Ника Ракитина

ДОРОГА МЕРТВЫХ

Дорога мертвых. NWN2

Накануне ночи, когда солнце падает за лес, раскрашивая мир в багряные полосы и тени, звезда, огненный бич — воля нашего Господина, — впивается в спину, заставляя собирать ошметки плоти и истлевшие кости и двигаться вперед. Вперед, туда, где за лесами, реками и болотами сияет для нас еще одна звезда — Город. Любимый и ненавистный. Предавший нас и обрекший на нежизнь.

О, прекрасная возлюбленная моя, если ты уже умерла — ты схоронена по обряду и оплакана, иначе отчего я не вижу тебя в этой бесконечной армии мертвецов?

Я тебя не вижу.

У нас нет глаз. Они сгнили, пока мы лежали под болотами, проиграв чужую войну.

У нас нет ноздрей и носы провалены, как у сифилитиков. Мы знаем, что у мира есть запахи, но их не помним.

У нас нет языков. Мы лишь мычим, либо вступаем в бой в молчании.

Мы не чувствуем боли; и не видим смысла чистить мечи и доспехи, ржавеющие от росы. Нам не страшно умирать. Мозг в чашах наших черепов давно сбился в гнилую кашу или вовсе иссох. И лишь звезда, воля нашего Господина, держит нас на земле. Она да желание отомстить Городу, забывшему нас.

На коротких привалах между тьмой и восходом, между закатом и тьмой мы подбираем гниющую плоть и связываем ее ремешками и лоскутами, чтобы не рассыпалась по дороге. Мы туже затягиваем ремни брони и шлемов и пояса, а иногда даже пробуем наточить клинки.

Мы оживаем, чуя страх бегущих от нас крестьян и страх волков, что воют на плачущую луну. Страх птиц, укрывающих птенцов раскинутыми крыльями и страх кротов, чьи норы рушатся под нашими ногами.

И когда кто-то — зверь ли, человек — неосмотрительно перебегает нашу дорогу, мы хватаем его, сраженного страхом, и разрываем плоть, чтобы выпить предсмертный ужас и ненадолго согреться.

И лишь когда утро вступает в свои права, и воля Господина покидает нас, мы можем уснуть, став прахом на нашей дороге. И я вижу во сне тебя, о возлюбленная моя. Клубок могильных червей проворачивается в груди слева. А может, трескается угодивший туда случайно камень. Колотится под подстежкой, бригандиной и твоей ладонью. А моя рука прижимается к твоему животу и чувствует там настойчивые толчки…

А еще мне снится последний бой — когда я был человеком. Лязг мечей по мечам и броне, звон спущенных тетив; пот, ползущий по лбу и душный запах окалины в шлеме. И звезда вдали, взорвавшаяся осколками серебра. А потом — затухающий в ушах шипящий рев пламени, глодающего тростниковые крыши деревеньки. Случайной жертвы войны. О, возлюбленная моя! Как хорошо, что ты была далеко отсюда.

* * *

Мы почти перестали спать. Звезда, огненный бич — воля нашего Господина, гонит нас днем и ночью, и Город падет куда раньше, чем мнится его защитникам.

Даже владыка Его не смог нам противостоять. Копье одного из моих соратников пробило ему бок, и лишь доблесть телохранителей сберегла его жалкую жизнь. Сейчас раненого увозят на носилках, привязанных между коней, в крепость на перекрестке. Последний щит между Городом и нами. А его погибшая армия, когда наступит ночь, поднимется и присоединится к нашей.

Мы скоро отдохнем.

Я иду в авангарде, который должен занять мост. Нежити не дано пересекать реки ни вплавь, ни вброд. Мы боимся текущей воды. Тому есть разные причины.

Навсегда переходят реку те, кто умер, а мы застряли на полдороге. Нас не оплакивали, не хоронили. Не вложили денежку для перевозчика в холодную ладонь.

А может все и проще: мы привыкли к виду костей и расползающейся плоти, но ни один из нас не хочет увидеть себя со стороны.

Но мы пойдем по мосту. Который обороняющимся не так-то просто уничтожить. Люди стали заложниками своего тщания. Зачем было строить из камня? Для нас?..

Но нас пока слишком мало, чтобы взять мост с ходу. Кроме того, мы несем тяжесть дневного солнца на плечах. И в ожидании вечера мы отползаем в тень, как побитые плеткой псы. И глядим. Враги готовы обороняться. Они все сделали грамотно. Волей Господина моего словно паря над мостом, я вижу метательные машины на том берегу. Они должны бросать камни, бревна и тяжелые железные стрелы, опрокидывая нас в текучую воду.

Я вижу сифонофоры[1]. Их целых четыре. Они держат мост под перекрестным огнем. И пока одну остужают после выстрела, могут стрелять другие.

Я вижу бочки со смолой и маслом, выставленные вдоль парапетов. Масло зачерпнут, поливая сложенные между баррикадами высокие поленницы-крады. Между крадами оставлен проход для отступающих защитников. Ради двух-трех из нас они не станут поджигать, обойдутся топорами и шестоперами. Но когда все войско Господина повалит на мост — костры полыхнут.

Мост разгорожен заставами на пять неровных частей. На заставы пошли бревна, доски, мешки с песком, опрокинутые телеги. И растопыренными пальцами торчат кверху колья, окованные опасным для нас серебром.

Но что нам людские огонь и серебро, когда в согбенные спины впивается воля Господина — его огненный бич, его звезда! И мы пройдемся кипящей зловонной массой и по заставам, и по трупам их защитников и разольемся по другому берегу, как растекается, вырываясь из теснины, поток. Мы попробуем месть на вкус, и знамена Города падут к гниющим ногам!

О, как мне хочется крикнуть их командиру: девчонка! Что можешь ты противопоставить воле нашего Повелителя, толкающей в спину опаляющей звезде?

Ты, полководец мальчишек, ополченцев, бывших ратаев, лишь недавно взявших в руки настоящее оружие? Ну и что из того, что их одели в кольчуги и дали мечи? Мы тоже…

Мы, непогребенные, мы, вздутые тела, пожива воронов. Кости, разбросанные по полям и утонувшие в топях. Пока не похоронен последний солдат войны, война идет.

Что ж ты? Спасайся! Беги!

Или прежде, чем звезда Города угаснет, мы сойдемся в битве с тобой и твоим смехотворным войском, чтобы выпить ваш предсмертный ужас и ненадолго согреться.

Но… ты не боишься и ты не слышишь меня. Ты стоишь над рекой, в которой плавает закатное солнце. В броне, но без шлема. Дура! Довольно стрелы — из лука или волшебной, и щенки в кольчугах и серых плащах, с обожанием глядящие на тебя, понесут домой твой труп.

Почему она не боится?!

Они все не боятся нас! Ни пращники. Ни пехотинцы за баррикадами. Ни маги, крутящие в ладонях огненные шары. Ни обслуга у камнеметных машин и сифонофор. Даже те, на предмостной заставе, по нашу сторону, те, что могут видеть нас и обонять нас — они тоже не боятся! А мы чуем вонь масла и дымных факелов, которые они бросят в крады прежде, чем не… бежать перед нами — осознанно отступить, поджигая все на мосту.

В этих людях нет страха!.. И умирая от жажды, я хватаю горячий воздух безгубым ртом.

О Господин! Дай мне ближе увидеть ту, что оставила наши кубки пустыми!!

И мольба моя услышана. И глазами Повелителя я жадно гляжу из теней. Она совсем молоденькая! Лет девятнадцати, не старше. Волшебный хрупкий доспех отливает голубизной. Она так похожа на тебя, о возлюбленная моя, что уже мне делается страшно.

Ветер ерошит девчонке волосы, по рыжему бегут золотые искры.

Ее спутник… склоняется к ней, как когда-то склонялся к тебе я, слушая твое дыхание, гладя рыжие пряди и утопая в глазах цвета меда и янтаря. Тех же глазах, что я вижу сейчас, растворившись в тенях ветви, протянутой над дорогой, камня у берега на песке… Я не желаю смотреть! Но опускаю взгляд — и вижу в воде отражение.

Этого не может быть…

Я не хочу!

Но меня никто не спросил.

О прекрасная возлюбленная моя! Почему этот худой незнакомец в пластинчатом доспехе, подошедший к тебе, назвал тебя дочерью? Как он посмел?!

Я вспомнил тебя, когда-то сквозь живот матери толкавшуюся в мою ладонь. Ты моя дочь, слышишь?!..

Клубок могильных червей проворачивается в груди слева? Или трескается угодивший туда случайно камень? Или…

Сердце!

И я один среди мертвецов — не рабски подставляя спину под удар, а лицом — поворачиваюсь против звезды, против огненного бича — воли бывшего господина.

Роковая женщина

Что вижу, то и пою

Акыны, акынки и моя подруга

У меня есть мысль, и я ее думаю

Эпиграф 2

Мне вдруг стало интересно, как это выглядит с точки зрения компьютерных персонажей, когда человек выходит из игры. DA, NWN, ME3, Fallout4.

Денерим.

Король Алистер выглядел совсем не по-королевски. Соломенные волосы растрепались, воротник парадного камзола сбился на сторону, а корону он вертел на запястье, как хула-хуп. Нервно так вертел. И серые глаза не обещали жертве ничего хорошего.

У жертвы (которая, между прочим, себя таковой не считала) глаза были зеленые, волосы светлее и длиннее, а уши так и вовсе эльфийские.

— Нет! — возопил король, на минуту прекращая мельтешить. — Ну есть что-то между вами — так пусть бы сказала до коронации! Разобрались бы я с тобой, Зевран. Ну, морду бы друг другу набили по-свойски, но вот так… королеве… исчезнуть посреди бала…

Блондинистый эльф по-птичьи наклонил голову к худому плечу:

— Что бы ты себе ни воображал, Алистер, я и пальцем ее не тронул. Кроме того, я наемный убийца, но никак не маг. И при всей осведомленности о такой магии даже не слышал.

— Магия крови!

Мужчины стремительно переглянулись.

— Кто?!!

Военный лагерь под Лусканом.

Нашер умостился в походном кресле, с тоской подумав, что начинает толстеть и стареть. А государственные заботы отнимают слишком много сил и времени. И вообще, он устал. Он с тоской вспоминает о тех приключениях, которые пережил когда-то и, если бы ни Невервинтер, охотно бы пустился в путь.

Нашер взглянул на преклоненного перед ним темнолицего мужчину:

— Итак, Аарин Генд, ты утверждаешь, что девушка исчезла? Героиня Невервинтера просто вот так исчезла из охраняемого лагеря? И ты, лучший мой шпион и глава разведки, не можешь ее найти?!

Повелитель оперся о спинку кресла, поднимая глаза к полотняной крыше шатра.

— Между прочим, я знаю, Генд, что она была твоей лю… возлюбленной.

— В ту ночь она была не со мной. Они с Лину собирались поболтать о своем, о женском.

— Да что ты говоришь! — Нашер всплеснул ладонями. — Эльфийка не рассказала ничего внятного, только что-то лепетала о своей кошке… или не о своей. В общем, той, на которую наступила. Ты хочешь сказать, что героиня Невервинтера превратилась в кошку?!

— Не думаю, мой господин, — ответил мастер-шпион едва слышно.

Крейсер «Нормандия».

— Лиара! — брюнет с карими навыкате глазами влетел в каюту, едва не снеся овальную серебристую дверь. — Я знаю, что капитан тут, Лиара!

Женщина с голубоватой чешуйчатой кожей и загнутыми короткими щупальцами вместо волос развернулась вместе с креслом:

— Черт побери, Кайден! Ее здесь нет! Еще три года назад что-то… — она глянула на свои ухоженные руки с длинными пальцами, — я надеялась… Но ты, ревнивый осел… Поищи у этой, репортерши Дианы Аллерс. Или спроси у Трейнор. Ко мне Шепард давно не приходит за утешением.

— Капитана нет на судне, коммандор Аленко, — прозвучал, казалось, со всех сторон прохладный голос.

— СУЗИ, ты уверена?

— Мне доступны все места корабля, — с легкой обидой отозвался искусственный интеллект. — Капитан просто исчезла.

— Как это могло произойти?!

Лиара повернулась к Кайдену спиной, глядя на завешанную экранами стену. Подняла указательный палец:

— Хороший вопрос. И главное: кто в этом виноват?

Чат WoW.

Барада: Где Zeпка? Нам танк нужен!

Роковые яйца: Да фатер наехал. Сказал, что сотрет все гамалки, если она завалит сессию.

Барада: У-у-у-у-у!!!! Танковать будешь?

Конкорд.

«Черта с два, папочка!»

Zeпка тихарилась за древним письменным столом. Рядом напрасно пытался сложиться вдвое Кодстворт, вися на пламенной струе и помавая лапами, увенчанными картофелечисткой, миксером, дисковым ножом и прочей кухонной хренью. Мог и не стараться. Поселенцам после ядерной войны на хозяйственного робота было глубоко фиолетово. Они совкались по пыльному провинциальному музею с полной безнадегой на серых лицах. Хотя… один, с рубленым лицом цвета черного дерева и яркими глазами, резко на их фоне выделялся.

«Ой, какой негр симпатичный!» — и Zeпка решительно засунула навязанное создателями игры обручальное кольцо на самое дно рюкзака.

Тараканы и люди. Fallout 4

Не подхвати Гарвей Элейн, выпавшую из синей вспышки телепорта, она бы упала. Минитмен заботливо усадил женщину на ящик, укрыл курткой дрожащие плечи.

— Струджес, кофе!

Черноволосы компьютерщик, ворча, притащил чашку с напитком из цикория. У напитка были два бесспорных достоинства: он был дегтярно черным и горячим. Элейн стала пить, обжигая губы о фарфоровый край.

— Ты попала в Институт? — спросил Гарвей осторожно. — Ты нашла сына?

Женщина отставила полупустую чашку и пристально всмотрелась в свою трясущуюся ладонь.

— И тот, и другой, — ответила медленно, словно с трудом находила слова, — оказались не тем, чего я ожидала. Моему сыну шестьдесят, Престон. Он совсем седой: и борода, и волосы. И только глаза… мои. А еще у него странные моральные устои.

Элейн дернула углом рта.

— Он вскормлен Институтом. Даже смерть отца считает закономерной потерей при удачном эксперименте. Может, я и не буду ненавидеть Институт, из-за него. Но заставить себя полюбить не смогу никогда.

Она опустила лицо к воротнику, вдыхая отчетливый запах кожи и пороха.

— Шон говорит, что Институт — единственная надежда человечества. Будто то, что мы делаем здесь, наверху, не значит ничего! Там… все чисто, бело, стерильно. Как на космическом корабле. Такой возвышенный, стерильный, беспощадный рай. Наука — и амбиции, желание власти.

Она покрутила головой: то ли сомневаясь, то ли раздумывая.

— Они ведь могли помочь! Лечить, учить, воспитывать…

— А заставили себя бояться.

Элейн взглянула на Гарвея, будто только сейчас поняла, что кто-то есть рядом.

— А может, я им просто завидую?! Чистоте, научному прорыву, всемогуществу? Я там была как бедная родственница, побирушка. Я чувствую себя тараканом, таскающим крошки со стола цивилизации. Мы собираем осколки прошлого; набивая мозоли, роемся в земле, тратим силы на выживание, не имея времени взглянуть на небо.

— А эти вообще его не видят.

Гарвей прижал подругу к себе.

— Мы не хуже и не лучше тех, из Института. Мы люди. И не надо нам навязанного ими счастья. Попытки его навязать обычно оборачиваются большой гадостью, войной. Элейн… — он прижал к губам ее пальцы. — Мне жаль, что так получилось. Что ты не смогла воспитывать Шона. Передать ему свою мудрость, нежность, умение любить и сопереживать. Но ты отдаешь это тем, кто вокруг тебя, и мир делается светлее.

Глаза зацепили черный осадок на белом фарфоре чашки. Мужчина справился с собой и докончил твердо:

— Я надеюсь, однажды… ты сможешь передать все это нашим с тобою детям.

Сказка о двух сердцах. Beyond Divinity

Миру Ривеллон и его создателям с любовью.

Я — флюгер. Я стою не на замке и не на главном соборе Алерота, а на самой обыкновенной крыше. Меня немного подкоптило дымом из печной трубы, а сильный ветер, приходя с моря, заставляет вертеться на спице и жутко визжать. Хозяевам давно бы стоило смазать маслом колечко, на котором я верчусь. Да, видно, недосуг. А так я парень хоть куда — чугунный трубочист в высокой шляпе и с лестницей. Она кажется ажурной только снизу, а на самом деле мы с ней большие. Хотя, конечно, не сравнимся с петухом на замковом шпиле. В том росту, как в двух здоровых мужиках, ставших друг другу на плечи… с половиной.

Мне нравится моя работа. Нравится, поскрипывая под ветром, крутиться, указывая его направление. Нравится смотреть на разноцветные городские крыши, то шершавые, то лаковые от только что пролившегося дождя, то убеленные снегом. Нравится слушать пересвист ласточек и ор брачующихся котяр. А также шепот, свист и вой ветра, срывающего пенные гребни с морских волн и гремящего жестью водостоков. Ветер пляшет в ветках ясеней и тополей на улицах, гремит черепицами, ныряет на чердаки и выныривает оттуда, заставляя меня и моих собратьев оживать. И это мне тоже нравится!

А еще ветер разносит слухи и рассказывает сказки. Если как следует прислушаться, я могу разобрать, что поют флюгера — мои собратья — по всему городу. Нам видно все, ну, почти все — кроме того, что происходит в погребах и глубоких подземельях. Каждый из нас делится известиями с ветром, а тот доносит их до остальных флюгеров. Так что мы осведомлены о том, что происходит в городе, иногда даже лучше населяющих его людей. Впрочем, ласточки, кошки и голуби тоже кое-что могу рассказать. Главное — уметь слушать, не перебивая.

Но самым главным в моей долгой жизни было, что мы, флюгера, стали узелками в той сети, которую маги создали, чтобы защитить Алерот от летучих кораблей Проклятого, и у нас это получилось. Но я расскажу вам сказку не о войне и ее героях, не о могучих магах и даже не о том, что вы хотели бы спросить или услышать. И даже если ветер не захочет передать ее дальше, если флюгера-братья отвернутся от меня…

Пусть так. Каждая сказка рассказывается, как она хочет.

Напротив дома, на крыше которого я живу, расположена таверна. Самая обыкновенная, таких через одну в городе. Высокий дом с шатровой крышей из черепицы. Цокольный этаж сложен из дикого камня, а тот, что над ним — фахверковый, и штукатурка перекрыта черными балками. А ставни на окнах синие.

Еще мне виден кусочек комнаты и шпалеры в сердечки. Комната уютная, с камином и деревянной мебелью, над которой от всего сердца трудились мастера. Потому она красивая и надежная. В такой комнате приятно отдохнуть после долгого пути, погреться у камелька, мечтая и попивая подогретое вино. Особенно приятно туда заглядывать в зимние дни, когда слегка оттают морозные узоры на окнах и становится виден живой огонь. И эти сердечки… Комната для уюта и созерцания, для пожилой семейной пары, выбравшейся в город. Или для молодоженов, радующихся друг другу… Я придумывал целые истории о тех, кто там жил, и мне веселее было коротать время, примерзшему к своей игле, в ожидании весны. Но сейчас было лето. Цвели тополя, и их легкий пух летел по городу, разносимый теплыми лапами ветра. Пух забивался в носы прохожим, заставляя их громко чихать и желать друг другу здоровья. Война закончилась, и город залечивал раны, отражаясь в море и волшебных источниках. И лишь последняя рана кровоточила.

Белый рыцарь, воин света, томился в высокой тюремной башне, дожидаясь утра, чтобы пойти на казнь.

Его учили драться с врагами Алерота и быть верным его богам и людям, а он… однажды он попал в плен и предал все, чему служил. Другие флюгера обсуждали это полушепотом, и ветер тоже не хотел слишком громко об этом болтать. Но именно этот рыцарь, изменник, именно он помог Проклятому бежать из заточения и вернуться в наш мир. Значит, и война случилась из-за него. И все равно мне было печально. Но флюгера не плачут. Хотя роса, выпавшая на меня в ту ночь, была очень похожа на слезы. Ветер высушил их и повернул меня так, чтобы я мог заглянуть в любимую комнату со шпалерами в сердечко. И я замерз еще сильнее, чем возможно для холодного железа. Потому что в этой комнате была не пожилая семейная пара, добрая и рассудительная, и не пылкие влюбленные. По комнате, прихрамывая, шагал человек. Нет, не человек вовсе. Темное облако окружало его и тянулось за спиной, точно туманные крылья. На постояльце были черные доспехи, шлем лежал на столе, и я смог разглядеть черные волосы, падающие ему на плечи, и ужасающе бледное лицо. Похоже, хромец почувствовал мой взгляд, подошел к окну и посмотрел на меня. В упор. Серебристо-белыми глазами.

— Маленький флюгер, — сказал он хрипло, словно давно ни с кем не разговаривал и почти разучился говорить. — И ты осуждаешь меня? Ну, по счастью, ты не сможешь никому рассказать, что это я.

И тогда у меня отнялся голос. Я крутился туда-сюда на своей игле и только скрипел, но все сказки, все слова застряли у меня внутри. И даже ветер перестал меня замечать и слышать.

— Вот так, — усмехнулся Проклятый. Но ему было не весело.

А потом в двери постучали. И вошел главный маг Алерота — смешной бородатый старичок в остроконечной шляпе и мантии, расшитой звездами. И они стали друг напротив друга у окна.

— Я пришел, — сказал маг.

— Отпусти ее.

Я нервно закрутился на своей игле. Ее? Ее?!

— Она нарушила закон, отвернувшись от света, она помогла тебе развязать эту войну.

— Я обманул ее. Она не знала.

— Если паладин не разглядел врага сердцем своим, то он не достоин этого звания.

— Меня зовут князем и отцом лжи, а она была пленена и ранена. Я наврал ей с три короба и убедил помочь мне бежать из заточения в Ривеллон.

— Взор сердца невозможно замутить.

Проклятый кивнул.

— В это ты прав, волшебник. Мы слишком долго были с ней вместе. Невозможно не узнать друг друга, идя одной дорогой. Спасая и прикрывая друг другу спину. Сперва я уважал ее, потом поклонялся, потом понял, что люблю. Я раскаиваюсь, что причинил вред ей и ее городу. Я взойду на эшафот вместо нее.

— Ты отец лжи и князь лжи. И я тебе не верю.

— В твоем сердце не осталось доброты? — Проклятый стиснул пальцы. И я… я почему-то ему сочувствовал.

— Мы раз уже были добры к тебе, когда боги требовали тебя уничтожить. Ты ответил нам черной неблагодарностью, — волшебник суетливо погладил длинную белую бороду. — Убивая ее тело, мы возвращаем к свету ее душу. А ты уходи, тебе здесь не рады.

— Хорошо, — Проклятый взял шлем со стола и завернулся в облако.

— Ты не сможешь нам помешать, — волшебник вздохнул и разбил кочергой дрова в камине. Искрами взметнулось пламя.

— Я попробую.

Двери скрипнули, выпуская Черного рыцаря из комнаты со шпалерами в сердечки, а через недолгое время он появился на улице перед моим домом и, задетая его тенью, с мявом брызнула в подворотню бродячая черная кошка.

— Эй, расколдуй меня! — безмолвно взмолился я Проклятому вслед. И он небрежно шевельнул рукой.

Продолжение сказки рассказал мне голубь, что питался на заднем дворе тюремщика, подъедая отбросы. Голубь — птица глупая, шумная и неопрятная, но склонная поговорить. Они даже поют и гулькают своим барышням, но у этого барышни не было. Он уселся на меня и стал чистить клювом между красными пальцами с загнутыми коготками. А потом проворковал:

— Ты слышал?

И одним глазом взглянул на пламенеющий над крышами Алерота закат.

Хромой мужчина, закутанный в черное облако, постучал в двери тюремщика, что должен был выйти на пост, едва краешек красного солнца коснется морской глади.

— Я никого не могу провести к ней, — буркнул тюремщик. — И не проси. Мне дорого мое место.

— Насколько дорого?

Похожий на солнце золотой незаметно скользнул в руку старику. Тот, отвернувшись, попробовал монету на зуб и повторил:

— Я верен Алероту и его паладинам.

Хромец дернул губами:

— И не сомневаюсь. Просто зажги у нее в башне это, — и протянул тюремщику на ладони огарок черной свечи.

Тот отдернулся:

— Что это? Черное колдовство? Ты хочешь ей отомстить? Окончательно сгубить ее душу?

— Глупец, — второй золотой лег тюремщику в ладонь. — Белый рыцарь служил свету, и я не хочу в последнюю ночь оставить ее без огня. Разве мою просьбу так тяжело исполнить? Разве грешно просить о милосердии? Если дева спит — не буди ее, просто зажги свечу.

— Не грех… но…

Третий золотой перешел от Проклятого к тюремщику.

— Хорошо, — закивал тот, — я сделаю, как ты просишь. Если в этом нет дурной магии, пусть светит себе, мне не жалко. Я могу и письмо от тебя отнести, если угодно… господин.

Хромец наклонился и сгреб с земли горсть тополиного пуха.

— Если ты так услужлив, хорошо, сожги его над свечой.

Тюремщиц пожевал отвисшую губу:

— А это точно не колдовство?

Проклятый дернул рукой:

— Ну, если ты боишься… набери пуха сам, хватит горсточки.

— Да нет, нет, — тюремщик сжал пух в руке, взглянул на небо и пошел исполнять свою работу. А голубь полетел за ним. Арестанты часто приманивали его на подоконники хлебными крошками, и он здорово там раскормился.

Тюремщик поднимался по стертой башенной лестнице, а голубь уселся снаружи на карниз под окошком и с любопытством заглянул в камеру. Дева-рыцарь спала на охапке соломы, подложив руку под щеку, тихо и мерно дыша. То ли совесть ее была чиста и она не боялась казни, то ли пленницу усыпили алеротские колдуны, опасаясь ее силы. Доспехов на ней не было, только льняные штаны и рубаха, но холод башни и сквозняки также не мешали ее сну.

Голубь поворковал и потоптался на карнизе, но крошек ему не отсыпали. Зато лязгнули засовы, и тяжело сопящий тюремщик зажег черный огарок и спалил над ним тополиный пух. А потом, убедившись, что ничего не происходит, ушел прочь, крепко-накрепко заперев двери.

А утром темница оказалась пуста, только черный воск растекся по столу да летали в воздухе редкие пушинки.

Вы спросите, чем же закончилась сказка?

Просто рыцари черный и светлый ушли по тополиной дороге туда, где их не шпыняли проклятием и предательством. Туда, где солнце отражается в серебряной морской воде, и где неважно, какого цвета у тебя глаза и доспехи. Ушли туда, где общая дорога объединяет, где прикрывая друг другу спину, однажды понимаешь, что такое любовь. И где бьются в лад два сердца. А все остальное не имеет значения.

Ода дороге. Drakensang. Река времени

В три часа ночи мы пошли брать демона. В двадцать третий раз. Или в тридцать четвертый. В развалинах было пусто и темновато, и пованивало плесенью и старой штукатуркой. То и дело под ноги попадались обломки кирпича и осколки кувшинов — тех, что мы азартно раскокали в прошлый раз в попутных поисках добычи. Последней было немного, куда чаще над руинами глиняных урн всплывали надписи «выцветшие кости». Агась, будто нам и так не видно. Правда, кости были какие угодно — пожелтевшие, позеленевшие, со следами многочисленных переломов — но никак не выцветшие. Все же в руинах сохранялся свод, и, задрав голову, можно было рассмотреть сплошную серость с фрагментами лепнины и росписей, так густо поросших лишайником, что потуги древних ваятелей оставались нам неясны. Возможно, к лучшему. Я зевнула, перещупала поясные сумки и поерзала плечами, поправляя за спиною меч и мрачно раздумывая, не сменить ли его на знакомую уже саблю. Хотя… в первые дни, с непривычки, она оставляла мне такой синячище на бедре, что мама не горюй. Я раза два подпрыгнула, чтобы взбодрится. Противно заскрипели под ногами мелкие камушки. Да хоть землетрясение устрой — не прибежит никто, руины мы в прошлые разы зачистили до крыски и мельчайшего паучка. Кроме комнат за теми двумя дверями, которых не смог вскрыть даже наш донельзя талантливый ворюга. Но те помещения далеко: даже если кто-то набежит — мы услышим. Если мои сопартийцы перестанут сопеть и зевать, раздирая рты.

Сопартийцы. Ну да, у нас каждый день праздник. Монстры — это экспа, они для нас, мы для них. Так что если нам удается уцелеть, мы берем с чудовищ то, что можно, продаем и идем в таверну отдохнуть перед следующим заданием. А если та не встретится по дороге — нам хватит простого костра. Один мой знакомый считает, что это глупо — отправляться в путь просто по дружбе, бросая другие дела. Что в дорогу срываться вовсе неправильно, что дела могут оказаться значительными и важными. И что друг сперва должен логически доказать необходимость странствия черт знает зачем и куда. Но приятель не учитывает, что тесто, из которого нас лепили, особое. Да к черту тесто! Нас отлили из цветного, ударопрочного стекла.

Мы авантюристы, приключенцы, как теперь говорят. Наш мир — дорога, перебор струн в полутемных тавернах, лихие бои, звон монет… хотя это вот не главное. А главное — с себя последнюю рубашку для товарища. И без лишних вопросов меч к поясу и сумку за плечи — и дорога, дорога, лесные запахи щекочут ноздри, и шелуха цивилизации выпускает первобытного охотника, добытчика, открывателя новых земель. Человек с переднего края — не сапожник, не судья, не бюргер, черт их возьми. Профессии вполне достойные, но нет в них полета. Нет воротника и души нараспашку, подставленных ветру и бесшабашному «кривая вывезет», когда нечего терять и терять почти что не страшно. Только бы не друзей.

Не спрашивай, почему мы уходим; не махай платочком вслед; не считай и не взвешивай. Если можешь — иди с нами, не можешь — не осуждай. Мы такие, какие есть. Авантюристы, люди дороги; для кого одинаково важны песня и насущный хлеб. И плечо друга рядом с твоим. В бою, в пути, и просто так. Когда твоего слова хватит, чтобы «выйти погулять на минуточку до вон той звезды». Или — его любви к тебе.

— Упс! — задумавшись, я опять наткнулась на эту колонну. Горгулья наверху угрожающе зашаталась, посыпались мелкие камушки. — Да будь она неладна!

И я взбежала округлым пролетом к площадке с пентаграммой. Тут ровным счетом ничего не изменилось. В одной из консолей не хватало замыкающего камня — мы подозревали, что он спрятан за теми дверями, которые не удалось вскрыть. Поворотные круги хрупали и скрипели, не желая совмещаться узорами. Потом, наконец, встали на место, их привычно залило черной жижей, и, подтянувшись на лапах, рывком вылез демон. По-кошачьи изогнул поджарое мохнатое тело, шлепнул хвостом и утробно взревел, раскрывая золотисто-огненную пасть.

— Ой, котик! — вместо чтобы бояться, радостно ахнула я.

Демон заткнулся, искоса посмотрел на нас и сел на хвост.

— Люди! — воззвал он горестно. — Совесть у вас есть? Между прочим, я тоже выспаться право имею. Или я вам шлюха по вызову?

Вор захохотал, я хмыкнула.

— И право, и лево, — буркнул цверг, потрясая топориком. — И вообще, в прошлый раз ты мне нечестно хвостом подсечку сделал.

— И людей тут только двое, не в обиду будь сказано, — уточнила полуэльфиечка, наш маг и стрелок. Между собой мы прозвали ее Иолой: так она верещала при виде любого цветка и травинки, которые готовилась сорвать.

— Ну сколько можно? — продолжал возмущаться демон. — Ну что я вам сделал? Отстаньте, а?

— Так. Дерись или сдавайся.

— Вот привязались! — кошак-переросток сплюнул. Камень на полу в этом месте зашипел и сморщился. — На бутылках с зельями разоритесь, отвечу.

— Я еще наделаю, — обнадежила его Иола. — Мы к тебе каждый день будем приходить. Пока не помрешь.

— От смеха.

Мы переглянулись. Иола показала вору кулак.

— И это нежная эльфиечка! — возмутился «котик», шлепая себя хвостом по мохнатым бедрам. — Ладно, достали. Сдаюсь. Нате вам ваше лекарство, — он шваркнул нам под ноги узорчатую шкатулку с вензелями и полез назад в пентаграмму. Та вспыхнула зеленым и погасла. У пола засветился огонек, намекающий на обновление дневника. Мы его проигнорировали и устало потянулись к выходу.

Ночь снаружи была звездной. Робко пробовала голос припозднившаяся пичуга. Что-то шуршало и поскрипывало в траве. И костер, вспыхнув, разметал яркие, радостные искры.

Цверг отодвинулся, чтобы они не попали в бороду, задумчиво вздохнул:

— А говорят, будет продолжение. Через двадцать три года от сейчас.

Вор закинул руки за голову:

— Ого! Мы тогда совсем состаримся. Если доживем.

— Фигу, — отозвалась я, удобно устраиваясь головой на его коленях. — Мне будет всего сорок три. На меня еще будут мужики засматриваться.

— Я им бошки пооткручиваю.

И это говорит тот, кто сам не пропускает ни одной юбки, сердцеед и смазливый бабник. Я улыбнулась.

Иола прикусила травинку, глядя на звезды.

— Если не убьют — доживем. И тогда обязательно встретимся.

Цверг погладил полированную рукоять топора:

— А вообще, зачем нам расставаться?

Я смотрела на небо, по которому протянулся с севера на юг ли Млечный путь, то ли Дорога предков, то ли отражение Большой реки. И знала, что мы еще совсем не скоро дойдем до его конца.

Спящая красавица? The Elder Scrolls III: Tribunal

«Морнхолд! Город света! Город магии!»

наглая реклама

— А почему они засовывают соню в чайник?

— Хотят проверить, может ли соня жить в чайнике.

Л. Кэрролл

Священник толкнул неожиданно и резко, и Кальвус Горатиус рухнул на четвереньки, стукнувшись лбом. Глухо загудело в шлеме. Тряся головой, наемник перекатился трусу под ноги и оседлал упавшего, придавив коленом и заламывая руку за спину.

— Чтоб ты сдох! — он едва не плакал от жалости, представляя вмятину на серебре.

— Не… не… не надо-о… Она… о-о… приказала… она…

Урвел не вырывался, и Горатиус слегка ослабил хватку. Ощупал шлем и повторил безнадежно:

— Чтоб ты сдох.

Встал. Проверил, легко ли меч ходит в ножнах. Пнул лежащего под ребра:

— Поднимайся.

— Н-не буду…

— Как хочешь, — Кальвус пожал широкими плечами. В свете стенного факела маслянисто блеснула новенькая кольчуга.

Наемник злился — злился и тревожился. Искательница приключений, которой он нанялся служить, пропала. Сказала, что разведает дорогу впереди, и растворилась в подземельях древнего Морнхолда так же основательно, как сахар растворяется в воде. Больше часа они провели в ожидании — и ни звука, ни знака. Горатиус перебирал в голове все, что могло с Аррайдой случиться. Она могла заблудиться, могла угодить в старинную ловушку, столкнуться с опасным противником, да просто споткнуться и подвернуть ногу. А тут еще священник ныл не переставая и поняв, что остаться на месте Кальвуса не уговорит, полез в драку. И застал врасплох. В общем, поводов для злости хватало. Наемник опять прислушался к вязкой тишине — не ушами, а тем внутренним, звериным чутьем, которое не раз спасало ему жизнь. И ничего не расслышал. Запутанные подземелья были пусты, только где-то вдалеке сторожко крались крысы да падала копоть с укрепленных в стенных нишах светильников. И еще шуршали, осыпаясь, камешки и трещали скрепы сводов. Новый Морнхолд построен на костях древнего, странно, что тот еще не провалился под тяжестью.

Урвел Дулни осторожно присел и сперва ощупал распухающее запястье, а потом попытался приладить оторванный лоскут к рясе — с утра еще темно-синей, а теперь посеревшей и грязной. Уныло качнулись кончики ритуального шарфа-лора, блеснув золотым шитьем.

— Госпожа Аррайда приказала ждать здесь.

— А сама пусть умирает там… — от этой мысли разжались пальцы, и Кальвус съехал с камня, по которому хотел добраться до отверстия наверху. Молчание в катакомбах пугало.

— Господин архиканоник сказал, что она способна о себе позаботиться, — выдал молодой священник почти без запинки, несмотря на заикание. — Ну, и обо мне тоже. Ну почему, почему матерь Альмалексия избрала меня, недостойного, очищать этот алтарь?

— Ага, пусть бы сама по канализации лазила.

Горатиус почти одолел упрямый подъем, когда градом посыпались камни, и от взвихренной пыли стало нечем дышать. Тут уж не до вмятин на доспехах. Кальвус скатился вниз и со священником в обнимку забился в нишу, молясь, чтобы своды выдержали. Совсем близко, казалось, почти над головой, взрывалось и грохотало, сипело, щелкало, хлюпало. Прорывались то вой, то чье-то запаленное дыхание. Пыльный воздух менял цвета и делался то ледяным, то раскаленным, а глаза слепли от вспышек.

— Колено с меня сними.

— А?.. — Дулни заворочался и, кашляя, вяло пополз наружу. Горатиус наконец-то смог вдохнуть. И немедленно закашлялся тоже. Он оторвал кусок полотна из своих запасов и, смочив, обвязал снизу лицо. Второй мокрый лоскут протянул священнику.

— На, завяжи…

— А?

— Лицо завяжи: легче будет.

— Н-не… Что это было?

Не отвечая, наемник взлетел по склону, зацепился за каменный порожек и перекинул тренированное тело в верхний коридор. Урвел с удивившей обоих резвостью последовал за ним:

— Я прикрою тебе спину!

Горатиус предостерегающе поднял руку: заткнись.

Пыль все еще висела в воздухе, и видно было плохо и недалеко. Тем более что многие светильники погасли. Глухо потрескивали над головой перекрытия. Щебень шуршал под сапогами. Кроме этого не слышно было ничего — даже крыс. Лишь в одном из тесных проходов заставили вздрогнуть сопение и громкий стук. Кальвус едва не рассмеялся, поняв, что напугался их собственного дыхания и стука сердец.

Если Аррайда и оставляла за собой какие-то знаки, то их стерло осыпью. К тому же через полторы сотни саженей коридор уткнулся в завал. Глыбы были слишком велики, чтобы справиться с ними без подходящих заклинаний или инструментов, и пришлось искать обходную дорогу. Ходы ветвились и множились. Иногда они сужались до размеров кошачьего лаза, и приходилось ползти; иногда пересекали подземные ручьи — темная вода хлюпала под ногами. Наемник старался все время сворачивать вправо и отмечал горками камней каждый поворот.

Несколько раз они останавливались и подкреплялись жестким крысиным мясом. Крысы в старом Морнхолде водились в изобилии, и смерть от голода путникам не грозила.

— Ну, и долго будешь пыхтеть за спиной, как ходячий труп?

Священник подпрыгнул:

— Кто? Где? — и пожаловался: — Я ногу натер.

Пришлось снова делать привал и заниматься больной ногой. Затягивая повязку, Кальвус поинтересовался:

— Так что это за алтарь, что ты должен очистить?

Урвел мелко задрожал, стиснул дубинку с торчащими гвоздями, опасную больше для неумелого хозяина, чем для врага.

— Ох, не спрашивай, пожалуйста. Алтарь Мертвых — про него разное говорят. То ли он держит в узде духи предков, то ли, наоборот, позволяет призвать мертвецов. Не знаю я…

— Почему тогда тебя послали? Обувайся.

Священник стал неохотно натягивать сапог, потупился и выдавил, заикаясь еще сильнее, чем раньше:

— Ну, мне кажется… Кажется, распорядитель богини Альмалексии выбирал для госпожи Аррайды самого никудышного спутника. Чтобы проку никакого, одни мучения, камень на шею…

— Что?! — Горатиус едва не удушил костлявого священника его собственным шарфом. Бедняга с трудом вырвался и, задыхаясь, тер почерневшую шею. — Если… Ты слышишь, если с нею что-то случится, видят Девять[2], я храм по камням разнесу, а подлых предателей развешаю на фонарях, начиная с твоей богини.

Дулни пискнул и осунулся по стене. Кальвус привел его в себя парой увесистых затрещин и вздернул за воротник:

— Хватит рассиживаться. Пошли.

Не обращая больше внимания на спутника, наемник заскользил вдоль стены плавно и почти бесшумно.

— А-а…

— Что? — зашипел Горатиус, глядя Урвелу в расширенные глаза.

— Почему ты… что она… сделала? Ты же за деньги служишь, — выдавил священник, запинаясь, и немедленно загородился локтем и вскинутой дубиной. Кальвус выдохнул.

— За деньги. Когда король Льетан погиб, меня выбросили из гвардии, правда, оставили байдану и палаш.

— Ты бы мог отправиться на Вварденфелл… Говорят, там можно неплохо…

— На чем? Суда туда не ходят. Ни купеческие, ни военные. А контрабандисты гвардейцев не любят. Потом я еще заболел, знаешь, сколько храм дерет за лечение?.. Да когда корзину на рынке удавалось поднести за пятак, я был счастлив, — Горатиус стукнул кулаком в стену. — Ты спрашиваешь, что Аррайда для меня сделала? Первое — отвела к кузнецу и выбрала для меня лучший доспех, что у него был. И меч. И дала почувствовать себя не нищим изгнанником — воином. Ты это понимаешь?!

Урвел отскочил с неожиданным проворством. Какое-то время они шагали молча. Потом наемник снова резко вскинул руку и остановился. Сбивая с ног, накатила из-за поворота вонь мертвечины, окалины и талой воды. Коридор там был скручен и оплавлен, среди копоти сверкали льдинки, а под ногами хрустели кости — посеченные, обожженные, перемешанные так, что даже самый опытный некромант не сложил бы из них целого скелета. Среди костей попадались ошметки плоти, грязные пелены, лохмотья.

— Гнильцы, — переждав очередной позыв к рвоте, прошептал Дулни. — П-проклятые… стражи алтаря… Это она их?

Кальвус разглядел блеснувший на сколе обломок ребра. Обмотал тряпкой конец, поджег от стенного светильника. Он больше не таился и не прятался. Забыв о несчастном священнике, внимательно всматривался, светя себе под ноги. Кровь, словно россыпь комуники в толстой лесной подстилке, затерялась в чужих костях. Но Горатиус нашел сперва робкие пятнышки, затем капель, затем высохшие бурые лужицы и смазанный отпечаток ладони на круглой узорчатой двери. Возле этой двери кто-то бросился на наемника из темного бокового коридора, и Горатиус смахнул его одним ударом меча.

— Эй! Постой! Не ходи!! — пыхтящий священник махом перелетел через упавшую нежить. Повис у Кальвуса на плече — то ли останавливая, то ли просто ноги не держали. — Алтарь, там опасно!

— Она там.

— Да, да, я понимаю, — выдыхал Урвел, путаясь в словах, — я быстро.

Скинул на землю сумку и стал рыться в ней, оглядываясь время от времени. Наконец с радостным вскриком вытянул пучок разрыв-травы и ударил по двери. Отпрыгнул, чтобы не схлопотать по лбу массивным полотнищем. Стал разводить костерок в походной жаровне.

Наемник заглянул через порог. Там было светло, и Кальвус бросил и затоптал ненужный факел. Больше всего покинутый алтарь был похож на круглую лесную поляну, обсаженную деревьями. Стволы деревьев светились, огненные кольца пробегали по ним снизу вверх. А посреди этой поляны в мягкой пыли ничком лежала Аррайда.

Горатиус сжал кулаки на рукояти меча.

Прогоняя смрад нежилья, закурился над жаровней дым. Потянулся в дверь, огибая колонны, уносясь сквозь уцелевшие продухи. Дулни сыпал в огонь стружки смол и сушеные травы. И когда за дымом не стало видно его самого, ступил в каменный лес. Колонны полыхнули синим от капителей до подножия и погасли.

— Иди! — чихая и кашляя от дыма, позвал священник. — Можно!

Кальвус прыжком оказался рядом с госпожой. Сдернув латные рукавицы, стянул с Аррайды искалеченный шлем с лохмотьями бармицы. Расстегнул под подбородком ремешки подшлемника. Прижал пальцы к шее. И не смог разобрать, бьется ли кровь в жиле или дрожит собственная рука.

Урвел, обтерев рукавом рясы лицо, встал на колени по другую сторону, пробежал пальцами по шее Аррайды:

— Жи-ва… Спит.

Помолчал, хлопая густыми, как у девушки ресницами.

— Мы тут дергаемся, а она спит…

И захихикал, безумно тряся головой.

Я не знаю. Fallout: New Vegas

Кэсс прогрохотала по лестнице так, точно не бежала, а падала с нее. Высокая, жилистая; с копной всклокоченных, рыжих, жестких, как проволока, волос и фонарем под глазом. Таким, что, казалось, мог затмить по мощности дамбу Гувера и станцию «Гелиос-1».

— Нет, ты представь! — завопила она пронзительным голосом. — Он мне говорит, что мой лицевой паттерн не совпадает с записанным в базе!

Девушка, замершая перед смотровым окном пентхауса казино «Лаки-38», не пошевелилась. Свет был погашен. Худой силуэт смутно выделялся на фоне серебристого сияния наружной иллюминации, больше похожий на манекен, чем на живого человека.

— А ты что? — прозвучал с другой стороны ехидный голос, тоже девичий.

— А я звезданула ему кулаком в морду, — Кэсс подула на пальцы. — Рисованную эту, на корпусе. Думала, расстреляет. Не, признал.

— А покажи-ка мне этот твой паттерн, — ехидина спустилась по второму пролету и, скривившись от запаха перегара, ловко повернула лицо Кэсс к себе за подбородок. Щурясь, всмотрелась из-под капюшона мешковатой хламиды (на нее, похоже, и пошел мешок), осторожно потрогала пальцем опухоль. — Хороша-а… Радует, что скоро Аркейд явится. Так и быть, уделю тебе пять минут его драгоценного времени. А кстати, где это тебя так?

Кэсс скривилась, косясь на молчаливую третью.

— А не помню, Вики. Ну… сперва я отправилась отмечать победу. В «Гоморре», потому как всего дорогу перейти.

Вероника пожала худыми плечами:

— Не понимаю. Тут на месте все есть — и выпивка, и закуска. Из номера не выходя.

— Сравнила! — буркнула Кэсс. — Там шум, жара, свет, люди толпятся; новости, музыка, разговоры. А тут, как в могиле. Комфортабельной, но могиле. Еще и роботы эти, стукнутые на всю голову. Сперва-то я думала, что буду здесь торчать, пока виски не кончится, а на деле…

— Кажется, тут я тебя понимаю, — сказала Вики примирительно. — В бункере у нас в последнее время было то же самое. Ай, чего теперь… А она? Молчит?

— Как статуя на Мохавском аванпосту, одна за двоих, — едко высказалась Кэсс. — Еще и свет выключила.

Вероника хмыкнула:

— Так у тебя он с собой.

И тоже потянула Кэсс к окну, за которым далеко впереди на фоне неба рисовались горные пики, а глубоко внизу сияли редкие огоньки.

— А вот представь, — заговорила Вики мечтательно, — что когда-то там огней было море, черноты ни пятнышка…

— Пришлось бы спать, завернувшись с головой в одеяло, — буркнула Кэссиди. И звезд не видно.

— Ну и хрен с ними, — вздохнула Вероника разочарованно. — Пойду, переоденусь. Скоро Аркейд появится. Повод — ее нога, — еще один осторожный взгляд на молчаливую, — а истинная причина — моя несравненная красота.

Девушки переглянулись и зафыркали.

— Ты бы лучше присела, Курьер, а то Арк нам головы отвернет! — бросила Вики и брызнула к лестнице.

Молчаливая дернула плечом.

— Оборванке с пустошей досталась страна, а она не знает, что с ней делать, — Кэсс выцарапала из заднего кармана брюк плоскую фляжку и шумно отхлебнула.

— Не знаю.

— И ты отгородилась ото всех, пялишься вниз и ищешь в темноте ответ? Или тебе просто рожи наши прискучили? — жилистая хмыкнула. — Зависла, прямо как я на аванпосту. А твой этот робот самоустранился, — она зыркнула на стадо разновеликих экранов над пультом, наводящим на мысли то ли об АЭС, то ли о звездном корабле.

Молчаливая снова неопределенно пожала плечами.

— Ну да, я сидела в тамошней казарме, и пила, и думала, что все у меня сгорело, и больше не на что опираться, и облажалась я со своей самостоятельностью по самые уши. И виски то в горло не шло, то не обжигало. Мать его! — поскольку рядом не оказалось ничего, чтобы разнести, Кэсс ударила кулаком в ладонь. — Больно… Я вон тоже. Подняла свой караван из ничего, выпестовала, выкормила с рук, и потом его сожгли. Просто сожгли, даже не разграбили. Чтобы подгрести под себя мое имя.

Она шумно вдохнула, верно, жалея, что так и не всадила пули в конкурентов. И продолжила с мрачной убежденностью:

— А у тебя больше, чем караван. И падать будет больнее, если вообще выживешь. И раз уж хватило наглости извернуться, прокинуть всех и вся и вырвать кусок из-под оскаленных морд сцепившихся быка и медведя — продавай его подороже. Прямо сейчас. Пока ты на гребне, пока герой и знамя пустошей, а не просравший все идиот.

Кэсс запыхалась от столь длинной речи, вдохновленной виски, и надолго присосалась к горлышку фляги. Сверху раздались редкие хлопки ладоней.

— Не слушай ее, — звонко заявила Вероника. — Это сейчас НКР и Легион равно взбешены, как ты ловко все провернула у них под носом. А главное, внезапно. Даже для самой себя, так? Они опомнятся, и подумают, и наверняка оценят преимущества буферной державы промежду ними.

Кэсс вздернула голову:

— Ты еще здесь?!

— Ага, — Вики хмыкнула. — Мне ведь тоже интересно. Да с Мохаве будут пылинки сдувать!

— Легион?!

— И он тоже. Потому что пока у нас есть секьюритроны мистера Хауса, мы в состоянии навалять им по самое не хочу, как в этот раз. Ну и торговать порою намного выгодней, чем драться. А легат Ланий — вовсе не такой упертый дурак, Кэсс, как тебе хочется думать. И если бы ты хоть чуть-чуть знала историю…

И исчезла прежде, чем рыжая разразилась матерной тирадой касательно досужих умников-писцов из Братства Стали.

— Так что будешь делать? — спросила Кэсс хрипло, опять поворачиваясь к Курьеру.

— Легион вернется. И НКР тоже. Империи не могу не расширяться и не захватывать все, что способны подгрести. И нам придется готовиться к этому. А пока, — она шагнула ближе к стеклу. — Пока я наберу рабочих замостить Стрип. Потому что надоело все время спотыкаться.

— Что-о? — в ошеломлении протянула Кэсс.

— Мне надоело жить в свинарнике! Я ненавижу эти занавески! Ветхая дрянь! — Курьер рванула вниз голубовато-серую, точно обгрызенную понизу тряпку в арке между помещениями — бывшую портьеру. Та упала ворохом под ноги, поднялось пыльное облачко. А девушка, хромая, ринулась ко второй, расправляясь с ней столь же безжалостно. И нацелилась на третью.

— Они напоминают тебе мистера Хауса?

Курьер развернулась, резко проведя локтем вдоль лица:

— Он был мерзкий! Опутанный трубками, тощий, как макаронина, полутруп, диктующий свои условия живым. Я не жалею о нем. А занавески. Они колышутся, и…

— То есть… ты боишься занавесок?

— Нет, черт возьми! — взревела собеседница, топая ногой. И опустилась на пол, обхватив голень, кривясь от боли. — Столько роботов… могли сменить. Или подшить, хотя бы.

Кэсс наклонилась, протягивая руку:

— Слишком тонкая работа.

— Для секса они годились. Так что и это бы смогли.

С помощью рыжей Курьер утвердилась на ногах.

— Я говорила Хаусу, что сильнее люблю Мохаве. Что на пустошах мне лучше, чем в этом городе. Потому что тут все прогнило и изветшало. А мы цепляемся за останки старого мира, не решаясь начать жить заново.

Она замолчала, тяжело и хрипло дыша.

— Между прочим, — заметила рыжая назидательно, — если бы ты не претендовала на самостоятельность и оставила все разгребать НКР, ты была бы счастливее.

— А другие?

— Вы можете любить НКР, Кэсс, но другие не обязаны с вами согласиться. Добрый вечер, девушки. Или, верней, доброй ночи. У вас тут что? Генеральная уборка?

С лестницы с добродушной насмешкой глядел сверху вниз мужчина, из тех, что красавцем не назовешь, но симпатичным запросто. Вероника, облаченная в нарядное белое платье, встав на цыпочки, выглядывала из-за его спины.

— Нет, док. Охота на рваные занавески, — Кэсс пожала угловатыми плечами. — Впрочем, это не мое дело.

Он взлохматил соломенные волосы, поправил очки в черной строгой оправе и стал спускаться, задевая о перила металлическим кейсом, сопровождаемый запахом лекарств, как иные запахом хорошего одеколона. Вероника семенила следом, сделав губки бантиком; сверкали темные глаза и уложенные крупными волнами черные волосы.

— Соратников, что помогали добывать трон, положено возводить в дворянское звание. И раздавать им землю. Я бы хотела получить какую-нибудь старинную библиотеку…

— Возможно, — Курьер кивнула. — Я соберу на совет тех, для кого эта земля столь же важна, как и для нас. И открою «Лаки-38», скорее всего.

— Откроешь казино? Вот это мудро. Да народ толпами рванет на него посмотреть, — Вики отбросила прядь со лба. — Правда, управлением им отнимает кучу времени…

— Управлять будет Франт из «Топса», он туповат, но надежен. А гостиницей займется Сара, она преуспела в этом в «Убежище-21». Да и должна получить компенсацию за то, как Хаус распорядился ее домом.

— А ты?

— Я выберу базой либо бывшую тюрьму НКР, либо испытательный полигон «Репкон». Последователи Брайта, улетая в землю обетованную, оставили офис в неплохом состоянии. И начну собирать и тренировать новобранцев для охраны караванов и границ.

Кэсс хмыкнула.

— Ты говорила, что ничего не знаешь. А тут целый продуманный план.

— План — всегда первая жертва боя…

Курьер запнулась и побледнела. Девушки проследили за ее взглядом, желая понять, какого призрака подруга увидела. Но на лестнице стоял обыкновенный мужчина: может, чуть более широкоплечий и рослый, чем прочие. Он был в форме бойца НКР и красном берете с эмблемой, указывающем на принадлежность к снайперам первого разведбата. С рубленым лицом и челюстью, которую принято называть волевой. У рта пролегли жесткие складки. Глаза укрывали солнцезащитные очки, нелепо смотрящиеся в затемненном помещении. Из-за плеча торчал приклад карабина, а на плече болтался вещевой мешок. Похоже, мужчина был полностью готов к дороге. Он собирался что-то сказать. Но Аркейд опередил.

— Бун, погодите с вашим судьбоносным заявлением, пока я не обработаю рану. У меня времени совсем ничего, а тут и вторая пациентка нарисовалась, — док дернул головой в сторону Кэсс. Вики хихикнула.

— Девушки! — Аркейд улыбнулся самой обаятельной улыбкой, какую только смог изобразить. — А не поехать ли вам в президентский люкс? Чем меньше вы станете меня отвлекать, тем скорей я прибуду…

— Ну-у, если наша помощь здесь совсем не нужна… — Вероника дернула голым плечиком. Подхватила Кэсс под руку: — Что же… Бедным девушкам придется развлекать себя самим. Но, не дождавшись, мы вернемся!

Аркейд, казалось, мгновенно выкинул их из головы.

— Та-ак… А почему ты, собственно, стоишь? — обратился он к Курьеру.

— А что, лежать?

— Ну… лежа ты бы выглядела на так сурово. Да и пижама на тебе смотрится элегантнее, чем бронированный наряд из элементов раскладушки.

Он хмыкнул.

— Вики верно говорит. Ты неоправданно строго к себе относишься. Прежде, чем задумываться о высоких материях, следует банально выздороветь. Где-то тут была кровать.

Аркейд подставил согнутый локоть, чтобы раненая могла опереться.

— Я отнес бы тебя на руках. Но твой снайпер буравит мне взглядом спину, выбирая место для аккуратной маленькой дырки, если я окажусь чересчур фамильярен.

— Он не мой.

— Хорошо, не твой. Но в броне ты все равно тяжеловата.

Док довел Курьера до постели. Зажег бра и настольную лампу. Открыл чемоданчик. Извлек и надел халат с острыми складками, жесткий от крахмала; вынул несколько стимуляторов. Лекарствами запахло сильнее. Аркейд отправился мыть руки, бросив через плечо:

— Стягивай штаны, ложись на живот и постарайся не дергаться. Помни, что я не особо нежен при перевязках.

Несколько минут он сосредоточенно занимался делом. Сгреб в пакеты грязные бинты и использованные шприцы. Снова отошел, чтобы вымыть руки.

— Так. Давай-ка переворачивайся. Денька три потемпературишь, и, считай, обошлось.

Помог ей лечь на бок, укрыл одеялом.

— Я тут подумал… на досуге… занимаясь в форте больными и ранеными. Роботы — это чудесно. И все же тебе нужен телохранитель-человек. Удерживать от глупостей. Прикрыть с тыла. Потому что, ставлю плазменку против горсти крышек, на тебя уже идет охота. И, как с Бенни, в этот раз может просто не повезти.

Пальцы, стиснувшие его запястье, были липкими и горячими. Губы Курьера дрожали и зрачки плавали в огромных глазах. И не знай ее док достаточно, подумал бы, что подсела на мед-икс.

— Он не согласится.

— Я спрошу.

— Геннон! Нет!

Бун стоял в арке, и Аркейд с неудовольствием отметил, что все-таки глядит на него, пусть совсем немного, но снизу вверх. И потому даже не попытался скрывать раздражение. Тем более что и разговор его с Курьером снайпер прекрасно слышал.

— Можете застрелить меня к чертовой матери, ваше право. Но что девочка еще должна совершить, чтобы вы ее заметили?

— Вас не просили в это лезть.

— Я и не лезу. Что мне ей сказать?

Бун отодвинул Аркейда с дороги. Подошел к кровати. Присел на корточки. Взял ладонь Курьера в свои, тяжелые, со вздувшимися венами:

— Не плачь. Я всегда прикрою тебе спину.

Примечания

1

Сифинофор (а) — прообраз огнемета.

2

Девять — девять богов имперского культа.

Content

Ника Ракитина
ДОРОГА МЕРТВЫХ

Дорога мертвых. NWN2

Роковая женщина

Тараканы и люди. Fallout 4

Сказка о двух сердцах. Beyond Divinity

Ода дороге. Drakensang. Река времени

Спящая красавица? The Elder Scrolls III: Tribunal

Я не знаю. Fallout: New Vegas

Примечания