Ника Ракитина, Наталья Медянская

ТЕМНЫЕ ВЛАСТЕЛИНЫ НА ДОРОГЕ НЕ ВАЛЯЮТСЯ

Была я баба нежная, а стала баба снежная… (с) Вероника Долина

Глава 1

Я бился головой об камин. Камин был ничего себе, мраморный, черный, отполированный, с кровавыми прожилками. Я тоже был ничего себе, худой и поджарый, как барс, приятно бледный, с раскосыми глазами, цвет которых менялся от настроения. Иссиня-черные волосы мягкими волнами падали на плечи. Рубашка была белоснежной, замшевый костюм черный с серебром, ремни приятно поскрипывали, сапоги не натирали, серебристая шпага… тьфу. Впору заколоться, повеситься, ну, или биться головой об камин, чем я сейчас и занимался с похвальным рвением. В голове гудело, и несколько капель крови упало на ковер. Ничего, рабы приберут, вылижут языками. Я выбранился. По темному-претемному залу понеслось эхо.

— Ну что убиваться уж, ваше темнейшее величество. Попаданцы приходят и уходят, а мы остаемся. Нам здесь жить.

Ах ты, сволочь, эльфийская! Сперва напророчил мне жутчайшую в мире гадость, а теперь успокаиваешь?!

Я развернулся и вцепился в тощее горло, сдавил покрепче, так, что придворный прорицатель захрипел, повалил на пол и уперся в грудь коленом:

— Ты! Жертва дружбы народов! Ты обязан что-то с этим сделать! Я не желаю, чтобы всякие левые бабы, а тем более, мужики, портили нашу жизнь!

Предсказатель странно икнул, глаза повылазили из орбит. Понятно… «Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах»… Кстати… а если его перенести в лабораторию и дать заряд помощнее? Или некроманта позвать?

Эльфийский негодяй воспользовался моей задумчивостью, вывернулся и, потирая шею, отскочил к двери.

— Вот же зараза, — через пару минут осипшее бросил он. — Нет бы подумать сперва! Сразу с кулаками кидаешься.

Выхватил из воздуха колокольчик и позвонил. Звук был такой же осипший, куда там звенящей нежности. Ненавижу эльфийские голоса, уши мои от них вянут. Но, впрочем, в характере прорицателю не откажешь. Это какая сила воли требуется, чтобы меня терпеть!

Вбежала тетка с мисочкой и влажным полотенцем и стала вытирать мне лоб. Стоило возиться, само затянется. Я щелкнул пальцами, оставив от служанки аккуратную кучку пепла, и приказал собирать совет.

Через пять минут представители всех рас выстроились вдоль стен тронного зала. Рассиживаться я им не позволяю, иначе заседания затянутся до бесконечности. И тогда эльфы, как бессмертные, победят. А у нас времени нет. Очередной маг-маразматик, не знаю уж, с какого перепугу, навлек на наши земли мор, глад, страх и ужас в лице очередного иномирового героя. Или геройши. Что еще хуже. А отдувается за все кто? Ясен пень, Темный Властелин. Это же он виноват, что орки серые, у эльфов глаза косые, и картошка не растет. И поди докажи кому, что для картошки у нас не та климатическая зона. Герои учебников не читают, они геройствуют.

Я уселся на трон, по привычке перекинул ноги через подлокотник и стукнул пяткой о пятку.

— Так… У кого будут предложения? Говорить минуту. Кто нарушит регламент — мантикоре скормлю. Она голодная.

— Может, лучше дезинтегрировать? — раздалось с потолочной балки. — У меня от твоих советников изжога. А если векторы направить так и так и усилить напряженность поля…

— Мля! Заткнись, я знаю, что ты умная, — я глубоко вздохнул и обратил на советников глаза. Антрацитные на этот раз. Чтобы ни один не понял, как мне страшно. Если глаза — зеркало души, то в моих ровным счетом ничего не отразилось.

Город Сархаш, Приграничье. Правый поворот к четвертой звезде.

Предместье орало и гомонило. Гоготали жирные гуси, связанные лапами и так уложенные на телегу. Им мешали улететь и остриженные маховые крылья, и лишний вес. Куры квохтали и хлопали крыльями в деревянных клетках, оповещая о появлении новых яиц. Пыхтел привязанный к задней грядке телеги теленок. Ржали лошади, вопили торговки, свистели мальчишки. Орал и кривлялся шут в лоскутных лохмотьях, отплясывая на деревянном помосте. И над всем этим сверкало яростное солнце, все выше поднимаясь над черепичными крышами. В носы лезли пыль и тополиный пух. И, как звуки по ушам, били по обонянию вонь навоза, кожи и дерева.

— Эльфа, эльфа вешать будут!

— Да чего там, — оборвал девичье верещание мужской бас. — Уже и вздернули. Раз — и готово. Чево мучиться…

— Так хоть издаля посмотрим, тятенька! — тонкая девчонка повисла на здоровом мужике, по глаза заросшем густейшей бородой, и изо всех сил тянула к воротам.

— Тоже тиатр нашла… а за проход так целый медяк отвали, — бурчал мужик, все же подаваясь вместе с дочерью и толпой в заданном направлении.

— Это правда? — крестьянина дернули за второй локоть. Он обернулся и косо глянул на тощего патлатого парня с длинным носом и серыми, блеклыми глазами. Одет парень был странно, но мужик разглядел лютенку у того за плечом, и особо дивиться не стал. Только локоть вырвал.

— А ты не тутошний, что ли? Ну, дак на то и эльф, чтоб его вешать. Кажную тяпницу нам забава.

Парень с лютенкой скривился, будто хлебнул самогону без закуси. Буркнул «Сволочи!» и стал проталкиваться сквозь толпу.

— Не спеши, а то успеешь, — напутствовал его мужик и встряхнул дочку. — Анька, язык подбери. Менестрелей, что ли, не видела?

Девушка фыркнула и постучала себя согнутым пальцем в висок. Чей умственный уровень она характеризовала подобным образом, отец интересоваться не стал. Дернул и поволок, как козу на веревочке. А менестрель между тем протолкался к воротам. Выпятил тощую грудь перед стражниками, одетыми в серую перистую броню:

— Это у вас тут эльфов вешают?

— У нас. Плати да смотри, — стражник глянул искоса, оценивая взглядом менестрельскую платежеспособность. — Только веди себя прилично. А то у нас менестрелей вешают тоже.

— Это негуманно!

— Чего-о?

Караульный повернул голову, ткнувшись в оплечье обвислым носом. Пробормотал:

«Косой! Косой! Я Голая Дрель! Прием!»

«Голая Дрель! Я Косой. Что у тебя?»

«Лапочка здесь».

«План „Контроль“ Конец связи».

Для стороннего слушателя все прозвучало, как характерное бурчание в животе. Менестрель скривился. Стражник мгновенно вытянул из поясной сумки черного, рогатого жука-оленя и одним стремительным движением запустил тому под плащ.

— Тэкс. Будем платить?

Очередь перед воротами, недовольная задержкой, гудела. Парень стал хлопать себя по несуществующим карманам.

— Да вы что?! Поумирали сегодня?! — заорали из толпы. — Отвали, если нищий!

Стражник пинком отправил тощего к обочине.

— А как же эльф? Я должен его спасти!

Стражник отодвинул на затылок шлем и поковырял пальцем под подшлемником. Облизнул ноготь:

— Ну… как-нибудь…

И прищурился, ожидая ответных действий менестреля.

Тот повернулся, чтобы уйти в поля.

— Эй, через стену перелезать не вздумай, — бросил стражник заботливо в сутулую спину. — У нас арбалетчики на стене.

Менестрель обернулся, поддергивая лютенку:

— Не смей окликать меня «Эй!», волк позорный!

Стражник зыркнул по сторонам, уточняя, что «волк» точно относится к нему. Криво оскалился, обнажив гнилые зубы:

— А как же вас звать, ваше темнейшество?

Менестрель гордо вскинул подбородок, волосенки за спиной трепыхнулись, как на картинах великих мастеров современности.

— Я — Айрастидиель Скайрысь!

— Пля, чудо небесное! А почему не галоп?

Пока менестрель поправлял лютенку и становился в позу, наиболее подходящую для достойного ответа, стражник шагнул вперед (вполне уловимо, если присмотреться) и привычно сгреб паренька за грудки.

— К эльфу хочешь? Будет тебе эльф.

И так дохнул менестрелю в лицо, что тот потерял сознание. Стражник покачал его из стороны в сторону, удерживая за куртку и подозрительно дергая ноздрями.

— Да-а… Хлипкие нонеча пошли герои.

* * *

Очнулся Скайрысь в интересном положении. Он стоял у столба, чувствуя обнаженной спиной занозистую поверхность. Руки были вздернуты и прикручены к поперечной перекладине, так что менестрелю пришлось вытянуться, едва касаясь цыпочками грешной земли. А вдоль перекладины, злобно зыркая, подбиралась к музыкальным пальцам ворона.

— Кыш… — выдохнул Рысь. Голос осип и не повиновался.

— Чего вопишь? Алиска мирная.

Ворона поднялась, тяжело взмахнув крылами, и перепорхнула на столб напротив. Рысь невольно повлекся за ней взглядом, и икнул. Это был не просто столб, это была виселица, на которой, унырнув в дыру помоста ногами, покачивался кто-то… Или что-то? Или все же кто-то?

Иначе почему он разговаривает? Или это не он? Или это в голове от жары мутится?

— Мама… — Рысь всхлипнул.

Висельник хохотнул, и над головой у него несколько раз хлопнуло, будто кто-то нетерпеливый сложил и разложил зонтик. Менестрель скосил правый глаз: хлопали розоватые лопухи… или крылья, как у летучей мыши… гламурной. Точнее Рысь не мог бы сказать — едкий пот пополам со слезами мешали обзору.

— Че уставился? Эльфа не видел? — голос был немелодичный, хриплый и едкий. Впрочем, мелодичность с петлей на шее? Но… как же оно говорит?!

Рысь опять хлопнулся в обморок. Чтобы не утруждать себя непосильной умственной работой. Минуты на три. Или даже изрядно больше, потому что штаны в паху успели высохнуть, а жгучее солнце уползло за высокие ребристые крыши домов справа. И стало почти прохладно.

Ворона Алиска топотала по помосту, что-то выклевывая из бурых плах, в опасной близости от куртки и рубахи Скайрыся, аккуратно сложенных к его ногам. Поверх одежды горбилась заботливая прикрытая платочком лютенка.

— Кыш…

Ворона сип проигнорировала.

— Эй! Ты живой? — окликнул висельник, обмахиваясь лопухами, в которых менестрель наконец-то опознал знаменитые эльфийские уши. А вот остальное! Тушка висельника была округлая и упитанная, а росточком боги обидели. И напоминал он одетую в зеленую пижаму и вывалянную в смоле свинью.

— Че пялишься? — эльф вытер локтем нос-уточку.

— Я тебя спасать шел…

— Ну, пришел. И что?

— Я пришел тебя спасти.

Эльф хмыкнул:

— Я уже понял. Так чего не спасаешь?

Рысь дернулся в путах. К его моральному унижению и физическим страданиям прибавилась отоспавшаяся в жару и весьма энергичная муха. Как истребитель-камикадзе, атаковавшая все уязвимые места, она лезла в глаза, пикировала на грудь и норовила цапнуть за ступни, с которых чья-то заботливая рука (прямо по Олдям) стянула сапоги. Менестрель заизвивался и задергался, точно в дикарском танце. Эльф энергично захлопал в ладоши. Муха же выбрала место для посадки, напилась кровушки и, мелодично жужжа, устремилась в голубые дали. Рысь поник главой.

— А почему ты не спрашиваешь, почему я живой? — подал голос эльф, весьма бодрый для покойника. Скайрысь встряхнул гудящим черепом, надеясь, что пот не так станет заливать глаза.

— Ты зомби?

Висельник фыркнул:

— Ну до чего же банально и ограниченно мыслят герои! Нашу песню не задушишь, не убьешь. Потому что эльфы бессмертны!

— А зачем тогда тебя вешают?

В ушах менестреля тонко звенело, и он надеялся, что это надвигается всего лишь обморок, а не озверевшее от голода комарье.

Собеседник воздел толстый палец:

— Вот он, коренной вопрос современности. И у меня есть на него ответ. Это низкая месть Темного Властелина светлому и отважному эльфийскому народу. Меня вешают каждую тяпницу на потеху толпе, ибо я единственный, кто не стал подставлять выю злобному тирану, под пятой которого…

— Вы… что?

— Выю. То бишь шею, — пояснил эльф. — Заткнись и слушай. Не выношу, когда меня прерывают. Итак, под пятой этого темного предателя, попирателя добра и света, гнусного мучителя и злодея стонет все человечество, и эльфячество, и гномство. И оркство, — поколебавшись, добавил он. — А эти лавочники, это зажравшиеся экскременты тупых драконов…

Подошедший стражник внимал, подперев щеку кулаком в латной рукавице:

— Хорошо поет. Ну, чисто, соловей… Вот так бы слушал и слушал…

И лениво вынул эльфа из петли. Затем настала очередь Скайрыся. Едва веревки перестали менестреля удерживать, колени его подогнулись, и парень упал лицом вниз. Лютенка звенькнула, хрупнула и превратилась в груду перетянутых струнами дощечек. Стражник пиханул парня в тощий зад:

— Вставай, тут разлеживаться не положено.

— Отойди, душегуб! — эльф решительно дернул Рыся за пояс. Сгреб и сунул ему в руки имущество. — Ты проявил себя героем и доказал, что достоин. Идем, я отведу тебя туда, где нас ждут.

— Еще раз опоздаешь на повешенье — без штанов оставлю, — пригрозил стражник эльфу. Приятно зазвенело серебро.

Толстяк встряхнул вновь обретенного героя:

— Эй, планы меняются. Как тебя звать, кстати?

— Айре… стадии… студиель Сик… Ски… рысь, — произнес Рысь, запинаясь. Зубы стучали, язык онемел, губы не слушались. Да и имя он себе выбрал… ну слишком сложное.

— М-да, — произнес эльф задумчиво. — А меня Смит. Просто Смит. Для друзей. Надеюсь, мы подружимся.

И, повернув менестреля направо, пинком в спину придал ему ускорение.

Глава 2

Я энергично шагал из конца в конец огромного тронного зала. Во-первых, мне лучше думалось на ходу, а во-вторых, это давало возможность попирать ногами вселенную. Выложенную мозаикой на полу карту принадлежащих мне земель. И всего остального.

Мантикора, покинув потолочную балку, почти бесшумно кралась по моим следам. Почти, потому что отравленный наконечник скорпионьего хвоста тянулся, подпрыгивая на плитах и отбивая ритм «Милого Августина». Я даже незаметно стал напевать про себя. Настроение у меня было прекрасное. А всего-то маленькая звездочка, сияющая в дальнем углу от трона на нарисованной башенке с вымпелом, подписанным: «Сархаш». Я взмахнул согнутой в локте рукой:

— Иес!

Мантикора задрала хвост и флегматично поскребла себя за ухом.

— Я могу его съесть? — спросила она.

— Ни в коем случае! Я должен выяснить, откуда исходит зараза, и придушить ее раз и навсегда. А потому с героя будут пылинки сдувать, пока он нас к этой заразе не приведет. К тому же, герой никогда не бывает один.

Мантикора облизнула усы в предвкушении. Надо проследить, чтоб не облопалась зверушка.

А по поводу «не бывает один» соображения у меня имелись. Я повел рукой, и воздух дрогнул, выпуская самое соблазнительное создание, которое только можно представить. Мантикора чувственно чмокнула.

— Сидеть! — хриплым меццо-сопрано одернула ее мой лучший агент. Генетически модифицированная вампо-демочка обошлась мне по цене четырех линкоров и инфаркта ведущего алхимика королевства, но Миледи того стоила. Ноги от ушей, аппетитная попка, грудь четвертого размера — натуральная, между прочим, никаких маго-медицинских фокусов. И наличие интеллекта в блондинистой голове.

Я поманил вампо-демочку указательным пальцем, косо оглядывая монашеский серый балахон и платок, укутавший голову по самые гланды.

Мотнул волосами:

— Не годится.

Коротким взмахом клинка распорол на ней тряпки и притянул девицу к себе. Мантикора ахнула и свалилась в обморок. Для меня же прелести Миледи, как всегда, остались без последствий. Если она и досадовала по этому поводу, то чувства свои умело скрывала. Я осмотрел ее рот, подобный алой розе и старательно прячущий клыки… ямочки на щеках… Заглянул в серо-стальные глаза.

— Деточка, ты отстаешь от моды. Сейчас носят зеленые. И с размером не стесняйся. Чем больше, тем выразительней. Зеркало дать?

— Ваши глаза станут зеркалом для меня, о Властелин!

От ее невероятного голоса завибрировал воздух, и с каминной полки упало и разбилось несколько дорогих моему сердцу безделушек. Не стану мелочиться, вычту из гонорара. Между тем глаза Миледи округлились, заняв едва не половину лица, и стали ярко-зелеными. Копьями растопырились ресницы.

Я кивнул. И потянул агента за уши, придавая им ненавязчивую кошачью остроту. Во-первых, слышать будет лучше, во-вторых, опять же, мода. Операцию сопроводило деликатное: «Ой!» Уши заалели.

Я хмыкнул и коснулся вьющихся мелким бесом платиновых волос.

— Не то. Нужны рыжие. Волны покрупнее. И до… хм, — я указал на себе, какая именно меня устроит длина. И не вздумай их стричь и заплетать.

Миледи захлопала ресницами:

— Но… господин! Они же будут путаться в ветках! И как их мыть в полевых условиях?

— Казню! — грянул я и задумался, откуда Миледи известно про полевые условия. Впрочем… на то она и лучший агент. — Ты обязана соответствовать мировым стандартам. И если они требуют, чтобы ты выглядела, как блудница, то будь добра выглядеть, — и я потрепал пухлую щечку. Миледи щелкнула зубами. Но, как обычно, промахнулась. Я засмеялся. Выхватил из воздуха полупрозрачную ядовито-розовую балетную пачку:

— Вот, будешь носить это.

Я оглядел агента со всех сторон. Чего-то явно не доставало. Миледи стояла, потупившись, не пытаясь мне подсказать, что же я упустил. Глаза, волосы, юбка… А!

Щелкнув пальцами, я согнулся под тяжестью последнего элемента ее туалета, чашки глухо звякнули, стукаясь друг о друга, зашуршало кольчужное плетение.

— Только не это, мой Господин! — Миледи рухнула и стала пресмыкаться у моих ног. Я тронул ее носком сапога:

— Вставай и без глупостей. Без этого по-настоящему эротично не может выглядеть ни одна женщина.

— Когда-нибудь… я вас убью, — объявила Миледи глухо.

— Ну, тогда у нас впереди вечность. Встала, раз-два! Я сам застегну, в виде высшего благоволения.

И, несмотря на стоны, слезы и молнии, летящие из-под колючих ресниц, я надел на Миледи бронелифчик.

— Так. А теперь легенда.

Я вынул, опять же, из воздуха массивный, переплетенный в покоробленную кожу том. Том рвался из рук и давно бы искусал нас с вампо-демочкой, если бы не запиравшие его прочные ремни с массивными пряжками.

Я небрежно кинул свод Миледи:

— Изучишь на досуге. Там имена и титулы родственников до шестнадцатого колена, гербовник и генеалогическое древо. А если кратко, ты эльфийская принцесса… полукровка. Я захватил твое королевство, убил родных, а тебя сделал сексуальной рабыней. Ты долго стонала под моей пятой, пока не перегрызла ошейник и не отправилась искать героя, который отомстит за беды и страдания эльфийского народа и вернет тебе трон. Звать тебя, — я зажмурился, припоминая, — Лаирнэ Лиарфаннан о’Элбрэт. Имя подлинное.

Агент чуть заметно скривилась.

— Если тебе не нравится грызть ошейник, можешь вскрыть замок пилочкой для ногтей.

— Да нет, Владыка, — чуть заторможено отозвалась она. — Неужели он поверит в этот бред?

Я пожал широкими плечами:

— Как у них там говорится, «пипл хавает». Накинул на плечи занавеску — эльф. Взял в руки лыжную палку — боец. Два аккорда по струнам бренькнул — ступай в менестрели. Ну а в чужой мир попал — тут же на блюдечке с каемочкой королевство поднесут. И принцессу в постель подложат. И ни до одного не доходит остолопа, — я гневно грянул себя по лбу кулаком, — что если у себя на родине ты ни на что не годишься, то в другом мире не сгодишься тем более. А… не надо о грустном, — я щелкнул пальцами, отправляя в руки Миледи пергаментный свиток.

— «Все, что вы хотели узнать о попаданцах, но боялись спросить» (1), — выразительно прочитала она. — Реальное имя: не известно. Самоназвание: Айрастидиель Скайрысь, — вампо-демочка хмыкнула. — Пол: мужеской. Возраст: от 20. Профессия: менестрель (предположительно). Внешность…

И стала крутить в воздухе трехмерное изображение. Я деликатно отвернулся.

— Кстати… Ты как эльфийка тоже обязана на чем-то играть.

— Я только на клавесине умею.

— Ерунда. Возьмешь мандолину. Дери струны и ори погромче. И, главное, ни в чем себе не отказывай. Чем больше в песнях крови, любови, королевств, темниц, стенающих дев, павших эльфов, воющих на луну волков и облаков, улетающих в закат, тем больше шансов прослыть гениальной.

— Милорд!

— Молчать! — обозлился я и, перепрыгнув совершенно забытую нами мантикору, все еще пребывающую в глубоком обмороке, толчком распахнул бронированную дверь в малый арсенал.

Лучше бы я этого не делал. Вечно забываю, что у Миледи при виде рубяще-колющих инструментов сносит крышу. Впрочем, кто у нас без недостатков?

А она между тем обвешивала себя хопешем, махайрой, бастардом, цвайхандэром, фламбергом и бхелхетой, распределяя вес так, чтобы не крениться на сторону. Умоляюще посмотрела на меня, взмахнув длиннющими ресницами, и приладила за спину луки длинный, ассиметричный с двойным изгибом и рожками на концах. Схватила колчан со стрелами, оценила мои гневно зеленеющие глазищи и второй хватать не стала. И на самом выходе, куда мне удалось ее дотолкать с преизрядным трудом, цопнула на бегу буздыган, глефу, дюжину метательных ножей, дагу, кортик и алмазную пилочку для ногтей. (2)

«Я эльфийская принцесса, я собралась на войну…» (3) — кисло процитировал я, спотыкаясь о мантикору. Та зевнула, показав нечищеные зубы, но в себя приходить не стала.

— Итак, твоя задача, — обернулся я к агенту. Та сурово звякнула арсеналом:

— Добраться до Сархаша, найти объекта «Лапочка», втереться в доверие, проследовать за оным до источника неприятностей и… — ротик, похожий на розу, приоткрылся.

— Никаких «и», просто доложить и ждать указаний.

Миледи кивнула и нервно облизнулась раздвоенным языком.

Город Сархаш, Приграничье. Правый поворот к четвертой звезде.

Чем дальше уходили эльф со Скайрысем от лобного места, тем дома становились ниже, дым жиже, а улицы грязнее. Амбрэ здесь стояло такое, что немедленно хотелось брякнуться в обморок. И менестреля удерживало лишь лицезрение дерьма и помоев под ногами. Рысь брезгливо поджимал пальцы, старательно выбирал место, куда ступить, но полностью уберечься все же не смог. Радовало хотя бы то, что битого стекла здесь не было. Парень занозил нос, укрытый в расколотой лютенке. Обгоревшие, искусанные плечи горели под рубашкой. И что-то щекоталось, ловко избегая хлопающей ладони.

Смит сердито бурчал, следя за ужимками спутника, страшно недовольный задержкой, и бросал косые взгляды то на темнеющее небо, то на кривые переулки, разбегающиеся во все стороны, чтобы внезапно вынырнуть впереди вторым концом.

— Как-то здесь… неправильно, — жалобно пробормотал менестрель.

— А ты что думал, в сказку попал?

Эльф зафыркал.

— Все, пришли уже, — он небрежно ткнул пальцем в двухэтажную хибару, завершавшую улицу. Над хибарой изрядно поиздевались время и непогода. Обглоданные жучком черные балки выпирали из криво оштукатуренных, заляпанных известкой стен. И все строение кривилось на сторону, как пьяное, и было подперто корявыми брусьями, вбитыми в глинистый берег заросшего ряской и тростником озерца. В озерце квакали лягушки, над водой зудела мошкара. Зато лишенные окон стекла хибары были украшены пламенеющей вовчугой (4) и кокетливыми занавесками. А на гербовом щите над дверью изображена была смачная такая кружка, увенчанная пышной пеной и обведенная полукольцом непонятных Рысю рун.

— «Дрим одинокого эльфа». Дивное место.

Поднатужась, Смит опрокинул деревянную лохань, стоящую у порога, так что менестрелю пришлось скоропостижно подпрыгнуть, дабы избежать омовения. И стал ковшиком, прикованным к бочке, черпать дождевую воду, чтобы наполнить лохань заново. Предложил любезно:

— Ноги вымой.

Сам же достал из недр костюма щетку и стал старательно драть ею сапоги.

— Дивная корчма, — повторил эльф, разгибаясь. — Гномы строили.

— А почему… она такая?

— Кривая? — Смит воздел щетку к небу. — Так два придурка тут магическую дуэль учинили. Полгорода снесли. А корчма только покосилась. Правда, зодчий этого не пережил. Ушел под землю от стыда. И теперь только время от времени пропадают в погребах пиво и колбаса. Ну! Поболтать и внутри можно.

И пропихнул Рыся в двери.

Таинственный свет озарял середину залы, таинственные тени таились по углам. В них тоже кто-то прятался.

Смит на подобные мелочи внимания не обратил и направился прямо к стойке. Запустил по выскобленным доскам некрупную серебряную монету. Трактирщик ловко поймал ее и укусил. Полюбовался вмятиной на серебре, обтер о рукав и сныкал под передник.

— Как обычно?

— Только пива два.

Хозяин кивнул и, наполнив, протянул эльфу кружки, оплывающие влажной пеной. Выставил подле миску с чем-то лихо закрученным и щедро посыпанным крупной солью. Взяв заказ, спутники заняли последний пустой угол, и Рысь с облегчением вытянул ноги, поколотые сухим тростником, устилавшим земляной пол корчмы. Но насладиться пивом ему не удалось. Двери громко бамкнули о беленую стену.

— Эля! Или я тебя по стенке размажу! Бокал и блюдечко.

— О Темнейший! — Смит пополз под стол. — Меня здесь нет.

На мгновение из-под столешницы высунулась рука, сгребла кружку и горсть хрустящей закуси и тут же снова исчезла. Рысь остался в гордом одиночестве. И мог вволю разглядывать завернутого в плащ незнакомца, правда, большей частью со спины. Спина внушала.

Был вновь пришедший пониже попаданца-менестреля, зато вдвое шире. Болтались, доставая до лопаток, черные, в тон плаща, нечесаные волосы. Из них торчали эльфийские уши и двуручная рукоять широкого меча, упрятанного в изукрашенные стразами ножны. Плащ незнакомца подозрительно топырился на уровне бедер, отчего-то наводя Рыся на непристойные мысли. А остальное загораживал стол.

— Это кто? — спросил Рысь, нагибаясь.

— Сам Топинамбур Лютый! А теперь молчи…

А вот в трактирщике не было ни страха, ни почтения.

— И бокал, и блюдечко, и ночную вазу! — сварливым голосом возопил он. — А сколько ты мне должен уже — знаешь?! А не пошел бы ты в «Вонючего хорька»? Как раз дыра по тебе. Пустозвон!

Эпитет был несколько более энергичный, но Рысь, будучи интеллигентен, не осмелился бы повторить такое даже про себя.

— Темный и прислужник Темных! — прохрипел Лютый трагически. — Сегодня, когда год прошел с того дня, когда пепел моей возлюбленной, моей ласточки, моей феи Рапсодии унесся к небесам, что я вижу? Только подлую и мелочную неблагодарность! Только забвение веры отцов и презрение к нищему менестрелю. И за этих мерзавцев я кровь проливал! — Топинамбур рванул плащ на груди и разметал руки в стороны, становясь похожим на летучую мышь-переростка.

И тихо заметил:

— Ну, последний раз в долг, а?

— Только ради Рапсодии. Красиво горела.

С вытянутым лицом прошествовал трактирщик к середнему столу, неся в одной руке блюдечко, а в другой стеклянную кружку с каким-то странным пойлом. И не ясно было, то ли он скорбит по погибшей возлюбленной Лютого, то ли по тому, что за эль не будет уплачено.

Топинамбур принял кружку, резко выдохнул и втянул пойло в себя. Обтер рукавом рот. И скорбно замер над блюдечком. Трактирщик даже сочувственно похлопал его по загривку:

— Ну, будет, будет; ей в Заграньих чертогах лучше, чем на нашей грешной земле.

— Я отомщу! — прохрипел Лютый и закашлялся: похоже, эль пошел не в то горло. Хозяин поднял к балкам страдальческий взор:

— А ты знаешь, сколько сейчас стоят услуги мага-краснодеревщика?

— И за этих мерзавцев… я, — Топинамбур грохнул себя кулаком в грудь, — кровь проливал!

Взор трактирщика, сойдясь на нем, разом стал пристальным и жестким:

— Пожалуй, блюдечко тебе лишним будет.

— Отдай! — взревел Топинамбур.

— Не отдам.

Хозяин ловко выхватил посудину у него из-под носа.

— Они чего? — вновь обратился Рысь к своему другу под столом.

— Эль из вереска бело-розового здорово шибает в голову.

— А-а…

И ни Рысь, ни уж тем более Лютый с корчмарем не обратили внимания, что в дверях стоит, наблюдая за ними, обвешанная оружием, прекрасная, рыжеволосая эльфийка в балетной пачке и бронелифчике, выставив изящную ножку и закатывая зеленые, точно изумруды, глаза.

— Кх-кх-м, — покашляла она, пытаясь привлечь к себе внимание. И привлекла. Но не скандалящих мужчин, а девушки, вышедшей на шум на галерею над общим залом. Девушка тоже была эльфийкой и тоже рыжей. И глаза закатывала и ладони прижимала к острым ушкам совершенно так же. Только вот балетной пачки на ней не было, а поверх бронелифчика, перетекающего в броне-бриджики, имелась длинная, прозрачная ночная рубашка, перепоясанная на бедрах узким ремешком. Ремешок оттягивали длинный кинжал в ножнах со стразами (ну, эльфийская мода такая), раздутый кожаный кошель, карманный арбалет и овальное зеркало на длинной ручке. Болты к арбалету были вогнаны в гнезда портупеи, подчеркивающей грудь, а на плече висела мандолина. Или домра.

— Я Лаирнэ Лиарфаннан о’Элбрэт, эльфийская принцесса… полукровка, сбежавшая из вражеского плена, — переорала Лютого с трактирщиком леди у двери.

— Нет! Это я Лаирнэ Лиарфаннан о’Элбрэт, да рассудит нас Вереск! — девица наверху въехала пяткой в ограждение и полетела вниз, поскольку привычные к подобному обращению балясины раздвинулись, уступая дорогу. В полете девица умудрилась выбить из рук трактирщика блюдечко, и то впечаталось бедняге в лицо. Хозяин упал, и рыжая без последствий приземлилась сверху. И тут же вскочила, странным образом устроив руки у груди.

— Да стоит моим мечам запеть в ножнах — и страх пронзает врага, точно сталь! А эльфийская кровь кипит, разя направо и налево! — она крутнулась вокруг своей оси. — И что остается врагам?

— Да, что?!

— Завернуться в простыню и ползти на ближайшее кладбище!

И торжествующе взглянула на соперницу, считая ту поверженной. Девица у двери, встряхнув медной гривой, наклонила головку к точеному плечику:

— А огуречный сок ты от веснушек не пробовала?

И алчно сверкая глазами, наблюдала, как врагиня, звякая мандолиной, валится к ее ногам.

Прошла на середину зала; сдвинув арсенал, утвердилась на скамье:

— Трактирщик! Кружку эля из вереска! И не вздумай разбавлять.

Хозяин, сгребя в кучку ноги-руки, поднес чашу с элем красавице, подобострастно кланяясь и заглядывая в глаза. Лаирнэ приняла ее с надменностью королевы в изгнании и наклонила над лежащей так, чтобы эль цедился по капле в полуоткрытый рот.

— Вереск, — начала она назидательную речь, — оказывает на эльфов удивительное по силе воздействие. Стоит им лишь заслышать это слово, как они сбегаются в ароматные кущи, раздвигая их перед собой и сдвигая позади, как занавески. Катаются в нем, аки коты в валериане; и взращивают вереск от неприметного растеньица росточком не более чем по колено до размеров поистине устрашающих. А уж напитки из вереска почитаются ими превыше…

Рысь, приподнявшись над своим столом, увидел, что девица воистину права: Лютый тоже приподнялся, пялясь на нее выпученными глазами цвета тусклого изумруда, и «грабли» держал, как готовая служить собачонка. Менестрелю наконец-то удалось как следует рассмотреть собрата по профессии, и на какой-то миг он ощутил желание, следуя примеру Смита, тоже убраться под стол. Был бы Топинамбур хорош по-своему, на ихний эльфийский лад: рубленое лицо, раскосые глаза и чувственные губы, вот только шрам рассекал его рожу от уха до уха, и по носу не по разу прошлись копром. Или пестом, учитывая техническую отсталость здешнего мира. Ну и уши, эти уши никак нельзя было одобрить.

— Не зря алхимики пишут на бочонках с вересковым элем, — продолжала рыжеволосая дева поистине боговдохновенную речь, — «Смертельная доза. К эльфам не относится».

Отвлекли Рыся от слишком уж пристального созерцания воина-менестреля и двух рыжих красоток ритмичные толчки в столешницу снизу. Это Смит бился о доски головой. Парень заглянул под стол:

— Ты чего? Ты же себя демаскируешь…

— Я ненавижу вересковый эль! Или я не эльф? Или я не нормальный?

Рысь погладил беднягу по плечу:

— А может, тебя закодировали?

Смит глубоко вздохнул и успокоился. Между тем лежащая, не то под воздействием пламенной речи, не то липкой гадости, льющейся на лицо, стала подавать признаки жизни. Лютый наклонился над ней, нервно облизываясь и дергая плоскими ноздрями.

— Надо сделать искусственное дыхание.

Он впился в испачканные элем губы и, сочетая искусственное дыхание с массажем, бодро полез ладонью под бронелифчик.

— Не трогайте меня! Я не люблю, когда меня чужие обнимают! — отперлась от первой помощи рыжая, удачно двинув Топинамбура коленом. Эльф ухнул и обмяк.

— Браво, сестренка, — сидящая отставила чашу и раза два свела и развела ладони. — И поскольку мы выяснили в нашем маленьком поединке, что Лаирнэ все-таки я, то придется тебе назваться другим именем.

Рыжая в ночнушке ковырнула ногою пол и надулась, не признавая себя побежденной, но не отваживаясь вслух о том сказать.

— Не испытывай мое терпение.

— Струна Забора. Это мой сценический псевдоним, — поведала соперница, мило краснея. — Но… если для тебя это слишком сложно, зови меня Бомжиха.

Лаирнэ закашлялась и опрокинула в себя остатки эля.

— Нет-нет, вполне. А…

Между тем Лютый, перебирая ладонями ножку стола, привел себя в вертикальное положение и мрачно воззрился на рыжих, пытаясь уразуметь, которая из двоих ему приложила. И вправду ли их двое. Струна охнула, одну руку устремила к менестрелю, а второй схватилась за грудь:

— Это он! Великий герой! Тот, к которому я несла свое истерзанное сердце!

— Ого! — заметила эльфийская принцесса. — Ты точно уверена?

Менестрелька извлекла из-за пазухи кусок пергамента, выглядящий так, будто им регулярно вытирали сковороду.

— Я сняла это… со столба… и ношу у сердца.

Она развернула пергамент жестом глашатая, зачитывающего императорский указ:

— «Четыре полновесных серебряка тому, кто укажет местонахождение Топинамбура Лютого по прозвищу Красавчег, повинного в пошлости, глупости и отсутствии музыкального слуха. Раса, возраст (предположительно), приметы…» — «Совпадают», — объявила рыжая в ночнушке с придыханием. — «При поимке особо опасен. Можно скончаться от смеха».

— Ложь! — возопил менестрель и, вырвав у Струны пергамент, стал запихивать в рот. — Я кува бовше штою!

— Действительно, он, — покусывая губку, признала Лаирнэ. — Но на героя как-то не тянет.

Струна и Лютый не разорвали ее лишь потому, что в таверну снова кто-то вошел. Вернее, не кто-то, а два вполне конкретных мужика в черных сагумах, натянутых поверх чешуйчатых доспехов. Были оба в круглых, похожих на тазики шлемах, так что их расовую принадлежность Скайрысь определить не смог. У обоих при бедрах болтались широкие короткие мечи, а левые кулаки закрывали баклеры. Один, кроме прочего, был вооружен еще и арбалетом. Какой нечистый занес этих двоих в «Дрим одинокого эльфа», Рысь, кстати, тоже представлял не особо. Может, им просто хотелось промочить горло. Или поинтересоваться, который час. Или даже: как пройти в библиотеку? Вот только черным почему-то не обрадовался никто, кроме трактирщика. Впрочем, каждый из завсегдатаев отреагировал по-своему. Кто-то, подобно Смиту, полез под стол. Кто-то, обогнув залу по стеночке, устремился к выходу. Пара особо умных деловито взлетела по лестнице, скрываясь в нумерах. И только Красавчег рвался в бой. Он снял с пояса и поцеловал лютню и, привстав на колено, протянул ее Лаирнэ:

— Сберегите ее для меня. Если я погибну, то… пусть она напоминает вам обо мне.

Красавчег вытер скупую мужскую слезу. Струна Забора надулась. «Эльфийская принцесса» показала ей язык. А Топинамбур стал вытаскивать меч. Именно стал, а не выхватил с шипением или свистом, чтобы воткнуть в беззащитное горло, как это представлял себе Рысь. То есть, выхватить-то эльф попытался, но… запихать цвайхандэр в ножны было ошибкой критической. Лютый снял меч со спины, разложил на столе и задумчиво на него уставился. Потом перевел взгляд изумрудных глаз на Забору:

— Держи конец!

Струна покраснела, но догадливо ухватилась за ножны как можно дальше от рукояти. Эльф, пятясь задом, извлек клинок. Черные, заговорившись с трактирщиком, не обращали ни малейшего внимания на возню за спиной. Рысь мучительно решал нравственную дилемму, окликнуть их или не стоит, сжимая кулаки у груди и распаляя себя воспоминаниями о позорном столбе. Лаирнэ с лютней перебралась на лестницу и подкручивала колки, должно быть, собираясь подбадривать сражающихся песней.

— Благословляю тебя на бой! — возопила менестрелька, крест-накрест взмахивая мандолиной.

Лютый закряхтел и воздел цвайхандэр над головой. Потолочная балка разошлась с его кончиком на какой-то полудюйм; увлекаемый тяжестью клинка, менестрель совершил пируэт, пьяно покачнулся и затормозил, впечатавшись в стойку боком. Меч же, продолжая неуклонное движение, проскочил над головой хозяина корчмы и застрял в дубовой бочке за его спиной. Из трещины потекло липкое и зеленое: судя нестерпимому сенному по запаху, лучший вересковый эль.

— Ах ты пля… — с последним непечатным словом о голову Топинамбура разбилась массивная глиняная кружка. Мужики в черном повернулись и с интересом уставились на врага. Менестрель застыл в немом наслаждении, ловя языком текущее по щекам и капающее с носа пиво.

— Они никого не жалеют: ни жен, ни детей, ни имущество! — возгласил Топинамбур со слезою в голосе, обхватывая себя за плечи. Судорожно задергал руками и разразился тирадой, явно превзошедшей вокальные и интеллектуальные возможности хозяина корчмы.

— Что, ножи застряли? — сочувственно поинтересовался мужик с арбалетом. Лаирнэ выбила по струнам дикий ритм.

— Ах ты! — Лютый воздел ногу, пытаясь въехать врагу в живот. Не то чтобы не попал, но угодил по стойке, у которой враг был секундой раньше. И взвыл, схватившись за ступню.

— Черные подлецы! Я вам не сдамся! — он перекатился через голову и, кинув Струну себе за спину, попытался повалить между собой и черными стол. Массивная дубовая мебель валиться не желала. Лютый побагровел, Струна страстно пыхтела из-за его спины.

— А ты знаешь, сколько стоит ремонтная магия?! — надрывался трактирщик, примериваясь в Лютого горшком.

— Спокойно! — проорал черный без арбалета, приближаясь к менестрелю с фланга и размахивая щипцами для разбивания угля. — Мы берем его в клещи.

— И в кочергу! — взмахнув вторым оружием возмездия, поддержал товарищ.

— Ой! — пискнула Забора прежде, чем свалиться в обморок.

— Убили! — взвизгнул, подаваясь вперед, Рысь, изнывающий от любопытства. Визг отвлек стражников, Лютый успел нырнуть под стол. Смит решительно потянул напарника туда же. Правда, столы были разные. Смит прижал палец к губам. Мол, сиди и нишкни. Но что-то толкало и подзуживало Рыся и далее наблюдать за ходом сражения. Не то чтобы ему и вправду хотелось геройствовать, но рыжие эльфочки были даже очень ничего. И ушки острые в меру.

— Вылазь! — орали стражники, вороша под столом Топинамбура щипцами и кочергой.

— Вылазь, а то хуже будет!

— Не выйду! — хрипел Красавчег. — Эльфы не сдаются!

Тут «эльфийская принцесса» взяла вовсе уж душераздирающий аккорд, и горшок с геранью чвякнул с подоконника.

— Ах чтоб тебя! — замахнулся корчмарь полотенцем. — Зараза ушастая!

— На себя посмотри, — отозвалась Лаирнэ флегматично. А потом с воплем «За родную эльфийскую родину!» выставила черных из корчмы.

— Победа за нами! Враг бежал! — сообщила она, заглядывая под стол к Топинамбуру.

— Рапсодия! Я отомстил за тебя! — проревел он и выполз на карачках. Оглядел бесчувственную Забору и решил излить в песне скорбь по павшей в бою сестре. Но «сестра» зашевелилась, приподнялась и с томным вздохом приложила ладонь ко лбу.

— Ах, мне нехорошо.

— Эля! — взревел Лютый. — Девушке нехорошо.

— Девушку нашел, — фыркнула Лаирнэ. — Вот я, между прочим, несмотря на все тяготы рабства и плена, себя блюла. Могу доказать, кстати.

Струна скривилась:

— Уж кто бы говорил.

Лютый закрутил башкой между рыжими. Рысю показалось, она поворачивается на сто восемьдесят градусов, как у филина.

— Ну… хм… я верен сожженной Рапсодии. Но если кто-то проверит и подтвердит…

Лаирнэ дернула левым плечиком, Забора правым, и обе надулись, терзая друг друга взглядами.

— Я бы проверил… — протянул Смит из-под стола.

— А кто это у нас тут хочет комиссарского тела? — плотоядно ощерился Топинамбур, оглядывая окрестности.

Скайрысь понял, что они со Смитом, как никогда, близки к провалу.

Спасти их могло только чудо.

И оно произошло в виде толстого металлического кольца, о которое Скайрысь споткнулся задом, стараясь как можно глубже отползти под стол. Кольцо было холодное, тяжелое, и внушало… по крайней мере, надежду на спасение. Изловчившись, несчастный менестрель потянул за него изо всех сил. Смит помогал ему громким сопением из-за плеча.

А зловонное дыхание Топинамбура ощущалось уже совсем близко. Оно источало миазмы верескового эля и луковой похлебки. Не менее зловеще хлопали совсем рядом знаменитые эльфийские уши.

Рысь напряг все силы и дернул… Люк с жутким скрипом поехал в сторону, и если бы эльфийским принцессам в тот самый момент не приспичило в песне выяснить, которая из них более девственна, на этой истории можно было бы поставить точку.

А так беглецы успели сигануть в люк, захлопнуть его за собой и тяжело задышать, согнувшись пополам и держась за колени. Глаза Смита ярко светились в темноте. Больше вокруг ничего видно не было.

— Где… мы? — жалобно спросил Скайрысь.

— В погребе, конечно, — бодрым голосом отозвался Смит. Подпрыгнул и сорвал с потолка нечто, пахнущее копченой колбасой. Разломил надвое и сунул долю Рысю.

— Хозяин — скотина, зажимает самое вкусное. Оборонный погреб это, на случай войны между эльфами и гномами. А еще орки могут набежать… — и стал жевать, мечтательно закатив глаза.

— А часто они того… набегают? — дрожащим от пережитого напряжения голосом поинтересовался менестрель и тоже вгрызся в колбасу.

— Да лет пятьсот назад… или семьсот. Пока Темный на трон не сел.

— А продукты свежие…

— А это такая трактирная магия, — ухмыльнулся эльф. — Ты ешь, не стесняйся.

Но у Рыся почему-то пропал аппетит.

Он пошарил вокруг руками, нащупал бочку с крышкой и присел, потому что ноги отказывались его держать.

— А как мы отсюда выберемся? Этот… Лютый уйдет?

— Счазз! — зафыркал Смит. — Если у него загул по Рапсодии, он не уйдет, пока весь кабак с землей не сравняет. Ну, или пока стража не заберет.

— А когда заберет? — робко поинтересовался Рысь, не понимая причин его веселья.

— Ну-у, — Смит задумчиво укусил себя за палец и долго дул и плевал на него, шипя сквозь зубы. — Они посовещаются, подумают, стоит ли с эльфийскими девами связываться. Уже одна наша дева — это сила! А если две… да еще принцессы… да еще с лютнями…

— Это нечистая сила, — выпалил Рысь внезапно для себя.

— Дурак, — Смит в воспитательных целях постучал спутника по лбу попкой колбасы. — Гигиена — наше все. Даже Темный властелин одобряет и всецело поддерживает.

— И эльфов вешает.

— Ну-у, — Смит пошуршал плечами. — Бывают отдельные перегибы на местах. А с другой стороны, если бы не эти перегибы, на что бы мы сегодня ужинали? Ну давай, доедай колбасу, и будем отсюда выбираться.

— Не хочется, — Рысь сунул эльфу недогрызенный кусок. — А куда выбираться, наверх?

— Сдурел? — Смит легонько постучал его по лбу. — Там Лютый! А ты знаешь, что он со мной сделает, если поймает?

— Не знаю.

— Вот, правильно. Лучше не знать. Собираем тормозок и уходим в канализацию.

— А она тут есть?

— А то. Ведь гномы строили! Давай, бери вот этот бочоночек пива, а я колбаски с сальцем прихвачу, — он плотоядно зачмокал и несколько раз подпрыгнул, обдирая с балок упомянутые продукты.

— А я не вижу ничего, — пожаловался Рысь.

— Да-а… — Смит задумчиво щелкнул пальцами, и в воздухе зависла горящая свечка. — И на что ты вообще годен, а, герой?

Скайрысь спрыгнул с бочонка и выставил вперед левую ногу:

— Я менестрель!

— Блин, — эльф тяжко вздохнул, прижимая копчености к груди. — Я попал.

Глава 3

А знаешь, как лиса ловит ежика? Так вот, — я наклонился к мантикоре и продолжал таинственным и сладким до безобразия голосом, — нежным черным носиком она мягко толкает свернувшийся клубок к воде, иногда помогая себе лапой.

Подпихнул я мантикору в бок. Она очнулась и прислушалась.

— А потом… когда жертва падает в поток и разворачивается… цап его — за беззащитное пузико — и ам!

Я подхватил зверюшку под брюхо и сделал вид, что собираюсь укусить ее за ухо. Мантикора зашлась от щекотки и удовольствия и прожгла ядом из хвоста ямку в полу. Из ямки пошел желтый дым. Зверюшка застеснялась и, вывернувшись, уползла за колонну. А мне пора было заняться делами. Строить козни, плести интриги и истреблять врагов пачками.

Щелкнув пальцами, я телекинетировал к себе золотую тарелку с наливным яблоком — старинный инструмент для слежки, раритет и музейную ценность во вполне рабочем состоянии. Я постучал по расписанному рунами краю тарелки, проверяя качество связи. И совершил пробный запуск яблока. Донце тарелки прояснилось, изобразило логотип кукиша и потребовало пароль. Я торжественно надкусил румяный яблочный бок и запустил фрукт снова. Авторизация прошла успешно — кукиш исчез. Но вместо пронзительно-зеленых глаз и рыжих волос лучшего спецагента тарелка показала объемную бабищу с патлами-мочалкой и нездоровой серой кожей. Бабища подрисовывала себе губы коричневым карандашом и что-то гугнила под нос. Нос, кстати, тоже выглядел жутко — красный, в порах и с бубочкой на конце.

Вусмерть зачарованный зрелищем, я даже позабыл запустить тарелкой в стену. Только механически сгреб с нее и дожевал яблоко. Изображение, естественно, пропало.

Я выплюнул в ладонь хвостик и косточки, пытаясь понять, что же мне привиделось. Или все-таки кто?

Спонтанный взрыв телепатии? Козни и происки недоброжелателей? Предчувствие?

Я бросил останки яблока на пол и стал разглядывать в тарелке свой дивный образ. Правда, несколько позеленевший, но все же дивный. Для тех, кто забыл, напомню: иссиня-черные волосы, вьющиеся от природы; раскосые глаза, благородная бледность, элегантная одежда, серебристый меч… Или в прошлый раз шпага была? Тарелка фортелей не выкидывала и даже не привирала — все мое при мне. А следовательно… Следовательно, завопила интуиция, эта баба накрасится, выйдет из дому, кинется под какой-либо вид их местного транспорта и уже завтра будет домогаться от меня законного брака! И мой враг, тот, к которому уже направляется попаданец «Лапочка», обретет в ее лице еще одно верное орудие. Я уронил тарелку себе на ногу и обеими руками дернул себя же за волосы. Думай, Темный властелин, соображай! Ты же спец по козням и интригам! Неужто какая-то попаданка сможет до тебя добраться?!

Интенсивная психотерапия помогла, и в моей голове сложился жуткий по гениальности и гениальный по зловещести план. А через какие-то четверть часа в тронный зал вползли на карачках те, что станут его осуществлять. Вернее, полз один — заметая мозаики густой рыжей бородой с кисточками на концах мохнатых прядей. А второй сидел в кожаной сумке, привязанной к поясу первого.

— Встань! — повелел я, торжественно взмахивая рукой. — Негоже эльфийскому принцу склонять колени… — так, где это я нахватался? — Встать!

Бородатый вскочил на бочкообразные ноги и одичало уставился на меня.

— Мой повелитель, вы перепутали. Я гномий принц!

Я склонил голову к плечу и прожег гнома взглядом:

— Не смей мне перечить, смерд! Сказал, что будешь эльфийский принц — значит, будешь!

Коренастый дернул себя за бороду и со слезами на глазах взмолился:

— Не надо!

— Надо, Федя. Надо. Но чтобы тебе не было одиноко, его я тоже в принца превращу, — и легким движением руки я поднял в воздух прятавшегося в Фединой сумке ежа.

Загранье, Земля.

— Ты, я… и тромбон…

Жаркий шепот духовика Петровича резонирует под сводом Большого театра.

— Затейник, — игриво шепчет в ответ Зинаида и кокетливыми прыжками несется на авансцену. Декорации, приготовленные к спектаклю «Аида», жалобно потрескивают, а в душе примы играют скрипки. И литавры. Ну, еще, может быть, где-нибудь, совсем так фоном, рояль «August Forster», инвентарный номер «У — 248».

Петрович, тихо матерясь и поминая грудную жабу, трусит следом. Черные фалды красиво развеваются за спиной, браслетки на руках Зинаиды побрякивают до-бемолями, а египетские глаза выразительно поблескивают с перемазанного гримом смуглого лица.

— Зина, — натужно сипит Петрович. Прима, сжалившись, притормаживает и, развернувшись, раскрывает объятия. Тромбонист, не рассчитав, что кокетка сдастся вот так вот сразу, с разбегу утыкается носом в пышную грудь и восторженно ахает:

— Амнерис!

— Иуэомиэленей… — отзывается чувственное меццо, а Петрович подымает волоокий взгляд и завороженно спрашивает:

— Че?

— Не обращай внимания, — прима упирается спиной в рояль и восторженно запрокидывает голову к зениту и заинтересованно следящим за действом осветителям, — люби меня!

(Сейчас уже неважно, каким образом пресловутый инструмент под номером «У — 248» затесался в декорации царского дворца Мемфиса. Как всякий уважающий себя рояль, он просто обязан был попасться на пути лирической героини и сыграть сюжетообразующую роль.)

Петрович, откинув дрожащей рукой крышку, с залихватским гиком водружает Зинаиду на клавиатуру, родив в недрах театра потрясающий по своей мощи диссонирующий аккорд диапазоном октавы в три. Прима восторженно ахает, рвет бабочку на груди музыканта, а коварные колесики, не выдержав страсти и веса прелестницы, внезапно оживают.

— Зин, ты куда? — обалдело спрашивает Петрович, глядя, как удаляется, набирая скорость, рояль с распластавшейся на нем примой.

— Я лечу-у-у! — последний раз вибрирует в главной люстре восторженное меццо, и «August forster» с грохотом рушится в оркестровую яму…

Слободка Хомячихино, почти крайний почти север. Восьмая верста от пятой звезды.

Эдельвейс каждый день гулял по лесу. И пусть односельчане считали его немного чокнутым, но все равно нежно любили. Хомячихино было мирной деревенькой, стоящей вдалеке от оживленных трактов и, тем более, столицы. Жизнь там текла спокойно и радостно, а селяне, все, как один, были улыбчивыми и добрыми. Эдельвейс зарабатывал в трактире менестрелем и обладал широкой душой и мечтой. Мечта была тоже что ни на есть оригинальная: завести себе дочку. Наверное, местные пейзанки с большим удовольствием пришли бы на помощь в этом благом деле, однако мечта — она и есть мечта. И никакие бабы в нее не вписывались по определению.

Эдельвейс представлял, как будет воспитывать девочку, заплетать ей косички, вычесывать шерстку и чистить зубки. Однажды он даже приютил в своем сарае бездомного оленя, правда, тот при первой же возможности дал деру, да и вообще, разве мог заменить он собою теплоту дочерней любви? Поэтому Эдельвейс страдал и ежедневно уходил в лес, легко скользя широкими лыжами по одному ему известным дорожкам, в странной уверенности однажды найти свое счастье. Вот и сегодня он с раннего утра затерялся среди погруженных в сон деревьев, катил себе, радостно насвистывая, и поблескивал белоснежной шерстью под лучами пробивающегося сквозь ветки солнца.

— Фью-фью, — нежно сказала сидящая на коряге пятнистая кедровка, а Эдельвейс, притормозив, смахнул слезу умиления. Птичка подпрыгнула, а после вдруг стала на крыло и испуганно унеслась в небесную синь. Зимний лес озарился неожиданной вспышкой, в ближайших кустах что-то громко затрещало, и кто-то грязно выругался. Эдельвейс удивленно сморгнул и полез в бурелом — любопытствовать.

Минуту спустя он обнаружил источник звука — упитанную смуглую даму в золотистой рубашке и венке из крупных белых кувшинок на высокой прическе. Дама торчала в глубоком сугробе и, затравленно озираясь, отстукивала зубами затейливый ритм.

— Дочка! — восхитился Эдельвейс и полез обниматься.

— А-а-а! — завизжала дама. — Гиганский хомяк!

— Я орк!

Менестрель обиженно застыл и гордо продемонстрировал новоприобретенному чаду миниатюрные клыки.

— А я Зина, — растерянно сказала дама и шумно сглотнула: — Фигасе! Вы ж зеленые.

— Только летом, — назидательно ответил Эдельвейс и снова расплылся в широкой ухмылке: — Зий-на…

— А это что? — «дочка» пухлой ручкой ткнула в мохнатое менестрельское пузо.

— Шерсть, — гордо ответил тот и кокетливо выкусил клычками запутавшуюся веточку, — зима ж на улице.

— Зима…

Зинаида вздрогнула все телом и, обхватив себя за плечи, истошно запричитала:

— И зима, и мороз, и свету белого не видно, и умру я тут во цвете ле-ет!

— Ну-ну, — Эдельвейс покровительственно похлопал находку по плечу, — что ж вы так убиваетесь, вы же так никогда не убьетесь.

— Насмешник! — с ненавистью прошипела Зина, взмахнула руками и решительно полезла из сугроба.

Эдельвейс с готовностью подхватил ее под мышки и, закряхтев от натуги, с третьего раза вытащил на тропинку.

— Гы… ды… ты… — снова заклацала Зинаида.

— Ага, — кивнул орк, оглядывая короткий подол рубашонки, еле прикрывающий коленки, и широкий пояс из золотых пластин, — холодно. Моя твоя понимает. Садись, дочка, папке на спину, вмиг домчу.

— Ку… куда? — с опаской уточнила дама и запрыгала, пытаясь согреться.

— В трактир, куда ж еще. Там и покормим, и обогреем. А что? Ты не боись, мы, орки, мирные.

— Белые и пушистые, — эхом всхлипнула прима и с сомнением оглядела мохнатого провожатого: — А донесешь?

— Обижаешь…

Эдельвейс расправил широкие плечи, тряся шерсткой, поиграл теоретическими мускулами и, развернувшись, присел на корточки: — Садись. Только, чур, на шею не дави!

Зина молча влезла на пушистую спину, и орк, с трудом поднявшись, медленно побрел, сгибаясь под нелегкой ношей.

— А бы-быстрее нельзя? — снова отбила дробь зубами «дочка» и с горечью вспомнила стремительные путешествия противной киношной девицы, которой повезло заарканить вампира.

— Щас, тут скоро под горку будет, — просипел Эдельвейс и тоже вспомнил: старую сказку о стремительном беге юного вампира, которому подфартило посадить на спину стройненькую девочку.

— Ничего… — успокаивал сам себя менестрель, — своя ноша рук не тянет, зато мечта сбылась…

Мечта всхрапнула и затихла.

— Пригрелась малютка, — с нежностью подумал Эдельвейс, но тут лыжня устремилась вниз, и орк, балансируя лапами, пошел на разгон.

— Побереги-и-ись! — прикрикнул он на зазевавшихся зайцев, а прима, высунув любопытную голову, тут же получила в лоб сучком, и оба кулдыкнулись в снег.

Отряхнув дочуру, орк снова взгромоздил ее на закорки и погнал быстрее, пока, наконец, над елками не зазмеились дымки Хомячихина. И вскоре Эдельвейс важно входил в родной трактир с любимой ношей на спине.

— Где ты шляешься? — недовольно пробурчал корчмарь, а после удивленно присвистнул. Зинаида, точно блоха, отпала от орочьей шкуры и застыла, лежа на скамейке, чакая зубами от холода и переживаний. По ее лбу тянулась четкая розовая полоса.

— Это дочка моя! — радостно осклабился Эдельвейс. — Зийна.

— К печке ее переложи, — меланхолично ответствовал трактирщик и отправился протирать стойку, здраво рассудив, что с перемерзшей толстухи взять нечего.

Эдельвейс протопал через зал, уложил Зину у очага и, плюхнувшись на невысокую скамеечку, стал сосредоточенно разуваться.

— И ходют, и ходют, — пробурчала пушистая орчиха-служанка, орудуя щеткой и, мстительно пихнув Зинину ногу в сандалии, призывно поглядела на менестреля.

— Чего нового? — зевнув, поинтересовался Эдельвейс.

— А то ж прям на цельный год отлучалси, — фыркнула орчиха и снова пнула «дочку» в голень. Та злобно заурчала и стрельнула оттаявшим египетским взглядом в противную поломойку, отметив и кучерявую шерстку и вплетенные в нее голубые ленточки.

— Как обычно, — пожал широкими плечами корчмарь, — зима…

— Зима… — согласился менестрель.

— Вот разве что Темный Властелин снова буянит, — потряс головой хозяин, отгоняя настырную муху, невесть от чего воспрявшую посреди зимы. — «Хомячихинский Пифий» пишет, вона, что в столице танцы на столах затеял. С раздеваниями…

— Зима, — снова зевнул Эдельвейс и, сняв со стены лютенку, дернул третью струну, — лихорадки цепляются…

Струна бренькнула, а частично оттаявшая прима протестующе засипела: «Ля-бемоооль…»

— Доча… — умилился менестрель. — Вся в меня! Ты это, Мавросий, налей ей согревающего. И покушать. Да не бычи, из моих денег вычтешь.

— И надолго она к нам? — корчмарь скосил глаза на переносицу и взмахнул тряпкой: нахальная муха никак не отставала. — Так и знай: забясплатно кормить не буду.

— Дочка она мне! — Эдельвейс, насупившись, двинулся к стойке. — И не боись, нахлебниками не будем. Вот оклемается маленько, так, как пить дать, вам всем покажет. Она мож это, на шаре танцевать умеет. Талантливая — вся в папку.

Трактирщик скривился, но все же плеснул в кружку мутной жидкости:

— Сказанул: на шаре! Теперь ей и шар покупать?

— Зийна, пей, — менестрель, приподняв дочку за волосы, влил самогон ей в рот. Прима глотнула, пискнула, покраснела, побледнела и извлекла из пышной груди мощное «Пляяяяя!!» Правда, на этот раз без бемоля.

— Молодчиночка… — Эдельвейс подхватил задыхающуюся дочу под мышку и потащил к столу.

— Что это было, отравитель? — просипела Зина и, пошарив в поисках закуси, смачно занюхала выпитое кружевной салфеткой.

— Оркский самогон, — менестрель заботливо подвинул к дочке жаркое из дикого баклажана.

— Это я сама поняла! — Зина томно взяла закусь двумя пальчиками. Браслетки звякнули. — Я о властелине, темном. Они что, у вас тоже водятся?

— Только один. Да ты кушай, кушай. И не боись, чай, душегубец отседова далеко.

— Где? — заинтересовалась Зина и отправила в рот еще кусочек жаркого.

— Известно где, — фыркнула противная поломойка и тут же принялась елозить щеткой под столом Эдельвейса, — в Самом Черном замке на Черной горе посреди моря. Тоже Черного. Ну, когда на «Ночной вазе» в небесах не застрянет.

— Ой, — поперхнулась Зина. — А какой он?

И алчно сверкнула глазами.

— Да обычный, — Мавросий стал невозмутимо складывать из «Пифия» самолетик. — Брунет. Брутальный. Глаза, что у козы блудливой. Волосья по ветру вьются, Шпага серебряная, опять же. Булье, говорят, алое да чистого шелка. На вот, любуйся!

Корчмарь запустил газету в сторону Зинаиды, и, мгновение спустя, с первой полосы, кривясь, глядел на приму бледнолицый брюнет в алых труселях с медведиками.

— Ах, — сказала Зина басом, — Иуэомиэленей!

— Че? — спросили хором корчмарь, поломойка и менестрель, а Темный Властелин побледнел еще больше и постарался смыться с передовицы.

— Куда?! — взревела Зинаида, но тут оголодавшая муха пошла на таран и с размаху врезалась поломойке в глаз. Та, заорав не своим голосом, выхватила из рук примы газету и ринулась за насекомым, толкая столы и перепрыгивая скамейки.

— Весна скоро… — заметил Эдельвейс и взял на лютенке меланхоличный аккорд.

— Мой принц… — хлюпнула носом вымечтанная дочурка.

— «Твои зеленые рукава сведут с ума меня сейчас. Твои зеленые рукава затмили свет твоих же глаз»… — выразительно завел Эдельвейсстаринную орочью балладу.

— Попса! — выплюнула Зина и скривилась.

— Классика! — не согласился свежеобретенный отец и сыграл заковыристый пассаж.

— Вот классика! — Зинаида вскарабкалась на стол, и, сложив руки на груди, устремила горящий взор вдаль: — О, милый! Приди, мое блаженство! Приди моя любовь, мне сердце успокой!

В этот исторический момент где-то в Запределье часы пробили десять. А поскольку эти десять пришлись на предсказанный Конец света (не будем уточнять, который), биограф примы содрогнулся и с опаской посмотрел в окно. Там ничего не изменилось, разве что лениво отряхнулась сидящая на дереве ворона, а вот Зине откровенно не повезло. Поток авторского адреналина вкупе с уникальной методой профессора Шниперсона, когда-то обучавшего девушку вокалу, сделали свое черное дело. Стены таверны срезонировали на четверть тона, войдя в унисон с оркским боевым кличем, и милые пушистики внезапно начали внеплановую трансформацию. Сначала с тихим шелестом опала белоснежная шерсть, являя миру огромные мускулы и грубые зеленые шкуры. Затем из-под широких губ выдвинулись внушительные клыки, а трогательные влажные глаза сделались вдруг вдвое меньше и загорелись маниакальным огнем.

— Джай Махакали![1] — взрычала страшная троица и стала окружать стол с обалдевшей примой.

— Обалдеть… — пролепетала попаданка, а потом от души завизжала и попыталась пнуть тянущуюся к ней лапу с огромными когтями. Орки заорали и закрыли уши, крыша таверны затрещала, покосилась и, сложившись книжкой, рухнула в зал, подняв тучи пыли. Здоровая балка приложила приму по многострадальной голове, и дама, всхлипнув, затихла и стекла под стол. Велика ты, сила певческого искусства…

Получасом спустя онемевшие от горя селяне скорбно смотрели на дымящийся остов таверны, над которым гордо, как АН-225, парила одинокая муха…

Глава 4

— Дармоеды! Олухи! — орал я на несчастных «эльфийских принцев», топая ногами и плюясь ядовитой слюной. Потом содрал с ноги ботфорт и запустил в них для полноты картины. Бабушка Беладонна оценила бы мою верность традициям.

Йожин с Федей переглянулись.

— А мы че… — загундосил гном. — Кто ж знал, куда ее выкинет. Мы тут репетировали, а она на почти крайнем почти севере… Рояль така скотина, нет бы трамваем поехала. Патриаршие, масло, Аннушка…

— Дармоеды, олухи, идиоты, — перечислял я уже чуть тише, загибая стройные пальцы. — Имбецилы, олигофрены, кретины, дебилы…

— Ваше Темнейшество, — робко прервал меня Федор, — а «дебил» как пишется: через «е» или через «и»?

— Розенталя почитай, балбес! — я стукнул свернутой в трубку орочьей газетой по склоненной кудрявой голове и с подозрением спросил. — А кстати? Почему это ты интересуешься?

— Я записываю, — покаянно засопел Федя. — Мы, гномы, завсегда подходим к делу основательно.

— Гномы? — я еще раз треснул его газетой промеж ушей. — Какие гномы? Ты эльфийский принц как его там!

— И-у-э-о-ми-э-ле-ней, — по слогам прочел Федя, послюнив пальцы и пролистав несколько страниц вышеупомянутой книжицы.

— Вот! А что это такое, кстати?

— Ни най, — пара слезинок скатилась на твердый выбритый подбородок моего визави.

— Спокойно, Федор! — я ободряюще хлопнул гнома газетой по плечу, словно возводя его в дворянство. — Сейчас мы с этой гинеко… тьфу, генеалогией разберемся.

И бодрым щелчком призвал золотую тарелку с наливным яблоком. Стоило им появиться в воздухе, скромный и не отсвечивающий Йожин проявил небывалую, воистину эльфийскую прыть. Он подпрыгнул, насадил яблоко на вставшие дыбом волосы, цопнул и сунул в рот.

— Выплюнь! — с тревогой глядя в выпученные глаза друга, завопил Федя. — Чужое брать нехорошо!

И стукнул Йожина по спине. Чего-чего, а силы добродушному гному было не занимать. И.о. второго эльфийского принца пролетел через залу и долбанулся о колонну, снеся ее начисто. Недохомяченное яблоко выпало и покатилось в угол.

Город Сархаш, Приграничье. Правый поворот к четвертой звезде.

— На колени, смертный! — прохрипел Смит, едва не задувая свечку. — И молись!

— О чем? — не понял Рысь.

— Чтобы ОН тебя не услышал!

И сам, согнувшись, несколько раз тюкнулся лбом о каменный пол.

— Да кто он?

— О черном акыне слыхал?

— Ну, э… — менестрель растерянно пожал плечами.

— Так вот, — эльф стал загибать толстые пальцы, уронив добычу. — Черный альпинист… подводит жертву к краю и сбрасывает в пропасть. Черный спелеолог… подводит жертву к краю и сбрасывает в пропасть. Черный архитектор подводит к краю и… сбрасывает в канализационный колодец.

— А черный акын?

— А он поет!

— Кто, кто меня звал?! — сиплый, гулкий голосище заставил Смита подпрыгнуть, а Рыся — бухнуться на колени.

— Ну вот, накликал!

— Кхе-кхе, — послышалось снизу, и менестрелю в первую минуту показалось, что в кладовую вперся упитанный кот. Но свечка Смита спланировала ниже, осветив кряжистого парня с окладистой черной бородой, росточком Скайрысю по колено. Одет незнакомец был в пыльный скафандр без шлема и без сапог. Ноги его украшали трогательные полосатые носочки домашней вязки. Борода была нечесаной, две здоровые вороные с проседью косы свисали с головы за ушами. К спине вместо баллонов на широком ремне крепились набор барабанчиков и лютня с двумя грифами.

Смит судорожно хлопнул гламурными ушами:

— Мы никого не звали… э… уважаемый.

— Ноль-пятый. Неужели и это забыли? А когда-то мое имя гремело. Ой-ей как гремело. Я входил в Черный совет, распахивая дверь ногой.

— Он входил, — подтвердил Смит.

— Простите, я еще никого тут не знаю, — сказал Рысь и поскользнулся на колбасе. Его похлопали по щекам справа и слева — одинаково сильно. И встревоженный эльф поводил свечкой перед мутным взором:

— Рефлексы вроде работают.

— Вы правы, коллега, — Ноль-пятый что-то с хрустом раскусил. — Вообще-то я вам благодарен за вызов, парни. Никак не получалось войти в замкнутый контур без пароля.

— Не стоит, — отозвался Смит торопливо. — Оказывать помощь ближнему — наш святой долг. Я Смит, просто Смит, — он вытер о штаны и протянул Ноль-пятому ладонь. А он — Скайрысь Айрастидиэль.

— Эльф? Королевского роду, что ли? — черный акын дернул носом-уточкой. — Имя без пол-литры не выговоришь.

Смит покривился:

— Ты на уши его посмотри. Ну разве может потомок королевского рода обладать такими ушами?

— Хм, — не только посмотрев, но и пощупав, согласился Ноль-Пятый. — Действительно. Совсем я в подземельях одичал.

И прищурил крупный карий глаз:

— Ребяты, вы мне пивка не нальете? А я вам за то спою грустную историю моей судьбы.

— Давай лучше прозой, — отрезал Смит, покосившись на темные балки, подпирающие низкий потолок. Черный акын утер скупую слезу:

— Эх! Темнейший с тобой! Наливай!

Опростав полубочку, рыгнув и утершись, черный акын поерзал на второй бочке, еще непочатой, и горестно подпер обвисшие щеки кулаками.

— Как сказал твой любезный друг, Айрасти-как-тебя-там, я врывался в черный совет, открывая дверь с ноги. В тот роковой день произошло то же самое. Я распахнул дверь в святая святых совета, двинув пористой подошвой шнурованного ботинка. И тут же залег, пережидая летящие в нее колюще-режущие предметы, лазерные лучи, файерболы и пару-тройку миниатюрных эмоциональных гранат. И в самом деле, — Ноль-Пятый почесал подбородок, — чего так переживать, если совет обсуждал всего-то понижения налога на добавленную стоимость плодово-выгодных культур в условиях почти крайнего почти севера.

Полюбовался вытянутым лицом Скайрыся.

— Вот и я говорю: ерунда и скука смертная. Когда я нес им поистине эпохальное известие о нападении на нашу галактику «комбайнеров». Три флота Светлый суверен прислал в этот раз, между прочим, — Ноль-пятый приосанился. — «Жатка», «Молотилка» и «Веялка». Пять простых дредноутов, пятнадцать боевых, двадцать десантных транспортов на гравитационных матрасах и канонерская лодка «Дневная ваза», флагман, движутся в нашу сторону! И все это я советникам сообщаю, даже тарелку с наливным яблоком включил для наглядности, а там прогноз погоды, ну не свинство ли?

Смит кивнул: свинство. И припал ко второй полубочке с пивом.

— В общем, пока я все это им объяснял и показывал, «комбайнеры» уже высаживали десант штурмовиков в ключевые точки империи. А их флагман повис в пяти километрах над нашей столицей.

— А как ты понял, что в пяти?

— Приборы показали, — Ноль-пятый постучал себя кулаком по груди в области сердца и даже как будто вырос. — И я осознал: за державу обидно! Ведь если не я, то кто!.. спасет меня, страну и планету? Я взлетел на вершину Темнейшей башни, сбив с лифта ограничители, проверил координаты, уточнил разброс и, — он сделал эффектную паузу, воздевая длань, — послал наверх свой несравненный голос. Кхе-кхе…

— А дальше? — Рысь круглыми глазами смотрел на рассказчика.

— Обломки «Ночной вазы» в пяти километрах в окружности собирали.

— А замок?

— А над замком сработала противометеоритная защита. Но Темный властелин обиделся. Ох, как он обиделся! — Ноль-пятый затрясся. И повернулся к Смиту: — П-плесни-ка еще п-пивка.

Выпил. Обтер с губ пену. Перестал дрожать.

— Во-первых, никто на нас не нападал. Это пифии, заразы такие, бракованную оптику мне подсунули, с пауками. Ладно, свой гарем заложниц, потерянный вместе с «Вазой», владыка мне простил, даже был доволен. Ладно, компенсацию за станцию лет через пятьсот ударного труда я бы выплатил тоже, даже скорее — если с премиальными. Но вот Ноль-Пятнадцатого он мне простить не смог. Да и я себе… Он был лучший, лучший среди нас! Настоящий герой!

С балок посыпалась труха. Смит со Скайрысем втянули головы в плечи. Но, должно быть, сила голоса была утеряна акыном безвозвратно. Он вздохнул, бросил пустую кружку и вгрызся в колбасу.

Какое-то время в погребе царило перемежаемое чавканьем траурное молчание.

— А кто… ну кто он был, этот пятнадцатый ноль? — нарушил его первым Рысь.

— Ноль-пятнадцатый. Лучший полевой агент. Конечно, не вампо-демочка, но все равно лучший. Ихор, Харик, Хоша… — перечислял черный акын, сведя пальцы у груди и горестно глядя на потолок. По небритым щекам бежали слезы. — Он же Шниперсон Сара Патрикеевна. Профессионал боевых искусств, мастер перевоплощения…

— Он что, совсем умер? — сглотнул менестрель.

— Лучше бы совсем.

Ноль-пятый сжал кулаки.

— Очнувшись от глубокой комы при падении «Вазы», он вообразил себя светлым паладином, защитником невинных и угнетенных. Подобрал плазменное ружье, завернулся в белую простыню и отправился причинять добро и справедливость. В Трибале сорвал конференцию эльфов «Маразм и оргазм в условиях природного долголетия». В Р’инбе лазал по заброшенному магоубежищу, простукивая стены и крича: «Где у вас тут аварийный выход»? И это были еще цветочки.

— А ягодки?

— В Дабке, — поник главою черный акын. — Хоша влез в песочницу, отобрал у ребенка совочек. И с воплем: «Всех порешу, один останусь!» — кинулся брать штурмом орочий детский сад. А поскольку виновным за его подвиги признали меня, пришлось уходить в подполье. А вы почему здесь?

— У Лютого загул по Рапсодии, — Смит толстым пальцем указал на потолок. — Как бы весь Сархаш не снесли.

— «Красавчег» здесь? — оживился Ноль-пятый.

— И две эльфийские принцессы, — предупредил ушастый сурово.

— Перепою. Переору! — агент с чувством раздавил пивную кружку. — Да если я поднесу Темнейшему Топинамбура, да на золотом блюде с рюшками… Он мне даже Хошу простит!

— Стоять! — завизжал Смит не хуже акына. — Ты нам обязан желание!

— Ну? — спросил Ноль-пятый сурово.

— План гномьей канализации.

И перед спутниками появился план. В воздухе повис сложный узор светящихся нитей, шевелясь и помаргивая от сквозняка. Эльф ухватил нить за кончик и стал сматывать на кулак, пока не получился золотой клубок. Рысь осторожно потыкал его пальцем, получив разряд статического электричества.

— Спасибо, браток, — произнес Смит с искренним чувством, но черного акына рядом уже не было.

— И мы смываемся! — подхватывая сумки, заорал эльф и пинком отправил Рыся в дыру, открывшуюся в стене. Не ожидавший такого свинства менестрель пролетел вперед и съехал в наклонный колодец, обжигая трением штаны на заду и ладони, которыми безуспешно старался затормозить. При этом он орал так, что даже охрип. А заткнулся, клацнув челюстями, когда свалился с невысокого порожка на пол и на секунду лишился дыхания. Еще и упитанный эльф, съехав следом, больно врезался Рысю в спину.

— Ноги в руки! Живей! Живей! — орал Смит, как рабовладелец на раба. — Сейчас начнется!

И началось. Пол под попой Рыся ощутимо вздрогнул.

— Жопу оторвал и побег!

— К-куда?

— Туда-а!

Смит швырнул под ноги золотой клубок, и тот покатился вдоль длинного низкого тоннеля, подпрыгивая в такт дрожанию пола. Над клубком, кое-как освещая дорогу, парила Смитова свечка.

— Что это?.. — выдохнул Рысь набегу.

— Акын! Два! Двигайся… или нам конец!

— Я о клубке… ваще-то…

Бежать они долго. Пока толчки не прекратились, а клубок, размотавшись окончательно, золотой нитью не улегся на ровном, без единой трещинки полу.

— Говорю же: гномы строили, — Смит затрещал ушами, выбивая из них цементную пыль. Рысь согнулся, держась за бок, тяжело, с присвистом дыша. Эльф вытянул из сумки щетку и стал приводить в порядок одежду. — А это УНОГ — универсальный навигатор ограниченного действия. Знатная штука. Ноль-пятому он сейчас без надобности. Эх, такая легенда померла…

Рысь обрушился на пол, продолжая хватать ртом воздух, что, лежа на животе, выходило с трудом.

— Почему… померла? — хрипло спросил он.

— Потому что без поддержки пошел на Топинамбура. Переоценил свои силы, значит. А для героя важна команда.

Менестрель сплюнул серой от пыли, колючей слюной. Челюсть до сих пор болела. Да вообще у него болело все, что могло болеть.

Глава 5

Такси и Студень Родниковый.

Но приключения — на то и приключения, чтобы никогда не оставлять героя в покое. В тоннеле, который Рысь со Смитом только что пробежали, что-то воссияло, хлопнуло горячим влажным воздухом, задувая несчастную свечку, и рядом с местом, где упали парни, замерло транспортное средство, похожее на лодку карусели. Или — капсулу для погружения в виртуальный мир, с нежностью подумалось Скайрысю. Вот только крышки у капсулы не было. А за парой рычагов сидел саблезубый дяденька самого угрюмого вида. Он покосился на беглецов исподлобья, облизнув клычки раздвоенным зеленым языком, и вполне мирно буркнул:

— Такси брать будете?

Смит посерел, что было видно даже в полутьме подземелья, изрядно разбавленной влажными болотными огнями и столбами света, падающими из воздуховодов.

— А это кто?

— Орк я… — мужик повел широченными плечами, едва не раздавив свою капсулу. Скайрысь подумал, что именно таким орка и представлял, разве что клыки у него должны были быть помельче, язык обыкновенный, розовый. Ну и дубина в руках.

— Хе-хе, — голосом киношного хулигана произнес орк. — Не веришь.

— Ну… э… — выдавил Скайрысь, отступая, запнулся за Смита, и они оба упали, причем уши эльфа захлопали, как парашюты.

— А я на дантиста коплю, между прочим. Ты представляешь, как мне с этим ходить? — орк потыкал в свою саблезубость и нахмурился так, что кожа на лбу пошла носорожьими бороздами. — Хотел бы я посмотреть на ту скотину, что меня таким сделала! Я бы ему самому клыки эти в рот вставил и уж полюбовался бы, как он с любимой девушкой целуется!

Тут Скайрыся отпустило. Если у человека… тьфу, орка есть любимая девушка — может, он вообще не станет странников убивать. Ну, или убьет не больно, чтобы притащить любимой их шкуры. Неповрежденными.

— А ей лысая шкура понравится? — дрожащим голосом произнес он вслух.

Орк заржал. Затрясся вместе со своей повозкой, заходил ходуном, полетели пыль и мелкие камешки. Рысь заслонился рукой.

— Не, мужик, — поддернув ногтем большого пальца верхнюю губу, выдохнул водила. — Я, конечно, обдеру тебя, как липку, но шкура твоя мне без надобности. У меня своя есть.

— О колбасе ему не говори… — хрипло зашептал Смит в спину менестрелю. — И слезь ты уже с меня!!!

— Нет ничего у меня. Я только после казни, — жалобным голосом профессионального нищего пробормотал Скайрысь. — Мне еще на лютню теперь собирать нужно, во.

И выпростал из свертка разбитый инструмент.

— Он меня спасал! — скрипнул зубами Смит. Таксист поцокал:

— А, мужик. Уважаю! Ну, за так садитесь. Расплатитесь, когда разбогатеете.

— Может, мы лучше пешком?

— Сели, я сказал! — орк вытянул лапу, забрасывая их в повозку одного за другим. — Пристегнулись!

Рысь так старался пристегнуться неудобным ремнем, что придавил пряжкой палец и, воя от боли, пропустил начало поездки напрочь. Сперва их трясло и выколачивало, как коврики, но потом такси пошло плавно, словно во сне. Только счетчик щелкал на передней панели. Скайрысь клюнул носом раз, другой — и уснул, утонув лицом в мягком эльфийском ухе Смита. Левом.

Рысь проспал бы еще сладко и долго и кинулся в сеть рассказывать приятелям, какой сон с приключениями ему сегодня приснился — не растолкай его самым грубым образом Смит.

— Вставай, блин, уже! Вставай, говорю! Ты мне все ухо отлежал!!!

Менестрель заорал и вскочил. А потом уже проснулся. Орк-таксист не соврал. Собирая деньги на дантиста, он обобрал пассажиров, как липку, но шкуры им оставил — две пятнистые от грязи, лохматые набедренные повязки. А все остальное исчезло. Включая сумку, плащи, серебро Смита и колбасу. И даже обломки лютенки.

Эльф бегал, хлопая ушами, по сельской местности, где их высадил коварный орк. Потом этими же ушами прикрылся от почти отвесно падающих солнечных лучей и пригорюнился. А Скайрысь зевал, осматриваясь. Есть ему пока не хотело, пить тоже. А нужду он справил под каким-то деревом. Именно под каким-то: как городской житель, он бы еще смог отличить березу — она белая не только внизу от побелки. И клен — но последний только осенью.

Набедренная шкура воняла, тело чесалось. А в остальном… Пейзаж вокруг был тихий и мирный, можно сказать, идиллический. В траве стрекотали какие-то насекомые. Над цветами парили пчелы. Или шмели. В общем, парил кто-то. Впереди среди деревьев виднелась серая крыша какой-то постройки. И Рысь гордо указал пальцем:

— Там люди. Они нам помогут.

— Такой большой — и такой наивный, — пригорюнился эльф. — Ладно, давай подкрадемся. Может, яйцо удастся украсть из-под курицы. Если там куры есть.

— Благородный эльф не должен опускаться до воровства! — возмутился Рысь.

— Ага, только кушать хочется.

Смит присел, с головой исчезнув в некошеной траве. Та закачалась и пошла полосой там, где эльф сквозь нее сочился. Рысь с тяжелым вздохом встал на карачки и двинулся следом.

Добирались он до хутора долго. Шустрый эльф намного Рыся обогнал, и где теперь шастал, было непонятно. Сам же Рысь дополз до придорожного указателя: крученого деревянного столба, посеребренного дождями и временем, — и прислонился к его теплой поверхности спиной, отдыхая. Есть и пить хотелось все сильнее, аж крутило живот. Локти и колени он натер, изгваздал в мусоре и травяном соке. Голову припекало.

Что написано на табличке какими-то рунами — Рысь так и не смог прочитать. Это при том что любой уважающий себя попаданец сразу же умеет и читать, и писать на языке той страны, в которую попал. Ну не свинство ли? Или он, Рысь, не уважающий себя попаданец? Или страна ему попалась неправильная?

Бедняга вздохнул и облизал потрескавшиеся губы. Пить уже хотелось немилосердно. А все ползком, по траве… Пивка бы холодненького. Или хоть этого их верескового эля.

— Ползи осторожно… — прошептали у него над ухом. Рысь подпрыгнул и заорал от неожиданности. Лапища Смита мгновенно прикрыла ему рот. Менестрель задергался. Инстинкты требовали кусаться, воспитание — не брать в рот всякую гадость. Мало ли какие там бактерии. — Тихо!

Эльф выпустил спутника, убедившись, что тот больше не орет. И тяжело примостился рядом.

— Печа-аль… Я сижу, а она стоит. Я все сижу, а она стоит…

— Кто?

— Баба.

Он сладко причмокнул и взмахнул ушами. Добавил:

— У нее нож.

Менестрелю вообразилась жуткая маньячка, охотница за головами, ну, или хотя бы за ушами, эльфийскими. И навещать хутор мгновенно расхотелось. Рысь облизал потрескавшиеся губы:

— Где стоит?

— У колодца, во дворе.

Фантазия Скайрыся проделала резкий разворот от маньячилы к запотевшему ведру, полному студеной колодезной воды. Оставайся у менестреля сейчас одежда с рукавами, он бы закатал эти рукава, готовясь к рукопашной за это воображаемое ведро. За колодец! За всю воду в мире! А так он только распрямился, одергивая набедренную повязку, готовый повергнуть зло, в лице бабы с ножом, голыми руками.

Смит причмокнул и подтолкнул Рыся к полускрытым травой покосившимся воротам, готовый защищать ему спину.

Похоже, хозяева бросили хутор вечность назад. И он представлял собой жалкое зрелище. В этом Скайрысь убедился, приложившись глазом к щели между створками, а потом просунув туда и голову — чтобы увидеть больше. Дом был заколочен, сараи покосились и щерились темнотой дверных проемов, а во дворе трава была еще пышнее, чем снаружи. Еще бы — когда посреди двора стоял колодец. Крышка над ним прогнила и опала, ворот валялся в крапиве, через оплывшую скамейку для ведер тянулась, прячась в бурьяне, ржавая цепь. Но от колодца так приятно пахло водой, что Рысь сам не понял, как раздвинул створки могучими плечами.

А те воистину оказались могучи, потому как петли икнули, скрипнули, и створки с грохотом рухнули под Скайрыся. Менестреля на ногах удержал Смит. С трудом. Тот все рвался к воде. И они шаг за шагом приближались туда, где должна была стоять баба с ножом. Но сейчас она Скайрыся интересовала мало. Он должен был припасть к истокам. Вот незадача: ведра-то и не было.

— Жизнь — боль, — просипел он пересохшим ртом, обегая колодец едва ли не на четвереньках и раздвигая траву голыми руками. Крапива была кусачей, как ей и положено. Чертополох оставил в волосах менестреля много липких колючих шариков. Не было ведра!

Эльфу пить тоже хотелось. И пока Скайрысь бежал вокруг колодца по часовой стрелке, Смит двигался против. Они сошлись, вода и пламень, ну и все остальное, что было у классика. И больно стукнулись лбами.

— Ой! — вскричал менестрель.

— Да чтоб тебя, — поддержал Смит. И запрыгал на правой ноге, потирая лоб и торчащий из полосатого носка (на носки орк не покусился) большой палец левой ноги. Зато глаза Скайрыся озарились: не то вылетевшими оттуда искрами, не то неземным счастьем: его спутник умудрился споткнуться о горшок. А что такое горшок? Это такой предмет, в который можно что угодно положить. Например, воду.

Вот только как ее налить, если вода глубоко внизу, а у них при себе нет веревки?

Похоже, Смит подумал то же самое. Поскольку перестал держать себя за ногу, а зигзагами забегал по двору, аккуратно заглядывая в хозпостройки. Печально хлопнул ушами:

— Нет. Уже сгнило все.

— А где эта твоя? Маньячка. Может, у нее найдется веревочка?

— Между прочим, я все слышу, — донеслось до них глубокое контральто. Скайрысь поднял глаза. А «нефритовый жезл» поднялся сам, распирая чресла. — Я тут лед колю.

— Какой лед? — и глядя на вставшую спереди дыбом набедренную повязку, решил что лед был бы кстати.

— Холодный, — печально отозвалась красавица. Наблюдайся Смит поблизости — за «бабу» ему бы точно прилетело. И за бурное воображение менестреля до кучи. Кого может испугать небесное создание, пусть даже и с ножом? Светлая косища, перекинутая через плечико, шелковая, сверкающая белизной рубаха, широкий кожаный пояс с пряжечками, подчеркивающий все достоинства талии. Крутые бедра в обтягивающих черных брючках, тоже шелковых. И на всем этом ни соринки, ни пятнышка…

Рысь прижал указательный палец к губам, ощущая себя подле этой небесной девы грязным дикарем. Он вздрогнул и заслонил чресла скрещенными руками.

— Это все он… Подлый Бересклетник! — красавица затрепетала ресничками. Из правого глаза выкатилась слезинка и поползла по нежной, словно испанский персик, щечке. — Вот, и рукав разрезала.

Дева вскинула руку с ножом, показывая разошедшийся до локтя пышный рукав:

— Он чудовище! Вот теперь и колю лед, чтобы успокоиться.

Она чмыхнула и вытерла нос рукавом свободной руки. «Нефритовый жезл» Скайрыся стал медленно опадать на шесть часов.

— У тебя веревка есть?

— В сумке посмотри… — косатая носком сапога указала на заросли бурьяна. Смит оказался проворнее. Прыгнул котом на цыпленка и через минуту терзал и разбрасывал содержимое дамской косметички, отбрасывая вещи, на его взгляд, ненужные, и откладывая полезные. И при этом беспрестанно работал челюстями, поглощая печенье с изюмками и запивая лимонадом из баклажки.

Рысь попытался настоять на честной дележке, но Смит зыркнул на него не хуже Топинамбура из вчерашней таверны. И менестрель, опасаясь за сохранность конечностей, отступил.

Девушка к терзанию сумки отнеслась равнодушно. Поигрывала ножом, словно пыталась пронзить себе грудь там, где сердце, но вовремя останавливалась. Льда у нее, кстати, больше не было. Тот несчастный кусочек, который еще не растаял, эльф запихнул себе в рот еще прежде печенек и лимонада.

— О, веревочка! — наконец воскликнул он и стал, как фокусник платочки из цилиндра, тянуть из сумки разодранную на кусочки и связанную простыню. Подергал, оценивая самодельную веревку на прочность. Прикинул длину и стал привязывать к ней горшок.

— Опускай давай, — приказал Скайрысю.

Тот уперся грудью в сруб и стал вытравливать веревку: аккуратно, чтобы хрупкий, и без того местами дырявый горшок не тюкался о стенки колодца. Тихий плюх подсказал, что горшок достиг уровня воды. Рысь подергал веревку, горшок накренился, и вода полилась внутрь. Смит, встав на бревно сруба, как на приступочку, шумно хлопал ушами и громко сопел, мешая Рысю сосредоточиться.

— Тяни бережнее. Нет, быстрее! Она журчит! Она выливается!

Рысь отпихнул эльфа локтем и подналег. Еще ничто и никогда он не тащил так быстро, даже ладони обжигало. Но вот горшок наверху. И можно к нему припасть!

Припал не только Рысь, но и эльф, и дева. Вода тонкими струйками била из дырок горшка во все стороны, и любой мог приложиться к живительной влаге. И присосаться тоже.

— Уфф!

Вода внезапно закончилась.

— Надо ведро поискать. А то так провозимся, — Рысь кинул плотоядный взор на… крошки печенья, думая, что уж тут-то он Смита опередит. Девушка взмахнула ножом:

— У меня там было. Складное.

Эльф настойчиво отодвинул от себя ее руку.

— Кончай им махать уже. Мы не насильники какие. Вон, в сумку его убери. И вообще, держишь ты его как-то странно.

Красавица заморгала и за всхлипывала. Рысь отвернулся. Все его эстетическое чувство противилось глядеть, как она еще раз станет вытирать нос. Рукавом. Бе-е-е…

— И ничего не странно. Я так лед колю. Всегда! А он…

— Давай знакомиться, и ты нам все расскажешь. Смит, просто Смит, лучший из эльфийского рода.

За спиной у Скайрыся раздалось молодецкое чмоканье: это наглый ушастый целовал девушке руку.

— Принц? — в голосе красавицы зазвенели какие-то новые интонации.

— Лучше. Намного лучше. Я — Сархашский Висельник.

В томном «О-о», которое девица издала, казалось, можно было утонуть. Зависть тюкнула Рыся в сердце. Он обернулся.

— А я — Серинна Фе Калло. Писатель, — ее рука дернулась, уходя за спину, и нож располовинил подлетевшего слишком близко шершня. Смит уважительно поднял большой палец.

Примечания

1

Jai Mahakali, Ayo Gorkhali! — («Слава Великой Кали, идут Гуркхи!») — боевой клич гуркхов.

Content

Ника Ракитина, Наталья Медянская
ТЕМНЫЕ ВЛАСТЕЛИНЫ НА ДОРОГЕ НЕ ВАЛЯЮТСЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания