчастье быть похожей! Но ей удалось ускользнуть, а я должна была отвечать за ее грехи.

Меня схватили на постоялом дворе, в горнице, которую отвел мне хозяин. Он же, наверное, меня и выдал. Во всяком случае, когда я, не раздеваясь, свалилась на постель и заснула, прошло, мне показалось, несколько мгновений — и чья-то рука грубо рванула меня за плечо.

— Вот она! — услышала я резкий хриплый голос. — Я же говорил, что ты промахнулся.

— Жаль, — сказал другой. — Ты был прав.

Ничего не понимая, я открыла глаза и увидела три темных, с резкими чертами лица, склонившиеся надо мной.

— Крепко спишь, — сказал один и рывком усадил меня на постели. Жесткая большая ладонь скользнула по моему поясу.

— Что вам надо? — жалобно спросила я.

— Оружия нет.

— Какая неосмотрительность, — заметил другой. Я узнала голос жалевшего, что промахнулся.

— Что вам надо? — повторила я с отчаяньем, окончательно проснувшись. — Кто вы такие?

— Объясни ей, — бросил первый третьему, до сих пор молчавшему. — Скажи ей, что нам надо. Скажи, что Боларда казнят за то, что он помог ей бежать.

— Кто такой Болард? — машинально спросила я.

— Видели? — первый оглянулся на остальных. — Она уже имени его не помнит. Может, скажешь, ты и нас не помнишь?

— Да я вас вообще не знаю! — возмутилась я. — Не понимаю, зачем вы ко мне привязались. Вы меня, наверно, путаете с кем-то…

— Нет, — крикнул третий, — я не могу больше!

Он сунул руку за пазуху и выхватил нож. Короткое широкое лезвие с желобком посредине мелькнуло у меня перед глазами. Я даже не успела испугаться. Второй перехватил руку с ножом.

— Нет, Харен, — сказал он. — Мы должны довезти ее живой. С ней еще поговорят.

Берегиня-заступница, подумала я. Поговорят. О чем? Когда кончится это наваждение? Может, зажмуриться? Я так и сделала и тут же услышала голос первого:

— Попробуй ее довезти! Опять вывернется.

— Удержим, — сказал второй и резко завернул мне руки за спину. Ох! Я закричала от боли. Первый быстро зажал мне рот ладонью. Ладонь пахла железом и кожей. Я попыталась укусить ее, но не вышло. Второй с силой связывал мои руки веревкой. Веревка так впивалась в кожу, что мне хотелось взвыть.

— Готово, — бросил второй, и первый отнял ладонь. — Теперь ноги. Харен, придержи ее.

— Справились, — со злостью сказала я. — Трое на одну.

— А с тобой иначе нельзя, — пояснил второй, опутывая веревкой мои ноги. Я попыталась лягнуть его и тут же получила от Харена удар по затылку. В глазах потемнело.

— Сволочи! — не выдержала я. — Ну что вы ко мне привязались?

— Это тебе потом объяснят, — почти ласково сказал второй. — Кто ее понесет, ты, Вентнор?

— Пожалуй, — сказал первый. — В ней весу нет, одна злость.

Он взял меня поперек пояса, поднял легко, как куклу, и забросил на плечо.

— Закричишь — убью, — шепнул Харен мне на ухо. Я посмотрела на него и поняла — да, убьет. И только сейчас меня охватил ужас, такой ужас, что я не могла произнести ни слова.

Негромко переговариваясь, похитители спускались по лестнице черного хода. Впереди шел второй, которого, как я поняла, звали Боско, за ним Вентнор нес меня, а замыкал шествие Харен с ножом. Он явно собирался выполнить свое обещание, и случай едва не представился. На повороте лестницы я задела пяткой о стену, и это отозвалось такой болью в скрученных ногах, что я застонала. Харен сделал стремительное движение, но Вентнор сказал, не оборачиваясь:

— Оставь.

Снаружи уже темнело. Под оградой стоял возок, запряженный парой коней. Боско распахнул дверцу, и Вентнор, согнувшись, впихнул меня внутрь и усадил на узкую, ничем не покрытую скамью. Сам сел рядом и захлопнул дверцу. Снаружи донеслись неразборчивые голоса, шаги. Потом все стихло, и возок рванулся с места.

Ох, как трясло! В возке всегда трясет, но можно хотя бы вцепиться в дверцу или край скамьи, упереться в пол ногами. Ничего этого я не могла сделать. Когда я откидывалась назад, то ударялась о стенку затылком и сведенными локтями; когда наклонялась вперед, то едва не падала; и при каждом рывке веревки все больше врезались в тело. Вентнор безучастно сидел рядом.

— Слушай, ты! — крикнула я ему. — Или развязывай, или держи, понял? Тебе от моих синяков легче, да? Что я вам сделала?

— Ничего, — сказал равнодушно Вентнор. — Только брата Харена из-за тебя убьют.

— Да не знаю я ни Харена, ни его брата! Ничего я не знаю, пойми! Вы меня за другую…

Я не договорила. Возок опять тряхнуло, и на этот раз я не удержалась. Меня швырнуло на пол, и я ударилась лбом о ребро скамьи напротив. Вентнор молча поднял меня и усадил рядом с собой. Теперь он держал меня за плечи. В голове гудело. Я закрыла глаза, вновь открыла и почувствовала, что по лбу к переносице ползет что-то теплое. Я мотнула головой, пытаясь стряхнуть это, потом попробовала вытереть плечом. Бесполезно. Теплая капля щекотала кожу.

— Вытри, — сказала я сквозь зубы. — Пожалуйста.

Вентнор покосился на меня и жестким рукавом куртки провел по моему лбу. Стало легче.

— За что вы меня? — спросила я тихо. — Объясни, пожалуйста, за что?

Вентнор помолчал, глядя вперед, потом так же тихо ответил:

— Не смеши меня. Ты сама все хорошо знаешь. И мы тебя знаем. Из-за тебя человек пойдет на смерть. Ты его обманула, а теперь спрашиваешь — за что?

— Я его не обманывала. Я здесь вообще ни при чем, понимаешь? — меня приводила в отчаянье эта равнодушная ненависть. — Вы меня приняли за другую, я совсем не та, никого я не обманывала! Да ты посмотри на меня!

— Замолчи, — все так же тихо, не поворачиваясь ко мне, приказал он. — Посмотреть на тебя… Думаешь, один Боско в тебя целился? Лучше замолчи, иначе меня сменит Харен, а с ним тебе вряд ли будет уютно.

И я замолчала. Не потому, что испугалась, а потому, что поняла: не стоит. Он как глухой.

Возок вдруг резко встал. Распахнулась дверца, и Боско крикнул:

— Выходи!

— Что случилось?

— Сабрина разлилась, не успели проскочить. Мост снесло. До утра придется подождать.

— Ну, подождем, — сказал Вентнор, подхватывая меня. — Мы же терпеливые.

Огня разводить не стали. Выпрягли коней, бросили на землю плащи и легли спать. Меня тоже уложили. Думала, что удастся заснуть, но не тут-то было. От сумасшедшей тряски ныло тело. Плащ был слишком тонким, чтобы сгладить все неровности земли. Все, что я могла сделать — это лечь на бок, поджать ноги и закрыть глаза. Несколько раз подходили то Вентнор, то Боско — проверяли крепость веревок. Наконец они угомонились, и мне почти удалось задремать.

Из дремоты меня вырвало чье-то прикосновение. «Опять…» — со злостью подумала я и хотела, было, взглянуть, кому это там не спится, но тяжелая рука легла на затылок и вдавила лицом в плащ. Было душно и щекотно. Я слышала чье-то дыхание и тихий непонятный скрип. И вдруг почувствовала, что ноги у меня свободны, хоть я и не могу ими шевелить; сильные чужие пальцы разминали мышцы, пока в кожу не впились тысячи обжигающих игл. Тогда неведомый спаситель занялся моими руками, а я снова попыталась увидеть его, и снова меня бесцеремонно ткнули носом в плащ.

Потом этот человек ушел, так и не сказав ни слова. Когда его шаги затихли, я попыталась встать. С третьего раза мне это удалось, но через несколько шагов я зашаталась и упала бы, если б не успела ухватиться за дерево. Ноги ослабли, руки мелко дрожали, почти что не слушались. «Ну, успокойся, успокойся», — шептала я, прижимаясь к стволу. На поляне передо мной спали, завернувшись в плащи, трое. Один из них помог мне. Кто? И зачем? Некогда было думать об этом. Надо было уходить. И я пошла.

Должно быть, в темноте и спешке я свернула на неверную дорогу. Трава на обочине становилась все гуще, тропинка — все уже, из земли выпирали узловатые корни, кроны деревьев нависали над моей головой. Возвращаться, однако, было нельзя. Давно рассвело, давно уже обнаружен мой побег, и чем бы ни руководствовался мой неведомый спаситель, помочь мне сейчас он был не в силах. И я шла вперед даже тогда, когда тропинка ныряла под вывороченные корни лестовника и исчезала; я перебиралась через бурелом, обдирая одежду, спотыкалась, хваталась за сухие ветки, они ломались с треском… Паутина залепляла глаза, и я не сразу заметила, что выбралась на поляну. Она была небольшая, покрытая низкой жесткой травой, журчал невидимый, но близкий ручей, а посреди поляны стояла плетеная полуразвалившаяся хижина.

Неужели здесь живет кто-то? Ни знака людей, ни запаха дыма, ни звука. Решившись, я подошла. Покосившаяся полурастворенная дверь висела на одной петле.

Внутри было пусто и чересчур темно. Я распахнула дверь до отказа, утренний свет высветлил утварь в углу, земляной пол, заросшие мхом стены. В другом углу, в полутьме, виднелась как будто куча тряпья. Я подошла ближе, наклонилась — и отшатнулась: из-под тряпья блестел неподвижный и яркий глаз.

Преодолев первый страх, я отшвырнула тряпье. Там был человек, он лежал навзничь, почерневший рот приоткрыт, глаза глядят в потолок. Лицо серое, будто присыпанное пеплом. Мертв? Страх снова охватил меня. Скорее отсюда, из мрачной хижины, из бесконечного, враждебного леса! И тут человек, будто услышав мои мысли, застонал.

В этом звуке было мало человеческого, он походил скорее на скрип песка о камень. Но это стонал человек. А я стояла над ним, не зная, что делать. Он ранен? Умирает? Может, напоить его водой? Или перевязать? Но ведь крови нет, да и чем перевязывать? Никогда еще мне не приходилось ухаживать за ранеными.

Все-таки я отыскала среди утвари берестянку и принесла воды. Проглотив немного, человек начал задыхаться и дрожать. Уж не повредила ли ему вода? Но нет, он успокоился и перестал стонать. Поставив берестянку на пол у его изголовья, я взяла широкий ржавый нож и вышла нарезать травы — не на голом же полу мне спать и не на тряпье с больным.

Странно прошел день. Я то засыпала, то просыпалась от стонов. Все, что я могла сделать — дать ему воды или положить на лоб мокрую тряпку. Явных ран у него на теле не было, стало быть — неизвестная болезнь, а лечить нечем. Жара у него не было, кожа ледяная и липкая, и весь он мелко дрожал. И стонал. Эти стоны!.. Надо было уйти, ведь меня ищут, но — не могла. Пыталась, но что-то властно возвращало меня назад, к неизвестному, умирающему в лесной хижине. Ну не могла я оставить его умирать одного! Слишком сильна была во мне жалость, сама даже не ожидала этого. Уйду, если умрет.

А это могло наступить скоро. К вечеру он не подавал уже признаков жизни, только стонал изредка. Руки его дергались, пальцы то сжимались, то разжимались, будто ловя что-то невидимое. Страшно! Но еще страшнее было вновь оказаться в плену, да еще отвечать за чужие грехи. И когда стемнело, я заснула в хижине на охапке травы и спала крепче, чем в прошлую ночь.

Утро пришло внезапно. Я проснулась от солнца, бьющего в глаза сквозь дыру в крыше. Подошла к больному. Он не шевелился уже и, кажется, не дышал. Я прижала ухо к его груди и услышала неровные, редкие толчки. Или это бьется мое собственное сердце?

В хижине внезапно потемнело. Я подняла голову, и сердце гулко упало куда-то: на пороге, заслоняя солнце, стоял человек. Он шагнул вперед, выйдя из бьющего в глаза света, и я разглядела его лицо — Вентнор!

Я не закричала и не попыталась бежать. Слишком ошеломило меня это появление.

Вентнор подошел ближе, и наши взгляды встретились. Он не выказал ни удивления, ни прочих чувств. Будто и собирался встретить меня здесь. Почти не обратив на меня внимания, он склонился над больным и тут же резко выпрямился, словно увидел призрак.

— Морна… — прошептал он, и даже в полумраке я увидела, как побледнело его лицо. Он повернулся ко мне:

— Давно ты здесь?

— Со вчерашнего утра, — ответила я.

— Почему не ушла раньше?

— Отдыхала, — объясняться еще с ним…

— С ума сошла, — тяжело выговорил он. — Это же морна, разве ты не видишь?

— Что это? Его имя?

На лице Вентнора написалось ошеломление.

— Да что с тобой? Ты же пережила Поветрие Скал.

— Ничего я не переживала, — устало сказала я. — Никакого поветрия. Ты все никак не можешь взять в толк, что вы ошиблись.

— Сейчас я, пожалуй, готов в это поверить, — невесело усмехнулся Вентнор. — Провести ночь под кровом, зараженным морной… Неужто пятен не заметила?

— Каких пятен?

— А-а, не время. Что делать-то? — он оглянулся. — По чести говоря, сжечь бы эту хижину и нас вместе с ней.

— Ты что?!

— Да, ты же не пережила Поветрие, — он смотрел на меня с явной насмешкой. — Ты не знаешь, что будет, если морна выйдет за стены этой хижины.

— Может быть, уже вышла, — бросила я. — Кто знает, откуда он пришел и долго ли был здесь.

— Тоже верно, — согласился Вентнор, — и все-таки… Стой, где стоишь! — прикрикнул он, видя, что я пошла к двери. — Не выходить, покуда не разрешу, ясно? Это тебе не шутки с людьми шутить, это морна!

— Подумаешь, — пробормотала я. Я не могла ни понять, ни разделить его тревоги. Ну, болезнь, ну, опасная, но не настолько же… Вентнор зачем-то обошел хижину, оглядел каждый угол. Потом вернулся к больному и долго стоял над ним. Опять я попыталась пробраться к двери, и снова меня остановил окрик:

— Ни с места, я сказал!

Спиной он видит, что ли? Но было в голосе похитителя что-то, заставившее меня подчиниться.

Вентнор выпрямился:

— Все.

— Что — все?

— Мертв.

Я рванулась, было, подойти, но воин не пустил меня:

— Лучше сдирай мох со стен. Сдирай и бросай вон туда, — он указал на угол, в котором лежало тело.

Высохший мох отдирался легко, целыми слоями, обнажая густо сплетенные ветви, из которых была сделана хижина. Вскоре весь угол был завален серыми хлопьями.

— Хорошо, — Вентнор кивнул. — Теперь отойди подальше.

Я подчинилась уже без вопросов, а он вынул из-за пояса трут и кремень и склонился надо мхом. Вспыхнуло яркое дымное пламя. Вентнор снял шейный платок, намочил его водой из баклаги, разорвал надвое и одну половину протянул мне:

— Прижмешь ко рту, когда будет трудно дышать.

— Зачем?

— Придется побыть здесь немного, — невозмутимо ответил Вентнор.

Что он имеет в виду? Огонь разгорался, волны жара уже достигали нас. Я сделала шаг к выходу, но железные пальцы Вентнора впились в мою руку:

— Не сметь.

— Ты с ума сошел! — крикнула я, вырываясь. Синеватый дым наполнил хижину. Вентнор, не отвечая, второй рукой схватил меня за плечо и рывком притянул к себе.

— Будем здесь, понятно? — прокричал он мне на ухо, будто я была глухая. — Не бойся!

Легко сказать — не бойся! Пламя уже лизало стены. Едкий горький дым забивал горло. Спохватившись, я прижала ко рту мокрую тряпку, но это не слишком помогло. Болью резануло глаза. Невольно я зажмурилась, и тут запах дыма перебился другим — резким и душным запахом горящего мяса…

Не знаю, что было дальше. Очнулась я на траве, рядом сидел Вентнор и, зачерпывая воду из баклажки, мокрой ладонью растирал мне лицо. Порывы ветра холодили влажную кожу.

Я сделала попытку приподняться, но тело не слушалось, а в горле катнулся тугой комок тошноты, и я упала в траву, молясь, чтобы не было хуже.

Вентнор поднес баклажку к моим губам, поддержал жесткой ладонью голову:

— Пей.

С трудом я сглотнула воду, и меня замутило еще сильнее.

— Еще, — не отставал он.

Я мотнула головой, не решаясь раскрыть рта, чтобы тошнота не вырвалась наружу. Тогда Вентнор отставил баклагу и рывком поднял меня на ноги. И так держал, пока я не почувствовала, что могу твердо стоять на земле. Тогда я оттолкнула Вентнора и, пошатываясь, пошла к краю поляны. Не хватало еще, чтобы он увидел, как меня вырвет…

Возвращаясь, я увидела, что хижина все еще горит, хоть от нее остался один остов. Ветер, к счастью, относил гарь в сторону. При взгляде на хижину меня вновь замутило, но это быстро прошло. Внутри стало легко и пусто, только надсадно болело горло.

— Ну что? — спросил Вентнор, когда я подошла.

— Пить хочу. И умыться бы.

Он потянулся к баклажке, но я отказалась:

— Здесь ручей поблизости…

— Ручей я запечатал, — резко сказал Вентнор. — Пить из него нельзя.

— Морна, — произнесла я впервые неведомое и грозное слово.

— Морна, — повторил он. — Здесь нельзя оставаться. Идти сможешь?

— Н-наверно.

— Тогда пойдем.

— Куда?

— Назад, — Вентнор усмехнулся, и только тут я вспомнила, кто он такой.

— Не пойду.

— Пойдешь, — сказал он уверенно. — Куда ты денешься? Прежде чем убегать, научилась бы в лесу скрываться. Я за тобой сюда по следу пришел, как по ниточке. Как ты только высвободилась, интересно?

— Перегрызла веревку, — сквозь зубы ответила я.

— Ножом? — разведчик откровенно рассмеялся. — Ладно. Пошли.

— Нет! — крикнула я, отступая. — Не хочу! Сколько можно твердить, что это ошибка?!

— Возможно, — хмуро процедил Вентнор. — Что же, силу применить? Я тебя покрепче, пожалуй.

— Ты зачем меня из хижины вытащил? — с горечью спросила я. — Оставил бы гореть.

— Нет, — ответил он, — ты нам живой нужна. Кто бы ты ни была. Ну, идешь? — И добавил пренебрежительно: — Все равно тебе в лесу не выжить.

Может быть, он и был прав, но не могла же я идти к нему в руки покорно, как ручная зверюшка! И когда воин шагнул ко мне, я побежала прочь.

Я немного пробежала, конечно. Попробуйте убегать по скользкой траве, по скрытым корням и ямам, да еще когда слабеют ноги и кружится голова. Выворотень подставил мне черную лапу, и я упала, а когда поднялась, Вентнор невозмутимо стоял рядом.

Не говоря ни слова, он крепко взял меня повыше локтя и повел, вернее, потащил за собой, потому что я все-таки сопротивлялась, как смешно это ни выглядело. Я хваталась за ветки, обрывая листья, и цеплялась ногами за каждую выбоину в земле. Наконец мне удалось вырваться, и я села на траву, вцепившись обеими руками в куст лестовника — пусть вырывает с корнем, если сумеет! Вентнор покачал головой, как над неразумным ребенком, и спокойно сказал:

— Не упрямься.

— Не хочу никуда идти, ясно?! — выкрикнула я.

— Может быть, ты и права, да только ничего не поделаешь. Если через пять дней мы не вернемся и не привезем тебя, Боларда казнят.

— А если привезете, казнят меня. Спасибо!

— Ты сама ведь говоришь, что мы ошиблись.

— Говорю, да только никто мне не верит! А я не хочу умирать за других Я не мученица.

Вентнор вздохнул и сел рядом.

— Послушай! Зачем ты сидела в этой хижине? Ты ведь знала, что мы тебя ищем.

— Знала.

— И это же морна…

— Этого я не знала.

— Все равно — день и ночь с умирающим. Зачем?

— Отстань.

— С человеком, которого ты не знала и не узнаешь никогда…

— Боларда я тоже не знаю.

— Да? — он пристально взглянул на меня. — Ладно, пусть. Зато мы его знаем. И не только Харен готов ради него на все. Мы тоже.

— Я ни в чем не виновата.

— Иди с нами и докажи это.

Я хотела засмеяться, но не вышло:

— Доказать? Я даже вам ничего доказать не сумела. Разве что если она сама явится.

— Не думаю, — тихо сказал Вентнор. — Если она бросила на смерть Боларда…

— Спасибо за утешение.

— Просто хочу быть с тобой откровенным.

Он замолк, а я подумала, что впервые в своей речи он отделил ту, неизвестную, от меня. И это уже хорошо. А, может быть, это он помог мне? Тогда — почему молчит об этом? Спросить? Но это мог быть и кто-то из тех двоих — холодный насмешник Боско или яростный Харен — и я могу подвести его. И я промолчала.

— Все, — сказал Вентнор, — пора.

Он встал, поднял меня:

— Пойдем. Надо сообщить Харену и Боско, что случилось. Надеюсь, ты понимаешь, что никто не должен к нам ни подходить, ни прикасаться.

— Понимаю.

— Ладно. Тогда идем.

На этот раз я не стала упорствовать. К чему? Он прав, деваться мне некуда. А потом… может быть, мне помогут еще раз?

Боско вынырнул перед нами на тропинке так неожиданно, что, по-моему, даже Вентнор удивился.

— Недалеко ушла, — ухмыльнулся он.

— Не подходи, — резко предостерег Вентнор.

Боско застыл, усмешка его стала слегка кривой:

— Право неприкосновенности?

— Нет. Я нашел ее в хижине больного морной.

Боско невольно шагнул вперед, странная гримаса исказила его лицо.

— Не подходи, — повторил Вентнор. — Через три дня будет ясно, заразились мы или нет.

— А-а… хижина?

— Я ее сжег.

— Так, — Боско кивнул. Лицо его постепенно стало прежним. — Ну что ж, пожалуйте в возок, благородные господа, — он легко поклонился.

— Не жалко возка?

— Для таких смельчаков? Ничуть. Пойду вперед. Надо предупредить Харена.

Боско с силой захлопнул за нами дверцу, и время как будто вернулось вспять на полтора дня. Сейчас, правда, меня не связали, но Вентнор, сидевший рядом, был так же угрюм и отчужден, и опасность впереди была все та же. Только сейчас появилась еще одна — неведомая мне морна.

В окошке мелькнула широкая вода, заплескалась о колеса, рвануло свежим ветром — и снова пошел лес. Солнце, судя по всему, стояло уже высоко, но в возке был полумрак. Сильно трясло. Я вдруг почему-то вспомнила, что у нас на двоих неполная баклага, и у меня тут же пересохло в горле. Просить у Вентнора не хотелось. Он сидел, погруженный в свои мысли, даже глаза прикрыл — словом ему до меня не было никакого дела. Ну конечно — он ведь уже заставил меня поступить по-своему, теперь я никуда не убегу. Я попробовала тоже закрыть глаза, задремать — ничего не вышло. Хотелось пить. Но я молчала.

Вентнор зашевелился, вздохнул, и я почувствовала, что в руку ткнулось холодное. Это была баклажка.

— Пей, — сказал похититель. — Дорога дальняя.

Мысли прочел, что ли? Я сделала три глотка, едва удерживаясь, чтобы не выпить все. Вентнор пить не стал, заткнул горлышко и повесил баклажку на пояс. Я вдруг испугалась, что он снова задремлет, и поспешно спросила первое, что пришло в голову:

— Вентнор, а что такое морна?

Вентнор потемнел:

— Если и впрямь этого не знаешь… Морна — это поветрие. Ничем от него не спастись. Если морна человека зацепит — умирает через два дня. Как — ты сама видела.

— Значит… и мы?

— Ну, не знаю, — он пожал плечами. — За три дня будет видно. Если через три дня не заболеем — все в порядке.

Мне только сейчас стало по-настоящему жутко. Я же провела ночь в той хижине, возилась с больным. Что же теперь — все? А Вентнор продолжал:

— В последний раз морна пришла с гор. Потому и назвали — Поветрие Скал. Мне тогда пятнадцать было, жил в поселке Синяя Мята. Ничего от поселка не осталось, одни пепелища. Вот так же сжигали хижины… — у него дернулась щека, — вместе с живыми еще сжигали.

— Как же так?!

— Морна, — повторил он в который раз проклятое слово. Потом обхватил голову руками и замолк. Я уже думала, что не услышу больше ни слова, но тут Вентнор поднял голову и уже спокойно сказал:

— Я тогда остался один. Воины из Ратанги подобрали меня. С тех пор я там.

— Ратанга? — ухватилась я за новое слово, втайне опасаясь, что оно окажется чем-то страшным. — Что это?

— Ты и этого не знаешь? — Вентнор взглянул на меня с откровенным удивлением. — Ах да… Ратанга — это крепость на горе. Возле перекрестка Трех Корон. И еще наш народ. Да ведь мы едем туда. Увидишь.

Я вздохнула тихонько. Увижу, да… Вспомнить только, зачем я туда еду. Но опасность морны была сейчас куда ближе и страшнее, и чтобы не оставаться с ней наедине, я готова была говорить о чем угодно:

— Там хорошо, в Ратанге?

— О да! — непривычно горячо ответил Вентнор. — Ратанга прекрасна. Какое солнце восходит там в ясные дни! Но когда мы уезжали, там было тревожно. Идет осень, скоро хлынут кочевники с запада, и северяне не дремлют. А тут еще это предательство…

— Какое?

— Твое. А впрочем, не твое, — поправил он себя со странной усмешкой. — Все равно оно нас здорово подкосило.

— Расскажи, Вентнор, — попросила я и добавила мысленно: «А то я и знать не буду, за что меня судят».

К моему удивлению, воин не отказался. Позднее он признался, что чувствовал мою тревогу и хотел отвлечь меня разговором. Они чуткие, разведчики из отряда Крылатых.

— Отчего не рассказать. Она… — он помедлил, — пришла к нам три года назад. Из здешних, но воспитывалась на Севере; она хотела сражаться вместе с нами. Мы приняли.

Он бросал короткие, будто обрубленные, фразы, и я подумала: может быть, именно так говорят о чем-то больном и горьком.

— Потом началось странное. Разведчики попадали в ловушки, гонцов перехватывали, три больших отряда были атакованы кочевниками и разбиты. Мы понимали — предательство. Начали искать и нашли. Ее.

Разведчик перевел дыхание, и я, воспользовавшись этим, спросила:

— А вы уверены, что это она, Вентнор? Вы не ошиблись?

Вентнор стремительно вскинул голову:

— Ошиблись? Дорого б мы дали за то, чтобы это была ошибка. Нет, все верно. Она… была хорошим воином и товарищем, мы долго не могли поверить… и проверили. Я выехал на разведку — об этом знали многие, но только она знала, каким путем. Там была засада. Я едва ушел… да не в этом дело.

Все, что он говорил, казалось мне страшной сказкой, и чем дальше, тем страшнее.

— А что с ней? — прошептала я чуть слышно.

Вентнор передернул плечом:

— Ее взяли. И хотели судить. Болард, брат Харена, был приставлен стеречь ее. А она… влюбила его в себя. Ей это всегда хорошо удавалось… И Болард помог ей бежать. Пытались догнать ее, Боско стрелял, и она повисла в стременах, но конь понес, мы не поймали его.

— Так, может быть, она давно уже мертва? — удивилась я тому, как они не разглядели столь очевидной мысли.

— Да? — повернулся ко мне Вентнор. — Может быть. Но никто не видел ее мертвой. И я, пока не увижу — не поверю. Она ловкая и хитрая. Сбежала, — лицо его исказилось болью и не понятным для меня презрением. — А Болард остался.

— Почему?

— Потому что уходить от наказания — позор! — резко ответил Вентнор. — Болард знает, что такое честь. А она сбежала!

— Погоди, — я вообще перестала что-либо понимать. — А если наказание несправедливое — все равно нельзя убегать?

— Нет! Честный человек встречает опасность лицом к лицу.

Мы замолкли. Возок, трясясь и поскрипывая, быстро катил по дороге. Я думала о том, что обычай этот — странный и гордый. И что мне, к примеру, исполнять его было бы не под силу. Я бы тоже сбежала.

— Чудно, — прервал вдруг молчание Вентнор. — Рассказываю тебе, и кажется, что ты это все давно уже знаешь. Тебе — про твои же дела. Чудно…

Я только вздохнула. Опять начиналось прежнее.

— Так ты не веришь мне? — спросила я как можно суше.

— Пожалуй что верю, — развел руками Вентнор. — Но такое сходство… И одежда такая же. Так или иначе, тебя надо привезти в Ратангу. А там ты докажешь, кто ты есть.

— Докажу! — воскликнула я с отчаяньем. — Если я вас троих убедить никак не могу…

— А мы будем свидетельствовать в твою пользу, — спокойно ответил он. — Мы уже кое в чем убедились.

— Убедились, как же… — мне вдруг отчаянно захотелось выскочить на ходу из возка. Лучше морна или сломанная шея, чем такое…

Возок тряхнуло, и Вентнор придержал меня за плечо, чтобы не упала. А может быть, догадался, о чем я думаю, потому что руки не отнимал.

— Напрасный разговор, — бросил он вдруг с усмешкой. — Скажи лучше, кто освободил тебя.

— Никто!

— Ну да, конечно. Почему ты пошла не по той дороге?

— Заблудилась.

— В двух шагах от Элемира, на выбитом тракте? Ладно. А почему сидела в той хижине, когда надо было убегать?

— Я же говорила! — я сорвалась на крик. Надоел мне этот допрос. Развлекается он, что ли?

Вентнор внимательно посмотрел на меня, помолчал, потом буднично сообщил:

— Это я разрезал веревки. Вот этим ножом, — он провел ладонью по поясу, на котором висел широкий охотничий нож. — С согласия Боско.

— У меня язык отнялся. С трудом я смогла выдавить из себя только одно слово:

— За-чем?

— Хотели проверить тебя, — пояснил Вентнор. — Харену мы объяснять не стали, он не понял бы.

Мне стало обидно. Так обидно, что в горле закипели слезы. Хорошую игру они со мной сыграли!

— И что, — проговорила я, сдерживая злость, — проверили?

— Лучше некуда, — усмехнулся Вентнор.

Не говоря ни слова, я отвернулась. Мне не хотелось смотреть на него. А разведчик продолжал как ни в чем не бывало:

— Ты могла бы попытаться убить нас спящих — не сделала этого. Могла пойти по дороге к Элемиру — и кругами ходила по лесу. А потом мы потеряли твой след. Харен едва с ума не сошел, да и мы тоже. Откуда мы могли знать, что ты просидишь день и ночь с больным морной? В общем, ты сделала все так, как никогда не сделала бы она. И мы решили, что тебе можно верить.

— А то, что я сбежала от наказания, вас не смущает? — бросила я, не оборачиваясь.

Вентнор рассмеялся громко и откровенно:

— Нет. Если ты чужая, ты не обязана исполнять наши обычаи.

— Спасибо, — только и пробормотала я. И с силой зажмурила глаза, чтобы слезы не вырвались наружу.

— Это приключение может нам дорого стоить, — задумчиво высказался Вентнор.

— Хорошо, что напомнил! — я вспыхнула, даже слезы от злости высохли. Час от часу не легче! То сообщают, что с тобой играют, как сова с мышонком, то напоминают, что смерть твоя не за горами…

— А может быть, и нет, — продолжил он необычно тихим голосом. — Я верю в свое везение. И в Хранительницу Ратанги.

Он сосредоточенно смолк. И так странны были его последние слова, что я не выдержала:

— Что за Хранительница такая? О чем ты?

Вентнор будто очнулся, недоуменно взглянул на меня. Потом неохотно сказал:

— Есть такое поверье, что Ратангу и ее воинов хранит незримая рука. Лечит, спасает, предупреждает об опасности. Будто видели ее в образе женщины в черном покрывале. И никто не знает ни лица ее, ни голоса…

— А ты ее видел?

— Видел, — ответил Вентнор. — Когда в разведке был, я говорил, помнишь? Увернулся тогда от засады, но зацепили меня стрелой. Конь меня вынес на поляну, сполз я с седла и свалился без сил.

Он говорил тихо, задумчиво, чуть напевно, будто сказывал сказку. И я с трудом узнавала его.

— Очнулся я — плеск воды, ветер, и будто ветка моего лба касается. Легко так. Открыл глаза — надо мной женщина склонилась. Вся в черном, и лицо закрыто. Только руки, как птицы, из-под покрывала. И одна рука надо мной. На запястье тонкий шрам, как браслет. И серебряный обруч на голове.

Что-то говорила она, а что — я не понял. Знаю только, по имени звала. Голос низкий, тихий. А потом провела ладонью по моим глазам — и я уснул. Проснулся — никого. Только ручей шумит, и листья зелеными пятнами в вышине…

Вентнор смолк, глядел в пустоту просветлевшими глазами. А мне почему-то стало обидно. Еще обиднее, чем тогда, когда он рассказывал, как они испытывали меня. И очень хотелось сказать ему что-то злое. Чтобы он очнулся от этого полусна…

Я не сказала ни слова и не шевельнулась. Вентнор вздрогнул, оглянулся на меня, недоуменно улыбнулся:

— И отчего я это тебе рассказываю — ума не приложу.

— Морна, — сказала я сквозь зубы.

— Верно, — удивился он, — когда опасность близко, на исповеди тянет. Может быть, ты заснешь, или тоже хочешь исповедоваться?

— Еще чего!

— Тогда спи.

* * *

На перекрестке Трех Корон стоит врытый в землю широкий резной столб. На вершине его — три птицы с женскими головами. Птицы кажутся живыми — так искусно вырезано каждое перышко, так плавно изгибаются крылья, так горят их обведенные золотом глаза. Одна из птиц — алого цвета. Она лишь начала расправлять крылья, лишь приподнялась для полета, лишь немного открыла юное, несмелое еще лицо. Вторая птица, синяя, как вечерний туман, как предгрозовое море, гневно и горько глядит на дорогу. Одно крыло ее падает безвольно, как перебитое, второе изогнулось, пытаясь оторвать ее от земли. У третей птицы белое оперение, по утрам на нем сверкает солнце. Она распростерла крылья над двумя другими птицами, словно заслоняя их от неведомой беды. Лицо ее запрокинуто, черты его прекрасны и тревожны; поверх дороги, поверх лесов, рек и гор смотрит она туда, где за краем неба таится море. Все три птицы увенчаны золотыми коронами. И три лица их — юное, гневное, прекрасное — как одно. А за ними дорога к городу.

Город был возведен в незапамятные времена. Никто не знал теперь, какими были люди, вознесшие к небу его гордые башни. Они давно ушли, оставив след лишь в легендах да еще в стенах города, казавшихся нерукотворными. В ясную, хмурую ли погоду город был виден издалека. Посреди равнины высилась гора, трижды опоясанная оборонными валами и стенами. А за стенами и на самой вершине, был город. Он первым встречал солнце и последним провожал его, и когда на равнине царила еще тьма, на самой высокой башне, звавшейся Надзвездной, горел первый ослепительно белый луч. А потом солнце восходило все выше, и слепящий свет его озарял загадочные письмена на стенах Семи Башен. Говорили, что в письменах этих сокрыта судьба города, но когда, наконец, удастся прочитать их — город погибнет.

Люди, жившие в городе, считали себя наследниками его древних зодчих, хотя и не сохранили почти ничего из их искусства и таинственной силы. Однако они отличались от других племен — были темноволосы, светлоглазы и высоки, умелы в ратном труде и искусны в ремеслах. Они хранили свои, отличные от прочих, обычаи, и дети их с самого рождения запоминали слова сказаний, повествующих о дивном, чуждом и прекрасном племени — Серебряных Странниках, что некогда возвели город, а потом ушли к морю. И было предание, что Странники, уходя, оставили хранить город трех чудесных птиц, и птицы эти парят, незримые, в высоком небе — алая Сирин, птица юной радости, серебряная — Алконост — птица мудрости и света, и Гамаюн — синяя птица гнева и скорби. А когда все три слетятся в город — придет его величайшая победа и величайшее поражение.

Город звался — Ратанга.

Алконост. Встреча

— За Харена можно больше не тревожиться, — сказала мне Танис. Еще раз посмотрела на спящего Харена, склонилась над ним — статная, полногрудая, из-под голубого покрывала выбилась рыжая прядь. — Ожил человек. Нынче же отправлю его в общий зал. А ты… ступай-ка лучше к Красным Вратам с подводами, должно быть, опять раненых понавезли.

И, подумав, добавила:

— Незачем тебе ему на глаза показываться.

Она была права, Танис, старшая лекарка Дома Исцеления, строгая мать озорных мальчишек Рена и Сана, и все же мне стало горько. Неделю я сидела возле Харена, пока он был в жару, отпаивала, меняла повязки, поднимала лекарок при малейшей тревоге, а теперь — на глаза не показываться. Но приказ есть приказ, и я пошла на широкий, заросший травою двор, где у подвод ожидали молчаливые возчики.

С тех пор, как Вентнор, Боско и Харен, привезя меня в Ратангу, ушли сразу же отбивать нападение кочевников, я осталась совсем одна. Разведчики, должно быть, успели что-то наскоро объяснить, потому что меня не запирали и не судили, но никто также и не интересовался мною. Город был поглощен боями на внешних валах, городу было не до меня, и я бродила одна, дивясь и тоскуя, пока не встретила Рена и Сана. Им я рассказала все, и они поверили сразу. И отвели к своей матери Танис, а уж она согласилась принять меня в Дом Исцеления сиделкой. И, как нарочно, именно в те дни привезли тяжелораненого Харена…

Дорога к Красным Вратам шла круто под гору. Подводы гремели и грохотали, смирные мохноногие лошадки испуганно прядали ушами, взрывая копытами щебень. По обе стороны Тракта тянулись зеленые, похожие на барашков ратаны. Их было много повсюду, может быть, в их честь и назвали город? Этого я еще не успела узнать.

У Красных Врат и впрямь уже было много народу. Раненые лежали в тени под кустами остожника. Сюда, в Ратангу, привозили только тяжелых, легкораненые оставались в войске. Я уже третий раз была здесь, и всякий раз меня поражало будничное, ровное обращение с ранеными — может быть, уже привыкли к виду страданий? Ни слез, ни причитаний, даже когда находили родных. «Странный народ», — в который раз подумала я, и тут кто-то тронул меня за плечо. Обернувшись, я увидела Вентнора и Боско.

— Вот кто нынче лечит, — ухмыльнулся Боско вместо приветствия, — жалко, что меня не ранили.

— Помолчи, — оборвал его Вентнор. — Мы товарища привезли. Присмотришь за ним сама, ладно?

Он просил, конечно, но эта просьба звучала, как приказ. И уж конечно я не собиралась ослушаться.

— Присмотрю, если доверяете. Где ваш товарищ?

— Сейчас принесем. А ты пока перевяжи другого. Болард!

Я вздрогнула. От зарослей к нам быстро шел высокий русоволосый юноша. Его серые беспокойные глаза остановились на мне.

— Не смотри так, — бросил Боско, — это не она.

Болард укоризненно взглянул на него. На правой щеке у него был странный шрам — будто три стежка рядом. Парень бережно поддерживал левую руку правой.

Вентнор и Боско ушли. Болард смотрел на меня. Почему-то мне стало жарко от этого взгляда.

— Идем, — велела я, и он послушно пошел следом. И терпеливо ждал, пока я сдирала старую повязку, обмывала края раны, накладывала травы и заматывала полотном. А потом тихо сказал:

— Спасибо.

Возчик, сидевший на краю подводы, громко хмыкнул. Глаза Боларда вспыхнули гневом, и на мгновение из робкого юноши он стал суровым воином. А потом — сделался прежним.

Подошли Вентнор и Боско, неся на руках неподвижного воина — то ли он спал, то ли был без сознания. Лицо воина закрывала плотная черная маска.

— Он же задохнется!

— Не смей! — Вентнор перехватил мою руку. — Это обет. Лекарка снимет, если понадобится.

— И не он, а она, — добавил Боско.

— Что? — я даже не сразу сообразила, о чем речь.

— Это женщина, — устало пояснил Вентнор.

Ошеломленная, я сняла с женщины-воина прорванную на груди куртку. Вентнор помогал мне. Под курткой, поверх рубашки, блеснуло свежее полотно. Повязка была наложена умело и тщательно.

— Это я перевязывал, — похвастался Боско, услышав мое одобрение. — Что, гожусь в лекарки?

— Как я в воины. Вы возвращаетесь назад?

— Не сразу, — сказал Вентнор задумчиво. — Харена бы навестить. Как он там?

— Сегодня перевели в общий зал.

— Тогда мы с тобой.

«Проследим, как ты ее устроишь», — мысленно добавила я за него. Женщина-воин не выходила у меня из головы. Кто она? Отчего в маске? И какое отношение имеют к ней эти трое?

Не может быть, чтоб просто товарищи…

Раненых погрузили, и на подводах не осталось места. Мы пошли за подводами, увязая в щебне. Солнце поднималось все выше, припекало. Тракт становился круче. Мне в легком платье было тяжело, а что уж говорить об оружных воинах! Даже Боско примолк. Или просто обиделся на мои слова? У Вентнора лицо было искажено усталостью и тревогой. Болард тяжело дышал, придерживая раненую руку.

Танис встретила нас на пороге Дома Исцеления и сразу начала отдавать распоряжения лекаркам и сиделкам. Вентнор вполголоса сказал ей что-то, она взглянула на меня, повела круглым плечом и громко проговорила:

— А мне жалко, что ли? Пускай!

Вентнор подошел ко мне:

— Будешь при ней все время. Танис поможет. И больше никому ни слова, ясно?

Я молча кивнула. Подошедший Боско взглянул на нас и вдруг заметил с легкой досадой:

— Вот расскажу Харену, кто за ним ухаживал…

— Надоел ты мне! — сказала я с сердцем. Боско непритворно попятился, а Вентнор заметил без улыбки:

— Наконец-то получил по заслугам.

Женщину-воина положили в том же покое, где прежде лежал Харен. Вентнор, Боско и Болард постояли возле нее и молча ушли. Ушла и Танис, дав мне напоследок несколько наставлений, и я осталась одна — с ней.

Она лежала в беспамятстве, но не металась, не билась, как иные. Спокойно были вытянуты вдоль тела тонкие руки, мерно дышала под повязкой грудь, и наверно, таким же спокойным было лицо. Так мне хотелось отодвинуть маску хоть на мизинец, хоть одним глазком заглянуть под нее! Ведь никто же не увидит, в конце концов. И обычаи этого племени меня не касаются. Я же чужая. И ведь если она захочет пить, снять маску все равно придется…

Мне очень хотелось увидеть лицо женщины, с которой были связаны эти трое. Но видно, недаром Вентнор растолковывал мне законы ратангской чести. Пять раз я протягивала руку, чтобы снять маску, и каждый раз отдергивала, будто обжегшись. А когда, наконец, решилась — женщина шевельнулась, и глухой повелительный голос произнес из-под маски:

— Кто здесь? Где я?

От волнения у меня перехватило дыхание. С трудом справившись с собой, я ответила:

— Ты в Ратанге, в Доме Исцеления. А меня приставили ухаживать за тобой.

— Ратанга, — так же повторила она. — Дай руку.

Невозможно было не повиноваться. Тонкие, неожиданно сильные пальцы сомкнулись на моем запястье.

— Ты что-нибудь хочешь? — робко спросила я. — Пить?

— Да, дай воды. И отвернись.

Зря пропала моя маленькая хитрость. Кажется, с этой женщиной невозможно лукавить Я невольно робела пере дней. Покорно подала воду, покорно отвернулась. Слышала, как она пьет маленькими глотками, тяжело дышит — видно, не так уж хорошо ей было, как казалось. Потом стукнула оставленная чашка, и она сказала:

— Повернись. Как тебя зовут, девочка?

— Эгле, — ответила я. — А тебя?

Женщина полулежала, опершись на изголовье. Мне показалось, что она улыбается под маской — холодно и снисходительно, будто глядит на играющего ребенка.

— Ты давно в Ратанге? — спокойно спросила она, и я поняла, что ответа мне не дождаться. Обидно. Лучше всего было бы тоже промолчать, но я все-таки была сиделкой, а это обязывает к вежливости. И я коротко сказала:

— Две недели.

— Ах, нездешняя, — проговорила она разочарованно. — А кто меня привез сюда, не знаешь?

— Разведчики из отряда Крылатых.

— Кто? — она приподнялась на локте. Я неохотно перечислила имена.

— Вот как, — проговорила она, вновь откидываясь на подушки. — Тогда хорошо. Они еще здесь?

— Не знаю.

Опять меня допрашивали! То Вентнор, то вся троица, то эта женщина. Как она держится со мной! И, кажется, она совсем не ранена. Вон как уверенно ведет себя. Провела ладонью по лбу и спокойно велела:

— Позови Вентнора.

— Никуда я не пойду! — вспыхнула я. — Мое дело — за ранеными смотреть, а не на посылках бегать!

— Хорошо, — ровным голосом отозвалась она. — Тогда позови Танис.

Я выбежала, дрожа от гнева, и сразу налетела на эту самую Танис.

— Смотри, куда идешь, — проворчала она, — о ком замечталась-то?

— Не могу я с ней больше! — выпалила я. — И не ранена она вовсе, честное слово!

— Что-о?! — Танис глянула на меня круглыми глазами, но и это меня не остановило.

— Допрашивает меня! Требует Вентнора позвать.

— И позови.

— Сама зови!

Я повернулась и побежала по коридору. Боялась, что Танис при ее характере бросится вдогонку. Но она этого не сделала. Я пробежала мимо общего зала, увильнула от столкновения с двумя сиделками, несшими корзину с полотном, и наконец остановилась в боковом коридорчике. Здесь никого не было, и я могла, уткнувшись пылающим лицом в холодную стену, сколько угодно размышлять о своей вспышке и ее последствиях.

Там меня и нашел Боско. Постоял немного рядом, потом сказал, будто черту подвел:

— Обидели девочку.

— Отстань! — бросила я и, не выдержав, обернулась. Нет, лицо у него было серьезным, без тени насмешки. И глаза серьезные.

— Тебя Танис ищет. Пойдем.

— Не пойду!

— Пойдешь… сиделка. Посмотришь, что натворила.

Таким я не видела его давно. С первой встречи. И когда он протянул руку, я невольно отшатнулась.

— Знаешь, кто ты?

— Знаю! — перебила я. — Сами навязались… с этой…

Боско схватил меня за руку, стиснул так больно, что я вскрикнула:

— Пошли! Сама увидишь.

Он тащил меня за собой так, что я едва поспевала. Хотелось разреветься. Хорошо, что злость помешала. Он втолкнул меня в покой:

— Вот!

Все, кто был здесь, разом обернулись. Вентнор, Болард, Харен, Танис — все смотрели на меня.

— Ну вот что… — начала Танис, но Вентнор оборвал ее:

— После. Подойди сюда.

Он смотрел на меня холодно и жестко. Вздрогнув от этого взгляда, я неверным шагом подошла к постели, и первое, что увидела — снятую повязку, свернувшуюся ужом на груди женщины. А под ней была глубокая, крестовидная, черная от запекшейся крови рана. Я немало насмотрелась за дни боев, но сейчас мне стало страшно.

— Вот свежее полотно, — сказала за спиной Танис. — Перевяжи.

Женщина лежала неподвижно, вытянувшись, и только сейчас я поняла, что с нее сняли маску. Я заметила только, что глаза у нее закрыты, было не до лица — притягивала рана. Дрожащими пальцами я наложила бинты.

— Приведи ее в чувство, — подсказала Танис.

Чашка с соком ароры стояла у изголовья. Как учили, я двумя пальцами приоткрывала по очереди глаза раненой и в каждый по три раза капнула сока. Женщина задышала быстрее, шевельнула губами, потом глаза ее медленно открылись.

Почти одновременно все шагнули к постели. Я хотела уйти, но Боско придержал меня.

Она медленно обвела всех еще затуманенным взглядом. Потом подняла руку. Рукав соскользнул, и я увидела на запястье тонкий белый шрам, как браслет. Я не успела вспомнить, где уже слышала о таком шраме. Вентнор, отодвинув меня, склонился к раненой. Она чуть запрокинула лицо, чтобы встретиться с ним взглядом. Вентнор взял ее руку и неловко прижался губами к шраму.

Я оглянулась на остальных. Они, кажется, тоже были ошеломлены. И все, не отрываясь, смотрели на нее. И какое-то одинаковое выражение было на их лицах. Благоговения и почему-то вины.

— Ну что ж, — сказала она, и все мы вздрогнули от звука ее голоса. — Выходит, судьба. Помогите мне сесть.

Вентнор обхватил ее за плечи, приподнял, и она села, опираясь спиной на его руку. И взглянула на меня.

— Подойди, девочка. Ты на меня обиделась?

Боско подтолкнул меня, и я оказалась с ней лицом к лицу.

Черты ее лица показались мне очень знакомыми, даже близкими. Но откуда?.. И вдруг я поняла и вздрогнула.

— Зеркала не надо! — ахнула Танис.

Она была похожа на меня! Нет, она была такая же, только казалась печальней и старше. Неужели… неужели это та самая?!..

— Кто ты?!

— Не та, о ком ты подумала, — она улыбнулась, и от этой улыбки ее лицо будто посветлело.

— Как же так… — пробормотала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мне пришлось сесть на край постели.

— Именно так, девочка. Нас, оказывается, три. И одна из нас успела немало навредить Ратанге, так, Вентнор?

Говоря это, женщина вновь подняла на него глаза. Лицо Вентнора дрогнуло.

— У каждого племени, — глухо произнес он, — есть свой светлый и свой темный дух. Что из того, что у них одно лицо?

Она провела пальцами по его руке и продолжала:

— Я знаю, где ее найти. Только надо спешить — завтра утром она уйдет.

— Где она? — резко спросил Харен. Болард укоризненно взглянул на него.

— Я вас проведу. Вечером.

— Никуда ты не пойдешь! — в Танис наконец проснулась лекарка. — Еще чего выдумали!

Она подскочила к изголовью, оттолкнула Вентнора, заставила раненую лечь и захлопотала над ней, как наседка:

— Поверни голову. Не двигайся. А ты чего расселась? — это относилось уже ко мне. — Марш отсюда! Я сама справлюсь. Харен, ты забыл, что ты раненый? Болард, не ухмыляйся, а то и тебя прихвачу!

Раненая рассмеялась низким глубоким смехом:

— Так и быть, потерплю до вечера!

Танис бросила на нее строгий взгляд, открыла рот, но Боско опередил ее:

— По-моему, тут без нас обойдутся! Как ты думаешь, Танис?

С этими словами он взял лекарку за пояс, легко поднял и вынес из покоя. Все мы, кроме Вентнора, вышли за ним.

В коридоре Танис опомнилась и влепила Боско громкую оплеуху. Боско поставил ее на пол:

— Уймись, Танис! Здесь не лекарское дело.

— Знаю, — огрызнулась она.

— Значит, отпустишь?

Танис покосилась на него и, не ответив, быстро ушла. Боско, Харен и Болард переглянулись и ушли за ней. Я осталась одна.

Трудно описать, что делалось со мной. Мне было и обидно, и горько, и стыдно, и в горле уже ощущался вкус близких слез. На мгновение мне захотелось сесть здесь, в коридоре, прямо на пол, уткнуться в стену и зареветь. Я бы так и сделала, но услышала чьи-то шаги и опрометью бросилась прочь. Никого я не хотела видеть, никого!

Я выбежала из Дома и бросилась в глухой угол двора, под старые, разросшиеся ратаны. И там, в высокой траве, скрывавшей меня до плеч, упала ничком и разрыдалась. Ох, как плохо мне было! Я чувствовала себя маленькой, никчемной, глупой. И все мне было здесь чужое — и люди, и обычаи, и эта непобедимая Ратанга! Лучше бы эту предательницу не нашли, и меня казнили вместо нее. Ведь я не нужна здесь, никому. И Вентнору… При этой мысли я зарыдала еще горше. У меня горло заболело — так я рыдала.

«Девочка»… Хорошо ей — она воин, легенда, Хранительница Ратанги. А я? Все равно, незачем было называть меня девочкой. Вышло, будто она меня жалела. А я уже взрослая. И сама во всем виновата — нагрубила, накричала, убежала… И впрямь девчонка!

Ну и пусть. И пусть уходят сегодня искать ту… предательницу. У нее мое лицо, а я и имени ее не спросила. Ее найдут и казнят — а мне почудится, что казнили меня. Ох, в какую же страшную сказку я попала!

Потом у меня уже не было сил плакать. Я лежала навзничь, и заходившее солнце золотило край верхней башни Дома, нависавшей надо мной. Лицо еще горело от слез. Стебли травы качались, перечеркивая небо. Вечер был уже близко, и я мимолетно подумала, что в Доме Исцеления меня ждут дела. Но при одной мысли, что надо куда-то идти, с кем-то говорить, кого-то видеть, мне становилось тошно. Обойдутся там и без меня. Я плохая сиделка. Буду здесь до ночи, пока они не уедут. Танис заругает… ну и пусть.

Какой-то жук полз по руке. Было щекотно, но сбрасывать его я не стала. Не хотелось. Закрыла глаза, и красные пятна поплыли под веками. Сладко спится после слез… И тут я услышала шорох. Кто-то шел по траве в мою сторону.

Мне захотелось вскочить, но я осталась на месте, сжалась в надежде, что пройдут мимо. Не прошли. Трава раздвинулась, и я увидела ноги в высоких сапогах и кожаных штанах, а, подняв взгляд выше, — черную кожаную куртку, короткий меч на перевязи и еще выше — лицо. Мое лицо. Нет, ее.

Вот теперь я вскочила! Именно ей нужно было прийти сейчас, чтобы увидеть меня в слезах! Она стояла молча, смотрела — спокойно и бесчувственно до обидного. Все они тут холодные, как камни!

— Я за тобой, — сказала она.

— Что? — я не поверила своим ушам.

— За тобой, — повторила она. — Нас ждут.

— Ты… хочешь, чтобы я поехала с вами… на охоту?

— Это было бы только справедливо, — ответила она тихо. — Ты ведь тоже пострадала из-за нее.

— А я не жалею! — я почувствовала, как губы кривятся от презрения. — Мне ее жаль, понятно?!

Хранительница взглянула темными, все понимающими глазами. Как будто знала меня всю наизусть! Как будто я была щенком, рычащим у ее ног! Я ненавидела ее сейчас.

Наверно, она это почувствовала. Повернулась и пошла прочь. Я смотрела ей вслед и вдруг поняла, что идет она чересчур твердо. Так ходят, сберегая силы. И потому я бросилась за ней и успела удержать прежде, чем она упала. Она навалилась на меня всей тяжестью, я едва удержалась на ногах.

— Не говори им, — прошептала она, — не говори ничего… Поедем… Ей не сделают ничего плохого, клянусь тебе…

Я промолчала. Я уже знала, что поеду. И знала, что эта женщина гораздо выше моих обид. Что она ни в чем не виновата передо мной.

Она вздохнула, отстранилась, потом положила руку мне на плечо — будто по-дружески. И повторила:

— Никому…

Могла бы и не напоминать, подумала я с тенью былой обиды. И мы пошли к воротам.

У ворот стояли семь оседланных коней. Вентнор, Боско, Харен и Болард ждали нас. Харен нервно оглядывался на Дом.

— Быстрее, — бросил он, — могут хватиться.

— Она что — так и поедет? — мрачно спросил Боско, уставясь на мое платье.

— Так и поедет.

Боско пожал плечами. Не продолжая разговора, Хранительница легко вскочила в седло, и я последовала ее примеру, хотя у меня вышло не так ловко. Вентнор протянул ей обруч с маской, и она приладила маску на лицо. Потом пустила коня вскачь, и все мы двинулись за ней.

Хижина так надежно была спрятана в разросшемся лестовнике, что мы не нашли бы ее без Хранительницы даже днем. Она уверенно повернула коня под лесные кроны, остальные поскакали следом, и я вместе с ними, сквозь влажный запах листьев и перечеркнутый длинными тенями серебристый сумрак, еще более неверный, чем темнота. Наконец заросли стали так густы, что не проехать. Разведчики спешивались и стремительно и бесшумно исчезали в них, только Вентнор задержался, чтобы помочь Хранительнице. Ох, если бы он подумал про меня…

Я неловко сползла по конскому боку. Под рукой оказалась шершавая стена. Я пошла, держась за нее. Запах лестовника и папоротника глушили.

Темнота делала происходящее еще страшнее. Почти звериный вой, глухое чмоканье ударов; мне под ноги, блеснув рыбкой, упал нож.

— Помоги! — я узнала Харена.

Потом кто-то запалил походню[1].

Эта женщина сидела, упираясь спиной в стену хижины, взлохмаченная, с яростными глазами. Боско стоял над ней, потирая глубокие царапины на щеке:

— Вот змея!

— Скорее кошка, — Харен, тяжело дыша, зажимал ладонями раненый бок.

Вентнор, поддерживая Хранительницу, что-то шепотом спрашивал у нее. Она качала головой, с трудом улыбаясь, громко отвечала:

— Да нет, что ты… все хорошо.

Все случилось слишком быстро. И я, ошеломленная, стояла и смотрела — на Вентнора и Хранительницу, на Боско, на Харена, на связанную женщину с моим лицом, сидящую у стены. Потом оглянулась на Боларда, стоявшего рядом. Он словно застыл, и я вспомнила, что он любит ее, до сих пор любит… И вспомнила еще, как тогда схватили меня, как ныли ободранные запястья, как было больно и унизительно. Ей, наверно, тоже сейчас так. Как они ее… Как звери!

Боско что-то втолковывал вполголоса Вентнору и Хранительнице.

— Нет, — ответил резко Вентнор, — не поедем. Темно. А Ратанга не рядом. Посмотри на Харена, он еле держится. И Странница…

— Я выдержу.

— Не выдержишь, — бросила вдруг пленница на удивление чистым и ясным голосом. — Я не промахиваюсь.

— Что такое? — Боско недоуменно взглянул на Хранительницу. И вдруг догадался:

— Ранена?!

Он метнулся к пленнице, рывком поднял ее за ворот рубашки. Ткань затрещала.

Пленница расхохоталась. Вентнор молча потянул из ножен меч.

— Нет! — сказала громко Странница. — Не сметь.

Они замерли. Странница, мягко отстранив руку Вентнора, подошла к пленной.

— Отпусти ее, — Боско повиновался. И добавила, обращаясь к той:

— Ты все-таки промахнулась.

Пленница продолжала смеяться, кусая губы. Потом проговорила сквозь смех:

— Очень уж вы милосердные! Никак не отучишь…

— Будь моя воля, я бы тебя от многого отучил, — процедил Харен.

— Люблю прямых людей!

— Хватит! — отрезал Вентнор. — Заносите ее в дом.

Боско покачал головой:

— Сбежит.

— Конечно, сбегу! — откликнулась пленница радостно. Вентнор сгреб ее в охапку и унес в хижину. Остальные пошли за ним, кроме меня и Боларда. Болард стоял не шевелясь, глядя куда-то в заросли.

Я коснулась его руки:

— Болард, пойдем.

Он не дрогнул, только сказал тихо, через силу:

— Ты… слишком похожа… Уйди. Прошу тебя, уйди…

Я медлила. Мне было страшно жаль его. И ту — тоже. Никогда бы не подумала, что можно одновременно жалеть преступника и жертву.

Из хижины вышел Боско:

— Иди.

— А ты?

— Я сторожить буду.

Болард равнодушно кивнул и ушел. Боско уставился на меня:

— Ты чего смотришь? Спать пора…

И тогда я не выдержала:

— Ой, мерзко все это!

— Что именно? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Гнаться за человеком. Хватать его. Связывать. Вы… как охотничьи псы за добычей… Мерзко.

Боско засмеялся. В темноте ровной полоской заблестели его зубы.

— Ка-акой благородный гнев! — пренебрежительно протянул он. — Какая чистота и святость! А тебя не смущает то, что ты могла оказаться на ее месте?

— Конечно, могла, — сказала я. — Вы ведь и за мной охотились. Играли… разведчики.

— Разведчиков ты не трожь, — процедил он с яростью. — Ты ведь не хоронила убитых по ее милости. Тебе Ратанга чужая.

Конечно, чужая. И Ратанга, и ее Хранительница. Навела на след, отдала на смерть человека — хоть какого, но человека. Пропадите вы все пропадом!

Это я только подумала, а говорить ему не стала. Не потому что побоялась, просто поняла, что бесполезно. Обошла его, как дерево, и вошла в хижину.

Пламя в очаге догорало. Возле очага на охапке лапника дремала Странница, укрытая плащом Вентнора. Маску она сняла. Вентнор устроился ближе к двери, возле него — Харен и Болард. Харен даже во сне крепко держал брата за руку. Пленницу положили в дальнем углу. Она не спала. Широко раскрытыми глазами смотрела на мерцающий огонь. И даже не пошевелилась, когда я вошла. На лапнике было еще место, лежал чей-то брошенный плащ, но я не пошла туда, а легла на пороге, обхватив себя руками, чтобы теплее было. Ну, вот и день прошел. Так хорошо начинался, и такое в конце… Из-под двери тянуло холодом. Слышны были тяжелые шаги Боско: никак не угомонится, проклятый. Кто-то застонал сквозь сон. Кажется, Харен. Или Болард? А, все равно… Спать…

Я проснулась от холода и какого-то шороха. Очаг давно угас. Шорох доносился оттуда. Потом я различила громкий и внятный шепот:

— Нашла время милосердие проявлять! Спать мешаешь.

— Ты же все равно не спишь. А я не могу разговаривать со связанной.

— Подумаешь! А, леший с тобой…

Шорох стал тише, потом что-то шевельнулось в темноте.

— Руки болят, уй! Хороши ратангцы, нечего сказать, на женщину нападают.

— А если женщина этого заслуживает?

— Тогда зачем спасала? Убили бы, тебе что за печаль?

Вот это кто!.. Меня будто обожгло. Не шевелясь, не смея выпрямить затекшую руку, я прислушивалась к шепоту. А он то затихал, то становился громче:

— …жалеешь, да? Смешно!

— А тебе никого не жаль?

— Нет!

— И Боларда?

— Мальчишку-то? Сам виноват — не влюбляйся в кого попало.

«Как ты смеешь?!» — хотелось мне крикнуть, но я лежала, стискивая кулаки, и слушала дальше.

— Напрасно развязала, напрасно! Я ведь и убить могу.

Я застыла. Вскочить? Закричать? Но что-то удерживало меня. А шепот все звучал:

— Что ж не убиваешь?

— А, неинтересно! И не люблю я убивать.

— А те, кто из-за тебя погиб?

— Так ведь я не сама. В бою убивала, да, но там же другое.

— Хорошо тебе платили за них?

— Еще заплатят! Когда на Север выберусь.

— Что же до сих пор не выбралась?

— Тревогу пережидала. Приди вы на час позже — не застали бы. Ах, промахнулась я…

— Жалеешь?

— Еще как!

Я почувствовала, как во мне растет отвращение. Так легко, снисходительно, с презрением к другим говорила она о собственной подлости…

— Ты не промахнулась.

— Как?!

— Вот. По кости скользнуло.

«Что она говорит?..» — я похолодела от ужаса. И никто ничего не заметил?..

— Ну, утешила. Но все равно — промах. Жива осталась, Хранительница… Откуда только взялась на мою голову?

— С Побережья.

— А-а, слыхала. Не была там. Вот вырвусь — побываю непременно.

— Не побываешь. Там не терпят таких. Пустых и злых.

— Ого! Все равно проберусь.

Хоть что-то ее задело. Какая странная. И страшная. Зачем только Странница говорит с ней? Вначале привела воинов, чтобы схватили, теперь… А если кто-нибудь проснется, услышит? Что он подумает?

— Что, красиво там, на Побережье?

— Очень.

— Обязательно посмотрю! Люблю красоту.

Я услышала тихий смех Странницы.

— А еще что любишь?

— Играть люблю. Всю жизнь играла. В Ратанге — вот где игра была! Три года без передышки — в честного воина и доброго друга. Вышло, а?

— Вышло…

Голос Странницы будто надломился.

— Эй, ты что? — вполголоса вскрикнула пленница, и я услышала тяжелый шорох оседающего тела.

— Эй, что с тобой? Этого мне только и не хватало! Очнись, Хранительница!

Я подскочила, готовая броситься на помощь, но тут Странница слабо проговорила:

— Зачем ты… какие у тебя руки ласковые… не надо, лучше разбуди кого-нибудь.

— Вот еще!

— Пожалела?

— Нет, в сиделку играю. Играть я люблю, забыла? Что ты лицо прикрываешь?

— Рассвет уже скоро, — глухо прошептала Странница. — Увидишь.

— Ну так надень маску, если стесняешься.

В самом деле, уже светало. Мне стало видно, что голова Странницы лежит у пленницы на коленях.

— А что, — сказала насмешница вполголоса, — может, и вышла бы из меня сиделка получше этой девчонки. Не пойму, зачем вы ее с собой прихватили.

— А ты присмотрись к ней утром, — улыбнулась Странница. Я боялась шевельнуться — мне ужасно хотелось услышать, что они скажут обо мне. Мне уже столько всякого наговорили в глаза…

— Я к ней вчера еще пригляделась. Болард за ее плечом прятался. Что, похожа она на меня?

— Так похожа, что ее едва вместо тебя не убили.

— Надо же! — она коротко рассмеялась. — Еще одной навредила нехотя. Ну что ж, будет утешать Боларда, когда меня казнят.

Меня передернуло. А Странница молча поднялась, надела маску и наклонилась к очагу, чтобы разворошить угли. Пленница смотрела на нее. Потом спокойно сказала:

— Свяжи меня снова. А то благородных воинов утром хватит удар.

— Не буду я тебя связывать, — отозвалась Странница, подкладывая веточки в разгорающийся огонь. — Не умею.

Пленница засмеялась:

— Как хочешь. Тогда я спать буду. Надоели мне ночные разговоры.

Она легла и умолкла. Легла и я. Вспыхнул огонь в очаге, озарив розовым светом склоненную Странницу, и это было последнее, что я видела, засыпая.

Мне показалось, что спала я долго, но на деле, видно, прошел всего час с небольшим. Все уже были на ногах, Харен, ворча что-то, разглядывал ремни и недоумевал, как они могли развязаться. Пленница усмехалась, но не объясняла. Молчала и Странница, сидя у очага. Вентнор, застегивая пояс с мечом, смотрел на нее с тревогой. Боско потягивался, потирая исцарапанную щеку. Боларда не было, должно быть, его послали седлать коней.

Харен выпрямился, окликнул Боско:

— Помоги-ка мне. Надо связать ее так, чтобы до Ратанги не развязалась.

— С охотой, — отозвался Боско, подходя к ним. — Ну-ка, благородная дама, протяни свои ручки…

— Постойте, — сказала Странница. — Ее надо переодеть.

— Зачем? — удивился Боско, а пленница вдруг вскочила, но Харен схватил ее за плечи:

— Стой!

— Чтобы припрятанное оружие не пустила в ход. Пусть Эгле обменяется с ней одеждой.

Пленница смотрела на нее с ненавистью.

— Ни за что! — проговорила она сквозь зубы.

— Придется, милая моя, — спокойно сказал Боско. — Или прикажешь раздевать тебя силой?

— Попробуй только!

Боско рассмеялся:

— Ничего, новые царапины меня только украсят.

Пленница смерила его взглядом, потом посмотрела на Странницу и вдруг равнодушно пожала плечами:

— А, к лешему. Делайте, что хотите.

И будто погасла. Спокойно, никого не стесняясь, сняла с себя одежду, спокойно натянула мое платье, спокойно дала снова связать себя. И только изредка оглядывалась на Странницу. А та молчала непроницаемо, опираясь на плечо Вентнора, и я вспомнила о второй ране, о которой никто не знал. Как она только держится?! Ведь не спала ночь, беседовала с этой… И не расскажешь никому, ведь тогда пленницу не довезут до Ратанги. Они так ненавидят ее…

* * *

Ее взрастил Север. В душе она считала себя его истинной дочерью. Но кому было дело до ее души? Владыкам Севера? Для них она была глиной, из которой можно вылепить горшок или идола, куском руды, из которого выйдет плуг либо меч. И уж конечно, они приложили все усилия, чтобы выковать меч.

Ни на минуту девочке не давали забыть о том, где она родилась. Плетьми выбивали жесткий северный выговор, который она волей-неволей обрела. Заставляли заучивать все легенды, все песни и сказания, которые дети Ратанги слышали с рождения. Сказания эти не тронули ее сердце — разве может тронуть отчеканенный бесчувственным голосом урок? Но она их запомнила. Она запомнила также нравы и обычаи ратангцев — все до единого. И чем лучше она запоминала все это, тем сильнее разгоралась в ее душе ненависть. Она ненавидела Ратангу за все — за то, что ее башни первыми видят солнце, за то, что воины ее горды и честны, за то, что ни разу враг не вступал на улицы ее и площади… А еще за то, что и в ней течет эта странная и проклятая кровь, и это мешает ей стать вровень с сынами Севера. Она не понимала, что именно ратангская кровь и придавала ей такую высокую цену в глазах северных властителей. Не будь этой крови — и быть бы девчонке рабыней, как всем тем, кто перешел горы в надежде спастись от Поветрия Скал. Однако девчонка была нужна. Бешеная сила мернейских кочевников, подталкиваемая злобной хитростью северян, разбивалась в пыль, как волна о скалу, о крепкие валы и стены Ратанги, о мужество ее воинов. Ратангу можно было сокрушить лишь изнутри, но самые искусные соглядатаи, как их ни учили, оказавшись среди ратангцев, неминуемо выдавали себя. Нужен был человек, впитавший суть Ратанги с кровью и вместе с тем до конца преданный Северу. И такой человек был найден и выращен.

Девушку бросали в лесу одну и без оружия — выбирайся, как умеешь. За ней, правда, шли по пятам, чтобы в случае чего выручить, но она-то этого не знала. И выбиралась сама. Жестокими шутками ее постепенно отучили верить тем, кто встречался на ее пути. Всем, кроме властителей, повелевавших ею. Ее научили скрывать все, что нужно, оставаясь на вид открытой и честной, научили убивать без колебаний, если того потребует дело. Ну а ненависти ее не надо было учить.

Вся эта наука была вбита в нее жестко и прочно, и она привыкла к бесконечной игре так, что и в одиночестве не была собой, да и какой она должна была быть — неведомо.

И когда ее научили всему и испытали во всем — она была послана в Ратангу.

С того дня, как она пришла в Ратангу, ей казалось постоянно, что она разделена надвое. Одна — веселый, смелый до дерзости и надежный воин, жила вместе с ратангцами, чаще — сражалась, реже — праздновала. Другая — соглядатай Севера — холодно следила за ней: «Улыбнись ему… так… Помоги этой старухе поднять ведро… Не очень-то расспрашивай, этот может заподозрить…» И когда ее тайная деятельность начала приносить плоды, и удары, один тяжелей другого, обрушились на Ратангу, она гневалась и скорбела вместе со всеми и одновременно спокойно рассчитывала: «Там меня могли видеть, пока появляться опасно… Проверить, что сболтнули вчера об отряде Самнора… Не стоит так ясно намекать о предательстве, но намеки сосредоточить на одном…» Если и вздрагивало ее сердце от тихой боли, эту боль тут же сменяло восхищение собственной неуязвимостью и упоение вечной игрой…

Так осенило Ратангу синее крыло — Гамаюн.

[1] факел

Гамаюн. Казнь

Дорога, ведущая вверх. Сколько раз поднимались по ней в Небесный ярус люди — воины, возвращавшиеся с битвы, юноши, идущие на Галерею Зрелости, чтобы получить напутствие в жизнь, вожди, собирающиеся на совет, скорбные процессии, несущие убитых вождей, чтобы захоронить их в Надзвездной башне.

Сегодня ничего этого не было. С двух сторон дороги под зелеными огромными ратанами стояли люди. Молча смотрели они на дорогу, смотрели спокойно и жестко. Даже женщины, даже дети.

По дороге, по самой ее середине, шла женщина в платье сиделки. Утренний ветер трепал ее взлохмаченные волосы. Руки, освобожденные от пут, были опущены вдоль тела. Она шла, ступая босыми ногами по щебню, иногда спотыкаясь. Глаза ее были устремлены вперед, пустое, будто окаменевшее лицо подставлено мягкому свету восходящего солнца. Молчание провожало ее. Женщина поднималась все выше, и все выше, ослепляя ее, вставало солнце из-за Надзвездной башни. Она будто не видела людей, но шла одна — под охраной их молчаливой ненависти. Женщина не слышала ничего, кроме шороха щебня под ногами и чужого дыхания.

Лучше бы они проклинали тебя, Алин. Лучше бы они издевались, кричали, осыпали камнями и насмешками — о, тогда бы ты знала, что ответить! Все, что угодно — лишь бы не это молчание. Или ты не боишься его? Что ж ты не решаешься тогда поднять голову и взглянуть в их глаза? Глаза людей, которых ты предавала, и которые этого тебе никогда не простят.

Дорога кончилась у площади Совета. Площадь окружали кольцом глухие, без окон, башни Святынь. На башнях реяли стяги. Утреннее солнце высвечивало на избитых временем стенах неведомые картины и знаки — наследие племени, возведшего некогда Ратангу.

На площади, под стенами, полукругом стояли вожди. Ждали осужденную. Толпа, двигавшаяся вместе с ней, двумя живыми реками втекла на площадь и замкнулась вторым полукругом за спиной. Она стояла одна посреди площади, залитой солнцем — лицом к вождям. Надзвездная башня возносилась над ее головой. Откуда-то подошли и молча стали сзади два стражника. И тогда в тишине прогремел, отбиваясь эхом от камня, голос вождя — Стража Справедливости:

— Алин из Ратанги, лишенная имени и родины, готова ли ты говорить с Советом вождей?

Она облизнула пересохшие губы, проглотила слюну и сказала:

— Готова.

— Ты была рождена в Ратанге и вернулась сюда с Севера три года назад. Ты сказала, что хочешь жить и сражаться вместе с нами. Искренним ли было твое желание?

Она глубоко вздохнула:

— И да, и нет. Я хотела вернуться в Ратангу, и я вернулась, чтобы служить Северу.

Она почувствовала, как толпа сзади шевельнулась, и неясный гул прошел по ней.

— Ты выросла на Севере, значит, ты ему предана?

— Нет. Просто мне обещали хорошо заплатить.

Кто-то крикнул:

— Мы тебе заплатим!

— Молчать! — велел Страж. — Пусть все молчат, пока я не дозволю. Помните закон!

Алин чуть усмехнулась. Ей даже стало легче от такого взрыва злобы. И тут она увидела Странницу.

Та была в своем черном одеянье, лицо, как всегда, скрыто маской. Она стояла одна, шагах в пятнадцати от вождей, под стеной Третьей башни, и ветер развевал ее одежды. Алин с трудом оторвала от Странницы взгляд. А Страж тем временем продолжал:

— По твоей вине погибла почти вся дружина Самнора, наткнувшись на засаду у Сухого Лога. Ты признаешь это?

— Да, я указала Самнору этот путь.

Кто-то громко вздохнул в толпе. Может быть, родич убитого?

— Защитники Нижних Валов были застигнуты врасплох кочевниками, и мы потеряли много жизней, прежде чем вернули эти укрепления. И в этом твоя вина?

— Они были чересчур беспечны, — пренебрежительно бросила она. — Таких надо учить.

И с радостью увидела, как двое из вождей схватились за мечи. «Вам придется убить меня на месте, — подумала она. — Уж я постараюсь…»

Страж, обернувшись, сурово взглянул на вождей, и те замерли. Понемногу затих и ропот толпы.

— Гонцы, которых мы посылали в Синтар и Вельгу, исчезали, и лишь двоих мертвыми принесли назад кони. И здесь ты приложила руку?

— Я сообщала об их выезде с помощью ручных соколов, и их всегда перехватывали вовремя.

— Довольно! — не выдержал вдруг кто-то. — Этого довольно, чтобы казнить ее!

Алин повернула голову и увидела Харена. Рядом с ним стояли Вентнор, Боско и Эгле. А Боларда не было.

Страж Справедливости что-то тихо сказал стоявшему рядом вождю. Потом поднял взгляд на нее:

— Надо ли перечислять прочие твои преступления?

— Зачем утруждать себя и других? — усмехнулась она. — Я и так все хорошо помню.

— Пусть так, — глаза Стража блеснули. — Ты была уличена в предательстве, схвачена и бежала, бросив на смерть человека.

— Да.

— По случайному сходству вместо тебя едва не казнили другую.

— Да.

— А потом тебя разыскали и доставили в Ратангу.

— Да.

Она могла бы еще кое-что добавить к этим кратким ответам, но к чему? Лучше побыстрее.

— Лишенная имени и родины, за твои предательства Ратанга приговаривает тебя к смерти.

— Спасибо! — крикнула Алин.

Толпа страшно ревела, одобряя приговор, заглушив голос Стража Справедливости. Тогда он сорвал с перевязи рог, и резкий хриплый вой огласил площадь, перекрывая рев. Крики постепенно затухали. И тогда Страж с силой прокричал:

— Тихо! Во имя закона, тихо!

Настала тишина. И в этой тишине Страж спросил:

— Кто еще хочет сказать? Кто будет говорить в ее защиту?

Молчание было ему ответом. Люди смотрели на Алин разгоревшимися глазами, стискивали кулаки, тяжело дышали — но молчали. И тогда Странница шагнула вперед, к вождям и толпе. Шаги ее в тишине отозвались громом.

— Знает ли меня Ратанга? — прозвучал сильный ясный голос, и толпа ошеломленно дрогнула.

— Знает, — сказал за всех Страж. — Ты — Хранительница Ратанги, Незримая рука, берегущая ее воинов. Многие обязаны тебе жизнью.

— А они помнят это?

— Помним, — как эхо прошло по толпе. — Помним!

— Я прошу у Ратанги жизнь этой женщины.

И вновь на площади Совета упала тишина — страшнее, чем прежде. Люди смотрели на Странницу. Все, кроме Алин. Она стояла, впервые опустив голову, оглушенная услышанным.

— Имею я право на ее жизнь, Страж Справедливости? — прервала молчание Странница.

— Да, имеешь, — с трудом проговорил Страж. И добавил тверже: — Твои добрые дела перевешивают ее предательство.

Он оглянулся на вождей. Вожди, один за другим, медленно кивнули. Люди в толпе молчали, опустив глаза.

— Нет! — закричала вдруг Алин, и все вздрогнули — так внезапен был этот крик. — Не хочу я твоего милосердия! Пусть казнят!

— Тебя не казнят, — глухо сказал Страж. — По праву неприкосновенности твоя жизнь принадлежит Хранительнице. Вся Ратанга свидетельствует это.

— Нет!!

И вдруг Алин бросилась назад, к той дороге, по которой пришла. Она готова была сотворить с собой все, что угодно — только бы не эта милость! Толпа преграждала ей путь. Ни тени сочувствия, ни ненависти не было на лицах, ни один не сделал движения, чтобы пропустить или ударить ее. Стояли, как стена, и Алин поняла, что ей не уйти. Тогда она упала на камни и зарыдала.

Стражники подошли к ней, подняли, повели на прежнее место. А там, рядом со Стражем, стояла Странница — безликая черная тень.

— Ненавижу тебя! — бросила ей Алин, глотая злые слезы. Стражники крепко держали ее за плечи.

Странница молчала. Потом из-под складок покрывала выскользнула тонкая светлая рука и небрежно, будто волосы со лба, откинула с лица черную ткань.

Те, кто был поближе — ахнули. Стражники в ошеломлении выпустили Алин, и она, оцепенев, смотрела. Потом медленно прижала руки к груди, будто впервые узнав, что у нее есть сердце.

* * *

Люди расходились, и площадь постепенно пустела, но мы не спешили за ними. Ушли вожди, ушел Страж Справедливости, за ним стражники. На площади перед нами были теперь только Алин и Странница.

Алин стояла, опустив голову, тонкие пальцы сжимались и разжимались, будто ловя невидимую сеть. Мне было до ужаса жаль ее. Если б ее у меня на глазах казнили, я и то, наверно, жалела бы ее меньше. Это хуже смерти. Если Странница с самого начала хотела сделать так, почему она не освободила ее сразу, почему дала ей пройти через эти мучения? Ах да, Алин должна была искупить вину. Умом я понимала это, а сердцем — принять не могла. Да будь она хоть трижды виновна — разве можно так ломать человека?! Ведь все время, пока она шла по своему пути, мне чудилось, что это я.

И я взглянула на Странницу почти с ненавистью. Как она могла так?! Или это и есть настоящее милосердие? Упаси меня всеведущий дух от такого милосердия! Лицо Хранительницы — бледное, усталое, тонкое — словно вырезанное из кости, проступало из складок покрывала. Она молча смотрела на Алин, и та под ее взглядом все ниже и ниже опускала голову, будто незримая тяжесть пригибала ее к земле.

Мы подошли ближе. Алин не оглянулась на звук наших шагов. Странница вскинула темные глаза и пошла к нам, обойдя ее. Не дойдя шага, она остановилась, шевельнула губами, будто хотела что-то сказать — и вдруг осела на землю.

Вентнор бросился к ней. Голова Странницы, скользнув по его плечу, запрокинулась, как у мертвой. Мы обступили их.

— Что с ней? — с тревогой спросил Боско.

— Не знаю, — сквозь зубы ответил Вентнор. — Рана…

— Две, — шепнула я. Вентнор услышал, вскинул глаза на Алин. Если б руки у него были свободны, я не поручилась бы за ее жизнь.

— Я так и знал, — глухо проговорил он.

И оборвав себя, со Странницей на руках пошел по дороге вниз. Харен взглянул ему вслед с недоумением и обернулся ко мне:

— Что такое?

— Эта кошка ее все же задела, — ответил за меня Боско и успел схватить Харена за руку:

— Закон. Иди лучше за Вентнором.

Харен с неостывшей ненавистью в глазах зыркнул на Алин, шумно выдохнул:

— Ла-адно…

И пошел. Боско взял Алин за руку, как ребенка, повел за собой. Она шла молча, едва переставляя ноги, и глаза у нее были пустые. Как у мертвого зверя.

Мы нагнали Вентнора и Харена. Харен что-то шепотом сердито говорил Вентнору, тот, не слушая, шел вперед.

— Скажи хоть ты ему, — воззвал Харен к Боско. — Тяжело же все время одному. Понесем ее по очереди.

— Нет, — бросил Вентнор, не оборачиваясь.

— Оставь его, — сказал Боско. — Он выдержит.

Так мы и шли до самого Дома Исцеления. На пороге встретила нас Танис. Будто ждала. Кинула брезгливый и недоуменный взгляд на Алин, которую Боско по-прежнему держал за руку, тихо сказала Вентнору:

— Дай помогу.

Вентнор мотнул головой и так же тихо ответил:

— Веди.

Мы остались у порога.

— Ну и что мне с ней теперь делать? — Боско кивнул на Алин. Я пожала плечами:

— А закон какой?

— По закону она принадлежит тому, кто за нее поручился. Хорошее приобретение для Хранительницы, нечего сказать.

Алин стояла с безучастным видом, будто этот разговор ее не касался.

— В левом крыле есть свободные покои, — вспомнила я. — Только надо у Танис спросить.

— Ну пойдем, спросим.

Я думала, он оставит Алин снаружи, но Боско повел ее с нами. Встречные сиделки и раненые, завидев ее, вздрагивали и старались обойти нас. Боско, не обращая внимания, шагал вперед.

В покой, где поместили Странницу, он, однако, войти не решился. Послал меня. Странница полулежала на постели с закрытыми глазами, Вентнор поддерживал ее, а Танис заканчивала перевязку. На мой вопрос она с досадой дернула плечом:

— А хоть на крышу, мне-то что. Убирайся.

Я вернулась к Боско и сказала, что можно занять любой покой. Он повел Алин в западную боковушку, а я пошла на кухню и попросила завтрак на троих — на всякий случай.

…Мне пришлось ночевать с Алин. Спала я плохо. То чудилось, что принесли недобрую весть, то — что Алин хочет убить меня, то — что она сама мертва. Я вскакивала на постели, смотрела на лежащую. Ее спокойное лицо в неверном свете ночника было до ужаса похоже на лицо Странницы. Она лежала на спине, вытянув руки, но иногда начинала метаться, стонать и говорить что-то низким странным голосом — будто жаловалась. Тогда я гладила Алин по голове, по встрепанным жестким волосам, и она затихала. Странное чувство было у меня к ней: гнев, примешанный к щемящей жалости. Я не могла и не умела ненавидеть так, как ратангцы. Проснувшись в очередной раз, я вспомнила о Страннице и хотела пройти к ней, но два угрюмых стража, стоявших у двери покоя, не пустили меня и не сказали ни слова о том, что с ней. Встревоженная и недоумевающая, я вернулась к Алин. Откуда стража? В Доме Исцеления никогда не было таких строгостей. В покои, где лежали тяжелораненые, можно было, правда, заходить только с разрешения лекарки, но все равно — зайти мог любой. Внутри укреплений Ратанги доверяли всем.

Мое недоумение рассеял утром Боско. Он разбудил нас, поставил еду на пустой лекарственный столик, и, пока я приводила себя в порядок, завел беседу. Алин так и лежала, закинув руки за голову и прикрыв глаза, но я знала, что она не спит. Я потихоньку кивнула Боско на нее, но он громко ответил:

— Захочет есть — встанет. Я ей не хозяин.

Он вел себя так, будто Алин вообще не существует на свете, и это неприятно царапнуло меня, но я смолчала. Спросила, как Странница, отчего ее охраняют.

— Ну знаешь… — развел руками Боско. — Ратанга отвечает за ее жизнь. И беспокоить ее сейчас нельзя. Вожди распорядились охрану поставить, а то бы уже все войско сбежалось на нее посмотреть. Не говоря о женщинах.

— Но… что с ней?

— Лучше, чем вчера, но все равно плохо. Две раны — не шутка.

Я вздохнула:

— Пустили бы меня к ней…

Боско рассмеялся:

— Пустят, как же! Сама Танис при ней сиделкой. И Вентнор, — он понизил голос, — ни на шаг не отходит.

Что-то больно кольнуло в сердце при этих словах, но я придушила боль, не дав ей разрастись, и спросила, как Харен.

— Харен — пропащий человек, — махнул рукой Боско. — Невеста к нему явилась.

— Тлели?! — невольно я вспомнила, как успокаивала бредившего Харена, как твердил он в жару это имя.

— Она самая. Прорвалась с воинами в Ратангу через Залесный Кордон. Там все еще бои. Отыскала его, сидят в Общем зале, смотрят друг на друга… — он вновь рассмеялся. — Всех соседей разогнали.

— А Болард? — произнеся это имя, я невольно глянула на Алин, но она не шевельнулась.

— Болард в Ратанге, — твердо и, как показалось мне, с затаенной печалью ответил Боско. — У всех Трех Врат его не видели. Разыскать бы его… Кроме нас, кажется, некому за это взяться.

— Может, я одна пойду? — спросила я робко.

Боско покачал головой:

— Во-первых, ты всех закоулков в Ратанге не знаешь. Заблудишься. А во-вторых… незачем тебе одной по городу ходить. Спутать могут. Так что вместе.

— А она? — я указала на Алин.

— Куда она теперь денется? — равнодушно бросил Боско. — Доедай, и пошли.

Оказалось, что отряд Крылатых с окончанием боев на внешних валах пришел в Ратангу на отдых, и Боско сманил человек десять искать Боларда. Я позвала Рена и Сана — эти уж наверняка знали все укромные местечки в городе! И все-таки мы промаялись до полудня, прежде чем наткнулись на потерю. Болард сидел в заброшенном доме на хромоногой скамье, по-мальчишески уткнувшись головой в колени. Когда его окликнули, он не отозвался. Тогда Боско подошел, с силой взял брата Харена за плечо, заставил поднять голову. Болард взглянул на него равнодушно, как на камень. Потом увидел меня, вздрогнул и отвернулся, а я с запоздалым раскаянием подумала, что не следовало мне идти на поиски.

Все разошлись, и мы остались втроем. Я думала, что Болард спросит что-нибудь, но он упрямо молчал.

— Она жива, — сказал Боско и повторил это еще раз громче. Болард вдруг пошатнулся. Боско поддержал его, а я только сейчас сообразила, что Болард не был на суде, ничего не знал и, наверно, думал, что Алин казнили.

Мы шли вверх по улице, и Боско, обнимая за плечи Боларда, рассказывал подробности вчерашнего дня, добавив под конец:

— Нашел ты в кого влюбляться, братец.

Болард равнодушно кивал, но при последних словах остановился и резко сбросил руку Боско с плеча. Какое-то время они молча смотрели в глаза друг другу.

— Дурак ты, — прервал молчание Боско. — Да и я тоже. Ладно, пошли.

— Болард, ты? — прозвучал вдруг юный голос. — Наконец-то!

К нам подбежала тонкая синеглазая девушка. Доспехи, бывшие на ней, казались неуместными. Светлые волосы рассыпались по плечам.

— Тлели? — ахнул Боско. — Как это ты покинула Харена?

Тлели! Еще одна девушка-воин, встреченная мною в Ратанге. Не такой я представляла себе невесту Харена. Думала, она будет под стать ему: рослая, крепкая, резкая на слово. И что она постарше. А эта — она же моложе меня!

— Харена взялись долечивать, а меня выгнали, — засмеялась Тлели. — Иду домой порядок навести. Пойдем, Болард, поможешь мне.

— Боишься, что одна не управишься? — весело спросил Боско.

— Знаю я вас, воинов! После вас убирать запаришься.

Она увела Боларда, и мы смотрели им вслед. Боско отчего-то вздохнул. Повернулся ко мне:

— Ну, одной заботой меньше. Тлели его не упустит. А мы пойдем назад, проголодался я за этими поисками.

Незнакомая повариха встретила меня враждебно:

— Шатаются, безделят, и еще им обед подавай, — ворчала она, грохая почему-то крышкой от котла. — А уж той и вовсе кусочка не дам, пусть с голоду дохнет, змеюка!

Я уж думала, что придется сражаться или уйти ни с чем, но тут появился Боско, и повариха засияла.

— Ничего-то тебе поручить нельзя, — с ехидством сказал он мне, унося из кухни обед. Я не стала спорить, хотела поскорее узнать новости. Боско, однако, не торопился.

Когда мы вошли, Алин сидела на постели. Миска ее стояла пустая, и я потихоньку вздохнула с облегчением: если ест, значит, жить будет. Я подала ей поднос с обедом, и она взяла молча, только глаза опустила, не знаю уж отчего. И ела тихо, медленно, как во сне.

— Что Странница? — поторопила я Боско. Он отставил миску и спокойно, веско, будто приговор выносил, изрек:

— Все хорошо. Пришла в себя, улыбается…

— Ты сам видел?

— Стражи сказали. С вождями она говорила.

— О чем?

Боско засмеялся:

— Стражи не подслушивают. А если б и подслушали — все равно не сказали б. Словом, все хорошо.

Он бросил мимолетный взгляд на Алин, и я поняла, что последние слова предназначались ей. Пусть знает, что ничего у нее не вышло. И только сейчас мне пришла в голову мысль, которая, по справедливости, давно уже должна была появиться.

— Боско, отчего в Ратанге так любят Странницу? Одного ее слова было довольно, чтобы… — я не договорила.

— Чтобы загладить предательство? — спокойно закончил Боско. — Ради нее и десять таких предательств можно было бы простить.

— Расскажи о ней.

Боско улыбнулся — неловко и смущенно, совсем непохоже на обычные его улыбки.

— Ты что же, совсем ничего о ней не слышала?

— Вентнор рассказывал.

— Вентнор… — Боско все еще улыбался. — Вентнору повезло. Но он тебе не много рассказал, я думаю. Он очень бережет все, что связано с ней.

Лицо его стало мечтательным, совсем как у Вентнора, когда в возке он рассказывал мне о Хранительнице.

— Она появилась три года назад, — говорил Боско задумчиво и тихо. — То один, то другой раненый, подобранный на поле боя, рассказывал, как над ним склонялась женщина, закутанная в черное покрывало, как отводила от него смерть, как целительно было прикосновение ее рук. Мы думали, это сон, бред. Но не могли же многие бредить одинаково! А после одного боя ее увидели все. Она ходила по полю, склоняясь над ранеными, молча перевязывала их, поила водой из кувшина… Я сам видел ее тогда. Она прошла мимо — так близко, что задела меня краем покрывала…

Боско запнулся, перевел дыхание. Странно было видеть его таким. Как их всех зачаровала Странница! Алин сидела спиной к нам, но я знала, что она слушает внимательно. Я чувствовала это.

— Гонцы рассказывали, — продолжал Боско. — На тайных тропах, что не каждому ведомы, она выходила навстречу. Молча брала коня за повод и уводила с тропы. Никогда ни с кем не произнесла ни слова. Харен, — он смущенно усмехнулся, — однажды встретил ее и не поверил. У него тяжелый характер, ты знаешь. Он оттолкнул ее, даже прицелился, но не выстрелил. Поскакал дальше. И наткнулся на засаду. Он тогда уцелел. И первый назвал ее Хранительницей. И мы потом тоже. Или Странницей — загадочной и светлой, как сказочное племя Серебряных Странников Побережья.

Алин вдруг издала странный звук — то ли засмеялась протяжно, то ли застонала. Я вздрогнула, а Боско смолк и внимательно взглянул на нее. И снова заговорил:

— Однажды она появилась у Красных Врат и передала стражам зазубренную стрелу. Такие стрелы у кочевников, и мы поняли, что надо готовиться к бою. Но нападение все равно было внезапным. На рассвете кочевники смяли защитников внешнего вала и оттеснили их к городу. Кое-кто уже бежал, поддавшись натиску. И тут на валу увидели Хранительницу. Она стояла недвижно — черная тень в рассветном небе. Стрелы свистели, не задевая ее. Потом она подняла руку, и наши воины бросились вперед. Многие потом признавались, что слышали призывный звук трубы…

Он вздохнул. И тут Алин бросила — кажется, впервые за два дня я услышала ее высокий ясный голос:

— Лучше расскажи, как она два года сражалась бок о бок с вами, а вы и не подозревали.

— Помолчи, — резко сказал Боско, на мгновение становясь самим собой. И обернулся ко мне:

— А, в общем, она права, Года два назад во время сражения появился в нашем отряде новый воин. В черной маске и черных доспехах. Говорил редко, но сражался умело. А во время затишья исчезал.

Расспрашивали мы, кто такой — не ответил, маски не снял. Сказал, обет у него такой. Ну, обеты разные бывают, в Ратанге они в чести. Мы не настаивали. Воин стоящий… в самые опасные дела шел, не спрашивая, надо ли. Выручал нас не раз своей отчаянной храбростью. Сейчас это взяться рассказывать — до утра хватит…

— Слепые вы были, как котята, — снова вмешалась Алин. — Я-то почти сразу поняла, что женщина. И кто такая, поняла. Проследила немного…

— И хозяевам своим доложила, — с презрительной усмешкой докончил Боско.

— Должна была доложить! — она хрипловато рассмеялась. — Сколько раз она мне мешала! И от слежки уходила, и от засад — ничего с ней поделать не могли.

— И ты не могла?

— И я. Ох, как я злилась… убить хотела, да все не выходило.

Боско сжал кулаки. Алин сказала спокойно, будто не замечая этого:

— Так что она меня напрасно спасла. Напрасно… — она оборвала себя, схватилась рукой за горло. Боско не сводил с нее мрачных глаз.

— Дальше что было? — спросила я поспешно, чтобы отвлечь его от Алин.

— Дальше? — повторил он, будто просыпаясь. — Дальше были нынешние бои. И в последнем бою этого воина ранили. Зазубренной стрелой. Она легко входит в тело, но чтобы вытащить… Мне пришлось ножом… Даже не застонала ни разу. Мы тогда узнали, что женщина. Но маски так и не сняли. Танис сняла, когда она задыхаться стала…

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Это я виновата.

Боско пристально взглянул на меня, кивнул:

— Хорошо, хоть сейчас понимаешь… И откуда вы только взялись — такие похожие и такие разные? Может, сестры?

— Уж я-то, верно, не сестра, — сказала Алин. — Рабыня. Так ведь по вашему закону, Боско?

— Те, кого ты предавала, в земле лежат, — тяжело проговорил он. — А ты, предательница, жива.

— Я этой жизни не просила, ясно?! — она вскочила, сжав кулаки. — Не просила!

Боско отвернулся, сказал мне как ни в чем не бывало:

— Пойду. Надоело. Ты присмотри за этой… А то еще отправится смерти искать. В случае чего — стражу зови.

Он ушел, хлопнув дверью. Алин вновь села, закрыла лицо руками и глухо сказала:

— Уйди-ка и ты, сестричка. А то у Странницы на одну сестру меньше будет.

Я ничего не ответила. Мне хотелось увидеть Вентнора — только увидеть, ничего больше. И пробраться к Страннице. У меня не было такого священного трепета передней, как у ратангцев, может, потому, что я больше видела ее иной — раненой, простой, слабой. Но было в ней что-то, еще тогда заставлявшее исполнять ее приказы. И странное наше сходство занимало меня все больше.

Алин сгорбилась, не отрывая рук от лица. Вдруг и впрямь сделает что-то с собой. Но было невыносимо тяжело сидеть с ней в этом молчании. Пойду, решила я, ненадолго.

Меня опять не впустили. Тогда я потребовала вызвать Вентнора. Рослый стражник глянул на меня с недоумением, но вошел в покой.

Вначале я Вентнора и не узнала. Он выглядел еще хуже, чем после тех трех голодных дней в возке, когда мы ждали появления признаков морны. Глаза у него запали, кожа обтянулась на скулах, побледневшие губы были плотно сжаты. Вентнор взял меня за плечо и отвел дальше по коридору.

— Что случилось? — спросил он усталым, будто мертвым голосом, и мне вдруг стало отчаянно стыдно: он же, наверно, с того утра глаз не сомкнул, а я… И я сказала не то, что собиралась сказать:

— Иди, отдохни, Вентнор, я сменю тебя.

Его губы дернулись, будто он пытался улыбнуться:

— Куда я пойду… от нее? Не надо, Эгле.

— Но я!..

— Нет, Эгле, — он качнул головой.

Напрасно я пришла сюда. И напрасно потревожила смертельно уставшего человека. Может, они не доверяют мне? Но этого я спрашивать не стала.

— Как она сейчас? Боско говорил — лучше…

— Да, лучше, — тихо отозвался он. — Но слаба еще. Ты не обижайся, Эгле… пойду я.

Я кивнула, и он скрылся за дверьми покоя. Стражник покачал головой:

— Нет покоя человеку, надо же…

Не меня ли он имел в виду? Я пошла прочь, ощущая себя затерянной, бесконечно чужой и слабой. Видно, не суждено мне счастья в Ратанге…

Дверь нашего покоя была приоткрыта. Неужели я забыла примкнуть, уходя? Или приходил кто-то? Я шагнула на порог и замерла. Алин не было.

* * *

Алин пришлось долго ждать, прежде чем двери открылись и из покоя вышла Танис. Одна преграда с пути убрана, остается Вентнор. Но тут она услышала:

— Вентнор пусть спит. Сиделку пришлю.

Алин ощутила некое подобие радости. Переждав немного, вышла из-за поворота коридора к стражникам и, опустив голову, так что волосы скрыли лицо, глухо проговорила:

— Меня Танис прислала.

К ее счастью, походня была за спиной, да и стражники не очень приглядывались. Они молча уступили дорогу.

Странница спала, до подбородка укрытая одеялом. На столике у постели теплился ночник. В углу на скамье, уткнув лицо в локоть и неловко подогнув ноги, лежал Вентнор. На всякий случай Алин вгляделась — нет, не шевелится, спит.

Она присела на край постели и долго, чуть усмехаясь, смотрела в лицо спящей. Сестра?.. Хозяйка?.. На поясе у Вентнора кинжал, его легко вынуть. Покончить одним ударом. И другим — себя. Или лучше подождать, пока сбегутся? Не дождется, Вентнор убьет… Ладно.

Мигнул ночник, метнулась тень по лицу Странницы, и Алин стремительно склонилась к ней: почудилось? Нет, глаза открыты, блеснули в свете ночника. Темные, глубокие, нездешние…

— Эгле?.. — слабым голосом спросила Странница, и Алин почувствовала странное облегчение от того, что та ошиблась.

— Нет, — сказала она с усмешкой. Странница молчала.

— Пришла поблагодарить, — проговорила Алин сквозь зубы, не отрывая от нее глаз. — За непрошеное твое милосердие. Слышишь?

Странница не отвечала. Блестящие темные глаза ее скользнули взглядом по Алин и остановились на чем-то за ее спиной.

— Пожалела меня? — шептала Алин. — Я тоже жалею. Жалею, что не добила тебя тогда, ночью. Достали бы вы меня сейчас…

— Глупенькая, — утомленно проговорила Странница и вдруг протянула руку к ее лицу. Алин перехватила эту руку, отвела, чувствуя, как подступают к глазам непонятные слезы.

— Конечно, глупенькая! — бросила она зло. — Промедлила тогда. А впрочем, и сейчас не поздно… Плохо ты хранишь Ратангу, Хранительница! Такого врага пожалела.

— А что ты можешь сейчас сделать Ратанге?

— Тебя убить могу!

Странница прикрыла глаза. Алин вдруг почувствовала себя бессильной. Ну что надо сделать с этой женщиной, чтобы довести ее до ярости?!

— Зачем ты меня спасала? — наклонилась она ниже. — Зачем?

Губы Странницы дрогнули:

— Жалела.

— А тех, преданных мной, не жалела? Мертвым милосердие ни к чему, да? А родичей их, у которых на глазах ты меня о смерти спасла — не жалела?!..

Странница рывком приподнялась, и в глазах ее вспыхнул такой гнев, что Алин умолкла.

— Твоей кровью их не воскресишь! Тебе умереть было бы легче, чем раскаяться, знаю. Так вот — не умрешь! Родичам еще в глаза глянешь…

Она тяжело упала на подушки.

— Раскаяться! — Алин через силу рассмеялась. — Вот выйду сейчас из Дома, скажу первому встречному, кто я — думаешь, закон его удержит?

— Делай как хочешь, — тихо сказала Странница. — От чужого кинжала я тебя защитить не могу. Жаль, так я хотела узнать, отчего мы похожи. Может быть, сестры…

— Ты бы хотела иметь такую сестру? — Алин облизала пересохшие губы. — Смешно это все…

— Так смешно, что у тебя слезы на глазах, девочка?

Странница погладила ее по руке.

— Глупости! — вздохнула Алин, но руки не отняла.

— Ты ведь тоже не можешь одна…

— Могу!

— Нет. Тебе тяжело сейчас, среди молчания…

Алин захотелось вновь, как тогда, на площади, закричать: «Не хочу твоего милосердия!», — но тут Странница, замолчав на полуслове, обхватила ее, будто пытаясь заслонить. Алин обернулась. Над ними стоял Вентнор. Лицо у него было страшное.

— Ты… — процедил он сквозь зубы, глядя на Алин, — что тебе нужно здесь?

— Все в порядке, Вентнор, — ласково сказала Странница, не выпуская Алин. — Я хочу пить.

— Сейчас, — он снял с полки питье. Алин молча высвободилась, отошла в угол. Странница долго пила, а Вентнор поддерживал ее. Потом он поставил чашку на столик и хотел отойти, но Странница взяла его за руку, и он покорно сел рядом.

— Откуда эта взялась? — спросил он шепотом.

Странница слабо улыбнулась:

— Она ничего плохого не сделала.

— Она тебя разбудила.

— Что ты, я сама проснулась…

— Помолчи, — умоляюще сказал Вентнор. — Танис велела тебе молчать.

— Хорошо, — Странница сильнее сжала его руку.

— Тебе больно?

— Нет.

— Больно, я же вижу…

— Нет, — повторяла Странница, не выпуская его руки. Они мгновенно забыли об Алин. Она постояла немного и вышла, побрела по коридору. И вскоре наткнулась на Боско.

— Вот чертовка! — высказался он почти восхищенно, хватая беглянку за плечо. — Мы с ног сбились, а она гуляет себе.

Алин ничего не ответила.

* * *

На рассвете пятого дня после суда я проснулась от странного звука. Будто над Ратангой кто-то дунул в гигантскую раковину. Звук был протяжный, чистый, тающий вдалеке.

Алин спала. Она стала спокойнее за эти дни, после таинственного своего исчезновения. Но это было уже не то каменно-спокойное безразличие опустошенной души перед неизбежностью — это было спокойствие тяжелораненого, уверовавшего в то, что он выживет. И потому я с легким сердцем оставляла ее одну надолго.

Я набросила плащ прямо на рубашку и выбежала в коридор. Было тихо и пусто, как и положено на рассвете. Кажется, никто, кроме меня, не услышал этого звука. Я пробежала мимо дремавших стражей и выскочила за дверь, на холодную мокрую траву. Над Ратангой вставало солнце — огромное, красное, по-осеннему холодное. Дрожа и переминаясь с ноги на ногу, я огляделась. Все спокойно. Померещилось, что ли? Дунул ледяной ветер, и я бросилась назад. Забралась в постель и долго, стуча зубами, пробовала согреться. Потом заснула.

А в полдень примчался всадник.

Я стояла у ворот и вела разговор с Боско. Почему-то он взял на себя роль моего опекуна и воспитателя и при каждом удобном и неудобном случае объяснял мне, насколько я еще несовершенна. Я отбивалась, как умела. И тут…

Вновь я услышала рассветный звук, только был он сильней и ярче. И вслед за этим донесся грохот копыт по замощенной улице. Мы разом обернулись и увидели, как из-за поворота на площадь перед Домом вылетел всадник.

Он был весь серебристо-серый, и плащ, как крылья, развевался за спиной, а конь сиял ослепительной белизной, и длинная грива струилась по ветру. Конь промчался в полуоткрытые ворота и, как вкопанный, стал перед дверьми. Всадник спешился и прошел внутрь.

Мы стремительно переглянулись.

— Странник, — почему-то шепотом сказал Боско. Схватил меня за руку и потащил за собой. Мы пробежали по коридорам, мимо остолбеневших сиделок и раненых через Общий зал и только у дверей покоя Странницы догнали его. Гость шел быстрым широким шагом, не глядя ни на кого. Его светлые волосы были подхвачены серебряным обручем.

Вслед за всадником, будто прячась в полах его широкого плаща, мы проскользнули мимо стражей в покой. Странница сидела на постели — тонкая, побледневшая после ранений; светлые, будто прозрачные волосы струились по плечам. На ней была только рубашка из тонкого полотна, но гонец в серебристых доспехах склонился перед женщиной, как перед высокой владычицей.

— Здравствуй, брат, — сказала она.

— Здравствуй, сестра, — ответил он неожиданно юным и чистым голосом. — Я привез тебе вести от братьев с Побережья. Те вести, которые ты так ждала и которых так боялась.

— Последний Поход?.. — ее голос дрогнул.

— Он близок, сестра. Не позднее, чем через месяц, — гость стоял, склонившись, и держал ее руки в своих — я только сейчас это заметила.

— Присядь, — сказала Странница. — Ты устал, торопясь, брат. Надолго ли ты сюда?

— Сразу же назад, — вынув из-под плаща небольшой сверток, гость положил его на постель. Потом снял с себя пояс с мечом и, припав на одно колено, передал его Страннице. — Братья прирекают свою помощь тебе и Ратанге.

Странница приняла меч, чуть выдвинула его из ножен и прикоснулась губами к сверкающему клинку.

— Передай им… — она подняла голову. — Нет, ничего не передавай. Свидимся в бою.

— Свидимся, сестра, — кивнул он и, поднявшись, вышел из покоя. Через мгновение за окном дробно застучали копыта.

Тогда Странница обернулась к Вентнору, который все это время недвижно стоял за ее спиной:

— Разверни.

Вентнор взял сверток в руки, и на лице его отразилось недоумение.

— Легкое… — пробормотал он, разворачивая ткань. С нежным шорохом, переливаясь радугой, скользнула из его ладони тонкая серебристая кольчуга. В руках Вентнора остались небольшой остроконечный шлем, перчатки и сапожки — все того же серебристого цвета.

Странница с улыбкой потянулась к кольчуге. Вентнор поспешно поднял броню, помог Страннице надеть — и лицо ее словно засияло мягким серебром…

Боско дернул меня за руку, и мы попятились к двери.

— Что это? — спросила я шепотом — громко говорить сил не было. — Кто?

— Странник, — пробормотал Боско, будто не слыша. — Странник в Ратанге! Сбылась легенда.

— Да кто это?!

— Не шуми, — велел он сердито и, как всегда, ничего не объясняя, потащил меня за собой. Сиделки пытались о чем-то расспрашивать, но Боско отмахнулся и не остановился, пока мы не оказались в укромном уголке двора, под кривой снежницей.

— Ну, — сказал он, выпуская мою руку и валясь в траву, — вот это событие!

Я забралась в развилку снежницы. Боско продолжал бормотать что-то восхищенное, но я уже знала, как привлечь его внимание.

— Ну и что? — сказала я как можно громче.

Боско оборвал бормотание и уставился на меня.

— Да ты что?! Ты не слышала, что Странник назвал Хранительницу сестрой? Что он прирек помощь Ратанге?

— А разве вы без Странников не справитесь?

Боско нахмурился:

— Легко ты словами бросаешься, тебе бы в бой хоть раз… Ратанга — одна. Как остров в темном море. С запада кочевники, с севера — баронские орды… и это с тех пор, как стоит Ратанга. Думаешь, у нас — силы бессчетные? Мы любой помощи рады, а тут — Странники…

Он сел, поднял из травы кусок коры и начал царапать ножом, как делал часто в минуты волнения.

— Странники… — повторил он тихо. — Вообрази, что чудо, о котором ты слышала в детстве, вдруг ожило. Вообрази, что деревянные Птицы с перекрестка Трех Корон вдруг взмахнули крыльями…

Странники живут у моря, в сказочной красоты городах, но никто еще не нашел туда дороги. Они появляются, где хотят, но никто не может похвастать, что говорил с ними. Они — серебряные тени легенды. А ведь это они когда-то возвели Ратангу…

— Отчего же они сразу не помогли вам?

— Не знаю, — Боско растерянно развел руками, отрываясь от своего пустячного занятия. — Таковы уж они. Никому не вредят, но и не помогают. У них море, ветер, свет — что им наша темная жизнь?

— А Странница?

— Вот, — сказал он, — я совсем запутался. Гонец назвал ее сестрой, да и мы еще раньше — Странницей, и, должно быть, и впрямь близка она этому племени, но — не их крови. Милосердие у нее земное…

Я едва не высказала ему, что думаю об ее милосердии, но Боско вдруг рассмеялся:

— Нет, но откуда вы взялись — такие похожие? Помру, но дознаюсь. Странница, ты — глупая девчонка, и эта… Будь моя воля, я бы с нее это лицо содрал.

— Ты ее ненавидишь?

— Да, — отвечал он жестко, и рука его крепче стиснула рукоять ножа. — Ненавижу. Она ведь не только предала — она осквернила все. Если б не Хранительница, если бы не закон… Боларда я ей не прощу.

* * *

Много позже Вентнор узнал, что задолго до того, как жизнь свела его со Странницей, их судьбы связало странным образом Поветрие Скал. Морна тогда накрыла серым крылом и тихий лесной поселок, в котором жила Странница. Впрочем, тогда она еще не была Странницей, носила иное имя, простое и легкое, имя, которым сейчас никто не мог ее назвать. Еще смутно помнились ей далекие дни — горьковатый дымок очага, высокие сосны, шумящие над ручьем, перекрикивающиеся в лесу веселые голоса… все это перечеркнула морна.

Странница помнила, как поветрие пришло в поселок. Мать ее с утра пошла к соседке за жерновками и почти сразу выбежала из соседского дома с нечеловеческим криком. Сбежались люди, но, услышав первые слова, шарахнулись от матери, как от песчаного волка. Соседскую хату подперли снаружи брусьями и подожгли. Плачущей матери велели идти в дом отступников. Больше Странница ее не видела. Предосторожности не помогли. На следующий день пылали уже три хаты, а один охотник свалился без сил прямо посреди поселка, и его копьями отволокли в огонь.

А назавтра она, проснувшись, заметила на лице и руках младшего братишки страшный пепельный узор. Первым ее движением было — убежать. Но братик был еще жив, и она с безумной надеждой решила остаться с ним: вдруг выживет? Она никому не сказала про морну, но, видно, кто-то заподозрил, догадался, потому что вскоре девочка услышала тяжелый скрип брусьев, подпиравших двери. С криком бросилась она к окну, но острие копья отогнало ее назад. Она кричала, плакала, стучала кулаками по двери, страшно стонал за спиной брат, прося воды, а огонь снаружи уже лизал стены, и в щели заползал удушливый синий дым… Девочка схватила кувшин с водой, бросилась к брату, споткнулась, и вся вода выплеснулась ей на платье. Огонь трещал сильнее, за дымом она уже ничего не различала, только слышала крик брата, до постели которого добрался огонь. Она рванулась на крик, но зашаталась и упала, зарывшись лицом в мокрый подол. И потеряла сознание.

Когда девочка пришла в себя, рядом уже падали с крыши горящие щепки, платье тлело. Подтягиваясь на локтях, задыхаясь, почти без сил она доползла до стены, слепо нашарила рукой горячие, обуглившиеся бревна, и вдруг рука наткнулась на пустоту.

Не помня себя, ведомая уже не разумом, а звериным чутьем, девочка перевалилась через остатки стены и поползла дальше. Удивительно, как ее не заметили. Уже холодный ветер унес запах гари, уже под локтями шуршала упругая лесная трава, а она все ползла. И вдруг рухнула в пустоту.

Лицо и руки уткнулись во что-то влажное, ледяное, шуршащее. Боль от ожогов смягчилась. Задыхаясь, она зарывалась все глубже в эту прохладу и, наконец, замерла.

Так она лежала долго, не помнила, сколько, — то теряла сознание, то опять приходила в себя. Боль ушла, ее высосали влажные прошлогодние листья, которыми была заполнена яма. Девочка почти не сознавала себя, в ушах все стоял треск огня и крик брата. Полусгоревшее платье расползлось на ней в лоскутья. Один присох к спине, и стоило пошевелиться, как резкая боль пронизывала тело. Поэтому девочка старалась не двигаться.

День это был, утро ли, вечер — она не знала. И вдруг сквозь бред услышала треск сучьев над головой и неясные голоса. Она шевельнулась, чтобы зарыться поглубже, спрятаться — и тут же против воли застонала. Над ней шуршали расшвыриваемые листья, голоса стали громче, наконец, чьи-то руки подхватили ее бережно, но боль от их прикосновения ожила, и девочка застонала вновь. Она чувствовала, как ее положили — не на траву, на что-то мягкое и теплое, чувствовала осторожные прикосновения пальцев, слова неведомого языка звучали в вышине. Она глубоко вздохнула и открыла глаза.

Два лица склонялись над ней — тонкие, светлые, нездешние, будто подернутые серебристой дымкой. Потом дымка рассеялась, но лица по-прежнему казались нездешними. И слова звучали — странные. Сильная рука обняла девочку за плечи, приподняла, поддержала голову. Она огляделась.

Их было пятеро: высокие, стройные, в серебристых одеждах. Пять белых коней бродили рядом. От полупогасшего костра тянулся тонкий дымок.

Один из них поддерживал найдену, припав на колено, другой, наклонившись, внимательно смотрел в лицо. Трое других стояли вокруг и изредка перебрасывались тихими словами.

Вдруг девочка поняла, кто они. Вспомнила рассказы матери, шепотки соседок, долгие повести путешественников, изредка забредавших в поселок. Светлые лица, серебристые плащи, нездешний говор — Странники, вот кто! Иногда видели люди, как мелькали в надвигающейся тьме белые силуэты, и ветер развевал плащи всадников. Никто не видел их вблизи, ни с кем никогда не обмолвились они словом. Говорили, что Странники живут далеко на Побережье, что их города возносятся к небу, что им подвластны ветра и Море. И что печаль им неведома — ни своя, ни чужая…

Странник, глядевший на девочку, озабоченно покачал головой, и это простое движение очень удивило ее. Потом он склонился ниже и вдруг осторожно приподнял лоскут платья, отбросил, взялся за другой… Обугленная ткань еще больше расползалась от его прикосновений. И — странно — совсем не было больно. Пальцы у него были прохладные и сухие. Он снимал лоскут за лоскутом, девочка смотрела на свое обожженное тело и вдруг вздрогнула. Не от боли, не от стыда — от ужаса. Морна! Как она могла забыть? Она попыталась поднять руки, чтобы оттолкнуть Странника, но боль мгновенно скрутила. Руки не послушались. Тогда она прошептала: «Морна»… Должны же они знать, что это такое, — они, что, как светлые духи, бродят по зараженной земле!

И Странники, кажется, поняли. Один из них выпрямился, сказал что-то тем троим, и все обменялись быстрыми взглядами. Потом тот, что был выше других, бросил несколько слов, и остальные закивали.

Странник вернулся к девочке, снял с пояса блестящую коробочку и, зачерпнув из нее, начал равномерно водить ладонью по обожженному телу. Это была мазь, пряно пахнущая и до того ледяная, что девочка дрогнула от первого прикосновения. И тогда тот, что держал за плечи, прошептал ей на ухо:

— Не бойся.

Она хотела объяснить, что не их боится, а за них, что к ней нельзя прикасаться — морна, но Странник только улыбался, качал головой и продолжал втирать мазь, а у нее не было сил помешать ему. Потом они повернули ее на живот, сняли остатки платья и осторожно натерли ее мазью с ног до головы. Потом завернули в то мягкое, на чем она лежала — присмотревшись, девочка поняла, что это плащ. Тогда подошел высокий Странник, протянул им долбленку с узким горлышком. Эту долбленку поднесли к ее губам, и найдена глотнула темную жидкость — ледяную и обжигающую одновременно. Девочку заставили выпить несколько глотков, потом немного посовещались на своем языке, и Странник-лекарь сел в седло и принял ее, закутанную, на руки. Остальные тоже вскочили на коней. Девочка только успела подумать, что от тряски боль непременно проснется, как мелькнули, сливаясь, сосновые стволы, и она провалилась в мягкую темноту…

Пять разведчиков-Странников случайно наткнулись на ребенка. Остановившись ненадолго отдохнуть на лесной поляне, заметили клочок ткани, торчащий из палой листвы. И нашли ее. Обычно, если кто-то из местных, оказавшийся на их пути, нуждался в помощи, его не бросали равнодушно. Помогали — и исчезали, чтобы он не знал, кто помог. Но эту девочку нельзя было оставить здесь, ее раны требовали долгого ухода. И она еще говорила о морне… Странники не боялись морны. Но, заражена девочка или нет, оставить ее на чье-либо попечение в ближайшем поселке, как они хотели вначале, нельзя было. И к тому же, хоть они и не признались друг другу в этом, их тронуло, как ребенок пытался отказаться от помощи, чтобы не заразить их. Она ведь не знала, что морна для них неопасна…

Странники решили разделиться. Трое, во главе со старшим, отправились в дальнейший путь по диким землям, а двое, братья Сигрен и Сиверн, повезли девочку к Побережью.

Скалы? Или города?.. Солнце встает над морем, юное, как в первый день творения. И от прикосновения его скалы — или города? — вспыхивают по краям жарким юным блеском. Отступает, тает туман, обнажая то, что ночь скрыла, — стремительное падение в высоту стрельчатых башен, оплетенных в подножии ажурными изгибами арок и галерей, и белоснежный камень, из которого они сложены, тоже вспыхивает алым жаром изнутри, точно огромное сердце ожило, потеплело, забилось… Скалы? Нет, города.

Сюда на рассвете братья Сигрен и Сиверн привезли Сиэль. Такое имя, легко и серебряно звучавшее, дали они ей по обычаю Странников, ибо прежнее свое имя она забыла, и ничьи усилия не могли возродить его. Это была последняя потеря из тех, что остались за ее спиной на пути к Морю.

Сиэль окрепла за эти дни, привыкла к Странникам, и ни звучные их голоса, ни нездешние лица не пугали и не удивляли ее больше. Братья вначале везли ее в «колыбели» — плаще, растянутом меж коней, потом по очереди сажали к себе на седло. Сиэль, не видевшая в своей жизни ничего, кроме поселка и окружавшего его леса, была потрясена тем, сколь огромен мир, и эта огромность мягко стирала из ее памяти страшные воспоминания. И лишь когда вспыхнули под рассветным солнцем серебряные стрелы башен и Сигрен, не в силах сдержать волнения, приподнявшись в стременах, радостно воскликнул: «Сеалл!», память о прошлом болью вошла в сердце девочки, чтобы навсегда остаться там. Но имени своего она так и не вспомнила.

Сирин. Рок

С тех пор, как серебряный всадник растаял в полдневном мареве, изменилось многое. Ушла из Дома Исцеления Странница, поселившись в Башне Вождей — главной из башен, окружавших площадь Совета. У Башни денно и нощно стояла стража, приезжали верховые, вожди уходили на стены и внешние валы и возвращались усталые, запорошенные меловой пылью… И во всей этой круговерти мне лишь дважды удалось ее увидеть, серебряной искрой промелькнула Странница в толпе — и исчезла.

Дом Исцеления опустел — кто вернулся на укрепления, кто долечивался дома. Танис чуть ли не каждый день водила лекарок за травами, целые вороха лежали в Общем зале, мы разбирали их, связывали в пучки, и сильный горький запах до одурения кружил голову. Каждый день в Дом Исцеления сносили женщины сувои тонкого отбеленного полотна для повязок. Они же мыли полы, перетряхивали постели, протирали запыленные окна. Сиделки и лекарки помогали им, когда было время. Работала и я вместе со всеми, но однообразие этой работы приводило меня в уныние. Как будто я ни на что больше не годилась! Где-то вершились важные дела, верховые спешили с вестями, оглашая улицы стуком копыт, из кузен доносился непрерывный, тяжелый лязг; возы, груженные камнем, один за другим подъезжали к стенам — Ратанга готовилась к бою, но все это будто текло мимо Дома Исцеления, не задевая его. И оттого мне было плохо. А, может быть, еще и оттого, что отряд Крылатых ушел и Вентнор уехал… И однажды вечером мне стало так тяжело, что я не выдержала.

Площадь перед Башней Вождей была тихая-тихая, опускались сумерки, и только где-то в вышине золотело небо. Стражники похаживали перед полуоткрытыми дверьми. Робко, уже раскаиваясь, я подошла к ним.

— Мне нужна Хранительница.

Страж помоложе, кудрявый, как лешак, блеснул зубами:

— А крыло Птицы тебе не нужно? Или молодик с неба?

Тот, что постарше и поосанистей, глянул с укоризной:

— Нельзя нам с тобой беседовать, милая девушка.

— Ну хоть главного позовите! — взмолилась я. — Очень нужно.

— Недосуг Хранительнице, — так же строго продолжал он. — Сама посуди, что будет, ежели каждый встречный начнет к ней рваться?

— Охоча какая — вынь да положь!

Я поняла, что стражники в пустоте площади не прочь поразговаривать, только мне от этого легче не стало.

И тут судьба смилостивилась надо мной. На широкое крыльцо Башни вышли, беседуя, Странница и какой-то человек.

— Не торопись и не медли, — услышала я ее отчетливый, чуть усталый голос. — В Вельде остановишься… Ну и… светлый путь!

Он кивнул и скользнул в сумрак, а я — бросилась к ней. Стражники выставили копья.

— Эгле! — воскликнула Странница. — Что ты тут делаешь?

— Ох и настырная! — проворчал старший будто даже с уважением.

— Я к тебе! А меня не пускают…

Странница обняла меня за плечи, увела в темноту Башни. Я с трудом понимала, где мы идем, только мелькали стражи в пересечениях коридоров да чередовались мерцающие походни в стенных гнездах.

Кивнув последнему стражу, в серой куртке с гербом Ратанги и с коротким копьем, Странница распахнула дверь.

Сквозь большое, с частым переплетом окно вплывал в покой неяркий свет. Проступали из теней стол с высокой незажженной светильней, узкая, застланная холстиной кровать, низкий ларь-лава. На распятой по стене волчьей шкуре висел в ножнах знакомый мне меч, такая же шкура лежала на каменном полу. И это все? Так живет Хранительница Ратанги? Мне стало отчего-то обидно.

И только подойдя к столу, разглядела я единственную роскошь этого покоя — две книги в тяжелых, изукрашенных золотом окладах. Одна была распахнута на середине и заложена серым зегзичьим пером. Из-под книг стекал на край стола холст со странным трехцветным рисунком: зелено-коричневым, с синими извивами и пятнами, а по нему точки и черные загогулины.

— Это карта, — объяснила Странница. Я, переглотнув, кивнула.

— Садись, Эгле. Хочешь есть?

Я помотала головой.

Странница села рядом. Мы молчали.

Сумрак сгущался, я уже с трудом различала лицо Хранительницы и только тогда насмелилась.

— Я пришла… просить тебя.

Мне сделалось холодно, точно я бросалась в омут, но отступать уже было поздно.

— Только не зажигай светильню, — заторопилась я, уловив ее движение. — Я сейчас… Я не могу так больше жить!

— Тебя кто-нибудь обидел, Эгле?

В горле зацарапало. Захотелось втиснуться лицом ей в плечо и зарыдать в голос от того, что меня никто не любит здесь и никому я не нужна… Даже Алин, всеми презираемой и отвергнутой, легче. Потому что она своя. И Вентнор уехал…

— Вентнор уехал, — прошептала я, с трудом сдерживая слезы. Мне почудилось, что она вздрогнула. Но голос был ровен:

— Так надо.

И все? Так надо?! Кому надо-то? Тебе? Ему? Ратанге?! Ведь сейчас нет боев! Может быть, последние дни, когда я могу его видеть. Разве ты не понимаешь?..

Я не выкрикнула этого, только отодвинулась, напрасно стараясь сглотнуть застрявший в горле комок.

— Что еще? — спросила Хранительница безразлично.

Ох, как захотелось мне встряхнуть ее, чтобы не было этого четкого голоса, чтоб хоть боль прозвучала в нем, хоть что-то человеческое!

— Алин… — прошептала я хрипло от ненависти. — Алин проще прийти к тебе. Когда ей хочется…

— У Алин никого нет, кроме меня.

— А у меня кто есть?! Ваша славная Ратанга?!..

Ее глаза сверкнули, но я уже не могла остановиться.

— Я так не хочу! Не могу больше! В Доме Исцеления доверяют только бинты подносить и белье стирать!

Она резко встала:

— Если надо, то и это делать будешь.

— С этим и девчонки справятся! А я больше могу!..

— Что именно? — голос ее был тих и страшен, такое в нем звучало напряжение.

— Я хочу воевать. Вместе с вами.

— На стене меч, — качнула она головой. — Возьми.

— Так сразу?..

— Ну да.

Какой у нее холодный голос… Она же знает, что я не умею. И вот так… как нашкодившего щенка… У меня лицо вспыхнуло от стыда и гнева. Хорошо, что темно. Не видно.

— Я научусь. Научусь!

— Стоит ли?.. — голос был тихим и усталым. — Многие вожди тоже так считают… Что теперь надо воевать, а все прочее — оставить на потом. Только… если думать так, мы проиграем, еще не успев начать битвы.

— Но сейчас, сейчас важнее нет — воевать!

— Это никогда… никогда не будет самым важным.

Я не понимала, зачем она говорит мне это. Обида и раздражение подкатили под горло, как… волна.

— Даром ты на меня высокие слова тратишь, Хранительница. Мы о разном говорим. И это все — ни к чему.

Не отвечая, она высекла огонь, зажгла светильню. Взяв ее, обернулась ко мне. И только тогда я увидела ее искаженное мукой лицо.

— И-дем, Эгле, — сказала она ровно. — Я найду тебе провожатого.

— Я сама найду дорогу.

— Хорошо, иди, — согласилась она устало.

Я оглянулась с порога: она сидела за столом, обхватив лоб ладонями, и в опущенных ее плечах, в поникшей голове было нечто такое, от чего у меня сжалось сердце. И все же мы были сейчас безмерно далеки друг от друга, и ни ее разум, ни моя жалость ничего изменить не могли.

За поворотом, где стоял под пылающей походней неподвижный стражник, я столкнулась с оружным человеком. На его плече, освещенный пламенем, вспыхнул знак вождя.

— Хранительница… — быстро начал он, но я оборвала:

— Нет! Я Эгле. А Хранительница там, у себя.

Растерянность на лице вождя сменилась отчужденностью. Он обошел меня и заторопился дальше. А я вышла на площадь. Старший стражник отошел, а молодой стоял на своем месте и окликнул меня, как давнюю знакомую:

— Эй, ну как, поговорили? Далеко ли собралась?

Я хотела промолчать, но вдруг нежданная мысль пришла в голову, и я вернулась к парню.

— Далеко ли, близко — не тебе спрашивать. Ты лучше вот что ответь — молчать умеешь?

Он радостно захохотал:

— Могу, коли сильно попросят!

— Нож какой-нибудь есть у тебя?

— Какой-нибудь — это в трапезной, — усмехнулся парень, — у меня боевой, двуострый.

— Дай мне его, — попросила я. — Ненадолго дай, верну тотчас же.

— Ну, коли так… — он пожал плечами, вынул из-за отворота сапога нож с костяной рукоятью и длинным тонким клинком. — Бери. Ты чего задумала-то?

Не отвечая, я взяла нож, потрогала лезвие ногтем — хорошо ли наточено — а потом повернулась спиной к стражнику и, стиснув зубы, полоснула себя по скуле. Острое лезвие мгновенно вспороло кожу и — или это мне почудилось? — заскрипело по кости. Я зажала порез ладонью, вытерла нож о платье и отдала стражнику. Тот не сводил с меня растерянного взгляда.

— Ты чего натворила?

— Ничего. Умеешь молчать — молчи.

Может, он еще что спросил, но я, не слушая, побежала прочь, через площадь к дороге, ведущей вниз. Уже совсем стемнело, но дорог была хорошо видна, и я бежала быстро, старательно зажимая щеку ладонью. Теплая кровь ползла, просачивалась сквозь пальцы, медленно и щекотно. Боль была несильная, саднящая, и еще перехватывало дыхание, как от сильного ушиба.

Никого не встретив, добежала я до Дома Исцеления. Почти все окна его были темны, лишь в коридорах горели редкие походни. В нашем покое чадила полуугасшая плошка. Алин спала, ровно и тихо дыша. На столе стояла миска с остывшим ужином, но о еде я думать не могла. Пальцы слиплись от крови, а она все не останавливалась. Я вспомнила, что в нише над столом среди прочих лекарств стоит коробка с кровохлебкой. Я попыталась нашарить ее в темноте и задела какую-то чашку, та упала и со стуком разбилась. Алин мгновенно вскочила, будто и не спала.

— Ведьмин корень! Ты что по ночам шаришься?

— Я нечаянно, — ответила невнятно, потому что боль свела щеку. — П-прости…

Алин, прихватив плошку, шагнула ко мне. Я невольно прикрылась локтем.

— Умыться, что ли, забыла? — недоуменно моргая, она с силой отвела мою руку и охнула: — Да ты в крови, девчонка! Что случилось?

— Поцарапалась…

— Об чей кинжал? — усмехнулась она. — Меня, милая, не обманешь, — и спросила с внезапной тревогой: — Уж не из-за меня ли?

— Нет… Сама…

— Что-о? Да ты с ума сошла! А-ну, садись, — Алин толкнула меня на скамью, — Сиди, здесь кувшин был, обмою… Так… кровохлебка… Слушай, девчонка, да как же тебя угораздило?

Она говорила и одновременно обмывала порез, втирала в него кровохлебку, прикладывала какой-то лоскут и так была сейчас похожа на Странницу, что мне почудилось, будто разговор продолжается. И я сказала невнятно, стараясь не двигать левой щекой:

— Хочу, чтобы меня ни с кем не путали.

Алин замерла и пристально взглянула на меня.

— Дурочка, — сказала она, — ну какая же ты дурочка. Лицо себе испортить из-за такого пустяка…

— Это не пустяк! — забывшись, я дернула щекой, и от боли стиснулось дыхание.

— Молчи, — велела Алин. — Потом ответишь, — и, нагнувшись, шепотом спросила: — Она знает?

— Нет, — с трудом выговорила я.

— Ну и ладно, — отчего-то вздохнула Алин. — Да сиди ты смирно, дурочка…

У Красных Врат мне пришлось задержать коня. В распахнутые настежь ворота один за другим вползали возы. Они были так тяжело нагружены, что колеса вязли в щебне по ступицу. За возами шли люди, запыленные, усталые. Это были жители окрестных селений. Они доставляли в Ратангу еду, получая взамен изделия городских мастеров, и находили здесь убежище на случай нашествия — как сейчас. Они шли и шли мимо, с надеждой взглядывая на высокие стены, на суровых стражников. Казалось, что идущим не будет конца. Но вот прошли последние, и не успела улечься поднятая ими пыль, как я поспешно выехала из ворот, и они затворились за моей спиной.

За те две недели, что я была в отряде Лунных Всадников, я столько раз ездила в город и обратно, на рубеж, занимаемый отрядом, что конь мой эту дорогу знал наизусть. Поэтому я отпустила поводья и отдалась своим мыслям. Очень уж редко в последнее время мне выпадало оставаться наедине с собой — с тех пор, как в покой, где жили мы с Алин, явилась Тлели и сообщила о поручении Странницы. Мое желание было исполнено так быстро, что я даже не успела испугаться; и уже на следующий день Тлели учила меня на валах, как владеть мечом. Она была терпелива и не ругала меня за ошибки, лишь недоуменно сдвигала брови, удивляясь, как можно не уметь таких простых вещей. И так же сдвинув брови, объясняла, как натягивать тетиву и целиться с упреждением на ветер. Как затягивать подпругу, чтобы не оказаться вместе с седлом под брюхом коня. И еще многим вещам учила меня Тлели; и когда наступал вечер, плечи мои ныли, а ложка выскальзывала из дрожащих пальцев. И все же я не жалела. И даже хотела навестить Странницу и доказать ей, что она ошибалась, не отпуская меня в войско, и поблагодарить за то, что все-таки отпустила. Но я не решилась.

Конь стал как вкопанный, и мои воспоминания прервались. Я не заметила, как доехала до стана, разбитого под самым валом. Вал вблизи выглядел внушительно — крутой, покрытый привядшим дерном. Прямо над моей головой стоял на валу стражник, всматриваясь в окоем.

Позаботившись о коне, я пошла к кострам, от которых тянулся с низким дымком запах еды. Тлели, увидев меня, кивнула, поставила передо мной миску с дымящимся варевом. Но взяться за ложку я не успела. Серебряный чистый звук пронеся над валами.

Я выронила миску, мгновенно забыв о еде. Я помнила, что этот звук означает. И вновь прозвучал он над нашими головами — высокий, тающий. Мы выбежали на поле перед валом, по которому вилась выбитая дорога. Я взглянула вперед, и мне показалось, что по полю навстречу нам льется в отвесных лучах солнца серебряная волна. Она приближалась, и можно было уже различить, что это конники в сверкающих доспехах. Труба смолкла, и серебряные всадники неслись, беззвучно скользя над землей. Их кони казались крылатыми, и лишь легкая пыль, взлетавшая из-под копыт, противоречила этому.

Всадники были уже близко; и вот, как некогда одинокий Странник легко и стремительно прошел в Дом Исцеления сквозь расступающихся людей, так сейчас отряд Странников проехал сквозь наши разрозненные ряды и исчез в проходе прежде, чем мы успели опомниться. И мне стало вдруг грустно и больно оттого, что эти прекрасные всадники так от нас далеки.

Несколько минут длилось ошеломленное молчание, а потом раздались громкие приветственные крики. И только сейчас я увидела, что вместе со Странниками прибыл отряд ратангских воинов. Несколько их проехало следом за Странниками, больше осталось. Я не успела еще разобрать их знаки, как промелькнуло знакомое лицо, и Харен, спешившись, бросился к Тлели, и они обнялись и замерли, забыв обо всем. Крылатые вернулись!.. Сердце мое похолодело. Я искала взглядом Вентнора, но его нигде не было.

— Эгле! — окликнули меня, и я обернулась с напрасной и мгновенно исчезнувшей надеждой. Это был Боско.

— Ты что делаешь здесь? — спросил он строго и вдруг осекся, замолк, не сводя с меня тяжелого взгляда.

— Здравствуй, Боско, — сказала я, еще не понимая, отчего он так странно смолк.

Боско медленно поднял руку, коснулся пальцами моей левой щеки:

— Откуда… это?

За две недели я почти забыла о шраме. Он зажил, не болел, только наливался краснотой, когда я волновалась. Ни Тлели, ни другие ни разу не подали виду, что замечают его, а новые мои дела так меня поглотили, что я вспоминала редко о совершенной мной глупости. И вот — напомнили.

— Ничего, — отозвалась я поспешно. — Ничего особенного. Порезалась.

— Порезалась, — повторил Боско. А я вновь невольно оглянулась, надеясь увидеть Вентнора.

— Он уже в Ратанге, — сказал Боско. — Ему поручено сопровождать Странников.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Ему-то какое дело до всего этого? И, пытаясь переменить разговор, сказала:

— Странники так быстро проехали, даже не остановились. Обидно.

— Ну, знаешь… такой уж у них обычай. Да и устали они.

Он вдруг рассмеялся и стал самим собой: насмешливым, быстрым, снисходительным.

— Ну, Эгле, я сразу почувствовал, что я в Ратанге. В пути-то поспорить было не с кем…

— И воспитывать некого, — добавила я, радуясь, что все идет по-прежнему. Нет, все же хорошо, что Боско вернулся. А Вентнор проскакал мимо, даже не заметив меня… Ну что ж, у него дела.

Оглянувшись, я обнаружила, что на поле уже почти никого не осталось, и Лунные Всадники, и Крылатые ушли за вал. Я двинулась, было, за ними, но Боско удержал меня, внимательно оглядел с головы до ног:

— Погоди… Давно ты у Лунных?

— Две недели.

— Добилась своего, — усмехнулся Боско.

— Добилась! — подтвердила я с вызовом. — А ты что, тоже считаешь, что мне здесь не место?

— А, стало быть, не один я так считаю? Да, не место.

Я закусила губу. Опять!

— А Тлели?

— Спроси у Харена, где бы он предпочел ее видеть — на валах или в доме за прялкой?

— Я не умею прясть! — крикнула я. — Да и какое тебе дело, где я и что со мной? Отпусти!

— Тебе не стоит сердиться, — сказал Боско, когда мы вернулись в стан. — Шрам краснеет…

— Я знаю.

— Откуда он у тебя? Дозорные на дороге сказали, что враги пока не появлялись…

Я заставила себя усмехнуться:

— У человека нет худшего врага, чем он сам.

Боско поднял на меня хмурый взгляд.

— Девчонка, — сказал он, — ну какая же ты глупая…

— Алин тоже так говорит, — ввернула я неизвестно зачем. Боско нахмурился еще больше:

— Алин? Что она делает сейчас?

— Н-не знаю, — я только сейчас уяснила себе, что за две недели ни разу не заглянула в Дом Исцеления, ни разу не увидела Алин…

— Ладно, — махнул рукой Боско. — Чем ты занята сегодня?

— Тлели обещала учить стрелять из лука, но…

— Вряд ли Тлели до тебя, — докончил Боско. — Ну что ж, думаю, командир Лунных Всадников не будет возражать, если я сам займусь твоим обучением.

— Мы встретились в Вельде, а оттуда до Побережья не меньше двадцати дней пути верхами, и все же Странники выглядели так, будто только что выехали на охоту и еще не успели затравить зверя. Нам казалось… ну, тебе незачем объяснять это, ты же видела их.

Я кивнула. Мы сидели на поваленном стволе ели под кустами снежноягодника. На эту укромную поляну Боско привел меня поупражняться в стрельбе, а вместо этого вырезал из куска коры спящую собаку и рассказывал о Странниках.

— Знаешь, они при нас не говорили ни разу на своем языке, а по-нашему говорили так, будто в Ратанге родились и выросли, и все же самые обычные слова казались нездешними. Мне-то, разведчику, доводилось не раз видеть Странников, но вот так — ехать с ними бок о бок и спать у одного костра — никогда. А Болард, увидевший их впервые, и вовсе спрашивал у меня: как же так, они ходят и разговаривают, почти как мы? — Боско рассмеялся.

— Дальше! — поторопила я.

— Дальше? Ты меня замучаешь расспросами, Эгле. Надо было взять тебя с собой… Они, казалось, не уставали, а ведь мы были в дороге, почти не отдыхая, спешили. Не успеешь смежить глаза, и уже подъем, впору заснуть в седле, как мальчишке-новобранцу. А Странники — все так же приветливы и спокойны, мы ни разу от них даже резкого слова не слышали…

— Их много?

— Две сотни всего, но они стоят двух тысяч. Мы в дороге наткнулись на бродячую шайку… Если все они сражаются, как те пятеро, что разогнали полсотни головорезов, не дав им обнажить клинки, то Ратанга получила хороших воинов. Я подружился с двумя, это братья, Сигрен и Сиверн. Если уж Странники вызывают у тебя такое любопытство, можешь расспросить их нынче вечером, на празднестве. Они расскажут тебе больше моего.

— Правда? — я не поверила своим ушам.

— Конечно, правда, — рассмеялся Боско. Он поставил завершенную фигурку на ствол, полюбовался ею и встал. — А теперь займемся делом. Уж не думаешь ли ты, что тебе удалось расспросами заморочить меня, девчонка?

— Погоди, Боско, — взмолилась я. — Отчего ты думаешь, что непременно будет празднество?

— Да потому что знаю Ратангу. Как не отпраздновать возрождение легенды? Тем более, что… кто знает? Может быть, это последнее празднество. После битвы… — он оборвал себя, качнул головой. — Не стоит сейчас об этом. Вот сухое дерево в тридцати шагах. Посмотрим, сумеешь ли ты по нему промахнуться.

* * *

Если б у Эгле спросили, почему она бежала из дому, она не смогла бы ответить. Разве плохо жилось ей там? Сунский астролог-бишень, богатый и влиятельный, холил и нежил свою дочь. Ногам ее не приходилось ступать по земле — разве только в садике внутреннего двора, высокими стенами огражденного от мира. За воротами башни она бывала лишь в паланкине, в сопровождении слуг. Дождь видела лишь из окна, а снег и вовсе не падал в их жарком городе. Комнаты Эгле были убраны шелками, в зеркалах отражались цветы. Букеты она составляла сама, с детства владея этим тонким искусством. Другим ее любимейшим занятием — также с детства — были книги. Тяжелые, переплетенные в кожу, с бронзовыми застежками, они, казалось ей, пахли медом. Девочка тайком проглатывала отцовские фолианты, с наслаждением разбирая узорную вязь. Отец, заметив дочернюю страсть, всячески ее поощрял, хотя в Суне не в обычае было посвящать женщин в таинства магии и наук. Он надеялся вырастить себе преемницу и не замечал, что ее все больше тянет к другому: это были книги, от которых она не отрывалась — книги о мире, лежащем за стенами отцовской башни и города. С их страниц вставали бескрайние степи, ветер пах травой, Море катило серые волны, звери ревели в лесах… И дороги, дороги, ночлег под ночными звездами, утренний дым костра, дождь и брызги из-под копыт… И очнувшись от наваждения, Эгле долго смотрела невидящим взглядом в глубину зеркала.

Она ушла из дому на рассвете. Отец спал, утомившись после ночных бдений, служба тоже не обременяла себя бодрствованием. И тоненький светловолосый мальчик-слуга слабой рукой с трудом отодвинул тяжелый засов и вышел на улицу, оставив ворота приоткрытыми… Она сама не заметила, как дошла до городской стены — ноги несли ее дальше и дальше, к неведомым чудесам.

Путь ее лег на север. Что манило ее туда, в дебри — прочь от яркого южного солнца и степных цветов, от белых городков ее родины? Может быть, то, что там все было иное, все — не то и не так, как в Суне. Эгле спешила навстречу неизведанному. А дорога оказалась столь тяжкой, что чудом было уже и то, что девушка осталась в живых. От надежных стен, от тепла, цветов и отцовской нежности — в голодный и трудный путь под ледяным дождем, путь, в котором были ни к чему ее утонченные знания. И все же в тот день, один из последних теплых дней лета, когда Эгле шла по выбитой пыльной дороге, ее так же тянуло к чудесам, как и — вечность назад — в отцовском доме. И лишь на закате, когда усталость напомнила о себе, она завернула на постоялый двор…

Через много дней, в горьком порыве ударив себя ножом по лицу, она и не знала, что сама совершает чудо, изменяя предначертанное и неизменное, и судьба города, запечатленная в священных письменах, становится немного другой.

А на перекрестке Трех Корон, на юном лике Сирин проступил шрам.

Птицы. Празднество

Как только последние отблески солнца погасли на шпиле Надзвездной башни и вечерний сумрак наплыл на Ратангу, в Красном ярусе вспыхнули походни. Огни стекались по улицам к Тракту, сливаясь в ручейки. Ручейки ширились, и вот уже огненная река текла, извиваясь, опоясывая огнем город. Навстречу огню с башен Семи Святынь рванулись, сплетаясь, долгие звуки труб, и это значило — празднество началось. Огни втекали на площадь Совета, озарив древние письмена на стенах башен. По низким широким ступеням сошли на площадь вожди, и впереди Хранительница. Едва она ступила на камни площади, голоса труб на мгновенье затихли, а потом взмыли вновь. И, точно услышав их, шагнули из врат башни Странники, и свет походен вспыхнул ярче, отразившись от их доспехов.

Люди, тесно заполнившие площадь, приветствовали гостей громким криком, заглушившим звуки труб. Потом из толпы выступили семеро певцов и, знаком попросив трубачей умолкнуть, запели.

Это была Давняя Песнь — о том, как возводили Ратангу. Сложили ее так давно, что смысл многих слов стал непонятен, но каждый, кто родился и вырос в Ратанге, знал Песнь наизусть. И потому стоявшие на площади вполголоса, одним дыханием повторяли каждое слово за голосами певцов, летящими к темному небу. Оттого, что перед людьми стояли сейчас Странники, светлые тени ожившей легенды, полупонятные слова Давней Песни обретали иной, новый смысл. И когда отзвучало эхо последнего слова, не один на площади подумал, что теперь жизнь в Ратанге пойдет по-другому, а какой она будет — не угадать…

* * *

Ратанга была охвачена празднеством. Пробираясь в толпе вслед за Боско, я дивилась тому, как самозабвенно предавались веселью люди, еще месяц назад рисковавшие жизнью в битве. А может, потому и было таким безоглядным празднество?.. Всплески музыки окатывали толпу, на площадях в свете походен кружились в пляске сплетенные тени, прямо на улицах, под ратанами стояли столы с угощением, и красные листья, кружась, падали на скатерти. Иногда в толпе мелькал серебряный силуэт Странника и исчезал снова.

Мудрено было не потеряться в этом водовороте, но я упрямо прокладывала себе путь, а когда силы иссякали, Боско оборачивался, хватал меня за руку и тащил за собой. Я не знала, куда он меня ведет, а осматриваться некогда было, но все же я разобрала, что мы покинули Небесный ярус, вихрем пронеслись по улицам Белого, проскользнули в Белые Врата. Мелькнул озаренный огнями Дом Исцеления, и толпа вынесла нас на узкую, осененную ивами улочку. Мы очутились перед столом, оттуда закричали, замахали руками, и я увидела знакомые лица Крылатых и Лунных Всадников. Среди них были два Странника. А Вентнора нет, мельком подумала я.

Мы с Боско поспешно выбрались из толпы.

— К нам, сюда! — весело крикнул Харен. Он сам был не похож на себя, и вообще, все вокруг были такие радостные, будто никаких напастей больше не предвиделось… Но не стоило думать об этом в празднество, и я дала усадить себя за стол между Боско и одним из Странников.

— Это Сигрен, — сказал Боско вполголоса, наклоняясь ко мне. — А второй — Сиверн. Поговори с ними, ты же хотела…

Куда там! У меня язык отнялся, и я только молча уставилась на братьев. Они были очень похожи — выше ратангцев, тонкие и гибкие, с длинными темными волосами. Огни походен отражались в ясных, будто отливавших серебром глазах. Сигрен, поймав мой взгляд, вдруг улыбнулся…

Празднество не угасало, но шум стал тише, как будто ночь смягчила его. Устав сидеть за столом, мы бродили по улицам, потом снова поднялись на площадь Совета, где с Надзвездной Башни все еще плыли тихие звуки труб. На ступенях Башни вождей сидели двое — певец с динтаром и женщина. Певец медленно перебирал струны, потом запел, и женщина тихо подхватила:

Алое крыло,

белое крыло, синее крыло

поверху легло…

Они пели негромко и слитно, и нам вдруг стало неловко отчего-то. Мы быстро вошли в тень башни, где нас не было видно.

В медленной ночи,

на закате дня —

алые лучи,

ржание коня.

В медленной ночи,

в солнечном дыму —

белые лучи

ясности и мук.

В медленной ночи,

на изломе дней —

синие лучи

полночи черней.

— Это о Птицах, понимаешь? — шепнул мне Боско. — Очень старая песня… Я досадливо повела плечом.

Словно три весла

взмахом над водой —

эти три крыла

над моей бедой —

алое крыло,

белое крыло,

синее крыло

поверху легло…

Вдруг оборвав песню, они встали и пошли, держась за руки, прочь от Башни. И тогда у нас за спиной прозвучал ясный нездешний голос:

— Старые предания въяве бродят по площадям…

Это были Сигрен и Сиверн. Братья подошли к нам, войдя в тень Башни. Плащи их слабо серебрились в темноте.

— Верно, — кивнул им Боско, как старым приятелям. — Вот, еще одно предание возродилось в Ратанге.

Сигрен улыбнулся, а Сиверн, подойдя вплотную к стене, провел ладонью по знакам на камне. И вдруг странный — тихий, тающий звук вырвался из-под его пальцев.

— Скана! — воскликнул он. — Вот оно! «Придут — лик един для троих, и три цвета сольются в одном, и величайшая радость обернется величайшим горем, и серое крыло…»

— Молчи!

Крик был так страшен, что я даже не сразу поняла, что это Боско. Он метнулся к Странникам и стал между ними и стеной.

— Молчи, — повторил он хрипло, хотя Сиверн и так уже замолчал. — Что ты наделал…

— Это же скана, — недоуменно сказал Сиверн. — Поющие письмена. Им столько же веков, что и городу…

— Их нельзя читать, — почти простонал Боско. — Нельзя! Разве ты не знаешь предсказания? Когда их прочтут, Ратанга погибнет…

Он замолчал, опустил голову, будто потеряв все силы. Сиверн взглянул на брата. Тот, нахмурясь, покачал головой:

— Все так. Но… уже поздно. Три Птицы слетелись в Ратангу. И у них одно лицо.

Сигрен легко коснулся плеча Сиверна, и они ушли. Как завороженная, смотрела я вслед — две серебряные искры отдалились и растаяли в темноте.

Я ничего не поняла, чувствовала только: случилось страшное. Боско все стоял, не шевелясь, будто прибитый к стене.

— Боско, — позвала я шепотом.

Он с трудом поднял голову. Такого лица я у разведчика не видела.

— Никому ни слова, — с силой проговорил он. — Ты понимаешь? Ни-ко-му.

* * *

Алин была одна на празднестве. Толпы ратангцев, поющих, смеющихся, радостных, были не в счет. Она брела по улицам, и одни кричали ей что-то веселое, а другие, разглядев лицо, отшатывались и, смолкнув, обходили ее. Долго Алин это выносить не могла. Оставалось либо вернуться в Дом Исцеления, либо найти тихий и темный угол, которого не коснулось празднество. Она знала такое место — почти у самых Синих Врат, заброшенный дом с колодцем во дворе. Разросшиеся ясени надежно схоронили его от чужих глаз.

Выбравшись из толпы, Алин долго шла по путаным улочкам, и все реже навстречу попадались люди. А у того двора было совсем пустынно.

Она толкнула скрипучую калитку, подошла к колодцу. В черной глубине его отражались звезды. Девушка села на скамью. Лист ясеня с чуть слышным шорохом упал на землю у ее ног. Пахло дикими яблоками. И тут Алин окликнул незнакомый голос.

Чужак назвал ее по имени — тому, которое дали ей на Севере, и которого — она знала — в Ратанге не ведал никто. Она ничем не выдала удивления. Человек стоял перед ней.

Он заговорил, не дожидаясь, пока Алин отзовется. Он рад, что она осталась в живых. Он несет ей привет от владык Севера. Они ближе, чем она думает — в половине дневного перехода. Ратангские глупцы празднуют, а жертвенный меч уже занесен над их головой. (Алин подумала, что владыки все же плохо знают Ратангу, но глаза не выдали презрения). Ратангцы пощадили ее — владыкам это известно — но Север верит ей по-прежнему. И она ему верна. (Тут чужак пристально взглянул на нее; она, не разжимая губ, кивнула.) Владыки дают ей случай доказать это. Нет, им ничего не надо знать о силах Ратанги — они знают и так. Странники? Даже две сотни легендарных витязей не в силах изменить ход судьбы. Ну а если случится небывалое и осада затянется… (Он вновь взглянул на Алин)… есть средство поторопить победу. Вот — и вынул из складок плаща плоскую черную шкатулку. Алин должна открыть и бросить в колодец. Это будет помощь Северу… И — месть.

Соглядатай замолк, глаза у него горели. Одержимый, подумала она.

— Что это?

— Женские побрякушки. Если их найдут при тебе, ничего не заподозрят.

— Я не боюсь. Как это послужит мести?

Он колебался.

— Я привыкла знать. Или владыки разуверились?..

— Их хозяйка — Серая Дева.

Алин не надо было переспрашивать. В этой шкатулке — смерть. Медленная и неотвратимая. Серое крыло накроет залитую огнями Ратангу. Да, это месть…

— Давай.

Шкатулка была тяжела. И что-то чуть слышно побрякивало внутри. У соглядатая тряслись руки, а когда она взяла шкатулку, на лице мужчины отразилось облегчение, и Алин усмехнулась — впервые за весь вечер.

— Ты должен уйти сегодня?

— Нет, задержусь, — он облизал губы.

— Дай мне нож.

Он помялся, потом вытащил из рукава стилет. Оружие убийц.

— Есть у тебя еще?

— Да.

— Хорошо. Теперь иди. Стой! — она подняла руку. — Что там?

Соглядатай повернулся резко, и тогда Алин ударила его ножом между лопаток. Повторять удар ей не пришлось.

При нем была еще одна шкатулка. «Клык». Несколько монет. Кресало. Больше ничего. Она стащила мертвеца в погреб. Потом развела в очаге огонь. Положила на угли обе шкатулки. Старое дерево прогорело не сразу. Почти до утра сидела Алин на корточках перед очагом, подкладывая ветки.

Гамаюн. Бой

Еще вчера пылала огнями Ратанга — горсть сияющих светлячков на ладони горы. Сегодня от праздничных огней остались лишь угли. Еще более черной громадой на черном небе возносился над валами город, и ни один огонь не мелькнул живой искрой из тьмы.

Темно было и на валах, даже сторожевые костры погашены — будто вымерло все. И только из стана кочевников доносились с порывами ветра шум и лязг оружия, и пылали алыми точками во мраке далекие костры…

Я спустилась с вала. Ветер отдувал с головы капюшон плаща. Внизу часовой, вынырнув из мрака, негромко окликнул меня и, услышав ответ, снова растворился в темноте. А я пошла дальше, и казалось мне, что никого больше не существует на свете…

Задумавшись, я шла вперед, пока не наткнулась на туго натянутую парусину — это были палатки вождей. Следовало уйти отсюда, мне, простому воину, здесь не место. И кого мне искать? Кому дело до меня сегодня, перед последним боем? Я прибавила шаг, обошла палатку и отпрянула, различив неясную фигуру человека.

— Эй, кто здесь? — окликнул знакомый голос, и у меня отлегло от сердца, потому что это был Вентнор. И что-то сладко дрогнуло внутри, потому что я поняла, зачем бродила бесцельно полночи по уснувшему лагерю. Чтобы увидеть его.

— Кто? — повторил он резко, и я спохватилась.

— Это я, Вентнор.

— Эгле? — он подошел совсем близко, и можно было различить его лицо. — Почему ты здесь?

— Не спится.

— Напрасно, — сказал он. — В бою рука должна быть твердой, если не хочешь погибнуть.

— А если хочу?.. — вырвалось у меня, и я тут же пожалела об этом.

— Не спеши умирать, — сурово сказал Вентнор. — Ты на это еще права не имеешь.

— Как так?

— Другие, достойные, умирают, а им бы жить да жить. А ты, девчонка еще, смерти ищешь? Не выйдет.

— Спасибо за урок, — голос у меня дрогнул, и я шагнула было прочь, но Вентнор удержал меня.

— Не сердись, Эгле, — проговорил он мягче. — Но перед боем такие черные мысли…

— Тебе-то что? — перебила я. — Тебя беспокоят мои мысли, да? Не бойся, я и так буду сражаться, как все.

— Я знаю, — он вздохнул. — Что с тобой, Эгле? Ты… боишься?

— Нет, — ответила я горько. — Мне нечего бояться, Вентнор. И разве ты защитишь меня от страхов?

— Я? От страхов? — переспросил он удивленно. — О чем ты?

— Ни о чем! — оттолкнув его, я бросилась прочь. Он окликнул: «Эгле!» — но я не остановилась.

Горько мне было, горько и больно оттого, что я не смогла сказать Вентнору то, что хотела. «А он ничего не понял», — с той же горечью упрекнула я, хотя разведчик ни в чем не был виноват. И я знала теперь, что никогда больше не заговорю с ним об этом. Это ни к чему, это никому не может принести радости.

Я бежала долго, не разбирая дороги, спотыкаясь, потом устала, пошла медленнее. Провела ладонью по щеке — мокрая, а я и не заметила, что плакала… Боль моя затихла, свернулась клубочком в груди, неопасная теперь, но я знала, что она скоро проснется… Я облизнула губы, горькие и сухие, как будто я по ошибке выпила отраву. Ну, пусть. Пусть все будет, как есть.

Во мне было сейчас два человека. Одна Эгле молча корчилась от боли и яда, другая шла по сонному лагерю, вглядываясь в темноту, разыскивая стоянку Лунных Всадников. Почти у самой коновязи, когда я уже видела свой стяг и около него неподвижную фигуру часового — невысокий, закутанный в плащ воин прошел мимо, задев меня плечом и не сказав ни слова. Бледный ночной свет на мгновение коснулся его лица — нет, не лица, а маски, скрывавшей лицо. Воин давно исчез, а я все не могла сдвинуться с места. До чего же он похож на Странницу! Но зачем ей сейчас маска?..

Бой похож на тяжелый труд. Я и раньше слышала такое, но что это означает, поняла лишь сейчас. Пот заливал глаза. Болели изрезанные тетивой ладони. Сдавливал горло кожаный ворот куртки. Не глядя, я хватала стрелу из колчана — она скользила в онемевших пальцах. Крики, топот, треск огня, исступленный вой кочевников лишь вначале обрушились на меня, а потом я слышала одно: назойливый, звенящий гул собственной тетивы, и казалось, что лопается небо. Безоблачное, жаркой дымкой затянутое небо. И неотвязная жажда кашлем разрывала горло.

Все оборвалось внезапно. Еще мгновение назад кипел бой, и лязг оружия был невыносим, и вдруг стало тихо, лишь шипело пламя — подожженная кочевниками роща…

— Идем, Эгле, — сказал мне кто-то, я не разглядела, кто. — Все.

— Кончилось?.. — переспросила я.

— Идем, — повторили сердито, и я узнала Тлели. — Боско требует тебя. Он ранен.

— Боско?..

— Его хотят унести, а он отказывается. Идем.

Я шла за ней, спешила, обгоняя утомленных, грязных, окровавленных воинов, возвращавшихся с поля боя. Под наветренную стену, в заранее поставленные палатки сносили раненых, и тут же хлопотали сиделки и лекарки из Дома Исцеления. Я увидела Танис, она громко распоряжалась, кого прежде класть на возы. Тлели окликнула ее, но Танис расслышала не сразу, а расслышав, обернулась с самым свирепым видом:

— Ах, это ты?! Ну, здрава будь, воительница! Иди-ка, успокой нареченного!

— Кого? — подавилась я этим словом.

— Нареченного, ну! Ровно теленок, уперся. Иных забот у нас нет…

Она отвернулась, ворча, и сразу позабыла о нас, а Тлели подтолкнула меня, и только сейчас я увидела Боско. Он полулежал на самодельных носилках, покрытых плащом. На груди белела свежая повязка. И правый бок тоже был перевязан.

— Эгле, — позвал Боско необычно слабым голосом, и мне вдруг стало его ужасно жалко. Я присела у носилок, поправила его неловко лежавшую руку. Боско улыбнулся:

— Иди ко мне в сиделки, а? Зря меня, что ли, ранили?

Я не успела ответить. Подскочила Танис, закричала на нас:

— Ну, что? Сиделку ему захотелось, гляньте! Нашел время! А вы что торчите? — повернулась она к воинам, стоявшим у носилок. — Берите его да тащите! А это что?

Мимо нас шли двое, неся на скрещенных руках раненого. Голова его была запрокинута, лицо прикрыто черной маской. Я невольно вздрогнула, припомнив мимолетную ночную встречу, и снова поразила меня мысль: «Совсем как Странница!..» Должно быть, то же подумала Танис, потому что бросилась к воинам:

— Кто? Кладите сюда вот…

— Оглушило немного, — смущенно говорил один, бережно укладывая беспамятного человека на раскинутый плащ. — Оглушило, а так-то целый…

Танис наклонилась над воином, не сдернув маски, потрогала виски и шею, потом велела:

— Эй, носилки сюда!

Но прежде подъехали трое Странников и с ними Хранительница. И странно — были все четверо свежи, спокойны и ясны, будто и не побывали в бою. Только лицо у Странницы было бледное и горькое. Она соскочила с вороного, которого кто-то поддержал под уздцы, мимолетно улыбнулась мне и вдруг, увидев лежавшего воина в маске, вздрогнула, опустилась на колени и откинула ткань. Мы невольно подались вперед, чтобы лучше разглядеть… и увидели спокойное, белое, как камень, лицо Алин.

У Дома Исцеления воз остановился. Боско сняли первым.

— Эгле, — окликнул он, пытаясь повернуть голову. Я наклонилась к разведчику и сказала быстро:

— Я приду к тебе. Приду.

Его унесли. Две сиделки приподняли было Алин, но Странница остановила их:

— Нет. В Башню.

Сиделки растерялись. Сигрен молча наклонился с седла, взял Алин на руки. И все четверо поехали к Тракту, а я пошла следом. Они ехали медленно. А у Белых Врат по обычаю спешились.

В покое Странницы чуть теплилась светильня, будто кто-то был здесь недавно. Алин уложили на постель. Ресницы ее дрогнули, она открыла глаза.

— Мы уходим, сестра, — сказал Сигрен. Странница кивнула, не оборачиваясь. Зачерпнула ковшиком из бадейки. Светлые капли срывались с края, разбиваясь о пол. Странница поднесла ковшик к губам Алин, тихо попросила:

— Эгле, помоги.

Как она узнала, что я осталась? Ведь не смотрела даже.

Я поддержала голову Алин, пока Странница поила ее. Потом Странница протянула ковшик мне. У воды был чистый горьковатый привкус.

— Лесная, — сказала Странница, принимая ковшик. И улыбнулась мне и Алин, которая смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

— Ты… рада? — хрипло спросила Алин. — Ты ведь этого хотела, верно?

Странница поставила пустой ковшик, наклонилась, поправила Алин сбившиеся на лоб волосы.

— Я знала, что это будет. Только не знала, как.

— Что — будет?

— Искупление. Я попрошу город снять с тебя вину.

— Ты что же думаешь, я прощения ищу? Прощения? — на щеках у Алин загорелись красные пятна.

Странница вдруг рассмеялась. Так чудно было слышать ее легкий смех.

— Сестра моя, — сказала она, — какая же ты у нас глупая.

Алин вздрогнула, будто этот смех ожег ее. Потом с трудом села.

— Пусть она уйдет, — она мотнула головой на меня.

Странница оборвала смех. Глаза ее были серьезны.

— Нет, — сказала она строго. — Между сестрами не может быть тайн.

— Сестрами? — не выдержала я. Впервые Странница при мне произнесла это слово.

Алин вовсе не казалась удивленной. Она только нахмурилась, пытаясь понять что-то.

— Моя мать ничего не вспоминала о сестрах, — чуть надменно проговорила она. — Нет больше женщина нашей крови…

— Кровь? — удивилась Странница. — Разве это так важно?

Алин отрывисто рассмеялась:

— Должно быть, да! Ведь она во мне все же победила, эта чертова ратангская кровь… И раз уж так… я скажу. Не знаю, стоит ли… Они могут мстить… Морна.

Морна

Двери о окна в Доме Исцеления были закрыты наглухо. А у ворот стояли стражи — как в те дни, когда здесь жила Странница. Увидев меня, стражи, как один, вскинули копья, не давая подойти ближе.

— В чем дело? — крикнула я.

— Нельзя заходить! Только лекаркам!

— Мне нужна Танис!

— Нельзя!

Они все же позвали ее, и я долго ожидала у ворот, пока Танис появится. Она вышла усталая, в платье, заляпанном зеленью. Даже рыжие волосы потускнели.

— Что тебе?

— Хочу с вами…

— Незачем, — отрезала Танис. — Сиделок у нас хватает. А почему ты не в войске?

— Так ведь боев уже нет. Ходила с воинами по домам. А потом подумала, может, здесь понадоблюсь.

Танис вздохнула, вытерла мокрый лоб тыльной стороной ладони.

— Иди, Эгле, — тихо сказала она. — Отыщи моих мальчишек… Присмотри за ними, так? А сюда лучше не ходи.

Она повернулась и ушла, и походка у лекарки была тяжелая, плечи опущены. Я молча смотрела, как захлопнулась за ней дверь.

На площади Совета было пустынно. Прошли мимо два воина из отряда Длинных Копий, мрачно оглянулись на меня. Потом выбежала из переулка девушка, задела меня рукавом и скрылась в дверях Круглой башни. Я успела заметить, что лицо у нее искажено беззвучным плачем.

Я долго стояла у Башни Вождей, не зная, куда идти. Странное дело, мне не было страшно. Уже неделю морна опустошала Ратангу, уже неделю над полем за валами, где еще недавно был бой, стояли черные дымы — на кострах сжигали умерших от болезни, и жирный горький запах доносило даже к Надзвездной башне. Никто не знал, как морна вошла в город. Может, враги, разбитые в бою, вольно или невольно отомстили Ратанге. Может, поветрие было занесено водой или ветром. Может, оно пришло вместе с беженцами. К чему разбираться сейчас? В Доме Исцеления умер уже почти выздоровевший воин, и сиделки с ужасом увидели на его лице знак морны. А через два дня не осталось ни одного дома между Красной и Синей стенами, где бы кто-нибудь не умер и где другие не ждали бы в страхе той же участи. Синие Врата были закрыты, никому, кроме лекарок и похоронной команды, не дозволено было проходить вниз, и впускать никого не впускали, но было поздно. Морна расползалась, и улицы Ратанги пустели. Два отряда воинов и возчики с возами несколько раз в день обходили дома, еще живых увозили в Дом Исцеления, мертвых — за валы. Рядом с Домом Исцеления освободили несколько домов и там тоже устраивали больных. А многие своих не хотели отдавать, хотели умереть рядом с ними. Их уговаривали, а то и действовали силой, но что проку было в этом, если спасения не было нигде. Хранительница, вожди, Странники тоже ходили по домам, и к ним бросались, как к последней своей надежде. Хранительница сказала только одно — уходить из города как можно скорее. Но никто не хотел подчиниться ей, даже вожди. Никто не хотел бросать Ратангу. Согласились только собрать детей и вывезти в лесные селения; завтра на рассвете обозы должны были тронуться в путь. Командир Лунных Всадников приказал мне и Тлели ехать с ними. Не знаю, что делала Тлели, а я второй час бродила по городу, пытаясь любой ценой остаться. Не то чтобы мне не хотелось покидать Ратангу — пустые улицы, плачи и дым погребальных костров наводили большую тоску, чем сама морна. Но ведь здесь оставались еще Хранительница, Странники, Крылатые, Вентнор… Даже Алин. А я уеду, сбегу? Ну уж нет! Это было то же самое ребяческое упрямство, которое толкало меня на неразумные поступки.

Решившись наконец, я поднялась в Башню Вождей. Я снова шла к Хранительнице со своей обидой, и, наверно, опять она упрекнет меня за это…

Но упрекать было некому. Пусто и темно было в покое, из оконницы едва сочился неяркий свет. Тогда я вспомнила просьбу Танис и решила, пока не стемнело, разыскать Сана и Рена. А потом, вечером, вернуться сюда. Должна же Хранительница здесь хоть изредка появляться!

Жилище Танис я нашла сразу, но там никого не было, лишь у теплого еще очага дремал кудлатый большелобый пес. На соседних домах стоял знак морны, и я не могла расспросить о мальчишках. Я кликнула пса и пошла наугад. У Дома Исцеления пес вдруг взлаял и бросился в заулок, где был колодец. Из заулка показались, сгибаясь под тяжестью ведер, Рен и Сан. Пес прыгал вокруг них и норовил лизнуть в лицо. Братья явно не были рады встрече со мной, они носили воду для Дома Исцеления и совсем не хотели, чтобы об этом узнала мать. Мне с трудом удалось уговорить их пойти поужинать.

Я отвела их в единственный дом, куда была вхожа в Ратанге — дом Харена, Тлели и Боларда. Я надеялась, что хоть Тлели застану там, но вышло куда лучше — в доме были и Тлели, и Харен с братом, а на широкой лаве полусидел обложенный подушками Боско.

— О, какие гости! — приветствовал он нас. — Жаль, что мне нельзя встать, а то я бы преклонил пред вами колена.

— Я тебе преклоню! — фыркнула Тлели. — Вообрази, Эгле, этот негодяй бежал из Дома Исцеления, да еще в платье сиделки! А потом запутался в нем и свалился посреди улицы.

Сан и Рен захохотали. Тлели, необычайно оживленная, принесла ужин и прогнала мальчишек мыться. Я хотела было уйти сразу, но меня не отпустили. За ужином выяснилось, что всем им разрешили отлучиться из войска до утра, чему они были очень рады и жалели только, что нет Вентнора и Странницы. Тлели раздавала колбасу и кашу с брусникой, Харен, заглядевшись на невесту, ронял ложку, Боско рассказывал о своем бегстве и беспрестанно шутил, и даже Болард улыбался его шуткам. Беда за стенами дома была забыта в этот вечер. Но когда я смотрела на них, страх, которого я не знала прежде, вдруг подступил ко мне. Смерть равно подстерегала друзей — и нежную Тлели, и влюбленного Харена, и горячечно шутившего Боско, и Вентнора, которого не было здесь. Морна накрыла Ратангу своим серым крылом…

Я отодвинула миску и отозвав Тлели, попросила присмотреть за мальчишками до моего возвращения.

— Куда ты, Эгле? — окликнул меня Боско.

— Скоро вернусь! — ответила я на ходу.

Я и впрямь рассчитывала вернуться скоро. Было, правда, уже темно, но сильно светил месяц, да и дорога на площадь Совета была мне знакома. Белый щебень Тракта искрился под лунным светом. Неровными зубьями возвышался передо мной Белый Ярус, и, перерастая его крыши, темнели в небе башни. Огни в них не горели, но это меня не остановило, и уже через полчаса я поднималась по давешней лестнице, присвечивая себе взятой у входа походней.

В коридоре, что вел к покою Хранительницы, тоже никого не было. Я подняла походню над головой и двинулась вперед, но не прошла и двух шагов, как сверху, где лестница терялась в темноте, догнал меня отчаянный вскрик. Я застыла. Быстро и громко простучали по каменным ступеням шаги, и в коридор вбежала Алин.

Я не сразу поняла, что это она. Она была одета, как обычно одевались женщины Ратанги — в длинную белую сорочку и синее платье с широкими рукавами поверху. Волосы ее были растрепаны, а на лице я увидела глубокое смятение. Она бросилась ко мне и вцепилась в плечи, едва не выбив походню, в глазах у нее стояли слезы.

— Скорее, — проговорила она, захлебываясь, — иди же скорее, никого нет, я не знаю, что делать…

— Что случилось?

— Странница…

Я оттолкнула ее и, выронив огонь, побежала в покой.

— Не смей! — кричала мне вслед Алин. — Не ходи туда!

Покой освещала луна. Задыхаясь, я огляделась. На кровати, закинув голову, лежала Странница. Казалось, она спала.

— Не подходи, — прошептала Алин. Она стояла в дверях, сжимая тлеющую походню. — Не подходи. Морна.

— Неправда! — вырвалось у меня. Алин, обойдя меня, подошла к изголовью кровати, поднесла походню. Но я все равно не верила. Скорее бы я могла заболеть! Но Странница…

— Ты что стоишь? — хрипло спросила Алин. — Беги, зови кого-нибудь! Я одна здесь…

У нее вдруг подкосились ноги, и она опустилась на пол рядом с постелью. Невольно я протянула руку, чтобы помочь ей, но тут Странница застонала. Стон этот, хриплый и сухой, как песок, словно хлестнул меня.

Не помню, как я выбралась из Башни Вождей, как бежала той же дорогой. В доме Тлели уже были погашены огни. Я ворвалась в горницу, гулко хлопнула отпущенная дверь, и тут же я закричала:

— Проснитесь! Беда!

Первой прибежала Тлели в одной рубашке, неся перед собой миску с раскаленными углями. Увидев Тлели, я вдруг почувствовала, что слабею, и торопливо присела на лавку. Тлели наклонилась надо мной, освещенная красным светом. За ней уже стояли Харен и Болард.

— Что случилось? — спросила Тлели сердито.

— Странница заболела… — выдавила я и разрыдалась.

* * *

Солнца не было. Небо перед рассветом лишь просветлело, но не изменило цвета, не хлынул, прорвавшись на застланный хмарью небосклон, алый победный свет. И оттого казалось, что ночь не покинула мир, а лишь притаилась, припала туманом к земле, жадно подстерегая тот миг, когда свет истает, исчезнет, и тогда придет время ее власти — навеки…

Весть о болезни Хранительницы была последним ударом, сокрушившим самое жаркое упрямство. Давно люди не ведали такого отчаяния. Священные птицы отлетели от стен Ратанги, и морна накрыла ее своим серым крылом. Ратанга была обречена.

Перед рассветом заскрипели возы, застучали тяжелые копыта коней, и через распахнутые, никем не охраняемые Врата потек людской поток. Детей и раненых не было здесь — почти всех, кто остался в живых, вывезли еще за день, и теперь они, уж верно, подходили к перекрестку Трех Корон, где опустел дорожный столб, покинутый Птицами…

Возы были почти не нагружены, а в том, что взяли с собой, видна была та горькая поспешность, с которой собирались люди в эту последнюю дорогу. А у иных, что прежде еще бежали от врагов за непобедимые — казалось — стены Ратанги, и вовсе ничего не было, кроме того, что на них, но их в этом не упрекал никто. И люди делились всем, от лепешки до одеяла, потому что морна лишила все ценности их ослепляющего блеска, и никто не хотел спасаться чужой жизнью, потому что спасения не было.

Молчание, тяжелое, как могильная земля, висело над людьми, и лишь скрипели колеса, вдавливаясь в песок, да выли, догоняя возы, собаки, никак не желавшие понять, отчего их хозяева покидают свои дома.

В горестном этом шествии, казалось, лишь воины сохраняли всегдашнюю свою твердость и мужество. И хоть ряды их сильно поредели, они носили все знаки различия отрядов и держались отрядами, с готовностью подчиняясь распоряжениям вождей, и, не ожидая приказа, помогали тем, кто отстал. Синие Плащи замыкали шествие, Длинные Копья и Быстроногие ехали по краям дороги, следя, чтобы не было толчеи, и мгновенно наводя порядок при необходимости. Остальные отряды шли впереди, выслав дозоры вперед и в стороны, чтобы избежать внезапного нападения, а уж впереди всех были Крылатые, которые совсем недавно проделали путь к морю. С Крылатыми ехали вожди, и среди них везли на возу Странницу. Она не приходила в себя. С ней рядом, на краю воза сидела женщина, которая никому бы не напомнила Алин, даже если бы капюшон не прикрывал ее лицо, не были бы сгорблены плечи, старя ее на двадцать лет. Никто не посмел отогнать ее от Странницы, даже Вентнор, который ехал рядом. Да он будто и не видел никого, ехал прямо, лишь изредка наклоняясь и мучительно долго всматриваясь в лицо Странницы — белое, как рядно, на котором покоилась ее голова. Будь его воля, он бы, как Алин, сел на воз, но он был воином, да и не у него одного был в опасности близкий человек. Боларда не было — он сопровождал детей, хотя Харен не без тревоги согласился расстаться с братом. Сам он ехал рядом с Тлели, поддерживая, когда она, мучимая странной сонливостью, склонялась к шее коня. Они оба не знали еще, что это первый признак болезни. Не знала этого и Эгле, смотревшая на них сейчас с той затаенной грустью и радостью, которую ощущали все при виде этой удивительной пары. Эгле была верхом, при оружии, со всеми знаками Лунных Всадников, а на седле у нее дремал Рен. После вести о смерти Танис Эгле боялась отпускать его от себя. Сан ехал на возу и завистливо косился на верховых. Рядом с ним был Боско, у него доставало сил сидеть и виновато улыбаться Эгле, когда она оглядывалась. Он и впрямь был виноват — узнав, что его хотят увезти с ранеными, бежал снова, а теперь трясся на возу вместе с ребенком и доставлял всем одни беспокойства. И все же он был счастлив.

Странники ехали с Крылатыми и казались светлыми пришельцами из другого мира. Или Священными птицами, слетевшими на землю, чтобы спасти народ Ратанги от гибели.

Люди оглядывались часто. И каждый раз, спохватившись, отворачивались так поспешно, словно смертью грозил этот случайный взгляд. Но удержаться все равно не могли. И все затаенно ждали последнего знака.

Там, в Ратанге, сейчас воины Черных Плащей и Страж Справедливости обходили дома и улицы — проверяли, не остался ли кто. Чтобы, убедившись, что Ратанга пуста, поджечь дома. Чтобы морна не вышла из Ратанги. Об этом знали все, и не один сейчас до боли в глазах вглядывался в резкий абрис башен, проступавший из серого тумана. И когда наконец засветилось небо над Ратангой, вначале слабым, потом все более ярким алым светом, тяжелый вздох пронесся из конца в конец шествия, и больше никто уже не обернулся, не произнес ни слова. Только Рен, дремавший на седле Эгле, очнувшись, пробормотал сонно:

— Мама, гляди, солнце…

Примечания

1

Стихи в тексте — Кухта Татьяна.

Content

Ракитина Ника, Кухта Татьяна
РАТАНГА

Сирин. Начало

Алконост. Встреча

Гамаюн. Казнь

Сирин. Рок

Птицы. Празднество

Гамаюн. Бой

Морна

Примечания