Ника Ракитина

МОЕ КОРОЛЕВСТВО. БАСТИОН

Глава 1

Новый город как новая любовь. Так подумал Даль, прыгая с последней ступеньки вагона. Он бывал в Эйле прежде, но нехорошо и недолго, уезжал под покровом ночи, и потому лишь сейчас мог оценить, каким сокровищем обладает. Здесь пахло пирожками и солью. Здание вокзала упиралось островерхими башенками в безоблачное небо, стрельчатые окна сверкали с узкого фасада.

— Вы к нам впервые?

Девушка-цветочница глядела на приезжего незамутненным серым взглядом. На ней было синее платье, брезентовые туфли и белый передник. Волосы схвачены резинками в смешные рыжие хвостики, топорщащиеся над ушами. Нос украшали веснушки, а в корзине плотно сидели разноцветные астры. Цветочница очень подходила здешним старинным фасадам и мостовым, железной дороге и ветру с моря. Даль широко улыбнулся:

— Я командирован. И буду очень обязан, если вы объясните, как добраться до Бастиона.

— О… — розовый ротик округлился, губы дрогнули. — Вы из-за пожара?

Мужчина наклонился, вдохнув аромат простеньких духов:

— А почему не новый учитель?

— Но вы же сказали: «Командирован».

Даль засмеялся:

— М-да.

Вытянул из корзинки огромную лиловую астру, расплатился и вручил ее девушке. Цветочница зарделась, семеня рядом с приезжим к чугунным воротам.

— А может быть, я инспектор…

— Департамента образования? Не-а, — девушка покрутила шеей в круглом воротничке. — Разве что комиссариата безопасности и информации.

— Ох, как строго!

Торговка понюхала цветок, искоса глядя из-за него на мужчину:

— Но ведь все же знают, кто учится в Бастионе.

Даль усмехнулся:

— Да, вы правы. Но я вообще-то по личному… делу. А командирован совсем не туда. Вы можете подсказать мне гостиницу?

— Вон там, — девушка указала на пузатый двухъярусный дом в ампирном стиле слева от ворот. — Если вам не помешает железная дорога.

Мужчина покрутил русой головой:

— Нет, не помешает. Если я сумею еще раз увидеть вас.

Девчонка прыснула:

— О, какой!

— Какой?

— Какой прыткий!

— Я же по делам. Мне время терять некогда.

Он щелкнул каблуками и приложил два пальца к виску. Цветочница рассмеялась. А Даль, потянув на себя тяжелую гостиничную дверь, подумал, что надо быть осторожнее. Если даже цветочницы в Эйле такие умные, что ловят все с полуслова.

Закинув вещи в гостиницу, приезжий взял на площади такси. Шофер в кожаной кепке, дремавший лицом в руль, протер кулаками глаза и заломил несусветную цену, безошибочно угадав в пассажире столичного жителя. Даль торговаться не стал.

Кабриолет взбирался по косогору, покряхтывая и гремя, как рыцарь в плохо пригнанном доспехе. По обе стороны узкого шоссе тянулись стены из дикого камня, поверх них густо рос зеленый до черноты можжевельник. Пахло, как на кладбище. Брызгали в глаза серебром вьющиеся над машиной мотыльки. Потом вдруг теснина разорвалась, и справа внизу открылось море, складчатое, серое, в клочьях пены и блестяшках солнечной чешуи. А слева дорога карабкалась к каменной ящерице в короне — как на картинах Вайделота, где-то не здесь и не сейчас. То, что звали Бастионом, было целой крепостью. Оборонное сооружение, обитель ходящих под карабеллой, Бастион соединял в себе и то, и другое. Даль не понял еще, органично ли — всматриваясь в массивные стены, над которыми прокалывали небо золотые кораблики флюгеров над иглами монастырских башен и вихрилась буйная зелень с пятнами охры и киновари. Еще и тюрьма. Только об этом думать не хотелось.

Таксист притормозил на воротах. С тем же помятым и недовольным видом принял деньги и спросил, нужно ли дожидаться. Даль отрицательно мотнул головой. Повернул рукоятку звонка. За воротами предупреждающе бухнул пес. Лязгнула заслонка окошечка. Гость, не дожидаясь оклика, шевельнул перед ним грамотой с болтающейся зеленой печатью. Створка приоткрылась ровно настолько, чтобы протиснуться боком, и лязгнула у Даля за спиной. Он очутился в почти полной темноте и лишь через какое-то время смог рассмотреть двоих охранников. Один удерживал на цепи веррга, похожего на эбонитовую статую. Второй разглядывал при помощи карманного фонарика Далевы документы.

— Даль Крапивин, инспектор попечительского совета?

Гость вздрогнул и кивнул.

— Комиссий нам из столицы мало.

— Я должен оценить понесенный ущерб и составить докладную записку по ремонту, — отозвался Даль холодно, суживая глаза.

— И оценивали, и составляли. И страховые агенты, и следователи…

— Собственными глазами!

Веррг глухо зарычал.

— Да чего ты привязался, Серега? — одернув пса, заметил второй охранник. — Работа, может, у человека такая… собачья.

— Проходи. Мунен!

На оклик показался с той стороны арки подросток лет четырнадцати, в кремовых шортах и рубашке с погончиками, солнце, упав сквозь раскрытые двери, озарило худой силуэт.

— Проводи инспектора к Моне Леонидовне. И не трепись у меня.

Мунен пожал плечами.

Они оказались на территории закрытой школы. Даль глубоко вдохнул прохладный, напоенный морской свежестью и ароматами цветов воздух.

— Строго тут у вас.

— Угу.

Мальчишка оторвал листок с акации и сунул в рот.

— Вы осматривайтесь, не стесняйтесь. Я подожду.

— Вот так? — Даль рассмеялся.

— А что? Крепость настоящая. Даже катапульты есть. Действующие. И пара чугунных пушек, на них Проглот любит спать. В четные дни на правой, в нечетные на левой.

— Тебя же просили не болтать.

Мунен громко фыркнул:

— А я военных тайн не выдаю. Проглот — это кот, а пушки не стреляют. Пороха нет.

— Понятно…

Даль повертел головой.

Тут были кусты, подстриженные в виде зверей, лужайки, поросшие травой и цветами, рассаженные там и сям ивы, липы, дубы, ели и рыжие кривые от морских ветров сосны… Еще какие-то деревья, названия которых Даль не знал, высаженные поодиночке и малыми купами. Вот прихотливо вьется снизу вверх тисовая аллея; вот мелькнул среди еловой зелени рябиновый огонек. И среди колышущейся листвы, среди хвои проступают то часть обрушенной стены, то массивный угол здания… Шуршат ветви, поскрипывает гравий на дорожке; скрежещут, проворачиваются высоко в небе над чешуйчатыми крышами кораблики-флюгера. И ни живого духа вокруг.

— Еще каникулы?

— Ну-у…

— Или занимаются?

Мунен пожал узкими плечами:

— По-всякому. Вообще-то выходить из общих спален запретили. Только в сопровождении дежурного преподавателя.

— А ты?

— А я на посту. Подай, принеси, позови. Мне доверяют.

— Ясно.

Даль отфутболил камешек.

— А другим не доверяют.

— По-всякому. Вот, пришли.

Здесь дорожка распадалась на два крыла, ведущие к двум закруглениям мраморной парадной лестницы. А перед стеной, сложенной из поросшего мхом дикого камня, занимал середину маленькой площади фонтан.

Скульптор польстил. Алиса была похожа на себя не сильнее, чем на парадных портретах и фотографиях. Императрица в брызгах и радугах.

Стоит в фонарном свете, в кружении невесомых снежинок, и к ней идет темноволосый человек с твердым взглядом зеленых глаз.

— Э-эй! Вы как будто привидение увидели!

— Государыня…

Мунен улыбнулся, повернув к Далю голову:

— А она похожа? Вы ее наяву видели?

— Она лучше. Наяву.

Отрок торжественно, хотя и несколько нарочито, преклонил колено. Похоже, перед гостем он теперь робел. И старался соответствовать тому, кто самолично знаком был с моной Алисой Диниль.

Даль вполне понимал желание подростка быть причастным к божеству. Но, с другой стороны, часто следование за идеалом мешает выбрать собственный путь.

— Можно бросить в фонтан монетку. Если есть желание вернуться. Наши не бросают, — оборвал его раздумья Мунен.

— А… да… спасибо.

Гость коротко дернул головой и взбежал по одной из лестниц, в душе умоляя себя не споткнуться на неровных ступенях. А то реноме испортится.

Мальчишка довел Даля до обитой кожей солидной двери на втором этаже — ну, сразу ясно, что начальственная дверь. Поскребся о косяк и убежал. А Даль стряхнул невидимую пылинку с воротника, пригладил волосы и вошел.

— Сколько можно повторять… — воздвиглась из-за стола с печатной машинкой секретарша и тут же удивленно сморгнула, поправляя очки в роговой оправе.

— Я к моне Моне… Леонидовне, — Даль непроизвольно ухмыльнулся. — Из Эрлирангорда, вам должны были телеграфировать.

Секретарша, поскрипывая, словно плохо подогнанный скелет, переместилась к рабочему столу и дрожащими руками стала перебирать бумаги на нем.

Крапивин подсунул ей ту же грамоту с зеленой печатью, что показывал охранникам. Тетка прочла и расплылась в фальшивой крокодильей усмешке.

— Прошу вас.

И гость оказался в кабинете директрисы — бывшей монастырской трапезной, должно быть, настолько он был узок, длинен и сводчат. Мона Леонидовна, вставшая из-за своего стола, на скелет нисколько не походила, но тоже занервничала, когда Даль положил перед ней гербовый лист с вензелем императрицы — на этот раз с настоящими его полномочиями.

Толстуха тяжело опустилась на колено и поцеловала печать. Вернула грамоту гостю и указала на стул с резной деревянной спинкой.

— Рада приветствовать вас в Бастионе. То есть, в лицее для литературно одаренных детей, — поправилась она. — Комиссар.

Даль скользнул глазами по стенам: наградные листы в рамочках, медали… портрет государыни в простенке у Моны-Моны за спиной. Художник льстил тоже. Либо следовал парадным канонам позапрошлого века. Как в иконописи — фигура выше окружения, развернута на три четверти, но взгляд направлен прямо на зрителя. Императорские регалии, горностаевый плащ, и рука, опирающаяся на колонку: потому что трудно простоять несколько часов, позируя, в тяжелом парадном одеянии. И только глаза: карие, с золотыми искорками — совсем такие, как наяву.

— Я не требую особого отношения, Мона Леонидовна, — произнес он, словно выплывая из омута. — Наоборот, сделайте вид, что меня здесь нет. Инспектор попечительского совета, мелкая сошка без полномочий… Обои, краска… оценить ущерб.

— Но…

— Мона Леонидовна, я сделаю свои выводы и сообщу их вам. Работайте.

Крапивин вздохнул. Еще в столице он подозревал, что дело выйдет трудным. Правда, пока не знал, насколько.

Брыли дамы подозрительно затряслись.

— Но я же обязана проводить вас на место!

Даль свернул и спрятал предписание.

— Пусть этим займется управляющий вашим хозяйством. Или его помощник. Или даже вот этот молодой человек, что привел меня сюда. Мунен…

— Шишигин? Но… мы не пускаем туда детей!

Гость потер переносицу.

— Ну, хорошо, на ваше усмотрение.

Директриса определила Далю в сопровождающие белобрысого парня из обслуги — Иола Кайлу. Был он вял и немногословен, но исполнителен, и на постороннее гостю отвлекаться не позволял. Потому, дойдя до нужного места — круглой башни над обрывом в самой высокой части монастыря, Крапивин сообщил, что далее в его услугах не нуждается.

— Но Мона-Мона мне велели, — канючил парень. Даль ткнул пальцем в валун с плоской вершиной:

— Сядь здесь и жди. Я тебя на обратном пути заберу. Да, ключи…

Иол засопел и снял с пояса связку на массивном кольце, годящемся на браслет великану.

Крапивин решительно содрал с полукруглой, утопленной в стене дверцы печати и вставил ключ в скважину, по бородке прикинув нужный. Замок сердито заскрипел, но поддался. Комиссар облизал пострадавший палец. Кинул последний взгляд на Иола и окрестности — полого спускающийся холм отсюда был, как на ладони: с красно-кирпичными и белыми зданиями, гармонично вписанными в рамки пышной зелени. Позеленевшие шатровые крыши, золотые кораблики-флюгера в ярком синем небе; ветер, разом прохладный и теплый; ароматы соли и увядающей травы… Даль поймал себя на ощущении, что не хочет входить в темноту башни за спиной. Она навевала жуть.

— Послушай, Иол, — на камне как раз хватало места двоим, и Даль уселся вполоборота к парню, подбрасывая связку ключей на ладони. — А ты видел пожар?

— Угу.

— С самого начала?

— Не.

Он поерзал и неохотно добавил:

— Спал я. Я не то что некоторые. Так за день уработаюсь — не до посиделок.

Даль отметил и недовольный тон Иола, и эти «посиделки», вознамерясь расспросить об этом позже. Любой людской коллектив — всегда клубок ненавистей, любовей, ревностей и интриг. Сочетание явного и тайного. Особенно, школа. Особенно, школа закрытая. И даже у такого дремучего парня, как Кайла, есть своя ниточка в этом клубке. Главное, потянуть осторожно, чтобы не порвалась.

— Что же тебя разбудило?

— Бумкнуло. И словно кровать тряхнуло.

— То есть, — Крапивин резко подался вперед, — взрыв был?

— Говорят, молния в шпиль грохнула. И до резервуаров с маслом добралась. Маяк тут раньше был.

Иол замолчал и засопел, должно быть, поражаясь собственному, такому длинному, рассказу.

— Так, хорошо, а дальше?

— Все бежали, и я бежал.

«Все кричали, и я кричал».

— А над деревьями пламя.

Ревет, как в доменной печи, оранжевыми и алыми полотнищами, черным дымом рвется кверху сквозь крышу… Лопаются от жара черепица и стекло в редких окнах; трещат перекрытия. Мечутся, пожирая съедобное, клубки огня.

Но если все началось с молнии, гореть должно было сверху, и у них оставалось несколько минут, чтобы выбежать. Почему никто не успел?!

Резервуары с маслом? Еще бы бочки с порохом придумали!

Когда подбирали место под лицей Создателей, тут излазили все и вся, прощупали каждый метр стены, сверяясь со старыми планами, со старожилами, с легендами… Театр внизу был, фанерные декорации, сухие, как порох… А наверху жилище воспитателя, опального мэра Эйле, писателя, Создателя абсолютного текста — Халецкого Александра Юрьевича. Сана, Санечки, общего солнышка.

Крапивин, как наяву, увидел горячечные глаза императрицы и тонкие дрожащие пальцы, безуспешно старающиеся заправить седую прядь под золотые.

— Даль! Найди его!!

«Смерти нет». И эти двое по разу уже плевали на извечный закон, одна — уйдя с заснеженного поля, где бельт, сорвавшийся с тетивы, ударил ей в сердце. А второй — с маяка, где его с детьми взяли в заложники — шагнув на пружинящий воздух, мост из чаячьих перьев и ветра. Но здесь не было Моста! В квартире нашли обгорелые кости, а в море под скалой…

— А дождь тогда уже шел?

— Не, не сразу. Только гремело. И море внизу бумкало. Тут всегда так, когда штормит.

Ну да, тут отвесная стена и рифы в несколько рядов. Найденные внизу после шторма тела не смогли опознать.

Все, что могло сойти за улики, давно увезли в Эйле, а потом в столицу. И что он, Даль, надеется тут найти?

Тех, кто сунулся в двери с пенотушителем, встретила пещь гудящая. Пожарный дирижабль оттеснило бурей, которая ломала и выворачивала с корнем столетние деревья. Море трясло скальное основание под монастырем. А разверзшиеся хляби небесные обрушивали сверху потоки дождя, и землю клевали короткие злые молнии. Воспитатели пытались развести воспитанников по спальням. Те отказывались уходить. Их считали по головам, выкликали поименно, выясняя, не пропал ли кто… Завывание бури, рев охранников: «Р-разойтись по палатам!» И выстрел над головой.

С Саней ушли самые близкие его ученики.

Пять пухлых папок с личными делами, фотографии на плотном картоне с фестонами, уголками вправленные в фигурные вырезы. Имя, фамилия, место предыдущего проживания. Списки созданного. Сами тексты — и от руки, и перепечатанные на машинке для удобства следователей. Гриф «Строго секретно. Опасно. Из архива не выносить!» Кто первым обнаружил в подростках талант Создателя. Счета выплаченных премий. Описание необъяснимого, что происходило вокруг них, что заставило признать за ними талант, умение открывать ворота для божества, для абсолютного текста, не знающего милосердия и границ.

Талант без границ, непонимание собственной силы, ее объективной опасности для мира и самого создателя. Одинокий Бог разбирался с такими просто, сжигая на кострах, обращая в молнии над Твиртове — чтобы ни один не искажал его личный божественный замысел.

Круг, что стал править после него, оказался милосерднее — сами такие. Он приказал находить Создателей, собирать в точках стабильности и учить пользоваться своим даром, ставить ему разумные границы, быть бережным к творению. Сколько бывших монастырей переделаны под такие школы, лицеи закрытого типа — для одаренных литературно детей, способных своими текстами изменять тварный мир? Много. Бастион в Эйле — самый лучший, самый престижный, для самых опасных. Чтобы ограничили свою силу, чтобы стали признанными, профессиональными писателями, чтобы не искажали божественный замысел Круга и государыни… А что талант гаснет, отягченный логикой — так он всегда гаснет со временем. Зато ни с кем. Ничего плохого. Не случится.

Пять пухлых папок с личными делами Его учеников. Четыре мальчика и одна девочка. А мне почему-то казалось, подумал Даль, что их должно быть тринадцать.

Девочка пятнадцати лет, с лицом, похожим на полную луну. Пушистые толстые косы переплетены корзинкой, над ушами торчат огромные банты. Форменное коричневое платье с кружевным воротником, шелковый с крыльями черный передник. Очень светлые, почти прозрачные глаза. Взгляд неприятный, давящий, никак не вяжущийся с по-детски припухлыми щеками и оттопыренной губой. Мачеха не зря звала ее ведьмой, мачеха ее и сдала — Воронцову Арину Михайловну из городка Лизбург, четыре часа на автобусе от столицы.

Взяли ее тихо, в канун Рождества, на школьном утреннике, где она играла снежинку. После спектакля забежала за кулисы, счастливая, разгоряченная, в пышном марлевом платье, на распущенных волосах корона с блестками из разбитых елочных шариков… Даль шагнул навстречу:

— Арина Михайловна, мы за вами.

И, протягивая удостоверение, увидел, как краски сползают с девичьего лица.

Все бы обошлось, если бы, познакомившись с сироткой на модном курорте, которым сделался Эйле, не влюбился в Аришу Халецкий Александр Юрьевич. Как Создатель в Создателя и просто юную женщину. Они обручились тайно, и, делая ее своей ученицей и дожидаясь совершеннолетия, Сан мотался в Лизбург, то дирижаблем, то поездом до столицы, а дальше четыре часа на автобусе — на все праздники, на каникулы и просто на выходные. Он тогда уже находился под негласным наблюдением за крамолу против Круга и государыни, и Далю на стол ложились отчеты слежки. И копии перлюстрированных открыток и писем. И фотографии.

Узнав, что Аришу отправляют в Бастион, Сан ворвался на заседание Круга и учинил безобразный скандал, обвинив государыню в бездушии и подлой ревности. Отказался ото всех должностей и регалий и сказал, что поедет за Воронцовой простым учителем. И пусть его лучше не останавливают!

Они мечтали жить долго и счастливо и умереть в один день. С первым как-то не очень, а вот со вторым — получилось.

— Эй, вы чего? Заснули? — Иол потряс Крапивина за плечо.

Даль скрипнул зубами. Нужно было войти, наконец, в башню, хотя в нем все противилось этому.

— Жди меня здесь… — кинул он Иолу. — Ну, полчаса жди. Потом скажешь охране, ну, что я не вернулся.

Парень облизнулся с жадным блеском в глазах и яростно кивнул.

Но внутри ничего страшного не было. Закопченные стены, пепельные потеки на полу, горелая вонь. И никаких призраков. Сохранились перекрытия и винтовая лестница, вмурованная в стену, и Даль стал осторожно подниматься, придерживаясь рукой. Прикосновение жирного пепла было неприятным. Да и одежда, как он ни старался, измазалась. Комиссар с досадой подумал, что надо было переодеться в какое-нибудь старье.

Вот и квартира Сана. Круглое помещение, начисто выжженное огнем. Среди пепла осколки стекла, какие-то обломки, не годные к определению. Большой очаг. И блеснувший в нем полуоплавленный золотой медальон. Совершенно случайно солнце упало так, чтобы его осветить. А не то проглядел бы в полутьме и раздерганных чувствах. В муках совести и прощания.

— Та-ак… — сказал себе Даль.

Следователи перебрали каждую щепочку, каждое стеклышко. Они не могли такого пропустить. Значит… кто-то побывал здесь позже. Кто и когда? Зачем? Подбросить вещицу в камин и мирно удалиться? Или это… Вторжение?

Он наклонился и потянул золотой кругляшок из камина, почему-то боясь обжечься. Но тот был холодным. Комиссар держал его за остатки цепочки, чтобы не смазать отпечатки пальцев, крутя перед собой. Потом уложил на подоконник и вскрыл при помощи ножа, надеясь, что для экспертов следы все же уцелеют.

Даль был почти уверен, что увидит портрет Ариши, но с полустертой миниатюры глянули на него не прозрачные ведьмины глазищи, а карие, теплые — государыни.

Как, не сломав ног, он скатился по лестнице, комиссар потом не смог бы сказать и сам. Он, до смерти перепугав секретаршу, ворвался в приемную Моны-Моны и схватил телефонную трубку, боясь, что связь уже разорвана. Холодный голос телефонной барышни слегка отрезвил и успокоил бурю у Даля в голове.

— Барышня, дайте столицу! 914, добавочный 18.

И, дождавшись ответа на линии, сухо произнес: «План „Очаг“. До моего возвращения». Вернул трубку на рога. И чувствуя, как слабеют колени, добрел и опустился на кожаный черный диван с фарфоровыми котятами на полочке в изголовье. Вяло отстранил руку секретарши со стаканом воды. Подумал, что у воды в графинах всегда омерзительный вкус. Даже если ее меняют регулярно.

И через четверть часа вернулся к башне.

— Что же вы, — упрекнул Даля Кайла. — Убежали, ключ не вернули. Не сказали ничего. Что же мне, до ночи тут сидеть?

Крапивин удивился вдруг проснувшейся многословности Иола. Похоже, его резкое бегство парня и впрямь удивило.

— А что, тебе приходилось сидеть здесь до ночи?

Кайл хмыкнул:

— Я чего, дурак по-вашему? Я и сочинять ничего не умею.

— А хотел бы?

Парень с крестьянской рассудительностью на круглом лице повернулся к двери:

— Чтобы потом сгореть, как эти? Ну, нет! Тут и охрана по ночам неохотно проходила. А эти… конечно, о покойниках хорошо или ничего, но я вам скажу, — он подался к Крапивину, обдавая запахом пищи: — Они собирались наверху после отбоя, и Александр Юрьевич читал им всякое. А потом они играли…

— А как относилась к этому Мона Леонидовна?

— Мона-Мона? Ну, как относилась, — Иол пожал плечами. — Обыкновенно. Тут монастырь же… А вы думаете? — парень испуганно подался назад.

Даль махнул рукой, стараясь его успокоить:

— Ты же сам сказал, что молния. И в прессе писали.

— Уга. Да.

— А что всякое он им читал?

Парень вытер кулаком нос:

— Про какого-то крысолова.

Взглянул на небо и снова на Крапивина:

— Вы давайте запирайте тут все и ключ мне верните. А то темнеет уже.

— Это облака, — механически заметил Даль и, передернув плечами, стал возиться с замком. Остро почувствовав вдруг продолжение, отзвук того, что металось здесь огнем, облизывая стены. Испепеляя призвавших его? Молния — объяснение для дураков. Для прессы. А здесь был прорыв абсолютного текста. Хотя, по идее, его не могло здесь быть. Сан, создатель, общее солнышко… Что же такое ты выпустил в мир? Девочка с глазами ведьмы, зачем ты влезла туда, куда тебя не просили?

Глава 2

Даль устроил себе резиденцию в этой гостинице, потому что здесь не было пажей, патрульных, делопроизводителей, назойливых лакеев, всей той шушеры, что сопровождала его в Твиртове и служебном управлении. Голосников здесь тоже не было, это он проверил еще на стадии проекта.

Даль любил смотреть на столицу с высоты десятого этажа, ходить по просторному, устланному вишневым ковром помещению и размышлять. Впрочем, сегодня ночной город с его огнями застил снег. Он лепился к стеклам огромными хлопьями, и вправду можно было представить и Снежную Королеву в санях, запряженных тройкой молочно-белых рысаков, и белых глухарей, и химер с вьющимися хвостами. Мир погряз в молочной глухоте, его словно и не существовало.

Особенно жутким было то, что метель случилась в конце сентября. Даль представлял себе напуганных обывателей, старающихся поскорее уйти с улицы, жмущихся к печам и каминам, сетующих на дороговизну дров и возносящих молитвы Корабельщику.

Крапивину не хотелось думать о причинах этого снега, он задернул шторы, отвернулся к окнам спиной и грел руки у огня, пока его не насторожило постукивание — точно здоровый турман клювом долбил в стекло. Какое-то время Даль игнорировал стук, но после подошел, держа под рукой оружие, и приоткрыл балконные двери.

Тут же канцлер Гэлад Роганский, пристукнув каблуками по заледенелым прутьям метлы, ворвался в апартаменты с метелью и клубами холодного воздуха. Бросил метлу у подоконника и сгорбился над огнем.

Даль присвистнул, захлопнул двери и неодобрительно зыркнул на наваливший под ними сугроб.

— Мог бы и раньше открыть!

— Мог бы войти, как все люди.

— Кресло пододвинь. Я замерз, как курица в погребе.

Канцлер рухнул долговязой фигурой в объятия кресла с высокой спинкой и плюхнул мосластые ноги на каминную решетку. Повалил пар.

— Знаешь ли, ты не в кордегардии, — Даль замахал ладонью перед носом.

— Какие мы нежные! Выпить есть?

— Ты за этим прилетел?

— Тьфу.

Роганец сгреб долговязое тело и вытянул из настенного бара кубок и бутылку коньяка.

— Гадость, — заметил он. — Тараканами воняет.

— Не пей.

— И почему ты такой злой? — Гэлад стал расхаживать по гостиной, Даль молча злился.

— О! — канцлер обнаружил на столике для цветов чайник с белой сиренью. Порылся в гроздьях, нашел и съел пятилепестковый цветочек. — Где ты ее берешь?

Крапивин прикусил язык, чтобы не ответить в рифму.

— Ты помнишь, как звали твою девушку?

— Нет.

— Ну да. У тебя есть государыня.

— Если ты потрепаться, то милости прошу, — Даль указал на высокие, белые с золотой лепниной двери в коридор. Но канцлер не ушел. Буравил главу тайной службы государыни желтым совиным взглядом.

— Жуткая погодка, верно?

— Это Вторжение.

— Ну да. Сотворенные всегда чувствуют это сильнее, чем рожденные.

Даль оперся о цветочный столик. Чайник покачнулся, из носика полилась вода.

— Если я стану говорить о тебе гадости, времени не хватит до утра.

Гэлад снова раскинулся в кресле, взлохматил широкими ладонями черно-соломенную копну на голове.

— Меня просто жуть берет, до чего вы с Саном похожи. Только глаза у тебя другие. Может, не время и не место признаваться в своей лояльности, но этот мир не вынесет двух королей разом.

Он сделал большой глоток из кубка.

— Алиса вполне устраивает меня… и… Круг. Этот патриархальный мир, слегка скучноватый, но стабильный… Возможность сидеть у себя в поместьях и творить. Меня не устраивает, чтобы все это перечеркнул…

— Твой друг.

— Магистр Халецкий. Бывший.

— Если Круг столь лоялен, как ты пытаешься представить, то как ты объяснишь подрывную деятельность магистра Гая Сорэна?

— Деятельность. Насмешил, — Гэлад потянулся. — Щенок из штанов выпрыгивает, чтобы переплюнуть своего покойного кузена Феликса. Детская зависть, не больше. Если надо, я с ним «поговорю». Вправлю мозги, если там есть что вправлять. Но я пришел за другим. У меня есть сведения о Воронцовой Арине Михайловне.

Сердце Даля пропустило такт и снова забилось ровно.

— Сан умело замел следы. Беглецов разметало по Метральезе, им сменило биографии, подправило внешность и возраст. Впрочем, твои агенты должны были тебе все это докладывать. А вот одно точно не доложили. Мои успели раньше, — на секунду губы канцлера растянулись в торжествующей улыбке. — Воронцова Арина Михайловна, в замужестве Адашева, прибывает сегодня курьерским «Искоростень-Эрлирангорд» в, — Гэлад глянул на напольные часы с позолоченным циферблатом, — двадцать один тридцать четыре.

За следующие несколько часов Даль успел многое. Была послана телеграмма машинисту и начальнику поезда, и сам Крапивин выехал на машине со своими людьми на маленький полустанок в десяти милях от Эрлирангорда, где поезд задержали в связи с якобы лопнувшим рельсом.

Авто, пробившись сквозь заносы, остановилось у домика на переезде, и Даль, сбросив кожух и кепку с очками, пошагал к змее поезда. Вагонные окна ярко сияли сквозь снег лампочками под абажурами, шевелились и потряхивали шариками бархатные занавески. Один из проводников сбросил лесенку, второй, в белой форменной куртке, шел по вагону, звякая колокольчиком, улыбаясь встревоженным людям, выглядывающим из купе:

— Прошу сохранять спокойствие. Маленькая техническая неполадка! Скоро поедем.

Попытавшегося качать права толстяка Даль загнал в купе, продемонстрировав табельный «куин».

У двери в купе Ариши проводник понимающе подмигнул. Крапивин вежливо постучал костяшками пальцев и в ответ на произнесенное влажным меццо: «Войдите», — последовал разрешению.

Один из ударной группы остался с проводником в коридоре, трое вломились за Далем.

— Воронцова Арина Михайловна?

— Адашева. Это какая-то проверка? У меня в порядке документы.

— Одевайтесь и следуйте за мной.

Она щелкнула выключателем настенной лампочки в похожем на лилию стеклянном колпаке и растерянно ойкнула.

— Саша!

Даль постарался не поднимать глаза.

— Следуйте за мной.

— Да, конечно!

Она поспешно влезла в меховые высокие сапожки и белую шубку, пристроила на голове шапочку-таблетку, спустила вуалетку, закинула на плечо плоскую стеганую сумочку на цепочке и пошла за Далем по коридору. Проводник осклабился и пожелал вслед «доброго здоровьичка».

Команда осталась обыскивать купе и передавать носильные вещи в окно, оттуда их грузили в машину.

— Куда мы идем, Саша?

— Не задавайте вопросов.

— Хорошо.

Рука в белой перчатке легла на рукав черного кожаного пальто-реглан. Ариша скользила, спотыкалась и щурилась: она была близорука и плохо видела в темноте.

Даль устроил девушку на заднем сиденье, между двумя тихарями. Они закутали ей ноги полостью, тихонько похохатывая. Вещи были погружены и увязаны. Даль плюхнулся на переднее сиденье рядом с шофером:

— Поехали!

Маршрут и действия были распланированы наперед.

Через два часа они приехали к помпезному зданию с пузатыми колоннами и огромной вывеской над входом, переливающейся огнями, и Крапивин подал руку, помогая даме взойти на широкое крыльцо с островками снега на красной ковровой дорожке.

Ариша заоглядывалась, задирая голову, и спутник поскорее увлек ее в сени между стеклянными дверями, где стряхнули снег и вошли в величественный вестибюль, выложенный арибинским мрамором и кресхольмским малахитом. Своды поднимались в недосягаемую высоту, у квадратных колонн стояли огромные каменные вазы с ручками и резными опоясками; торчали пальмы по углам. У стойки из красного дерева громко тикали пузатые, как комод, напольные часы. Стелились под ноги ковровые дорожки. Воронцова на мгновение замерла, оглушенная обстановкой и переходом к яркому свету; и тут же на вошедших накинулись репортеры с блокнотами, карандашами и камерами-обскурами; затрещали магниевые вспышки.

— Саша, что это?! — первым невольным порывом Ариша подалась к Далю; комиссар по-хозяйски обнял ее рукой за пышную талию и запечатлел поцелуй на виске; что было немедленно заснято. Впрочем, если лицо девушки должно было выйти отчетливо, то от мужчины видны были разве стянутая на лицо шляпа и поднятый воротник пальто-реглан. Как Крапивин и рассчитывал.

— «Печатное слово»! Госпожа Адашева?!

— «Эрлирангордские ведомости»! Как поживает ваш супруг?!

— «Новое слово»! Вы ушли от него? Почему?!

— «Чайный столик»! Вы приехали в Эрлирангорд к любовнику?!

— «Вестник Метральезы»! Вы не стесняетесь появляться с ним публично?!

— «Коммерсант»! Как вам это место?! — перекрикивали репортеры друг друга и тыкали блокнотиками Арише едва ли не в нос.

— Саша! Что они делают?! Прекратите!

Даль откашлялся с мороза и кивком заставил репортеров отодвинуться.

— Ступайте за мной, Арина Михайловна. Я вам все объясню.

Только сейчас стало доходить до нее, что что-то происходит не так. Она повернулась к Крапивину, требуя объяснений, пронизая взглядом тень, прикрывающую его глаза.

— Вы не Сан!

— Разумеется, нет, Арина Михайловна.

Даль показал ей удостоверение:

— Крапивин Даль Олегович, комиссар безопасности и печати Метральезы. И поверьте, обнимать вас мне доставило куда меньше удовольствия, чем вам.

Ариша размахнулась, чтобы ладошкой в перчатке залепить ему пощечину. Оживившиеся фотографы тут же защелкали камерами. Даль перенял руку девушки и больно стиснул у локтя. Произнес жестко:

— Следуйте за мной.

— Нет! Помогите, спасите!

Орущую, брыкающуюся, Даль понес Аришу в лифт. Пресса с восторженным гоготом топотала следом. Шипел, вспыхивал магний.

Они поднимались наверх сперва в роскошном лифте для посетителей, из красного дерева, с золотыми накладками и огромным зеркалом, с ковром на полу и учтивым лифтером в пышной униформе, похожей на генеральскую. Потом, миновав длинный, устланный дорожкой коридор, поехали в лифте для обслуги, дребезжащем и лязгающем так, что, казалось, он вот-вот оборвется и полетит вниз в своей проволочной клети.

Даль все время держался настороже, опасаясь, что Ариша выкинет какую-нибудь гадость.

Но она на время утратила силы к сопротивлению.

Даль открыл перед девушкой двери пустого номера, предназначенного для хозяйственных нужд и скудно обставленного. Его люди уже были там, разбирая, перетряхивая и описывая Аришины вещи. Подле сидела сухощавая особа в форме горничных Твиртове, рядом с ней на столике стоял чемоданчик.

Даль уселся за стол, приготовленный для него, указал Воронцовой-Адашевой колченогий стул напротив. Она дернула плечами и уселась. Стул заскрипел.

Крапивин рассматривал Аришу при резком свете лампы без абажура и думал, что Халецкий ошибся фатально. Милая пухленькая девушка с толстыми косами, накинув пару лет, в замужестве расплылась, стала дородной и почти лишилась юной своей привлекательности. Страшно и думать, что с ней станется в тридцать лет. Не то государыня, стройная, хрупкая… Даль отогнал кощунственные мысли. Повозил пером в чернильнице. Писать оно отказывалось, зато оставило на бумаге кляксу. Он не удивился бы, найдись в чернильнице муха. Странной особенностью всех присутственных мест были ужасные чернильные приборы. Стоило бы попросить Алису… Нет, не стоит отвлекать на пустяки.

— Снимите шубку, мона Адашева. Здесь тепло.

Ариша вцепилась в белую шубку так, будто Даль вот сейчас, на месте, собирался содрать ее с плеч, разложить девушку на столе и начать насиловать. Кому-то из сотрудников явилась та же мысль, и он негромко хрюкнул.

Даль чуть повернул голову в его сторону, а потом вновь глянул на Аришу в упор.

— Это произвол! — глухим меццо объявила она. — Вы не смели меня арестовывать! Вызовите моего адвоката! Я хочу телефонировать мужу!

— Это не арест, а задержание, — терпеливо объяснил комиссар. — На Создателей, тем более, на беглых Создателей согласно Уложению Круга нумер четыре от сентября месяца 16 числа первого года правления Государыни обычная юрисдикция не распространяется. Можете ознакомиться, — Даль придвинул к ней отпечатанную копию. — А мужу вы сумеете телефонировать после того, как ответите на мои вопросы. И в зависимости от того, как ответите. И не стоит разбрасываться словами о законности тому, кто сам в ее соблюдении не безупречен.

Ариша наставила в него наманикюренный палец:

— Не смейте указывать мне вы! Вы даже не человек! Цепной пес государыни!

Даль дернул щекой.

— Вся разница между мной и вами, Арина Михайловна, что людей рождают женщины, а нас — черные строчки на белой бумаге и воля Создателей, отправляющих нас в мир решать какие-то свои проблемы. Но и вам, и нам даны и свобода воли, и чувства, и разум, и право отвечать за себя и свои поступки. И вам, рожденным, просто кажется, что свободы воли у нас меньше, чем у вас. Вы говорите, что я цепной пес государыни? Сан создал меня таким! И у меня есть перед ним преимущество: я верен. И не волочусь за каждой новой юбкой и смазливым личиком в поисках вдохновения.

— Да как вы смеете?!

Комиссар пожал плечами:

— Я однолюб, мона Адашева. А вот где и с кем сейчас Создатель Халецкий, я не берусь сказать.

Какое-то время он глядел на заткнувшуюся Аришу. Потом снова поковырял ручкой в чернильнице — вот не давала она покоя, — и сказал:

— Паспорт пожалуйте.

Прежде, чем Ариша успела прижать к себе сумочку, один из сотрудников ловко сдернул ее с полного плечика и перекинул Далю. Тот вытянул паспорт, а сумку передал возившимся с вещами, чтобы изучили содержимое, прощупали подкладку, в общем, извлекли из вещицы все, что она может дать.

Даль изучил паспорт и подозвал секретаря. Тот, знакомый с особенностями посторонних письменных приборов, водрузил на край стола печатную машинку, вставил лист и перевел каретку.

— Начнем сначала, мона Адашева. Полное имя, адрес проживания, год рождения, вероисповедание, сословие. Состоите ли в браке? С какого времени? — скучно перечислял он.

Секретарь дробил по клавишам. Ариша молчала.

— Печатать: «Отвечать отказывается»?

— Погодите, Степан, — Даль поставил локти на стол и нагнулся к Арише. — Вы можете продолжать запираться, мона. Я закрою дело о пожаре в Бастионе, передам его в суд. Произошел инцидент, сгорели люди. Как думаете, сочтет суд Круга единственную уцелевшую свидетелем или организатором преступления? А родственники погибших? Материал получит освещение в прессе. И процесс будет публичным, будьте уверены. Лучшее, что вас может ожидать — насильственный постриг и пожизненное заключение в отдаленном монастыре с куда более жестким уставом, чем в школе для литературно одаренных.

— Я никого не убивала!

Крапивин кивнул:

— Ну да, вашими текстами можно было напугать только мачеху и кошку. Но Создатель Халецкий поработал над их огранкой. Что вы читали в поезде?!

— Вот это, Даль Олегович, — один из сотрудников протянул томик в темно-синей коленкоровой обложке. Названия не было, только выпуклый рисунок: танцующий шут с дудочкой и в колпаке с бубенцами.

— Издатель анонимус, год нынешний, автор анонимус, без названия, одобрения цензора нет. Посторонних вложений нет. На шифры и схроны будем еще проверять. На переднем развороте адрес некой Гюльши Камаль, владелицы винного погребка и книжной лавки в Мертвецком проулке.

— Та-ак, — Даль осторожно похлопал книгой по колену, краем глаза следя, как Ариша пожирает ее взглядом. — Подрывной литературой балуемся?

— Это последняя сказка Саши.

Ариша вытянула из рукава платочек и скомкала в ладони.

— Изданная мужем специально для вас в единственном экземпляре.

— Можете мне не верить…

— Отчего же? Каждый ваш шаг нам навстречу будет сопровождаться таким же нашим шагом. Никаких отпечатков пальцев, — они и так у нас уже есть, — никаких фотографий анфас и в профиль позади дощечки с номером. Никаких острогов и уголовников. Приятный дом с садом, обслуга. Сотрудничество со следствием может принести ощутимую выгоду.

— Это низко! — она дернула и разорвала платочек.

— Это прагматично. Вы помните, что нас встречали репортеры? Вы еще спрашивали, Арина Михайловна, куда я вас привез. Это элитный бордель «Семь покрывал». И если вы все же откажетесь с нами сотрудничать, завтра все газеты выйдут с аршинными заголовками, прибавляющими к вашему реноме убийцы и ведьмы еще один оригинальный штрих.

Ариша вскочила и бросилась к окну, у приоткрытой створки которого курил один из людей Даля. Оттолкнула его и вскочила на подоконник. Но выпрыгнуть ей не дали, стянули за локти и голени, поставили на ноги головой в пол, стянули рукав шубки, и флегматичная тетка в униформе горничных Твиртове воткнула шприц прямо через платье чуть выше локтя.

Лицо Ариши стало вялым, члены расслабились. Ее проводили до стула и усадили снова. Тетка похлопала девушку по щеке:

— Ну-ну! И нечего так разоряться. Покажите зубки: нет ли пломбочек с цианидом. Сереж, присвети!

Тот, что подавал Далю книгу, направил свет на Аришин рот.

Секретарь Степан потянулся, поставив стул на дыбы:

— Зря ее остановили. Представляете? Заголовки жирным «пеньо» на полстраницы: «У блядей из окошек сигать снова в моде!» Знатно!

— Заткнись.

Степан пожал плечами: «А я что? Я ничего».

— Инна?

— Пломб нет, Даль Олегович, — тетка убрала зубоврачебное зеркало. — Я бы советовала ее на успокоительных держать. Дамочка нервенная.

— Мне не нужен овощ.

— Так я понимаю. Съездить не поленюсь утром и на ночь — уколоть, чтобы ей спалось лучше.

Даль похлопал тетку по запястью:

— Хорошо, мы с вами это потом обговорим. Продолжайте.

Инна снова открыла свой безразмерный чемоданчик.

— Вот тут последние шедевры от модных мастерских Ракеле: платье со стразами и разрезом до пи… доверху, в общем. И две комбинации с жестким кружевом: желтая и лиловая. Надеюсь, на фигурке не треснут. Кто ж знал, что она корова такая. Раздевайся! — это было обращено к Арише. — Все снимай! Наше наденешь: чулочки, подвязки, панталончики. Да что ж ты копуша такая! — она стала помогать Арише, которая неверными руками пыталась расстегнуть крючочки на спине.

Девушку обрядили и раскрасили, как дорогую проститутку, и провели в салон, где пировали, курили и работали давешние репортеры.

Явление моны Адашевой встретили одобрительным свистом. Осветители кинулись ставить свет перед изящной козеткой в алькове, два фотохудожника сцепились за лучший ракурс для камер, назойливые выпускающие лезли с гранками и еще влажными фотографиями. Даль умудрялся отвечать всем. Кого одобрил, кого приструнил, кому подкинул денег на шампанское. Инна со стилистами раскладывала Аришу на диванчике; фоторепортеры нудили: и шелк скользит, и складки лежат не так, и лиловое на розовом выглядит ужасно… И вдвоем заклевали третьего, посмевшего заикнуться, что фотографии все равно черно-белые.

— Модель! Где модель?!

Из боковой двери явился мужчина с телом божества и тупым синим взглядом. Зыркнул на Аришу и объявил, что не может работать с девушкой, ведущей себя, как бревно.

— За такие деньги, — зашипели редакторы, косясь на Даля, — ты и с самим бревном поработаешь.

Отсняли несколько сцен. За это время Даль успел выбрать фотографии для утренних номеров, одобрить тексты, уточнить, что мону Адашеву на вокзале никто не встречал и супругу либо кому-то еще об ее отсутствии с почты и телеграфа не сообщали. От телефонисток сведений тоже не было.

Крапивин отдал приказ взять книгопродавца Гюльшу Камаль и издателя Адашева под наблюдение и провести негласный обыск на его предприятиях, а также отследить любые контакты и связи, существующие между ними. Посты с почтамтов также велено было не убирать. Работа предстояла огромная, муторная, скучная и, вполне вероятно, безрезультатная.

Покончив с первой необходимости делами, Даль отказался от шампанского и попросил принести чаю себе и моне Адашевой. Когда лампы с их режущим светом отключили, она продолжала лежать на козетке, как мертвая, лишь отстранила руку Инны, собиравшейся вытереть пот с ее лба. И глядя на комиссара блекло-синими глазами ведьмы, шепнула:

— Вы поплатитесь за это.

— О, ожила! — Инна хохотнула. — Чайку желаете? С сушками.

Ариша не пожелала. Зато Даль охотно выпил жидкость цвета темного янтаря, тяжело покачивающуюся в толстостенном стакане с серебряным подстаканником. На боку подстаканника изгибалась танцовщица — знак «Семи покрывал», а горячую ручку пришлось обернуть салфеткой.

— Почему вы уехали от мужа, Арина Михайловна?

— Он домогался меня. Я… больше не могла этого выносить.

— Вы ведь обвенчаны с ним?

— Да, Саша настоял. Он считал, что так для меня будет безопасно. Гисмат многим обязан ему.

— Значит, Халецкий жив?

— Я не знаю.

Слезы закапали на нагие руки. Платье, в которое Аришу обрядили под конец, тихо мерцало при каждом движении.

— И Сан не объяснил, как с ним связаться?

— Дать телеграмму до востребования. На Эрлирангордский главпочтамт, — голос девушки слабел.

— Инна! Бумагу, чернильный прибор! Живо!

Комиссар встряхнул девушку:

— Мона Адашева! Не спите! Что он велел написать?

Ее глаза закрывались, дыхание делалось сонным. Даль наотмашь хлестнул девушку по щеке:

— Арина Михайловна!

— Я не поддамся тебе, Крысолов.

Глава 3

Даль гнал машину по пустому ночному шоссе. Снег успел растаять, и мокрый гравий блестел в свете фар. На заднем сиденье дремала стиснутая охранниками Ариша, на переднем Инна, кутаясь в шубу, молчала о чем-то своем. Даль размышлял. Были ли слова, сказанные Аришей, местью оскорбленной женщины, цитатой из сказки Сана или настоящим паролем? Если саму Воронцову-Адашеву расколоть не получится, он не станет давить. Потому что в ее бумагах непременно сыщется что-то, кроме адреса Гюльши Камаль. Романтичные барышни обожают описывать в дневниках свои переживания и возят дневники с собой. А могут быть записки, письма, телеграммы… Два-три слова, заставляющие влюбленную дуру месяц писаться кипятком от счастья.

И даже если Сан все предусмотрел и переписки нет, остаются тексты. Невозможно не писать, если ты Создатель.

— Это Вторжение было слабым, — произнесла Инна неожиданно.

— Да, — отозвался Крапивин. — Всего лишь снег в сентябре. Возможно, она заснула, читая, и текст не успел войти в резонанс. Стук колес всегда убаюкивает.

Он невольно зевнул.

— Хотите, я поведу?

— Спасибо.

Они обменялись местами, и Инна лихо и уверенно повела машину дальше, а Даль задремал, уткнувшись в меховой воротник, и очнулся, когда с противным скрежетом раскрывались погнутые, ржавые ворота.

Даль всегда мечтал приехать сюда с государыней, гулять по просвеченным солнцем аллеям, любуясь золотом ясеней и рдеющей рябиной; угадывая мрамор статуй в поредевшей листве, вдыхая аромат хризантем и увядания. А потом по засыпанной шуршащими листьями кирпичной дорожке — пройти к дому, постаревшему горынычу, ощетиненному трубами горбатой крыши. И пить на холодной галерее горячий чай. И держать руку Алисы в ладонях.

Но он шел по темной аллее, держа под руку другую женщину.

— Где мы? Куда вы меня привезли? — испуганно спросила Ариша, глядя на темный горб дома впереди.

— Это поместье барона Ленцингера.

— Андрея? — это был еще один ученик Сана, сгоревший в Бастионе. Якобы сгоревший, уточнил себе Даль.

— Его отца. Альфред Карлович мечтал строить в этой местности дирижабли. Пока сын не помешал его карьере.

— Как вы смеете?! — Ариша вырвалась, споткнулась и едва не пропахала дорожку носом. Пришлось ловить ее за шубу. Инна, идущая следом, что-то буркнула о нервных барышнях.

Внутри дома с ледяным маслянистым отблеском кафельных печек Крапивин с удовольствием препоручил ей заботы о моне Адашевой и вернулся в столицу. Часы на донжоне Твиртове как раз отбивали четыре с четвертью. Ложиться смысла не было.

Даль прикинул, где бы лучше устроиться с текстом, чтобы тот не вошел в резонанс. Гостиница отпадала сразу. В комиссариат ехать не хотелось. Оставались на выбор кабинет в Твиртове и храм Корабельщика-на-Рву, в пяти минутах ходьбы друг от друга. Храм на ночь запирали, но у комиссара имелся ключ от бокового придела. И там-то Даля точно не потревожат.

Он оставил машину на стоянке у площади и пешком пошел по наклонному спуску наверх. Впереди смутно рисовался храм красоты несказанной и судьбы зловещей. Оба зодчих его накануне освящения не то умерли смертью наглой, не то лишены были самого ценного, что, заключенное в золотую раку, вмуровали в пол, дабы храм стоял вечно. И даже если это всего лишь дурная легенда, Корабельщик-на-Рву, снаружи красивый, точно елочная игрушка, изнутри был темен и мрачен, словно пещеры первых лет служения. Подковообразные коридоры, камеры с низкими сводами, разновеликие ступени лестниц, редкие светильни на стенах.

А рядом с Чашей вовсе оторопь брала.

Даль запер за собой на засов сколоченные из дубовых досок, окованные железом двери. Внутрь не пошел. Расстегнул пальто и присел на холодную скамейку у стены, под лампадой. Раскрыл роман Халецкого.

«…дома на этой улице стояли одноэтажные, приземистые, заваленные снегом. Тесно прижимались друг к другу, кукожились от ночного мороза, сковавшего город, превратившего в лед истоптанный снег широкой улицы, перемешанный с мочой, помоями и конскими яблоками. Наледь блестела под светом из низких окон, сливами почти касающихся земли. И небо было серо-багровое, низкое, мутное, как с похмелья.

Этот мужчина появился ниоткуда и теперь стоял, откинув голову с буйной черной гривой, у заледенелого сажального камня, раздумывая, стоит ли присесть; волосы и глаза его казались невероятно, отчаянно яркими — глаза были действительно зелеными, как море или молодые листья, и станом мужчина был гибок, как ветка, хотя высок и широкоплеч. Для этой улицы, ночи, погоды яростно неуместен.

Пока он раздумывал, лед дороги взломал, разметал осколками грохот копыт, всадники налетели, оглушили топотом, запахом конского пота и промозглого железа; топкой вонью, плевками настырных факелов, мутное пламя которых трепал поднятый ветер.

— Служба государыни! Кто ты?

Незнакомец посмотрел зеленющими своими очами, даже не пытаясь отстраниться от факела, сунутого в лицо:

— Крысолов».

Крапивин сердито захлопнул книгу. У Сана всегда был талант к красивостям и самовозвеличению, но тут он превзошел себя. Больше всего комиссару хотелось запустить «Крысоловом» в стену, чтобы треснул переплет и полетели страницы. И он не стал себе отказывать. Книга глухо стукнулась о камни и шмякнулась на пол. Даль брезгливо отряхнул руки. Надел перчатки и подобрал ее.

Когда из романа извлекут все, что можно, он просто подцепит книжонку каминными щипцами и швырнет в огонь.

В соборе было холодно, как в погребе. Комиссар передернул плечами и застегнулся. Браня себя за глупость, сунул руку под отворот, нащупывая карманные часы. Отблескивающие стрелки показали шесть без восьми. Куда-то бесследно выпал больше, чем час.

Семью минутами спустя, перейдя площадь и предъявив пропуск на Мельничных воротах, Даль вошел в Твиртове и поднялся в покои государыни.

В Дальней приемной сонные порученцы с опухшими глазами за инкрустированным шахматным столиком резались в карты. При виде комиссара мальчишки вскочили, пряча засаленную колоду.

Одним из дежурных был Гай Сорэн.

Род Сорэнов пожертвовал всем, чтобы помочь Алисе в борьбе с Одиноким Богом. Потому Гай получил место при дворе. Но чванливый и недалекий аристократ мечтал о карьере комиссара безопасности и информации. Разумеется, Даль ему мешал, и Гай не скрывал своей ненависти. А сейчас рассиялся кривой улыбкой — похоже, канцлер успел с ним «побеседовать».

Крапивин сухо кивнул, сбросил Сорэну на руки пальто и шляпу, как простому лакею. И мимо щелкнувших каблуками караульных прошел в Ближнюю приемную. Там по раннему времени было пусто, лишь истопник, стараясь не греметь, загружал в зев печки поленья.

Из дальней, украшенной лепниной двери, отбросив занавеску, выплыла горничная в накрахмаленном рогатом чепце с крыльями и синем платье с отложным воротником. На полной груди ее колыхался серебряный кораблик на цепочке. И если бы не кокетливая крученая прядка вдоль щеки и не качество ткани, девушка сошла бы за сервену-монахиню.

В руках горничная несла укрытый льняной салфеткой поднос. С краю выпирала коричневого стекла банка, и ртутный градусник торчал, как цветок.

Вильнув бедром, девица задела Даля и уплыла, он же подумал, что дворцовая служба распущена и даже вульгарна, и сходство с сервеной растаяло.

Он, не стучась, вошел.

Портьеры на окне были задернуты, на столике у окна мягко светила лампа под зеленым абажуром, стоял письменный прибор и лежала тетрадь, распахнутая на чистой странице. Слабо пахло эфиром и хризантемами. Потрескивали дрова в печке. За приоткрытой заслонкой ярилось оранжевое пламя. И казалось, что опочивальня плывет куда-то сквозь ночь.

— Мари! Вы что-то забыли? — окликнула Алиса с досадой.

Даль откашлялся:

— Это я.

— Что-то случилось? Кроме Вторжения.

— Ты почувствовала? — комиссару было даровано право говорить с государыней на «ты». И он охотно им пользовался, наедине.

— Всегда. В этот раз озноб и бессонница.

Алиса села в постели. В пижаме и чепце, отороченном тонким кружевом, она казалась призраком без кистей рук и лица.

— Отвернитесь. Я оденусь.

— Вовсе не стоит…

— Отвернитесь! — сзади зашуршало. — Проклятые крючки! Кто их придумал… Ну, вот… Можете рассказывать. Я вас внимательно слушаю.

— Мы взяли Арину Воронцову.

Рука государыни замерла на пуговке домашней туфельки:

— А… остальные?

Даль кратко и точно изложил Алисе события вечера и ночи.

— Мы задействуем девицу в оперативной игре. Она выведет нас на прочих.

— Дай Бог, мессир Крапивин, — Алиса, наконец, справилась с туфельками и, опершись на руку Даля, поднялась со скамеечки. — Идемте со мной.

— Куда?

— Во двор Храмины.

Даль с сомнением глянул на ее домашнюю обувь:

— На улице мерзко и сыро…

— Мы надолго не задержимся.

— И все же… я схожу за пальто.

Государыня дернула рукой: извольте.

Даль забрал в приемной пальто и вернулся в апартаменты. Алиса кивнула и открыла стену.

Создатели не были магами в обывательском смысле слова, они просто меняли ткань пространств и времен. Между Алисой и ненавидимой ею Твиртове еще в мятеж установилась некая мистическая связь. Химеры на верхних уступах защищали государыню после палаческой муки, а под конец и вовсе решили ход войны. И сейчас, если любой из обитателей знал какую-то часть крепости, то все ее тайны разом были известны только Алисе.

Двое спустились по лестнице внутри башенной стены, о которой начальник тайной службы даже не подозревал. (А вот что он подозревал — что даже самые опытные соглядатаи не сумеют эту лестницу впоследствии обнаружить). Прошли по задам тронного зала и по еще одному вырубленному в стене коридору — практически наощупь.

Алиса подтянула руку Даля к холодному кольцу на стене:

— Тяните. Для меня тяжело.

Он всем весом налег на кольцо, и сбоку раскрылись двери. Двумя ступеньками ниже лежал замковый двор: узкий, пустой, промозглый, окруженный поверху галереями, опирающимися на просмоленные балки. Справа над двором изгибался аркой каменный закрытый мостик с витражным окном-розой. Слева высилась Храмина, домовая церковь, соединенная стенами с собственно крепостью.

Алиса шагнула во двор и передернула плечами. Комиссар предупредительно набросил пальто ей на плечи.

— А потом ты угостишь меня горячим чаем и пилюлями от простуды, — сказал он принужденно-весело.

— Если вы пообещаете мне две вещи. Нет, три.

— Целых три?

— Даль, пожалуйста!

Алиса была совсем близко. Даль чувствовал тонкий запах ее духов, и видел, как бугорки грудей оттопыривают свитер.

Он сглотнул:

— Прошу простить, мона. Я внимательно слушаю.

— Только не смейтесь. И не перебивайте. А то я замолчу.

Крапивин сухо кивнул.

— Меня застрелят здесь. В годовщину коронации. Двадцатого октября. Это не безумие и не бред, — она выбежала на середину двора. Будет шествие из-под арки, а там, — Алиса указала на Храмину, — золотые огни свечей в раскрытых вратах. И небо синее. А солнце позади, — она дернула подбородком в сторону Твиртове. Пальцем указала на окно-розу. — Ему оттуда будет удобно целиться. Вот этот камень… В спину…

Далю вообразился контур тела на брусчатке, обведенный мелом.

— Ты отменишь шествие и уедешь.

— Милейший Николай Васильевич, — речь шла о домашнем докторе Алисы, — рекомендовал мне Джинуэзу. Но вы отвезете меня в Эйле, Даль. До того, как это все случится. Мне нужно… кое-что узнать. Мы поедем инкогнито. Позаботьтесь о вещах и закажите билеты.

Комиссар кивнул.

— А ты пообещай мне, что не будешь разгуливать по холоду в тапочках, — он криво ухмыльнулся. — И до моего возвращения не покинешь свои покои.

— План «Очаг»? — Алиса торжественно, как в придворном танце, взяла его под руку.

— Верно. Хотя лучше я попрошу Мари уколоть тебе снотворное.

— Уже, — государыня тряхнула короткими, рыжеватыми волосами. — И не подействовало. Даль, отыщите для меня «искоростеньскую иглу».

Провожая Алису в апартаменты, Крапивин рылся в своей обширной профессиональной памяти. «Игла» считалась артефактом невероятной магической силы, и всяческого рода авантюристы охотились за ней на протяжении столетий. Первое документальное подтверждение ее существования датировалось 1094 годом. Когда пашак Искоростеньский Реваз, подавив восстание гончаров и стеклодувов, произносил обличительную речь перед казнью повстанцев, что-то золотом сверкнуло в воздухе, и пашак упал, словно пораженный громом. Никаких повреждений на нем не было, только между бровей скользко сверкал зеленью камень хризопраз.

Убийцу так и не схватили. Орудие убийства извлекли, а тело осталось нетленным, что позже позволило причислить пашака к святым.

«Игла» была изучена следствием и искоростеньскими мудрецами и на какое-то время осела в казне. Помнится, доступа к ней добивался знаменитый врачеватель Абу сын Закеры, утверждая, что при помощи «искоростеньской иглы» неизлечимо больного можно усыплять на то время, пока не отыщется средство от его болезни.

Устраивая Алису поближе к огню и готовя для нее и для себя чай в пузатой чаеварке, комиссар припоминал второе громкое дело, связанное с «иглой». Всплыла она в Лютеции в начале шестнадцатого века. Как добыла «иглу» старшая дочь дюка Лютецкого, история деликатно промолчала. Но свадьбу младшей сестры сорвала. В хрониках имелось довольно любопытное описание того, как с утра в день свадьбы горничные не сумели добудиться юную невесту. Послали за ее отцом, лекарем и придворным звездочетом, магом по совместительству. Были испробованы все средства, впрочем, кроме самых грубых, коим воспротивился отец и, особенно, «безутешная» сестра. Отец же, убедившись, что сон младшей дочери беспробуден, что принцесса не дышит и сердце не бьется, не допустил обмывания, переодевания и вскрытия, на коем лекарь робко настаивал. Впрочем, последнему удалось тайком отрезать прядь вороных волос. Лекарь со звездочетом задействовали алхимическую лабораторию, но яда в волосах не нашли.

Несчастный дюк повелел уложить дочь на постели в самой высокой башне и время от времени смахивать с нее пыль. Жених, которого династические материи интересовали больше любовных, побывав разом на поминках и свадьбе, уехал домой со старшей из принцесс. А младшая еще долгое время оставалась в башне, пока через три года ее «добрая» сестрица не приехала навестить с внуками отца и не попыталась избавиться от вещественного доказательства.

Она выдернула «иглу» и скончалась от сердечного приступа, когда сестра, протирая глаза, села в постели.

Придворные маг и лекарь предположили, что если жизненно важные органы не затронуты, то артефакт обеспечивает продолжительный сон, и приступили к экспериментам, пока «иглу» не выкрали искоростеньские шпионы. И она снова то исчезала, то возникала время от времени, пока не пропала на последние двести лет.

Испросив позволения удалиться и милостиво его получив, Даль ушел в свой кабинет в Твиртове. Чай взбодрил его, голова была свежая. И положив себе отоспаться в поезде, комиссар взялся за дела. Первым делом он позвонил в поместье, куда поместили Аришу, благо, барон Ленцингер организовал туда телефонную связь, и всего-то пришлось подключить новый аппарат. Поездка туда и обратно занимала четыре часа времени, да и допрос упрямой моны Адашевой растянулся бы часа на два, чего Даль себе сейчас позволить никак не мог. Потому он просто рекомендовал охране «приспустить поводок», разрешая Арише бродить по поместью и окрестностям, включая рабочий поселок, оставшийся от завода, и посещать храм, а также пользоваться письменными принадлежностями и делать любые отправления в местном почтовом отделении. Разумеется, и отправления эти, и все контакты должны быть тщательно отслежены. Кроме того, мона Воронцова-Адашева не имела права уехать и обязана была пребывать в вынужденном убежище от заката до рассвета без исключений.

После звонка Крапивин вызвал к себе порученца. Никаких опухших красных глаз, никакой зевоты, несмотря на ранний час, парень был бодр и деятелен. Комиссар вручил ему ассигнацию и велел скупить по одному экземпляру утренних газет. А до того, пока не появились разносчики, разбудить и препроводить к нему мэтра Веска, личного врача государыни.

Пока порученец бегал, Даль собственноручно заварил себе в приемной чаю и с граненым стаканом в массивном серебряном подстаканнике вернулся в кабинет. Выдернул с полки том энциклопедии и устроился на кожаном черном диване, прихлебывая чай и переворачивая страницы. Сухо шуршала папиросная бумага, которой были переложены иллюстрации. Акварели были недурны, а главное, точно передавали суть статей. «Искоростеньская игла», как и положено, отыскалась в середине. К собственным познаниям добавил Даль, что «иглы» бывали трех видов: золотые, платиновые (под вопросом) и костяные золоченые. Что «искоростеньская игла» была источником вдохновения для многих сказок и метафизических теорий. Что ее легко перепутать со шляпной булавкой и нарваться на фальшивку. Что на знаменитом Искоростеньском базаре такие «иглы» продают на дюжины и купцы могут страшно обидеться, когда их заподозрят в обмане. Именно так была спровоцирована резня 1713 года, посольство Эрлирангорда в Искоростене и храмы Корабельщика сожжены, люди убиты самым лютым образом. В Искоростень ввели оккупационные войска… Впрочем, к самой «игле» эта история уже не относилась.

Даже не ясно, вдохновился художник описанием или где-либо видел копию, но рисовано было вдохновенно и со знанием дела. В «игле» и правда было что-то от шляпной булавки или миниатюрного стилета: золотой граненый клинок размером с вершок, покрытый чертами и резами, и гладкое, будто зализанное морем оголовье из скользкого даже на вид зеленоватого хризопраза. Имелся также миниатюрный бегунок, который можно было двигать вдоль клинка, определяя время сна. Если же загнать его под головку, сон обещал быть бесконечным.

Крапивин отставил стакан на подлокотник. Акварель завораживала и пугала. А семерка корморанских кошек, выстроенная по ранжиру на диванной полочке перед зеркалом, желтыми глазами сверлила ему затылок. Даль резко захлопнул энциклопедию, будто давил меж страницами паука.

Следовало отговорить государыню от этой затеи.

В восемь утра без четверти, набольшее, минутой позже (часы только что отзвонили) порученец придержал для доктора Веска тяжелые двери и осторожно прикрыл их за его спиной.

Доктор был в неизменной чесучовой паре. Пиджак на локтях и брюки на коленях чуть лоснись от старости. Но волосы тщательно расчесаны на пробор, лицо бритое, рубашка белейшая и туфли новомодные, двухцветные, с пуговками по краю. Держался мессир Веска с достоинством, но руки тряслись: он всегда панически робел перед комиссаром. Даля и смешил, и раздражал этот страх — всем и так было известно, что доктор писал детские стихи и вслух читал по вечерам собственному семейству. Стихи были хорошие, их охотно брали в журналах. Комиссариат печати проверял их не раз и в крамоле автора не уличил.

— Присаживайтесь, Николай Васильевич, в ногах правды нет, — бодро произнес Даль. — Чаю желаете?

Веска закивал так энергично, что пенсне сорвалось с носа и заболталось на цепочке. Даль, извинившись, вышел в приемную и вскоре вернулся, катя перед собой сервировочный столик с чайной посудой и двумя чайниками, поставленными один на другой — для заварки и для кипятка. Снял с подлокотника недопитый стакан, выплеснул в печь и налил себе свежего.

— Молоко, сливки, сахар… Прошу.

— Пить чай с лимоном и сахаром — испортить его вкус, — отозвался доктор ворчливо. А это… неужто печатный пирог с повидлом?

— Он самый, из Колчаны, — Крапивин отделил ножом кусок и переложил на плоское блюдо с синим цветочным рисунком. Веска отломил кусочек и кинул в рот. С наслаждением прожевал:

— Берсень и смородина… М-м…

— Не торопитесь, ешьте. Вы выглядите усталым.

Доктор неловко брякнул чашкой о блюдечко.

— Вы же не обо мне собрались говорить, Даль Олегович.

Даль кивнул.

— Государыня нынче вечером отбывает в Эйле. Частным образом. Так что от вас мне нужны лекарства, что могут понадобиться в дороге. И рекомендательное письмо к надежному доктору в самом Эйле.

Николай Васильевич выдернул пенсне, угодившее в чай, и стал тщательно протирать салфеткой круглые стекла и костяную дужку.

— Это безумие! — восклицал он. — Мазохизм и безумие!

— Вы полагаете, императрица больна… душевно?

Доктор выпятил остроконечный подбородок:

— Не пытайтесь ловить меня на слове, молодой человек. Для этого города она прежде всего тюремщица и убийца литературных дарований, этого, магистра Халецкого, своего мужа… или любовника. Не желаю разбираться, кем он ей доводится. De mortuis nil nisi bene.

— А он не покойник, — Даль пронзил ножом пирог, — и никогда им не был. Ни он и ни его ученики. Грандиозная мистификация. Способ отомстить и избежать правосудия. И я клянусь, что сделаю все, чтобы их найти. Халецкий лишится ореола невинной жертвы. И тогда пусть бережется сам.

Веска снова уронил пенсне в чай, бросил с ним сражаться, наплескал в чистую чашку сливок и выпил залпом.

— Вот даже как. Тогда признаюсь. Он жестокий человек. Опорочить ту, что была дорога — самый простой способ успокоить совесть.

— Николай Васильевич, — Даль оставил в покое нож и сплел пальцы. — Алиса… назвала мне время и место собственной гибели.

— Когда?

— Сегодня утром.

Доктор беспомощно моргнул близорукими глазами.

— Увезите ее, Даль Олегович. В Винету или Джинуэзу. Никакого Эрлирангорда, никакого Круга, никакого груза ответственности от государственных дел. Она безумна не более чем мы с вами. Слова Создателя не спишешь на дамские капризы и хандру. А тут еще этот… мерзавец. Вторжение. Вы знаете, что она плохо спит? Я даже прибег к сильнодействующему снотворному нынче ночью.

— И оно не помогло. Государыня попросила меня отыскать «искоростеньскую иглу».

— Уж постарайтесь, голубчик, — руки доктора дрожали, — я сам ей это присоветовал. Я пойду, с вашего позволения? У меня назначен осмотр на девять.

— Еще минутку, Николай Васильевич, — Даль побарабанил пальцами по обложке энциклопедии. — Здесь написано, как «игла» выглядит и действует. Но не объясняется, откуда она взялась. Кто определил ее свойства.

— Во времена пашака Мулькара в Искоростене жил поэт и ученый Гийяс Камаль… Создатель, — отозвался Веска скучным голосом. — При всех своих талантах и погудеть любил знатно. Вино, нестыдливые «пайри», кощунство — всего лишь малый список его прегрешений. Пашак же страдал расстройствами сна и пообещал подданному прощение, если тот сумеет помочь.

— Благодарствую, — Даль поднялся, провожая мессира Веска из кабинета. — Вам хватит времени до полудня? Оставите саквояж с лекарствами и рекомендательным письмом моему порученцу в приемной. И не дрожите так впредь: я не кусаюсь.

Доктор принужденно засмеялся и ушел, капая с пенсне чаем.

Глава 4

Порученец вернулся с целой кипой газет, пахнущих свежей типографской краской, и свалил их на угол стола. Первые страницы и обложки изданий украшали фотографии таинственного мужчины в шляпе и пальто-реглан и очаровательной спутницы в белой шубке, в обнимку подходящих к некоему помпезному зданию. Интрига должна была разворачиваться постепенно. И фотографии, и короткие заметки под оными служили не столько чтобы опорочить Адашева или его юную супругу, сколько намекнуть, что Ариша явилась в Эрлирангорд.

Убедившись самолично, что Якуб Зимовецкий, главный редактор «Вестей Эрлирангорда» и конфидент департамента безопасности и печати, оказался на высоте, Даль вышел в приемную. Порученец, курлыкавший с секретаршей Зиночкой, вытянулся в струну. Зина тоже поднялась, оправляя ладонью на груди безупречную белую блузку.

Крапивин отправил парня покупать билеты на вечерний скорый до Эйле, а внимательной Зиночке растолковал, что ему требуется.

— Ох, что вы, никаких денег не нужно, — сопротивлялась она, но комиссар все же всунул девушке в руки несколько радужных бумажек.

— А еще забронируйте места в недорогом пансионе на ваш выбор. И в полдень примите мессира Веска, перепечатайте бумаги от него и заставьте подписать, — Даль пригладил волосы. — Доктора вечно царапают, как курица лапой, и я боюсь перепутать рецепты. Промаркируйте также лекарства, которые он принесет.

Зина закивала. Она по-настоящему обожала начальника и готова была для него горы свернуть.

— Вызовите напарницу и отправляйтесь, — он поцеловал девушке руку. Та зарделась и взялась за телефонную трубку. — Я вернусь к обеду. Надеюсь, все к этому времени будет готово.

Даль подмигнул.

Зиночка улыбнулась:

— Да, мессир.

Комиссар кивнул и вышел. Распогодилось, и к моне Гюльше Камаль он решил прогуляться пешком. Благо, жила она совсем недалеко, на задах Твиртове. Параллельно заседаниям в Круге торговала книгами и с делом своим расставаться не желала. Надо же на что-то жить беглой ненаследной принцессе. По крайней мере, сама мона Камаль так говорила. А о других причинах умалчивала.

Магазин Гюльши назывался «У висельника». Собственно, до пришествия Одинокого Бога звалась лавка как-то иначе, но после — то ли в назидание авторам и книготорговцам (подозревали, что Гюльша прячет у себя книги из «Индекса запрещенных»), то ли просто спьяну — вздернули там гвардейцы неизвестного писателя. И при том обильно полили смолой, чтобы не завонялся и не прельщал местных ворон. Болтался себе, к покойнику как-то все привыкли, и его исчезновение привело местный народ к некоторому замешательству и потере ориентира. Вот Гюльша после победы мятежа и сменила лавке название. Хотела, было, повесить и просмоленное чучело, но департамент безопасности и печати не одобрил фрондерства. Не позволил бросать тень на Государыню и Круг. Мона Камаль смирилась, но обиду затаила. Самую мелкую из обид. А искоростеньцы всегда отличались терпением и злопамятностью. И потому разговор следовало вести осторожно.

У дверей из красного дерева с молочным стеклом висел серебряный колокольчик. Даль вытер ноги и позвонил. Открывать не спешили. Тогда он просто толкнул створку и вошел.

Ненаследная принцесса мыла пол. Заправив за пояс подол черного с галунами прямого платья, светила полными ляжками в полутьме, возя половой тряпкой по мозаикам между книжными полками и книжными стопками и напевая под нос. Пахло пылью и сырой штукатуркой. Крапивин чихнул. Гюльша подпрыгнула. Распрямилась, опустила тряпку в ведро.

— Мессир, вы напугали меня! И не надо так пялиться, — она обдернула подол. Сунула ноги в тапочки и стала мыть руки под рукомойником.

— Я так понимаю, вы не оставите меня в покое. Что вам нужно?

— Заприте магазин и пройдемте… туда, — он указал подбородком на занавеску из стеклянных шариков, отделяющую служебные помещения.

— Вежливые люди стучат!

— Я звонил.

— Я не слышала!

— Мона Камаль, ссориться со мной не в ваших интересах.

— Да уж, — она изогнула луновидные губы и прошла в кабинетик. Крапивин глянул на свои грязные следы на свежевымытом полу и поморщился.

— Садитесь, пишите, — он придвинул Гюльше письменный прибор.

— Бланк магазина брать?

Глава департамента пожал плечами. Сбросил пальто на спинку стула и уселся сам. Мона Камаль подтянула желтый хрусткий лист, обмакнула перо в чернильницу.

— Обязуюсь никому и ни при каких обстоятельствах не раскрывать содержание последующего разговора между мной и мессиром Крапивиным. Подпись, дата, время, — он щелкнул крышкой карманных часов и подставил Гюльше циферблат.

— Нате вашу бумагу, — фыркнула она, докончив писать и просушив чернила. — Могли бы просто взять с меня слово.

— Я не доверяю словам. И даже поступкам, — он сложил бумагу вчетверо и сунул за лацкан.

— Мне вас жаль.

Мона Камаль достала из ящика стола бархатный кисет и стала набивать трубку. Затянулась. Ароматный дым поплыл по кабинету.

— А вроде нормальный человек, — произнесла «бархатный голос Метральезы» задумчиво. — Так пялились на мой тыл, будто желали овладеть мною, не сходя с места.

Даль тонко улыбнулся:

— Нет, меня просто заинтересовал национальный искоростеньский обычай. Ведь есть куда более удобные способы мытья полов.

Гюльша громко фыркнула и закашлялась, подавившись дымом.

— Так! Говорите, зачем пришли. У меня масса дел.

— Я желаю показать вам одну презабавную книжицу. Прошу.

Он выложил на стол перед книготорговкой новую сказку Халецкого. Мона Камаль отложила трубку и достала очки, заправила костяные дужки за уши. Повертела книжицу, едва касаясь кончиками пальцев. Вдохнула запах, поднесла к глазам.

— Переплет клееный. Обложка коленкоровая… Издание для малоимущих. Рисунок… — ногтем Гюльша обвела дудочника. — В халепской манере, удлиненный, пропорции искажены, цвета чистые: синий, черный, красный… Стиль легко узнаваем, но художника не определишь… Названия нет.

Они обменялись взглядами.

— Записная книжка? Можно заглянуть внутрь?

— Разумеется, — Даль разулыбался широко и откровенно, раскрывая книгу на форзаце с адресом моны. Она поправила очки.

— Чей это почерк?

— Не припоминаю.

Комиссар закрыл и убрал книгу.

— Что же, мона Камаль, если вы не желаете со мной сотрудничать, я приглашу вас на официальный допрос. Вы же знаете, что бывает за дачу ложных показаний?

Гюльша опять закурила, щуря на Даля сквозь очки агатовые глаза.

— Обязуюсь изучить Кодекс за отпущенное мне до ареста время. А теперь, ежели угодно…

— И вам не интересно, что это за книга? Кому принадлежит? Вас не смущает, что Александр Халецкий послал новую любовницу к старой?

Ему показалось, что в голову сейчас прилетит пресс-папье. Но Гюльша лишь закашлялась, подавившись дымом. И ткнула трубкой едва ли ему не в лицо.

— Зарубите на носу, молодой человек! Я не была Сану любовницей. Как ненаследная принцесса, я прошла обучение при храме Бастет и помогала всем, кому требовалось утешение. И перестаньте порочить имена покойных!

— Полюбопытствуйте.

Гюльша стиснула кулаками края газеты, разглядев фотографию.

— Это… низко… Воспользоваться сходством и играть роль Александра. А кто она?

— Я вас представлю, когда у меня будет больше времени, — Крапивин встал. — Последний вопрос, госпожа Камаль. Где можно достать «искоростеньскую иглу»?

Книготорговка полностью справилась с собой и вальяжно откинулась на скрипнувшую спинку готического кресла.

— Плохо спите? Замучила совесть?

Комиссар уперся руками в стол, наклонился, заглядывая глаза в глаза:

— А я ведь могу добиться вашей экстрадиции, принцесса. И формальные поводы есть. Полагаю, ваш брат через столько лет будет счастлив удушить… заключить вас в братские объятия.

— Хорошо! — Гюльша так рванула нижний ящик стола, что отвалилась ручка. Бросила перед Далем сафьяновый футляр. — Берите. И видеть вас больше не желаю!

— «И в маске щегольнет иной»… Каково ощутить себя фокусником, Гюльша Ревазовна?

— Я не таскаю кроликов из шляпы, — заметила она сварливо. — Но ставлю обол против рубля, что вы досконально изучили историю предмета, Даль Олегович. И вам известна и роль моего мастеровитого предка, и моя собственная. Как и горячее желание, чтобы вы убрались поскорее. Берите, дарю!

«Интересно», — подумал Даль. — «И чем же тебе так не терпится заняться по моем уходе? Впрочем, вскоре я удовлетворю свое любопытство. Скромные тихари поведают о каждом вашем телодвижении, прекрасная госпожа, включая мой визит к вам. Будете ли вы плакать над газетой, разыскивать Аришу или давать на главпочтамте телеграмму до востребования»…

— Чему вы улыбаетесь?

— Вещь, которой место в столичном музее археологии, вот так запросто лежит у вас в ящике стола, — комиссар приподнял вечко, раскрыл футляр и отвернул папиросную бумагу. Тускло блеснули каменное оголовье и покрытое резами золото. — Я должен проверить.

— Проверяйте, леший вас дери!

Гюльша выхватила «искоростеньскую иглу» из коробки и дернула бегунок.

— Полчаса мертвецкого сна вас удовлетворит?

— И вам не страшно, Гюльша Ревазовна?

— Вы собираетесь проверять «иглу» на мне?!

Даль ухмыльнулся.

— Интересно, за счет чего она действует? Какой-то особенный яд?

— Древний и неувядающий, — буркнула принцесса. — Не думаю. Предок писал о локальном вторжении, заключенном в материальную форму. Кстати, сказку о спящей красавице первым придумал тоже он.

Она смочила салфетку эфиром и тщательно протерла иглу. Даль невольно чихнул.

— У вас прямо стол изобилия!

— Не про вашу честь! Держите!

Изогнувшись, Гюльша шлепнула себя по заду:

— Подставлять комиссару верхнюю четверть неблагородно. Плечико? Ай-яй! Рукавчик узкий… Где там у нас еще нету крупных сосудов?

Стремительным движением она задрала платье на бедре. Полном, особенно белом на фоне черного с золотом. Полюбовалась оторопелым лицом Даля.

— Почему вы без чулок?

— Вы не в комиссариате нравственности! Впрочем… я мыла пол и побоялась их испачкать. Но могу надеть, исключительно ради вас. Потом оплатите мне их стоимость.

— Нет, спасибо.

— Ну! Чего вы ждете? Втыкайте!

Комиссар был слишком раздражен. Игла вошла наискось, брызнула кровь. Но Гюльша даже не вскрикнула. Веки сомкнулись, лицо отяжелело. Женщина сползла на поручень кресла, дыша с присвистом, даже всхрапнула слегка. Крапивин приподнял и выпустил ее полную руку. Та упала, словно бескостная. Похоже, Гюльша не прикидывалась, а действительно спала. Но мгновенно проснулась, едва Даль выдернул иглу. Зыркнула на ногу.

— О-о, как больно… Вы изуродовали меня.

— Полагаю, среди ваших запасов найдется пластырь, — он обтер иглу и, морщась от вони эфира, стал убирать ее в футляр. — А любовники… утешаемые… немного повременят. Тут следует проветрить.

— Вон!

— О, укрой свои бледные ноги! — не удержался комиссар от гадости напоследок. И пресс-папье полетело-таки вдогон, разломав филенку двери.

Что-то во всем этом было неправильное. Несколько смутных догадок не должны были мгновенно привести к искомому. Затраченные усилия казались неадекватны результату. Пойди туда не знаю куда, просей миллиарды песчинок, перекопай сотни навозных куч… Прыгни выше головы. И тогда, возможно, судьба сделает тебе подарок, который ты сочтешь заслуженным. Всяко, Даль относился к жизни именно так. И внезапная удача настораживала. Он промучился этим ощущением до собственного кабинета и даже там не мог выкинуть из головы.

Порученец выпутался из дивана, поспешно дожевывая маковую булку и запивая чаем, чтобы скорее пролезла. Обдернул мундир и щелкнул каблуками, вскидывая два пальца к виску.

— Вот билеты! — приняла огонь на себя Зина.

— Я хотел взять в литерный вагон, но… хрум-хрум-буль…

— И правильно. Дожевывайте спокойно. Игорек?

— Ихар… Ифанович…

Далю стало весело. Он отвернулся. Зина тоже хрюкнула в ладошку.

— Так вот, Игорь Иванович, — как можно суше, чтобы не смеяться, сказал комиссар. — Закончите трапезу и подберите для меня в нашей гардеробной костюм средней руки чиновника. Или гимназического инспектора. Грим, бородку. И багаж: чемодан и несессер… Содержимое на ваше усмотрение, но не выходя из образа. Все в мой кабинет. Еще… к шести вечера добудьте пролетку с лошадью, самые обыкновенные… Сами переоденьтесь в извозчика, зипун, армяк… что там положено? Неопрятную бороду, шапку спустите на глаза.

Игорь закивал.

— И ждите меня у грота «Лунный камень». На сиденье положите свежую герберу в белой бумаге.

— Бу сделано!

— Молодцом.

— Николай Иванович передал саквояж, я все устроила, как вы просили, — доложила секретарша. — Вещи к вам поставила… Машу отпустила. Звонков серьезных не было.

— Отлично, — Даль потер руки. — Пойдемте, Зиночка. Поможете мне разобраться.

Крапивин подхватил булку с блюда, припомнив, что сегодня не завтракал и даже не обедал. И, вгрызшись в нее зубами, прошел в кабинет.

— Может, чаю вам, Даль Олегович? — побеспокоилась сердобольная Зина.

Он лучезарной улыбкой одарил подчиненную:

— Разберемся с делами — и я отвезу вас обедать. Да, подшейте на досуге, — Даль отдал секретарше подписанный моной Камаль документ о неразглашении. — Так, что тут у нас?

Зина постаралась. Дамские вещи были разложены на столе аккуратными стопками, рядом стояли открытый пустой чемодан и шляпная коробка с капором.

— Юбка, две блузки, платье… Все чистое, выглаженное, вы не сомневайтесь. Пелерина на цигейке. В Эйле сыро в это время просто ужасно, бр-р, — секретарша передернула плечиками. — А чулки и белье я купила новые, но неброские. И туфли тоже. Неприятно в чужой пот наступать. И вот еще, — Зиночка зарделась, вытаскивая из-под белья коробку с духами. — Недорого совсем, такие любят провинциальные учительницы.

«А ведь Алиса и была провинциальной учительницей, пока не погибла…» Крапивин нагнулся над ящиком письменного стола, чтобы Зина не поняла, что с ним происходит. Полезных вещей тут было не меньше, чем в столе у Гюльши. Комиссар выбрал пару паспортов и вручил секретарше коробку с дорогими духами.

— Вы отлично справились, Зина. И у меня для вас подарок. Вообще-то я собирался вручить его в день коронации, но там соображу что-то еще…

Восторженно ахая, девушка развязала пышный бант и залюбовалась золотыми каракками, украшающими белую коробку.

— Но… это же ужасно дорого!

— Смелее.

Зина вытянула граненый флакон из бархатного нутра. Принюхалась к аромату. Пробкой нанесла духи на запястья и за ушами.

— Спасибо, Даль Олегович! Я все для вас сделаю.

Он изогнул бровь.

— Ну, хорошо… Садитесь на диван и расстегните блузку.

Личико Зины залилось свекольным румянцем. Она зажмурилась, стремительно задышала и, откинувшись на лоснящиеся черные подушки, стала одну за другой расстегивать пуговички.

Вид простенького полотняного корсета почему-то вызвал в Дале отвращение. С другой стороны, Зина живет на одно жалованье, содержа к тому же больную мать и брата-гимназиста.

— Вы меня неправильно поняли. Не надо целиком раздеваться. Выпростайте плечо.

Секретарша послушалась. Комиссар сбрызнул ей руку духами и воткнул «искоростеньскую иглу».

Глаза и губы Зиночки распахнулись, но почти сразу она завалилась на бок, уложив руку под щеку и подтянув колени к подбородку. Даль благородно укрыл девушку пледом и, пока она спала, успел умыться, побриться и сменить рубашку на свежую.

В отличие от Гюльши, Зина очнулась не сразу. Крапивин успел спрятать «иглу» и привести блузку девушки в относительный порядок.

— Ой, сморило меня! Простите, Даль Олегович! И сон какой снился… неприятный.

— Ничего-ничего. Вы трудились сегодня, как пчелка. Можете и отдохнуть.

— Значит, вы не сердитесь? Ой, плечо-то как болит… И на блузке кровь!

Даль взял девушку под локоть:

— Всего-то капелька. Зацепились где-нибудь. Давайте, Зиночка. Я умираю с голоду.

Крапивин повез секретаршу в «Лунный камень», тот самый, у которого назначил встречу Игорьку. Несколько узких, как печные трубы, домов — наполовину каменных, наполовину деревянных, с облезающей яркой краской — стояли так близко к берегу Глинки, что едва не сползали в воду. Ресторанчик располагался в одном из полуподвалов и был оформлен под старинный грот: романтичный мрак, едва разбавляемый фонарями на столиках и в стенных нишах, сырые своды, неровный пол, привкус вина и гнили в воздухе. Но хорошая недорогая кухня и богема делали «Лунный камень» одним из наимоднейших мест в столице. Меценаты, импресарио, признанные и непризнанные гении, критики, кокотки, топтуны, поклонники — жизнь била ключом. И простому смертному с улицы просто указали бы на двери. Но Даль не был простым смертным, потому гостей почтительно препроводили к столику у возвышения, и расторопный половой немедля принял заказ.

Зина с восторгом оглядывалась по сторонам. Ее начальник был очень мил, заказал даме пирожных и вовсе засмущал девушку.

Между тем на край возвышения вышел юноша с копной вьющихся черных волос, в узких черных брюках со штрипками и блузе с отложным воротником. Он поднял скрипку к подбородку и извлек долгую, высокую ноту. Пока зал утихал, держась за уши, кто-то неприметный вынес на возвышение мягкий стул с похожей на лиру спинкой. И тут же гренадерским шагом к стулу проследовала дама в мехах и высокой прическе. Решительно поддернула черную полупрозрачную юбку с треном и взгромоздила на стул ногу в сетчатом чулке. Треснула пропоротая каблуком обивка. Дама обратила к залу набеленное и нарумяненное лицо.

— Жуть… — не воздержался от комментария Даль.

— Это же сама Аграфена Гарпиус! — выдохнула Зина.

На них зашикали. Аграфена продавила комиссара взглядом. Скрипач заиграл что-то соловьиное. И под него заунывным басом, словно вбивая гвозди в головы слушателям:

…И я такая добрая,

Влюблюсь — так присосусь.

Как ласковая кобра я,

Ласкаясь, обовьюсь.

И опять сожму, сомну,

Винт медлительно ввинчу,

Буду грызть, пока хочу.

Я верна — не обману…[1]

Извинившись, Даль оставил Зину внимать и, под сердитый шепот завсегдатаев, похожий на змеиный шип, вышел из ресторана.

Вернулся он, когда Аграфена, иссякнув, обходила зрителей с пахитоской в одной руке и надпитым бокалом в другой, ненадолго присаживаясь на колени к тем, кто совал ей за лиф купюру.

Звякали столовые приборы, бренчала пианола, и можно было разговаривать спокойно.

Комиссар накрыл рукою Зиночкину ладонь:

— Возьмите ключик.

— Золотой?

— От нумеров. Прямо над нами. Отвезете туда багаж и дождитесь меня. Если заметите подозрительное — телефонируйте.

— Хорошо, Даль Олегович.

Секретарша уткнулась носом в платочек. Крапивин приобнял ее за плечи:

— Что с вами, Зиночка?

Девушка всхлипнула:

— Они великие! И тут… я… Мне так стыдно!

Комиссар снисходительно потрепал девушку по щеке:

— Вы куда лучше, милая. Хотя бы потому что не пишете стихов. Впрочем, здешние пииты безопасны и местами забавны. Именно потому мы их не разогнали до сих пор.

Он махнул рукой, подзывая полового. Расплатился по счету и что-то прошептал парню на ухо. Тот подобострастно кивнул, пряча радужную ассигнацию в карман передника, и буквально через минуту явился с тощей книжицей, обрамленной виньетками. Через обложку наискось тянулась кривая чернильная надпись: «Зинаиде от Аграфены на добрую память».

— Не оригинально, зато от души, — хмыкнул Даль. — Это вам, Зина, чтобы скрасить ожидание. И не плачьте больше: вы же знаете, как я этого не люблю.

Глава 5

Маскировка была продумана до мелочей. Вплоть до платочка, уголком выглядывающего из-за обшлага жакета.

Широкая сборчатая юбка, прикрывающая рант высоких ботиночек, приталенный серый жакет, сумка на затяжной веревочке, глубокий капор и круглые очки — Алиса сошла бы за кого угодно: за курсистку, гувернантку, провинциальную учительницу, барышню из машбюро. Но только не за государыню.

Даль на локте нес за ней тяжелый плащ-пелерину. Подволакивал правую ногу, опирался на трость со скрытым клинком. И в неуклюжем пальто на ватине, с подкладными плечами; с острой бородкой и обжимающим нос пенсне казался еще более смешным и провинциальным, чем спутница, нахально копируя милейшего доктора Николая Васильевича.

Распогодилось. Но, избегая нежелательного внимания, комиссар приготовил для поездки до пансиона самое неприметное и ободранное из городских авто.

Крапивин ключом отпер заржавленную решетку в сырую арку, от стены до стены почти полностью занятую автомобилем. Бросил пелерину на сиденье. Помог государыне взойти на приступку и расположиться на фиолетовых подушках. Пристроил трость между сиденьями, стянул и уложил пальто. Похлопал по карману с револьвером. Запер заднюю решетку и отомкнул переднюю. Облачился в кожаную куртку. Обмотал кашне шею и подбородок. Сменил шляпу на кепи, опустил на глаза очки и стал похож на образцового шофера.

Поднял верх кузова, заслоняя пассажирку от чужих глаз. Завел двигатель, выехал из обшарпанной подворотни, затормозил и запер решетку за собой.

— С Богом.

И автомобиль влился в городское движение.

Попетляв вокруг «Лунного камня», Даль загнал рыдван между дровяных сараев и провел государыню через черный ход и лестницу для обслуги. Там было тесно, деревянные ступеньки «ходили» под ногами, зато обошлось без ненужных встреч.

Крапивин поскребся в двери:

— Зина!

Секретарша открыла и несколько секунд в изумлении пялилась на него.

— Вас не узнать, Даль Олегович. Входите, пожалуйста. Я все сделала, как вы просили, — она указала на коробки и чемоданы, составленные в углу. Комиссар поцеловал ей руку:

— Замечательно! Закажите нам еды в дорогу и отдыхайте. До среды вы мне не нужны.

Несмотря на неказистый облик, пансион приносил изрядный доход. И чтобы провинциалы подивились столичным чудесам, хозяин установил в каждую комнату механический подъемник, связанный с рестораном. Рядом висели медная травленая табличка со списком услуг, слуховая трубка и сонетка электрического звонка.

«…Кофе. Звонить три раза», — близоруко щурясь, Зина вела пальцем вдоль столбца. — «Ужин»… «Корзинка для пикника»…

Она беспомощно оглянулась на начальника:

— Ох, лучше я спущусь и сама за всем прослежу.

— Минутку.

Держа руку в кармане с револьвером, он оглядел места, где в комнате могли бы скрываться посторонние, но убедился лишь в нерадивости горничных и позволил Зине идти.

Нумер был обставлен с мещанской роскошью: тюлевые портьеры на окнах, герани и ваза с восковыми фруктами на подоконнике. Высокие кресла с полосатой обивкой, вышитые подголовники. Купеческая кровать с горой подушек; строй корморанских кошек на туалетном столике. На вздутых сыростью шпалерах литографии с «Гибелью Одинокого бога» и «Взятием Твиртове». А на противоположной стене «Всадник Роганский на белом жеребце» и «Принцесса Гюльша», совершенно не похожие на оригинал.

Ритуальная лампада-кораблик в углу и кусок обугленной доски: рассмотреть удалось только кудрявую бородку и часть алого плаща. Крапивин потряс головой, и доска пропала. Он досадливо хмыкнул. Там, где времена после Вторжения не притерлись и не обжались толком, могло и вовсе примститься несуразное. Как, например, подземный поезд, в клубах черного дыма вылетающий из-под земли и через какое-то время ныряющий обратно. А ведь инженеры доказали, что на сырых грунтах столицы при современном уровне прогресса существование подобного невозможно.

— Ну вот, — комиссар щелкнул крышкой карманных часов и сверил их с каминными, которые несла в корзинке фарфоровая «девушка с фруктами». — У нас больше часа времени. Отдохните.

— Я не устала.

Алиса сняла капор и уродливые очки и подошла к стене, стараясь разглядеть эстамп через бликующее стекло.

— Гэлад, побивающий Одинокого Бога, — произнесла она отстраненно. — Народная память весьма избирательна, возводя в герои не тех, кто на самом деле этого заслуживает. Феликс Сорэн, вы его помните?

— Не имел чести встречаться.

Но был наслышан. Поговаривали даже, что истинной причиной безобразных истерик мессира Халецкого в Круге была его стойкая ревность к покойному.

— Жаль. Он был хорошим человеком. И умер, защищая меня.

Алиса наискось провела ладонью по стеклу — как по щеке.

— Не думайте об этом.

— Я не думаю. Оно приходит само. Как текст, который хочет на бумагу, и если его не записать, может разорвать тебя изнутри. Это как плясать с горячей картофелиной за пазухой.

Если бы государыня плакала или билась в истерике, Даль нашел бы, чем ее утешить. Но Алиса говорит обыденно: как о том, к чему привыкла, притерпелась, с чем приходится жить. И ее открытость делала комиссара беспомощным.

Шурша юбками, государыня обошла комнату. Подобрала оставленную Зиной книгу.

— Так вот что сейчас читают!

Бросила Гарпиус в камин. Поворошила кочергой. Глухо закашлялась.

Поднося ей воды, Даль отметил красные пятна на скулах, блестящие глаза и потрескавшиеся губы.

— У вас жар. Нельзя отправляться в поездку в таком состоянии. Добегались в тапочках! — болезнь — слишком простое и удобное объяснение. И потому никуда не годилось.

— Я не буду вам обузой.

— Конечно.

Комиссар отобрал кочергу. Усадил женщину на низкий диванчик и вытряхнул на стол запасы мессира Веска. Выковырял из ваты холодный градусник.

— И всем по порядку дает шоколадку, и ставит, и ставит им градусники… — пробормотала Алиса. Крапивин мимолетно улыбнулся:

— Добрейший Николай Васильевич… Он в этом разбирается. Ну-ка, суньте подмышку и плечом прижмите как следует. А я отвернусь. Хитрить не вздумайте!

— Ладно.

Комиссар засек время по часам и, сверяясь по списку, стал изучать склянки и пузырьки.

— Давайте, — сказал он через пять минут и, не поворачиваясь, протянул руку. Алиса сунула ему согревшийся градусник. Крапивин поднес его к глазам. Потом встряхнул и убрал на место. Заставил государыню выпить стопку растворенного в воде хинина. И заказал в нумер холодного чаю с лимоном.

Почти тут же вернулась Зина с обвязанной белым платком корзиной. Из-под платка торчала осургученная голова бутылки.

— Я взяла бланш-лили, курицу в брусничном желе, белые булки и немного сыру.

— Поставьте на чемоданы и идите сюда, — раздраженно прикрикнул Даль.

Секретарша склонилась над государыней:

— Даль Олегович, подайте одеколон. И клюквенного морсу прикажите.

Она сбрызнула Алисе виски и запястья и легонько помассировала, разгоняя кровь. Сунула подушки под спину, расстегнула пуговички на горле. Нацедила морс в тонкостенный бокал и придержала у губ государыни:

— Пейте по трошечки.

— Ловко вы управляетесь, Зина, — одобрил комиссар. Она повернула голову:

— Приходится.

— Вы не обидитесь, если я попрошу проводить нас на вокзал? Неловко получается: обещал свободный вечер…

— Да что вы говорите такое, Даль Олегович! — возмутилась девушка, брызгая одеколоном на платок и укладывая его на лоб Алисе. — И без того сегодня раньше освобожусь.

— Я прикажу Игорю довезти вас домой. И вот еще что, — Крапивин потупился неловко. — Книга, вам дареная, сгорела. Но я клянусь доставить новые. Надписанные любыми пиитами, каких пожелаете.

Он кинул взгляд на каминные часы:

— Звоните коридорному. Пускай снесет вещи вниз.

Игорек доставил их к поезду степенно и солидно, как и положено извозчику, у которого не свербит шило в заднице, зато есть жалость к лошадке и возку. И пусть те не новы и неказисты, зато досмотрены и ухожены. Хотя Даль подозревал, что порученец мгновенно выйдет из образа и станет форсить перед Зиной, едва избавится от недреманного ока начальства.

Сам он сидел рядом с государыней, глядел на цветок, обернутый белой бумагой, у нее на коленях; держал Алису за руку, как и положено обожающему жену провинциальному супругу. И мог сколько угодно оправлять на ней пелерину и целовать полоску кожи между рантом перчатки и манжетом. Вот только присутствие расторопной секретарши разломало хрупкую доверительность между Алисой и им самим, видимо, уже навсегда.

Потому когда экипаж выехал на шумную площадь перед вокзалом и пора было высаживаться, комиссар испытал облегчение.

Порученец привел матерого носильщика с бляхой на груди. Тот покривился при виде небогатых пассажиров, но, сунув за передник хрустящую ассигнацию, подобрел и сложил багаж на тележку. Зина («Мне совсем не тяжело!») подхватила несессер, саквояж с лекарствами и корзинку с провизией. Даль, опираясь на трость и преувеличенно хромая, под руку повел государыню за носильщиком, как за ледоколом.

Ах, железная дорога! Будь комиссар писателем, он упомянул бы все. И суматошное метание толпы. И крики носильщиков: «Посторонись!» И скрип петель чугунной калитки, ведущей на перрон. И кудрявого дылду, сломя голову несущегося за водой с жестяным чайником. И хрипло булькающего рабочего с молотком — неловкая барышня уронила под колеса его фонарь. Даль упомянул бы паровозные гудки, белый пар, покрывающий моросью платформу; горький запах дыма; блеск раскатанной колеи под фонарями; станционный колокол. Кофе в вокзальном буфете — невкусный, но горячий. Пузатого полицейского; обмотанную шерстяными платками торговку пирожками: с яблоками, лисичками, зайчатиной и капустой, — пышными, огромными. Цветочницу с хризантемами в круглой корзине. Посвежевший воздух вечера, и запах корицы — запах увядающих листьев и осени. А еще горечь калиновых ягод и водку в подсвеченном хрустале.

Но писателем Крапивин не был. А потому, отбросив сантименты, постарался благополучно доставить спутницу в вагон.

Вот кондуктор придирчиво разглядывает билет. Вот щипцы смачно клацают, пробивая в картоне дыру. Кондуктор салютует, два пальца вознеся к фуражке. И можно занять купе и перевести дыхание.

— Погуляйте в коридоре, Даль Олегович, — велела Зина, — я тут все устрою.

И отсутствовал Крапивин не так долго, а пелерина и жакет Алисы уже висят на плечиках, юбка и чулки на кронштейне; шляпка лежит в шляпной коробке. Ботиночки убраны, а на коврике между диванами стоят домашние туфельки и пантофли комиссара. Его шлафрок лежит на пледе с отогнутым уголком. Второй плед до пояса укрывает Алису, переодетую в плотный капот. Подушки под ее спиной старательно взбиты; ночник пригашен.

На столике выстроились пузырьки с каплями, пакетики с порошками, лежат очки, стоят бутылка «кислой» воды и чайник с сиренью.

— Замечательно, — Даль обошел раскрытый кофр — единственный, не занявший пока своего места. Развернул герберу и сунул в чайник между белыми гроздьями.

Секретарша придавила кофр коленом, застегивая замки. И проводник оттянул его прочь.

— Ну, прощаемся, — стоя на пороге купе, вздохнул комиссар.

— Пусть Корабельщик хранит вас, Даль Олегович, — Зина сдула воображаемый кораблик с раскрытой ладони. Потом вдруг приподнялась на цыпочки и чмокнула Даля в щеку. И убежала, глухо стуча каблуками по ковровой дорожке.

— Нате вам… — он постоял еще немного в ошеломлении, стер со щеки невидимый след и закрыл дверь купе изнутри.

Прошло еще несколько минут ожидания. Наконец, поезд тронулся, подались назад станционные постройки, деревья и фонари. Полосы света пробежали через купе. Состав дернулся на стрелке и стал набирать скорость.

Проводник постучал и сунул голову в двери:

— Сударь, чаю изволите?

— Два стакана, спасибо.

Даль присел на диван к Алисе и взял ее за руку:

— Вы все молчите и молчите. Вас Зина смутила?

Государыня слегка повернула голову:

— Почему они ставят сирень в чайник?

— Это моя… мое клеймо сотворенного, — он криво ухмыльнулся. — Простите, мона. Я готов распахнуть все шкафы и выпустить оттуда скелеты, но только не те, что причинят вам боль.

— Это страшная история?

— Скорее, глупая. Но в ней участвовал магистр Халецкий. И ваш покорный слуга — дурак дураком. Но это первая осознанная сцена, которую я помню.

— Расскажите.

Мир в теплом круге настольной лампы был безопасен и прост. Часть стола, раскрытая тетрадь, ручка, небрежно брошенная на недописанную страницу. Сан выцедил последние капли из проклятой антикварной чаеварки. Так станешь пьяницей. Рука дрогнула, и рубаху окропило вишневое. Банально до оскомины. А юноша уже сидел в вычурном кресле с атласной обивкой, подтянув к подбородку худые колени, ноги у него были чересчур длинные, едва поместился. Темно-русые волосы падали на лоб. Сидел, ласково теребя кортик в бархатистых ножнах. А рядом, на краю стола, стоял чайник — обыкновенный белый чайник, даже без цветочков: широкий носик, откинутая ручка. А из чайника лезла сумасшедшими гроздьями, пенилась сирень. Откуда? Выпускной бал, конец июня. Юноша усмехнулся серыми глазами:

— Ты забыл. Майнотская сирень цветет всегда. Кроме зимы, конечно, — уточнил он.

— Нет такого города — Майнот.

— Есть. Ты забыл.

Халецкий задохнулся то ли от боли в голове, то ли от немыслимой надежды. Игла прошла через сердце, вниз, заставив похолодеть пальцы.

— Послушай.

Губы пересохли и не повиновались. Сан покачал в руке чашку — она была пустой. Тогда он выволок из чайника сирень и стал пить из носика.

— Ты что! — возмутился собеседник. — Я обещал ее Лидуше!

Почему Сану кажется, что перед ним мальчишка? Года на два младше, не больше. Молодой — он сам.

— Послушай. Я… предлагаю тебе сделку.

Юноша в кресле сощурился удивленно и недоверчиво:

— Разве ты дьявол?

— Может быть, это неправильно, — продолжал Сан, стараясь не останавливаться, — может, ты проклянешь меня за это, но в той войне, что начнется завтра… выживешь ты…

— Ты что! — двойник покрутил пальцем у виска.

— Не погибнешь… на болоте… Станешь взрослым, писателем.

Юноша крутанул кортик:

— Я стану морским офицером. Как прадед.

— И потом, потом ты найдешь одну женщину. Я не могу, а ты… у тебя получится. Правда, там другой мир, средневековье. Но ведь писателю можно. Защити ее! Даже от меня, если понадобится, — сказал он, словно бросаясь в омут. — Ладно?

— Ну… — парень выкарабкался из кресла. — Как я ее узнаю?

— Даль, ты ее узнаешь. Узнаешь. Обязательно. Ее зовут Алиса. А, вот. Ты пройдешь по мосту. Я напишу, напишу про Мост, связующий берега и времена. Там будет маяк, такой, как здесь, только ближе к Эрлирангорду. Ну, тот, на который Алису привозил Хранитель. Чтобы подарить кораблик. Даль, Крапивин, ну пожалуйста… Будь счастливей меня.

— Какое смешное имя… — парень стоял, перекатываясь с пятки на носок, словно очень спешил и в то же время не мог уйти. Сгреб свою сирень, засунул в чайник. — Это я? Прости, я обещал, ребята ждут.

Будет лес. Осенние листья. Атака, в которой, кроме Даля, не выживет никто. Смешной, он похож на кузнечика.

Халецкий очнулся. Было темно. От окна тянуло предутренним холодом. Он наощупь зажег лампу и увидел, что свечной воск закапал недописанную страницу.

— Я был щенком: дерзким, упрямым, бесконечно самонадеянным. Нахальным. Воспитанным на идеалах и верящим в светлое будущее.

— А сейчас вы в него верите?

— Только когда читаю опусы таких же романтичных наивных щенят, прежде чем навечно положить под сукно.

— Вам не кажется это несправедливым?

— Не кажется. Лучшие умы были собраны, чтобы справиться с бедой. Вопрос обсуждался не раз: и отдельно, и в Круге. Эксперты, ходящие под карабеллой, общественная элита — все высказались за. Если бы был другой способ… Но его нет. Это вопрос выживания мира. Без розового сиропа идеализма. Идти у создателей на поводу было бы слишком дорого. Малейшая ссора с девушкой — и горят дворцы, вокзалы и заводские корпуса. Как-то вот так. А если каждый еще и потянет в свою сторону, амбиций щенкам не занимать, то настанет сплошной раздрай.

— Вы жестоки.

— Я? — Даль наигранно распахнул глаза. — Они нас придумывают и бросают — в бой, в несчастную любовь, как в омут — потому что-то сами не могут что-то решить для себя. А нам выкручивайся, как знаешь. Вот почему он моих одноклассников положил, всех? И не надо пенять на абсолютный текст, который сам себя пишет. От Создателя тоже зависит многое.

Крапивин перевел дыхание.

— Впрочем, мне его беспринципности и жестокости не понять, я же не создатель. Но вот о чем я никогда не пожалею: о том, что он послал меня к тебе. Все, достаточно, пора тебе ложиться.

— Даль, вы нашли «иглу»?

Из неловкого положения — не отвечать же: «Нашел, но вам я ее не дам», — спас Крапивина проводник. Постучав, бочком внедрился в купе:

— Покорнейше извиняюсь, пришел опустить жалюзи согласно инструкции. Въезжаем на Чаячий мост, и дамы и барышни, бывает, пугаются…

— Пожалуйста. Я выйду покурить пока.

Даль сделал несколько затяжек, когда проводник, деликатно притворив двери, вышел из купе и остановился у него за спиной.

— Как можно было придумать такой: от берега моря до берега моря? Что там барышни! Каждый раз едешь и дрожишь: а вдруг упадет? В осенние шторма пена выше окон сигает!

— Не беспокойтесь, этот мост не упадет. Инженеры ошибаются, Создатели никогда. Этот Мост придумал мессир Халецкий, чтобы встретиться с государыней.

— И сплошные нелады от этого вышли. Ох, еще раз прошу прощения, милсдарь, я когда пугаюсь, много говорю, — проводник поднес два пальца к козырьку форменной фуражки и пошел дальше стучаться в занятые купе.

Даль курил и смотрел в бездну с редкими огнями за окном. Пролетали фермы бесконечного моста, поезд нервно погромыхивал. Сладковатый дым царапал горло и уходил в форточку, воздух, словно мокрая простыня, касался щеки.

Из пустоты за окном спланировало чаячье перо. Даль проводил его взглядом до ковровой дорожки под ногами.

Снова вспомнил, как нежно рука государыни коснулась стекла, укрывающего литографию. Словно гладила невидимую щеку. Комиссар безопасности и информации раньше не задумывался об этом, но вдруг дворцовые сплетники не так уж и не правы? И Александр Халецкий вздурил не из-за жестокости Круга к Создателям. И не из-за страстных амуров с Воронцовой. Не потому, что разлюбил… Алису. Феликс Сорэн, внук генерала Сорэна и внезапно мелкий управляющий мелкого поместья под Эрлирангордом… даже если и не мелкого — не суть. Хранитель, воплощение господа нашего Корабельщика, оберегающий Равновесие: чтобы под напором думающих в разные стороны Создателей реальность не рвалась, как гнилая ткань, при прорывах абсолютного текста; чтобы урожай был обилен и не горел в огне. Чтобы реки текли если и не молоком, то хотя бы не смолой. Чтобы созданные люди были равными рожденным и умирали не по чьей-то прихоти, а когда наступит положенный срок. И еще тысяча этих «чтобы», известных только Корабельщику. Хранитель может куда больше обычного человека; он не может одного — соединить хотя бы несколько фраз, осененных благостью Творца. И даже самый последний графоман в этом смысле счастливее.

И если в мире Сана Алиса погибла на заснеженном поле от случайно сорвавшегося арбалетного болта, то в сказке — выжила. Хранитель свернул ради нее с дороги, подобрал, вылечил, сделал знаменем мятежа против ее убийцы. Спас Создателей от ужасной участи загораться молниями над Твиртове. И погиб, когда мятеж был завершен.

Феликса забыли. Может, не как человека, но как Хранителя точно. Храм Кораблей не простил ему привязанности к одной единственной женщине. Его имя не поминали в святцах и по церковным праздникам. Его словно вычеркнули, будто никогда и не было. Ему не нашлось места в чужой овеществленной сказке.

Фермы моста проплывали мимо, поезд дрожал на стыках, стараясь скорей проскочить Чаячий мост, судорожно гремел сцепками, раскачивался, как пьяный.

Глава 6

В Эйле показалось еще холодней, чем в Эрлирангорде. Ветер с моря дул сырой, пронизывающий. Низкие серые тучи над городом то и дело срывались коротким дождем. Капли искрились в маслянистом фонарном свете.

При маскировке нехорошо сорить деньгами, но Даль, не торгуясь, взял носильщика и нанял экипаж, приказав ехать в пансион, указанный в телеграмме, подтверждающей бронь — лишь бы государыня поскорей оказалась в тепле.

Сжимая ее холодные руки, глядя на синие круги вокруг глаз, комиссар жалел, что вовсе поддался на авантюру. И не смотрел ни на липнущие к мостовой кленовые листья, ни на лавчонки в полуподвалах — с прямоугольными вывесками, ни на украшенные лепниной фасады, ни на теплые огоньки свечей и позолоту в распахнутых дверях многочисленных храмов. А экипаж плелся как назло, колеса расхлябанно скрипели, бурая лошадка, потемневшая от дождя, казалось, едва передвигала ноги. Да и хозяин то и дело придерживал ее, кланяясь каждой храмовой маковке.

Но вот старый город закончился, и потянулись плетни, кособокие хибары, глинистая жижа заплюхала из-под колес. Даль поймал себя на желании стянуть возницу с облучка и не раз и не два окунуть в эту грязь, чтобы не смел издеваться над интеллигентом. Но дорога неожиданно свернула в липовую аллею и уперлась в низкую железную ограду с фонарями по обе стороны от ворот.

Коляска въехала во двор и развернулась у пологого крыльца, ведущего в стеклянные до полу двери, тоже обрамленные фонарями, на этот раз кованными, чугунными, с горящими в масле фитилями.

— Добавить бы за скорость, милсдарь, — возница почесал под бородой и стал снимать с запяток и ставить на мокрое крыльцо вещи.

— Да куда ж ты ставишь, зараза? Портплед промочишь! — выскочила к нему громогласная толстушка с кудрями, лезущими из-под накрахмаленного чепца. — Сударь, сударыня, простите великодушно, нет местов.

Крапивин протянул ей подмокшую телеграмму.

— Ой, так это вы! Прошу! — она сделала книксен. — Зараза, заноси! А мы за вами нашу пролеточку посылали, а что ж вы на нее не сели? Верно, проглядели в толчее?

Продолжая щедро сыпать словами, хозяйка ввела их в низкую уютную залу с фикусами, диванами и ярящимся в зеве камина пламенем. И закрыла высокие двери, отсекая пронзительный ветер и дождь.

Даль поставил саквояж на низкий столик, усадил на диван государыню и подошел к стойке, за которой на доске висели ключи от нумеров.

Толстушка раскрыла амбарную книгу:

— Меня Даля звать. А вас как записать, сударь? И по какой причине прибыли? Мне не любопытно, но полиция приезжими интересуется.

А блеск глаз выдавал, что ей еще как любопытно.

— Супруга родом из Эйле, захотела посетить родные места, а я сопровождаю. Такой к именинам подарок. Но я потом вам, Даля, все обскажу, — комиссар погладил бородку, проверяя, не отклеилась ли от сырости. — А пока проводите нас. Ляля простужена и в поезде совсем не спала.

Толстушка закивала и выскочила из-за стойки:

— Да-да! В поездах этих вовсе спать невозможно! Сударь, пожалуйте! А Наташка, горничная, вам чуток погодя горячего чаю отнесет с медом и молоком. Ликера бутылочку и завтрак. А может, послать по дохтура?

— Погодим, может, обойдется, — он поцеловал Дале руку. Та зарделась и подоткнула локон под чепец.

— И вещи наверх подымут. Прошу.

Они поднялись на два пролета по крутой деревянной лестнице, укрытой ковром — Даль старался идти степенно и не перепутать, на какую ногу хромает, — и по короткому коридору до нужной двери. Хозяйка пансиона вошла первой и, подцепив крюком, раздвинула тяжелые портьеры. Оглядела, все ли в порядке и, наконец, оставила гостей одних.

Но не успел комиссар запереться и заглянуть под кровать и в гардеробы, как, громко постучав, вперся разбитной юноша с вещами. Сгрузил их на ковре посреди комнаты и убрался, напевая во весь голос, подкидывая в ладони горсть мелочи, полученной «на чай». За ним следом явилась обещанная Наташка. Постучав так же громко (точно постояльцы были глухими), толкнула двери крутым бедром, внесла огромный поднос с двумя чайниками, поставленными друг на друга, молочным кувшином, фарфоровыми баночками и судками под крышками. Даль заподозрил у горничной третью руку, иначе чем бы она стучала, не коленом же? И чем отбросила бархатную скатерть с круглого стола, обнажая льняную белую, чтобы поставить поднос?

Горничная пальцем подоткнула кудряшки под крахмальный чепчик — ну копия хозяйка, такая же полная и румяная. Уставила на Крапивина обиженные круглые глазищи:

— А что вы потеряли под кроватью, сударь? Нет там пыли, я за этим строго слежу.

Даль покряхтел и покашлял, наклонился к ушку Наташи:

— Ночную вазу ищу.

— О, в ней нет нужды, милсдарь, — Наташа улыбнулась, — у нас хоть освещение газовое, зато есть ванна и ватерклозет, пойдем, покажу, как ими пользоваться.

Комиссар беспомощно оглянулся на государыню, — увлекаемый сильной рукой Наташи в двери и по коридору. К счастью, и коридор был пуст, и идти всего ничего. И осмотр технических благ не отнял много времени. И Крапивин смог быстро вернуться, со всем возможным пиететом поцеловав девице ручку на прощание, щекотнув бородкой. Наташа захихикала.

— Сейчас вещи разберу.

— Нет-нет, — воспротивился Даль. — Мы сами управимся.

Сунул горничной в руку двойную «карабеллу» и за плечи решительно выставил девицу вон. Запер двери и устало привалился к ним спиной.

— Эва, гляди, че мне прохвессор дал! — пробился через тонкую филенку громкий Наташкин голос. — А руку как целовал деликатно! Точно ровне…

— Ну и не мой ее три дня, — грубо ответила явно умудренная жизнью Эва. — А «карабеллу» не трать: заметит, что ошибся, и назад затребует. А не затребует, так намерения не чистые. При больной-то жене… Борода, как у козла, и в штанах почесуха. А такую дуру, как ты, он в столицу не повезет.

— Ой, Эва, да что ты такое говоришь! — пискнула уязвленная в сердце горничная.

— Знаю, что говорю. И никакой он не прохвессор, у нас прохвессор бы селиться не стал. А если поселился — точно говорю: жмот. Попользуется тобой и выбросит. Пообещает жениться, когда станет вдовцом, а жена еще тридцать лет проживет. И выкопал же очкастую: сова совой. До-о, хватит зубы сушить, как бы Даля не заметила!

Голоса спорщиц отдалились, и комиссар шагнул в комнату. Развязал Алисе, сидящей на кровати, ленты капора и снял его. Расстегнул пелерину. Стянул ботиночки и стал растирать ладонями ступни в нитяных чулках.

— Давайте, вылезайте из пелерины окончательно, ее просушить надо. И все равно мы никуда в такой дождь не поедем. А будем завтракать и спать.

Алиса покорилась.

Даль подсунул низкий пуфик на гнутых золоченых ножках ей под ноги. Развесил верхнюю одежду на плечиках в прихожей, а обувь выставил за порог. Сполоснул руки в тазу для умывания. Разлил чай по чайным чашкам, разбавляя молоком. Намазал рогалики медом.

— Не хочется.

Крапивин вздохнул и полез за градусником.

Стеклянная уплощенная трубочка блестела холодно и маслянисто — как оголовье недоброй памяти «искоростеньской иглы», лежащей в футляре у Даля в нагрудном кармане, где сердце. Нежелание отдавать ее Алисе оказалось сильней мук совести. Он полночи простоял вчера в вагонном коридоре, куря одну папиросу за другой, и уже захлебываясь горькой слюной, вернулся в чернильно-черное купе. Дыхания Алисы не было слышно за стуком колес. Даль малодушно не стал ее окликать, а свалился на свой диван и уснул, не раздеваясь. Проводник поднял их за час до Эйле, и за суетой сборов об «игле» они не заговорили.

Даль помог государыне справиться с верхними пуговками на блузке. Отвернулся, щелкнул крышкой карманных часов и уложил их на столик. Глотнул чаю, обжегся и мужественно терпел, пока проходила боль в языке.

Получив градусник назад, долго разбирал риску, до которой достала подкрашенная ртуть.

— Вы плохо держали. Поставьте еще раз.

Придавил руку Алисы к телу, ощущая пальцами тепло кожи через тонкий, костяного цвета шифон рукава.

«Спасибо вам и сердцем и рукой

За то, что вы меня — не зная сами! —

Так любите…»

На секунду Даль поверил, что так и есть. Застонал и, опрокинув государыню на постель, улегся сверху. Правой рукой продолжая прижимать ее руку, чтобы градусник не выпал, левой раздвинул блузку и указательным пальцем провел по краю жесткого корсета, не смея коснуться груди.

Комиссара настиг образ женщины: большеглазой, с неправильными резкими чертами лица и темными, коротко остриженными волосами. Аноним обвинил ее в преступлениях против Метральезы: частью надуманных, частью реальных, особливо упирая на то, что «она — не дама». Марину привезли в столичный комиссариат для допроса, но вместо этого она три часа читала Далю свои стихи. Дрожащие тонкие пальцы, синеватый дымок от пахитоски, горка сломанных спичек в стеклянной пепельнице. И каждое слово — прорыв абсолютного текста.

«В лоб целовать — заботу стереть.

В лоб целую.

В глаза целовать — бессонницу снять.

В глаза целую…»

Комиссар сделал все, чтобы определить Марину на вольное поселение. Дважды в неделю поэтесса должна была отмечаться у цензора в местном комиссариате и ежедневно не позже заката возвращаться в монастырь, где ее обязали проживать. Почти курорт.

В комнате ощутимо потемнело. Брякнула форточка. Шрапнель дождя ударила в подоконник.

Крапивин целовал рот Алисы. Словно розу, ее нежнейшие лепестки. Не замечая, что губы запеклись.

Целовал шею под мочкой уха, щекоча бородкой, вбирая кожу губами и слегка прикусывая. Государыня не шевелилась, дивные глаза ее были полуприкрыты. Но когда ладонь Даля втиснулась под пояс юбки…

— Саша, не надо! — ковшом ледяной воды за шиворот.

Даля сбросило с кровати — на колени. Ведомый страхом и желанием, он предал государыню дважды за сегодня. Крапивин все бы сейчас отдал за то, чтобы просто сидеть возле Алисы, придерживая теплое плечо, и читать вслух стихи, которым место в самых дальних хранилищах спецхрана. И чтобы тонкий шифон блузки оказался прочнее крепостной стены.

Каждый день видеть в Крапивине Сана — пытка. Мог бы и догадаться.

Какое догадаться! Он знал. Но упорно отталкивал от себя понимание, загонял в дальние уголки подсознания, пренебрегал им — потому что не в силах был уйти.

— Я дурак, Алиса. Простите меня, если сможете.

«В губы целовать — водой напоить.

В губы целую.

В лоб целовать — память стереть.

В лоб целую.»

Если абсолютный текст что-то может во благо, пусть будет так!

Даль поцеловал Алису в складочку между бровями и бережно усадил. Намешал меду в остывший чай. И поднес вместе с порошками.

— Если не хотите есть — хотя бы выпейте. Нужно.

Самым честным сейчас было бы застрелиться. Но Крапивин не мог себе позволить оставить государыню одну, в чужом городе, с фальшивыми документами и неясными намерениями в голове. Потому проверил грим перед зеркалом, подобрал трость и отправился добывать экипаж.

Алиса встретила его полностью готовая к дороге, исключая обувь, которую комиссар как раз принес. Словно уродливой верхней одеждой пыталась отгородиться от новых посягательств. Даль покраснел и опустился на колени, чтобы помочь государыне обуться. Вывел ее к коляске.

Дождь закончился, ветер прекратился, и выглянувшее солнце делало погоду почти сносной. Крапивин даже расстегнул верхнюю пуговицу пальто.

Лошадки трусили по подсыхающей грязи, колеса натужно вертелись, а возчик болтал не переставая, не обращая внимания, слушают его или нет, и только на въезде в город изволил спросить:

— Вам куда?

— На Старое кладбище, — отозвалась государыня.

Даль, скрипнув зубами, кивнул.

На мостовой коляска разогналась, а под гору и вовсе летела. Крапивин ухватился за дверцу, прижав государыню к себе, но отпустил, едва остановились. Она благодарно кивнула и оперлась на его руку, выходя из экипажа.

Не успел Даль расплатиться, как их окружили продавцы цветов, свечей и лампадок и проводники по некрополю, наперебой предлагая услуги. Тем более, что и окружать было больше некого. Комиссару пришлось отгонять их взмахом трости и зверским выражением лица. У кладбищенских ворот галдящая публика отпала, только нищий пацан юркал следом, не оставляя надежды стибрить что-нибудь или просто напакостить. Швырнул куском мрамора, отколовшимся с надгробия и, насвистывая, исчез между могилами.

— Сволочь мелкая, — выругался Даль. — Как ты?

— Все хорошо. Спасибо, — Алиса беспомощно оглянулась.

Крапивин обрадовался, что она не молчит. Каждое из оброненных слов было ступенькой к прощению.

— Подними воротник. И куда мы?

Она молча повиновалась, близоруко вглядываясь в бесконечную аллею, осененную плакучими ивами. Даль подумал, что под кладбищем хорошая ливневка: песок на аллее был совершенно сухой.

— Не знаю. Туда, — государыня указала на лабиринт дорожек и надгробий. Комиссар передохнул. Он думал, что Алиса потребует отвезти ее на могилу Сана. Кенотаф, поправил он себя. Могильщики похоронили горсть пепла и не пойми чьих костей, а Сана там нет.

Но Алиса не попросила. А Старое кладбище потому и зовется старым, что здесь уже мало кого хоронят, разве что в родовых склепах или могилах родственников.

Чем глубже они заходили, тем сильнее Далю казалось, что кладбище сопротивляется вторжению. Раскисшая глина разъезжалась под ногами, зубец ограды порвал рукав пальто, а ежевичный стебель, за который он ухватился в тщетной попытке не упасть, пропорол толстую кожу перчатки и впился колючками в ладонь.

И вдруг все закончилось. Дикая роза обвивала каменное подножие, на котором стояла коленопреклоненная деревянная женщина с крыльями. Ягоды алели среди увядающей листвы. Часть листков усеяла аккуратно выстриженную траву вокруг памятника.

Алиса обошла его и рукой в перчатке раздвинула колючие стебли, пытаясь разобрать надпись, высеченную на мраморе. Буквы и цифры никак не желали складываться во что-то осмысленное.

Кто-то кашлянул у них за спиной. Пара резко обернулась. Даль увидел рослого симпатичного мужчину в рубахе тонкого полотна с закатанными рукавами; в темных панталонах и высоких сапогах, заляпанных глиной; с ведром и губкой в руках. Должно быть, это его куртка лежала на низкой скамейке рядом с памятником.

Алиса, вероятно, увидела нечто большее. Потому что вскрикнула и упала вниз лицом, очки звякнули, разбиваясь о случайный камешек.

Незнакомец перевернул ее на спину, поддерживая под плечи и затылок. Очки не упали, к сожалению, повиснув на дужке. Осколок стекла наискось впился Алисе в щеку. Незнакомец отбросил оправу, скомканным платком выдернул и вытряхнул осколок, промыл царапину водой из ведра. Обильно потекла кровь.

— Платок дайте! — скомандовал он. Даль повиновался. Незнакомец зажал царапину свежим платком.

Поверх лица государыни мужчины взглянули друг на друга. Было в лице чужака что-то волчье. Вытянутое лицо, не совсем правильное, с волевым ртом. Глаза большие, серо-зеленые. Волосы густые, темно-русые, зачесанные наверх. Лоб высокий, нос прямой.

«Словно полицейскую сводку читаю, — подумал Даль. — Вроде бы мы знакомы, а вспомнить не получается».

— У меня снаружи экипаж.

— Благодарю вас, вы очень любезны.

Они понесли Алису вдвоем между могил. Дорога оказалась прямой и совсем короткой.

Крапивин уселся в двуколке, устроив голову Алисы себе на плечо, плотно прижимая к ее щеке платок, пропитавшийся кровью. Незнакомец отвязал поводья.

— Куда?

Даль извернулся, вытаскивая письмо доктора Веска из кармана пальто.

— Знаю, тут рядом.

Экипаж плавно стронулся с места: элегантный, новый, на рессорах и резиновом ходу, он точно плыл. Бежали ровной иноходью гладкие, упитанные вороные.

Миновав просторное поле, они въехали на гору так же легко, точно катили по ровному месту, и вовсе разогнались, заставляя прохожих отпрыгивать, а коляски и редкие авто подаваться в стороны. Свернули под арку башни с часами, накренясь, черканув бортом по беленой стене, и остановились в тесном дворике.

Комиссар взлетел на побеленное крыльцо из двух ступенек и загрохотал кулаками в крашеную белую дверь.

Приоткрылась верхняя створка. Выглянула баба в белом плате, обхватившем лоб и щеки, в белом складчатом платье под грудь и переднике. Глаза навыкате, лицо плоское, туповатое.

— Приема нет!

— Моя жена поранилась!

— Нет приема.

Даль сузил глаза и выпятил подбородок, заставляя бабу попятиться. Выложил на узкую полку сложенное письмо от Веска с купюрой посередине:

— Извольте Михаилу Антоновичу передать! Срочно!

Ждать пришлось не долее пары минут. Дверь распахнулась настежь, выпуская на крыльцо молодого доктора, упитанного и гневного. За ним вилась и трепетала, как вымпел на ветру, давешняя баба.

Доктор указал глазами на нагрудный карман, откуда торчала Далева ассигнация:

— Уберите это. Где?

Решительно прошагал к двуколке, взял Алису за руку, нащупал пульс.

— Каталку. Камфару. Вера!

Дальнейшее комиссар воспринимал осколками. Шприц с чем-то густым и желтым. Слабый стон. Скрип половиц. Склянка у рта — с бледно-желтым дурманом валерьянки на спирту. Пронзительная вонь нашатыря.

— Оклемался? Посиди тут.

Мир стал единым, вытянувшись в бесконечный белый коридор с редкими скамейками и щелястым полом. Напротив наискось черные линии обозначили проем двери, куда ушла Вера. Вдалеке чугунная круглая печка торчит из стены. Там коридор перегорожен сверху донизу, стекло над дверью замазано побелкой. Чуть выделяется над притолокой статуэтка святой лекарки Тумаллан, склонившейся над чашей. Стукни створкой посильнее — непременно упадет на чью-то голову.

Даля неодолимо притягивала эта дверь. Он прошагал к печке, словно собирался погреть руки, и непременно бы проник в санктуарий, не появись нянька с объемным узлом из клетчатого платка, огрызком карандаша и мятой исписанной бумажкой. Обслюнив карандаш, она сунула его с листком Крапивину:

— Распишитесь вот туточки, что ничего не пропало, — а узел свалила на скамью.

Даль второй раз за этот день свалился бы в обморок, если бы не спокойные слова нового знакомца, явившегося за нянькой:

— Ее просто переодели в больничное. Так положено. Ну, дайте, я сам распишусь.

Даль вышел на крыльцо и глубоко вздохнул. Следом появился волчеликий с узлом в руках, бросил его в коляску. Закурил, небрежно отгоняя рукою дым.

— Не знаете, надолго ее оставили? — спросил Даль.

— Михаил Антонович сказал, на две недели. И еще поклялся пенять вам на жестокое обхождение с супругой, несмотря на связи в Твиртове.

— Но это невозможно!

— Поедемте ко мне. Вам нужно выпить. А того лучше, упиться до свинячьего визга. Там и обсудим, как выдрать Алису из цепких лап юного эскулапа.

Он легонько подтолкнул комиссара к коляске:

— Поедемте, Даль Олегович. Не надо давать лишний повод для сплетен.

Они уселись. Коляска мягко выкатилась из больничного двора. Крапивин откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза, из-под ресниц следя за улицами, которыми они проезжали. Играть в игры, прикидываясь кем-то другим, у него не было сил.

Улица, куда они приехали, была немощеной и узкой. Дома теснились по одну ее сторону, и задние дворы и сады выходили к обрыву, по вторую был пустырь. Солнце припекло, раскисшая глина дороги высохла до каменной крепости, и коляска вихлялась и подскакивала на колдобинах. Кони сердито ржали, оси скрипели, пестрые куры с кудахтаньем разбегались из-под колес. Пробежали мальчишки с воздушным змеем. Женщина с ведрами на коромысле, оглянувшись, нырнула во двор.

Здесь застоялось лето. По обе стороны от рыжей разъезженной колеи курчавились спорыш и клевер, белели мелкие ромашки, желтели сурепка и одуванчики, нежно бирюзовела травка, имени которой комиссар не знал, с семенами-баранками. В детстве, которое ему Сан придумал, Даль пробовал кормить этими баранками стрекоз. У стрекоз были прозрачные чешуйчатые крылья, черные зубы и похожие на шарики коричневые глаза. Он жил на похожей улице, где дома вот так же врастали в землю, а на окна со ставнями сползали позеленевшие крыши. Вот только запах моря — соленый и резкий — не заглушал вонь навоза и усыхающей зелени. Хотя иногда казалось, что в конце улицы за углом дома вот-вот откроется голубая гладь.

Но глаза упирались в небо и облака.

Хозяин загнал выезд в тесный двор, вынул ключ из-под крыльца.

— Не боитесь, что вас ограбят?

Он улыбнулся углом рта:

— Что вы, здесь не столица. Здесь все всех знают и запирают дом только на ночь или если отлучаются надолго.

Сунул ключ Далю:

— Рукомойник прямо по коридору в кладовой. Избавьтесь от грима и этой жуткой бороды, кожа под ней должна чесаться нестерпимо. А удобства, увы, на улице.

— У вас большой опыт маскировки? — спросил Крапивин ехидно.

— Есть немного.

Умывшись, Даль стал осматриваться. Раз уж волчеликий знал его и государыню, хотелось слегка сравнять счет.

Изнутри дом оказался больше, чем снаружи, и все в нем дышало уютом и сдержанной роскошью, достижимой не при избытке денег, а правильном воспитании. В доме не было ничего лишнего, каждая вещь на своем месте и готовая служить века. Полосатые кресла с высокими спинками и кружевными подголовниками, круглый чайный столик с инкрустацией, столик шахматный — эбеновые и серебряные фигурки выстроились рядами, готовые к бою. Огромный книжный шкаф с позолотой корешков за радужными стеклами, с бульдожьими головами по углам дверец, готовыми, казалось, вцепиться в протянувшего к ним руку чужака. Бархатные шторы, делающие солнечный свет из окон приглушенным. Болтаются шарики. Пылинки дрожат в лучах.

В таком доме хотелось жить.

Но жил хозяин один. На полке над рукомойником стоял только мужской парфюм, на двери висела пара мужских халатов, на полке у двери обувь была тоже лишь мужская. Прекрасно выделанная, дорогая, столичная.

— Вы еще мастерской моей не видели! — веселый голос заставил Даля вздрогнуть и разогнуться: он как раз залез в тумбочку с банками варенья под придавленными резинками бумажными крышками. — Прошу.

В мастерской под лампой-корабликом стоял стол с инструментами и деталями часов, на углу на салфетке примостились серебряный стакан с недопитым кофе, кофейник и ложечка с дудящим в дудочку мальчиком на черенке. Потертый плюшевый диван был придвинут к стене, на нем лежала синяя рабочая куртка. А все пространство стен, комода и секретера занимали часы. Они наигрывали легкомысленные мелодии, шуршали, стрекотали, басовито били, и от их присутствия, движения маятников и фигурок комната казалась живой.

— Осматривайтесь. Я налью коньяк и согрею чай.

Он возвращался дважды, первый раз с пузатой чаеваркой, в дырочках под дном которой тлели угольки. Второй раз с парой надколотых бисквитных чашек и темной бутылкой, в которой настоянный в дубовых бочках ровенский ром превращался в совсем другой напиток: мягкий, золотистый, благородный. Хозяин разлил его на донышки и сдвинул чашки:

— Ваше здоровье.

Даль выпил: не оставляя отпечатка пальца, не покрутив в бокале, не насладившись запахом — бокала-то и не было. Хозяин пододвинул блюдце с сыром:

— У вас, должно быть, много вопросов.

— Чья это могила? — ляпнул Даль.

— Моны Халецкой, провинциальной учительницы и Создателя, — не затруднился тот с ответом.

— Государыня жива!

— При Вторжении миры притираются друг к другу, осаживаются не точно, и тогда похороненные живут, а кто-то цитирует книги, которые еще не написаны.

— Алиса вас узнала. Кто вы?

— Вы бы тоже узнали, Даль Олегович, если бы так не перенервничали. Феликс Сорен, Хранитель. И да, я не знаю, почему воскрес. Могу только догадываться.

Собеседник хлебнул горького чаю с запахом бергамота. Сцепил длинные пальцы на колене.

— Я очнулся в середине марта на склоне, вон там, — он дернул подбородком в сторону глухой стены. — С проломленной головой. Михаил Антонович меня спас, он вечно возится со всякими бродягами, лечит бесплатно. Помог выправить документы. А потом у меня обнаружился вот этот дом, круглая сумма в банке и талант механика. А после того, как удалось завести часы на ратуше, которые не ходили триста лет, — снискал еще и всеобщее уважение.

Феликс долил драгоценного коньяка в чашку, выпил, жмурясь от удовольствия.

— Меня звали главным механиком на часовой завод, но я предпочел остаться вольным художником. Впрочем, заказами не обделен и, как видите, не бедствую.

— И еще ухаживаете за пустой могилой, когда могли бы помочь живой Алисе, — отозвался Даль едко.

— Вы видели, к чему привело воскрешение призрака, — с легкой насмешкой в серых глазах отозвался Сорен. — Можете быть уверены, грози Алисе опасность, я пришел бы на помощь. За что мне не раз пенял прелат Кораблей Майронис. «Он мог бы греметь во славу Твою, а славил одну ее»… Я следил за государыней по слухам и по газетам.

— Этого мало.

— Я должен был разобраться, прежде чем кинуться в омут подковерной возни, интриг и политики и там бесславно погибнуть, — Феликс дернул плечом. — Я себя почти не помнил.

— Теперь вспомнили?

— В первый раз я заново осознал себя Хранителем, глядя на пожар в Бастионе. Крепость хорошо видна отсюда, с обрыва…

«…проснулся оттого, что мелко тряслись шибы в окнах и вздрагивал весь дом. Так бывало в шторм, или когда по улице катилась груженая камнем телега, или в грозу. Гроза была. Феликс накинул дождевик и выскочил в мокрый сад. В соседских садах за редким штакетником слышались испуганные крики и метались огни. Сорен вышел на обрыв над морем мимо мокрых, сгибающихся деревьев. Там не было ограды, и он едва не навернулся в черноту, где ворочалось и гремело о скалы море. Ни огонька не было там, внизу, ни на рыбачьих лодках, ни вдоль набережной. Только вспышки молний время от времени освещали маслянистую воду, ослепляли глаза. И все молнии целились в клык одинокой башни, поднятой над Бастионом, очерчивая ее зубцы. Били беззвучно, словно гром не поспевал вслед сквозь обложные тучи. А потом из башни вверх рванулось пламя. Оно металось и ревело, слышное даже сквозь шторм. И где-то на краю слуха призрачно звенел пожарный колокол на каланче. Феликс вслушивался, стоя на коленях, обхватив руками гудящую голову, и думал, что если сумеет отвести взгляд, эта мука прекратится. Словно лопались обручи, и лоскутья памяти впитывали поток. А когда все закончилось, и он со стоном разогнулся…»

— Вот эта ложечка, я сжимал ее в ладони, чудом не поранясь и не сломав черенок.

Комиссар обвел ногтем тощую фигурку в шапочке с пером:

— Сан написал сказку.

— Пафосно-скучную, как обычно? — неловко пошутил Хранитель.

— Жестокую. Где Крысолов врывается в провинциальный городок и ставит его с ног на голову, чтобы наказать за прежние обиды и прегрешения.

— А одинокий мститель ему противостоит, — заметил Феликс прозорливо.

— Не такой уж одинокий, но… да.

— Почему-то я так и думал, что Сану нужен враг, — Сорен вздохнул. — Серьезный враг, что подчеркнет бесспорные его достоинства и отразит недостатки в выгодном свете. Одинокий бог повержен. Борьба с системой хороша, когда та отвечает взаимностью. И в барышнях не вызывает умилительных рыданий. Что до Алисы — то Сан то ревновал ее к каждому дереву, то считал несчастной жертвой использующего ее Круга, а из жертвы какой враг? Что ж, если мессир Халецкий так желает, я буду ему самым искренним и беспощадным врагом.

Повинуясь порыву, Крапивин положил на стол футляр с «искоростеньской иглой»:

— Государыня убедила себя, что ее убьют в годовщину коронации. Она не может спать и попросила меня раздобыть вот это.

Феликс достал артефакт, брызнувший в глаза жидким золотом отраженного света. Провел ногтем вдоль клинка, отмечая риски.

— Вы с ума сошли! Кто вам ее дал?

— Мона Камаль.

— Как мило… — выплюнул Сорен. — Почему вы не обратились к прелату Майронису? Увезли Алису не в Паэгли, а сюда, к больному прошлому? Богомолье — еще и жирный плюс к ее репутации в глазах верующих.

Крапивин фыркнул.

Сорен наклонился к Далю:

— Рассказывайте, комиссар. Рассказывайте подробно. Не упуская деталей.

— Новый город как новая любовь. Так подумал Даль, прыгая с последней ступеньки вагона. Он бывал в Эйле, прежде, но нехорошо и недолго, уезжал под покровом ночи, и потому лишь сейчас мог оценить, каким сокровищем обладает…

Хранитель слушал внимательно, не прерывая, не выражая своего отношения к услышанному, только как складка залегла между бровями с самого начала истории, так там и оставалась.

Он дослушал, помолчал и сгреб футляр с «иглой».

— Эта гадость останется у меня. Когда вы планировали уехать, Даль Олегович? Я добуду билет в соседнее купе. Вы пристроите меня во дворец. Чтобы я был рядом с Алисой, но не на виду. Истопником, полотером, часовщиком. Там много часов и все их надо заводить, перебирать, смазывать. Если телохранителем — вызовет внимание, а так я смогу остаться невидимкой. И быть с ней рядом во время праздничной церемонии.

— Хорошо, — ответил комиссар, испытывая разом досаду и внезапное облегчение.

Глава 7

Посреди абсолютно пустой, пронизанной солнцем комнаты стояло два табурета. Правый огружала печатная машинка, со второго Инна, согнувшись, одним пальцем тюкала по клавишам.

При виде Крапивина она вскочила, сунула ему жесткую ладонь.

— День добрый, Даль Олегович! У нас все в порядке. Мона Адашева ушла за опенками. За ней наблюдают.

— Вольно, — пожав протянутую руку, улыбнулся Даль. — Я вот по какому вопросу. Последние отчеты не смог прочитать.

Инна покраснела.

— Простите, Даль Олегович. Я когда Гришу за машинкой посылала, схватил первое, на что глаз лег. Две клавиши западают, лента старая, а еще копирку забыл.

Комиссар усмехнулся. Похоже, проблемы с чернильными приборами в присутствиях, навроде рвущих бумагу ржавых перьев и мух в чернильницах, распространяются и на новомодные канцелярские изобретения.

— Я же сама отлучиться не рискую, за этой белоглазой стервой глаз да глаз… Но если хотите, я вам каждое ее передвижение за время вашего отсутствия по минутам перескажу. А отчеты мы перепечатаем!

— Что вы, Инна, — комиссар потрепал ее по щеке, — не стоит поминутно, только самое важное.

Щеки тетки стали кирпичными, взгляд уткнулся в пол, а грудь, наоборот, вздыбила рубашку. Крапивин подумал, какое же магическое влияние оказывает он на большинство женщин, он, вымышленный двойник. Неужто Сану так не хватало женского внимания?

— Я чай накрою на террасе, — пробормотала Инна.

Комиссар кивнул.

Он устроился на скамье, прислонившись к простенку затылком и спиной. Под террасой шелестели белые и лиловые «дубки», ветер шуршал сухой листвой, возя ее по дорожке и палисаднику, раскачивал ветви кленов напротив дома, и тень то падала Далю на лицо, то сменялась солнечными высверками. Небо было ясное, глубоко синее, без капли летней линялости. Листья на кленах золотые и алые, кроны все еще густые, только по самым верхушкам торчали голые ветки.

Инна разложила на круглом, до белизны выскобленном столе салфетки, расставила приборы. Раскочегарила угольки под чаеваркой и водрузила в корону заварочный чайник. Придвинула к Далю вазочки с медом и вареньем, мясистые томаты и тонко, до прозрачности, нарезанные огурцы. Все было так мило и по-домашнему: круглый стол с пятнами солнца; чай с ароматом липы, душицы и таволги, половинка бублика, тонко намазанная маслом.

Солнце заглядывало в золотой бок чаеварки. И веник из полыни источал томительный аромат лета.

— У нас появился новый фигурант.

Инна присела на корточки к папкам, сложенным под табуретом, а Даль сбросил умиротворение.

— Мы приспустили поводок, как вы приказывали. И девица тут же ринулась в поселок к почте. И там близко беседовала с молодым человеком у здания, на скамье, за руки его хватала и в глаза заглядывала, вот, — она извлекла из папки несколько качественных фотографий — копий отосланных в столицу с отчетом. — Наш фотограф делал вид, что снимает достопримечательности с толпой на открытки. Мона Адашева отворачивалась и лицо в воротник утыкала, но что это она, можно понять. Параллельно еще наш художник работал.

На фото — вкупе с Аришей и отдельно — ясно просматривался молодой человек в белой форме с золотыми шевронами. Статный, белокурый, аккуратный, но простоватый, без шика. Два фото были раскрашены, чтобы дать представление о цвете волос и глаз: соответственно соломенные и серые при густом загаре. Росту парень был Далева, но плечи шире и ладони крупнее, ногти коротко стрижены.

— Милый, — заметил комиссар, — у девицы губа не дура, а?

— Верес Владимир Вениаминович, 17 полных лет, курсант военно-медицинской академии, что на Кулишках, отличник, в порочащих связях не замечен, — Инна убрала фотографии, переложив папиросной бумагой. — Рос без отца. Имеет сестру-близнеца Паулину и мать Ревекку Александровну, адрес проживания Троепрудный переулок 7. Мать служит в швейных мастерских Ракеле и подавала прошение на высочайшее имя, чтобы сына приняли в академию и выделили пенсион. Прошение было удовлетворено.

— А он связался с заговорщицей, — заметил Даль полушутливо.

— Не думаю, Даль Олегович. Беседы наблюдатели не слышали, держались в стороне, чтобы мону Адашеву не спугнуть. Но, вернее всего, она безошибочно избрала Вереса жертвой за мягкость и уступчивость характера. Академия близко, курсантов отпускают в поселок в увольнение, это лучше соблазнов столицы. А моне Воронцовой-Адашевой требовались деньги. Далее они вместе проходят в здание, и оный Владимир телеграмму отправляет и из своего кармана оплачивает. Телеграмма из отделения была изъята, с приемщика взята подписка о неразглашении. «Эрлирангорд, главпочтамт, до востребования. Я не поддамся тебе, Крысолов».

— Хоть в этом Ариша не соврала. И кто же получатель?

— Вы не поверите, Даль Олегович! Одинокий Бог.

— Чаю долить, Даль Олегович? — голос Инны заставил Крапивина очнуться.

Нет, комиссар по долгу службы знал, что главный антагонист Круга жив и даже не в заключении. Просто перестал быть богом. И влачит жалкую жизнь в браке с моной Сабиной, вдовой лучшего своего друга и бывшей своей же любовницей… (Тут комиссар скривился особенно)… Но ожидать, что этот убийца Создателей как-то связан с Халецким, Даль просто не мог. Не просят вот так накоротке помощи у собственного убийцы. То ли с фантазией у Сана вовсе плохо. То ли, наоборот, тончайший расчет. А что и план придумывал, и зов Ариши о помощи планировал Александр Халецкий лично, Даль не сомневался. Не в силах юные дарования такое измыслить. Ни-ког-да.

— Дайте-ка мне телеграмму, Инна. Я сам доставлю ее адресату.

Найти Рене было не трудно. С него уже сняли надзор за примерное поведение, но раз в месяц Одинокий бог еще должен был отмечаться в слободском комиссариате и просить позволения на любые поездки, превышающие сроком три дня.

Работой себя экс-правитель Митральезы не изнурял. В картишки поигрывал, в газетенки пописывал. Правда, за гонорары не сумел прокормить бы и кошку. И как это мона Сабина терпела? Хотя ведь терпела, раз до сих пор не выгнала.

Проживал Краон в доме супруги, метко прозванном «графскими развалинами», потому что доставшийся от первого, покойного, мужа особняк — двухэтажный, деревянный, оштукатуренный — мона Сабина побила на конурки и сдавала жильцам. Хоромина как-то ненавязчиво обросла сараюшками, дровяниками, курятниками, огородами, и удобства, соответственно, были на улице. Пожалуй, Клод от такого подхода к имуществу в гробу переворачивался, но ничем не мог на обстоятельства повлиять, разве что шляться призраком по чердаку и выть в печные трубы.

Впрочем, сейчас Далю было не до мистики (местечкового фольклора).

В октябре темнеет рано, и пока комиссар выставлял оцепление, наступила глухая ночь. В слободах ложились засветло, экономили на керосине, и находясь здесь, даже вообразить невозможно было витрины, рестораны, круглые электрические фонари и богатые выезды; заполняющую главные улицы разодетую толпу, шум и гулянье до утра — хотя огни большого города золотом сияли за деревьями.

Над Белявской висели обложные тучи. Изредка накрапывал дождик. Собаки позабирались в будки, не оглашая окрестности звяканьем цепей и лаем. Даль осторожно ступал по разрытому, жирному от грязи огороду, стараясь не запнуться и не поскользнуться и злясь, что пропадают сапоги.

До крылечка он добирался вечность и подумывал, что стуком поставит на уши темный дом, но судьбы была к комиссару благосклонна. Свет мелькнул в низком окошке, мазнул увядающие бархатцы и штакетник палисадника, и на крыльцо, бухтя и поеживаясь, вывалился сам Краон с чем-то темным на локте правой руки и фонарем в левой. За фонарным стеклом дрожал и подергивался в масле фитилек.

Рене был без головного убора и бос, белели в темноте подштанники, темнел растянутый свитер.

Одинокий бог закурил, избавившись от груза и фонаря, вздрагивая, перебирая босыми ногами. Закашлялся, щелчком отбросил бычок в бурьян.

Жизнь потрепала главного злодея Митральезы: из жилистого он сделался тощим, спина сутулилась, плешь просвечивала на кудрявом темени, когда Рене наклонился. Одинокий бог напомнил Далю старого больного пуделя. Жалко засопел и, вздыхая, побрел к углу дома.

Комиссар собирался взять Краона тепленьким, с расстегнутой ширинкой, но вздрогнул от эха грохота — Рене Ильич выбивал об угол дома половики.

Закончил, матерно бурча под нос, сгрузил половики на хлипкое ограждение крылечка и, уцепив за ушко фонарь, устремился по извилистой тропинке к нужнику на задах участка. Ну естественно, отметил себе Крапивин, интеллигенты углы домой не орошают, а заседают на толчке с фонарем, просвещаясь вчерашней прессой, сегодня годной разве что на подтирку и самокрутки. Самое время задать вопросы в лоб. Когда торопишься по нужде, некогда увиливать.

Крапивин перегородил Рене дорогу.

— А чтоб вас, комиссар! — фонарь качнулся, разметывая причудливые тени. — Невтерпеж?

— Вам телеграмма.

Подняв фонарь повыше, Рене разбирал завитушки девичьего почерка. Скомкал листок, зашвырнул в кусты. Даль, нагнувшись, вытянул бланк из берсеня, расправил и спрятал.

— Аккуратнее с уликами, Рене Ильич… — протянул он с укоризной.

— Приспичило вам! И разве это телеграмма?

— Оригинал. На официальном бланке, как видите.

— У меня глаза болят… Не разбираю.

— Так какую помощь вы должны оказать моне Воронцовой-Адашевой?

— Минуту, комиссар! — Рене стремительно обогнул Даля и влетел в нужник. Хлопнула дверца с сердечком.

Крапивин поморщился: ну и смердит! Тут особо не почитаешь.

Вернулся Краон действительно быстро, отрывать доску и тикать через заднюю стенку не стал.

— В дом я вас не зову, но на крыльцо присядем, — Рене оправил свитер и волосенки. — Как вы понимаете, я всего лишь посредник.

— Не понимаю. Не понимаю, как вы вовсе связались с заговорщиком, — поддал Даль укоризны голосу.

— А против покойного Халецкого уже выдвинуты обвинения? И это не подстава? Мало ли кто мог подделать руку покойницы… Я ваших спецов знаю.

— Обижаете, Рене Ильич, — Даль обмахнул скамеечку платком и аккуратно присел, подтянув брюки на коленях. — Кому, как не вам, понимать, насколько беспокойно ведут себя митральезские покойники.

— Уговорили. Перед отбытием в Эйле мессир Халецкий связывался со мной и просил об услуге. Мы расписали пулю, я проиграл. А карточный долг — долг чести.

— Я понял, — оборвал его Даль ехидно. — Что вы дальше должны были делать?

— А ничего, — поковырял Одинокий бог тапкой щелястый пол.

— Как, совсем ничего? Не посылать вторую телеграмму? Не нести эту кому-либо? Не спешить на помощь одинокой жертве государственного произвола?

Рене расхохотался.

— Нет, Даль Олегович, — вытирая слезы с глаз, сказал он. — Я просто должен спрятать телеграмму в корзине жены. Той, с которой она ходит на рынок.

— И все?

— И все.

— То есть, мона Сабрина тоже замешана?

— Нет. У нее просто есть привычка отставлять корзину в сторону, пока торгуется. Чтобы торговки от ее темперамента не страдали. О чем господин Халецкий прекрасно осведомлен.

— Допустим, — выговорил комиссар, в уме прокручивая возможности. — Мы оформим телеграмму надлежащим образом. Вы получите ее, подложите в корзину и отправите жену на рынок. Скажем, за капустой. Остальное сделаем мы.

— Я хотел бы получить некоторую сумму… На расходы. Извозчик до главпочтамта недешев, да и супруге надо денег дать, не с голыми же руками ей на базар идти.

Даль насмешливо дернул углом рта:

— Ну и нахал вы, Рене Ильич.

Тот пожал костлявыми плечами:

— Приходится.

Крапивин раскрыл портмоне и выдал Краону несколько крупных купюр.

— Действуйте. И последний вопрос. Мессир Халецкий знал, что вы под наблюдением, и все равно решился привлечь?

Одинокий бог сцепил пальцы на колене:

— Обойти наружку не так уж сложно. Я часто бываю на почтамте по роду занятий и не привлеку внимания. Если у меня отнимут телеграмму и прочтут, что им станет известно? Ни-че-го. Кому я должен передать телеграмму? Ни-ко-му. Я не знаю адресата. И, возможно, мессир Халецкий именно этого добивался: чтобы вы выпотрошили меня и отправились по ложному следу, а вашей государыне грозит нечто иное.

Краон, конечно, сволочь, но в логике ему не откажешь. И Даль всю дорогу до гостиницы думал над его словами, вертел их так и этак, что душевного спокойствия не прибавляло. А еще подумал, что Одинокого бога снова надо поставить под негласный надзор, на этот раз действительно негласный, чтобы Рене и его богоданная супруга и знать не знали, что за ними следят.

У себя он принял ванну и разделся, но сон не шел. От сквозняка постукивали шарики на портьерах, и комиссару казалось, что гостиница плывет над ночным городом, как огромный дирижабль. Или, словно поезд, проламывается сквозь черноту улиц. Вот только стука колес почти не слышно. Так, где-то вдали.

Крапивин принял маковый отвар, но заснуть все равно не смог. И почти обрадовался, когда портье поднялся к нему в четыре часа ночи с телеграммой-молнией. Молнировал барон Эрнарский, некогда мелкий разбойник, которому посчастливилось захватить крепость в Шервудском бору. И Павел геройски оборонял ее, оттягивая на себя войска Одинокого бога, пока армия повстанцев прорывалась к столице. Взойдя на трон, государыня утвердила за ним баронское звание.

Все кредо Эрнарского сводилось к эпиграмме:

«Опять иду в бордель из кабака,

Марая башмаки в дорожной пыли.

Ах, если бы у жен росли рога,

То у моей они б наверно были!»[2]

Барон любил собак, охоту, выпивку, девственниц и не любил посещать Круг. Но при этом всегда оставался верен Алисе и даже отметился в нескольких громких дуэлях, защищая ее честь. Так что вряд ли беспокоил комиссара департамента безопасности и печати без уважительной причины. Ну разве что очень уж сильно перебрал.

Крапивин собрал команду и уже через час мчался на специальном поезде в Шервудский бор. Светало. Золотистый туман расползался между ясеневыми и грабовыми стволами, истончаясь до дымки. Пахло плесенью и грибами. И слегка корицей, как обычно пахнут увядающие листья. Полудюжина пятнистых дрыкгантов переминалась и трясла хвостами и гривами слегка в стороне от железнодорожной насыпи. Под ногами коней крутились пятнистые и рыжие гончие.

Комиссар махнул машинисту и прыгнул в росистый вереск, навстречу медвежьим объятиям барона. Команда слезала осторожно, стараясь не повредить снаряжение.

— Прямо на место поедем, — пыхтел барон. — Мои егеря его охраняют. Я велел не трогать ничего.

И подставил ладонь-лопату, помогая Далю вскарабкаться на прядающего ушами коня.

Если ноги Даля промокли от росы до колен, то Павла умыло росой с ног до головы. Эксперт мог бы отследить на его добротном костюме четыре вида грязи. Сосновые иголки, сухие листики, труху в золотой бороде… Темные круги вокруг глаз — барон не то что дома не ночевал — вообще не ложился.

— Ходил я тут на закате к одной, — пожаловался он, поймав на себе пристальный взгляд комиссара, — а она меня бубликом завернула. Ну, прихватил егерей — и в корчму. А хозяин, гусь, тоже улегся рано. Пришлось вломиться и вразумить, — Эрнарский горестно поскреб винные пятна на груди. — Потом выпили за примирение… А после…

Пахолкам удалось извлечь хозяина из корчмы и развернуть к дому. Но шаткие ноги и нетрезвая голова такие выписывать кренделя заставили, что барона вынесло мимо дороги совсем в другую сторону. Там он попытался прилечь в крапиве, покачался в молочнике: пух и колючки до сих пор цеплялись за волосы. А потом скатился в лог и застрял в буреломе. Егеря кинулись его вызволять, и фонарь…

— Приехали.

Кривая ольха аркой изгибалась над проселком. Кустились по обе стороны крапива и малина с ежевикой, переплетясь напрочь. Над пожелтевшими их кустами веерами поднималась лещина со спелыми орехами.

Справа от дороги колючие плети были надломаны. Словно кабанчик продирался сперва туда, потом обратно. Ветки подсохнуть еще не успели, на колючках местами повисли нитки.

Барон вздохнул, тяжело спешился и поманил Даля за собой. Подудел в рог. Услыхал хриплый отзыв и полез в кусты.

Предусмотрительно придержал Крапивина за рукав, чтобы тот не скатился с внезапно открывшегося склона. Ров не то чтобы был глубоким, но неприятным. Если не знать о его существовании, то запросто можно свалиться и что-нибудь себе сломать.

— Вот тут Герда завыла, как по покойнику. Парни фонарь поднесли и пару веток сосновых подпалили…

Но слова барона прошли мимо Даля. Женщина с золотящимися волосами и в синем платье с горностаевой опушкой лежала вниз лицом, частично скрытая буреломом и сломанным папоротником. Валялась рядом синяя мягкая туфелька, шитая серебром. А по спине женщины шли черные порезы от ножа.

— Не трогайте ничего, — охрипшим голосом сказал комиссар. Фотограф установил свою треногу.

— Кукла это, Даль Олегович, — успокоил Павел. — Ну да, натуральная до дрожи, у меня самого сердце в яйца ушло, чуть не обмочился.

Крапивин потряс головой.

— Серж, засняли? Осторожно переверните.

Эксперт, Пафнутий Ковригин, спустился к кукле с лупой.

— Да нет следов никаких, был бы след — Герда бы взяла, — пробурчал барон, нежно глядя на застывшую на обрыве рыжую. Гончая натянулась струной, но молчала. Может, впечатлившее ее ночью выветрилось уже. Хотя кто их, собак, разберет? Далю всегда больше нравились кошки.

— Ни посторонних ниток, ни волосков, — пробурчал эксперт. — Правда, тут все уже потоптали.

— Это мы потоптали, — вмешался Эрнарский, демонстрируя грязную подошву, идентичную отпечатку на мхе. — Думал, может, помощь нужна.

— Одежда еще не сопрела и трава под ней зеленая, — оповестил Ковригин, приподнимая куклу. — Фарфоровая, дивной ручной работы. Кто ж ее так зверски ножом тыкал?

Он сменил лупу на трость со стальным наконечником и стал раздвигать папоротник и ворошить лесной мусор — так аккуратно, что тот оставался почти нетронутым. Фотограф беспрерывно щелкал, менял пластинки. Магниевые вспышки слепили, шел дым.

— Нет ножа, — пробурчал эксперт и стал кружить по склону в поисках следов. Как на лубке с Наткой Фартовой, сыщицей, истерически хмыкнул Даль.

Кукла напоминала Алису до судороги. Волосы, полуприкрытые глаза, искаженный болью рот. Даль слез и потрогал ее, внушая себе, что это игрушка, а не живая женщина. Хотя какого больного могут увлекать подобные игрушки?

— Мы здесь закончили! — крикнул Пафнутий снизу. — Здесь ничего. Никаких следов, кроме нашего уважаемого барона со слугами.

— Не из воздуха же она нарисовалась, — секретарь Степан сложил в папку листы протокола.

— Нам надо сесть в спокойном месте, — сказал Павлу Даль. — Снять с вас показания на фонограф. И ее осмотреть. И, естественно, где никто нас не сможет увидеть.

— Я бы тому, кто это сделал, сам бы руки поотрывал и в жопу засунул, — мрачно сказал барон. — У меня тут склеп родовой есть, пока совсем пустой, как вы понимаете. И ключ только у меня.

Эксперт бережно завернул куклу в пальто и повез перед собой, никому не доверяя. Ехали по той же дороге и недолго: среди вырубки за железной, некогда выкрашенной суриком оградой (чешуйки краски неопрятно торчали по ржавчине) среди пары наклоненных обелисков стояла храмина. Серая, ободранная, с двускатной жестяной ржавой крышей, рядом узких окон по сторонам и треугольным фронтоном над входом, увенчанным корабликом.

Барон отпер обитую железом дверь, та открылась на удивление легко и без скрипа.

— Я тут отсыпаюсь, бывает, — пояснил Павел.

Наземная часть часовни была засыпана мусором, затянута пыльной паутиной. Пахолок осветил фонарем крутые стертые ступени в крипту.

А Даль еще раз представил, как ночью метался барон, обнаружив «тело». Сперва рванул домой, потом, сообразив, что из замка связи нет, поскакал на полустанок, растолкал спящего телеграфиста, заставил отстучать телеграмму и снова помчался в замок за лошадьми. Имея перед собой образ мертвой государыни. Но почему не пуля, нож?

Внизу были пустые постаменты для гробов и вполне аккуратная кровать, холостяцкая, односпальная. Хотя когда это барону мешало?

— Простыню постелите. И свету больше.

Пафнутий уложил куклу и стал раздевать, фиксируя каждую мелочь. Степан старательно записывал.

Даль закурил, руки тряслись, спички ломались. Дым пошел к потолку, в голове слегка пояснело. Барон тоже закурил — трубку с длинным чубуком.

— Хорошо тут устроились.

— Не жалуюсь. Только холодно бывает.

Эрнарский кивнул на чугунную печку, дымоход которой выходил в подвальное окно.

— Прогорает быстро. По рюмашке, Даль Олегович?

— Павел Владимирович, не сейчас.

— Кукла фарфоровая, ручной работы, высотой в 4,9 вершка (2 аршина+вершки), мастер мне не знаком. Одежда… Платье верхнее. Ткань — генуэзский бархат сапфирового колеру. Оторочено, — эксперт подул на мех, — тромсеским горностаем. Внутренний шов двойной, характерный, такой используют только в швейных мастерских Ракеле.

— Ракеле? — очнулся Крапивин. Мать этого Володи Вереса, что Арише телеграмму отправлял, там служит. Совпадение. Стоит допросить тетку. Или не трогать пока?

— …Больше никаких особенностей. Хотя… метка на нижней стороне подола, в правом шве. Ручная вышивка золотой канителью «Суок».

— Суок? — замерцали на грани сознания Даля, поползли перед глазами списки учащихся, сотрудников, обслуги Бастиона.

— Степа, — окликнул комиссар секретаря, — ты для меня списки Бастиона составлял?

— Передавал. С личными делами вместе, — отозвался тот флегматично. — Суок? Олександра, кухонная прислуга, 13 лет, сирота.

— Продолжаем здесь. А вы… — Крапивин набросал текст и отдал одному из егерей, — молнируйте вот это в наш Эйленский департамент. Пусть девочку отошлют ко мне сразу по получении.

В поезде на обратной дороге Даль позволил себе проспать все два часа.

Эксперт пообещал ему выжать из куклы все, что возможно. Барон — обыскать округу и осторожно выяснить, не появлялись ли чужие, кто, где и что поделывают теперь.

С вокзала комиссар позвонил в Твиртове. Государыня откушала и прогулялась по парку, никаких происшествий не было. А то бы Далю сразу доложили.

Потому он дал себе передышку — умыться, переодеться, выпить кофе.

И лишь потом отправился в резиденцию. Встретиться с хранителем. Но только после того, как увидит Алису.

Государыни в кабинете не было. Холодом тянуло через высокие, выходящие в парк двери и распахнутое окно. Даль перегнулся через письменный стол, чтобы захлопнуть створку, и зацепился взглядом за распахнутую тетрадь. На мелованной странице четким неженским почерком были аккуратно выведены стихи:

Новогодье терпко пахнет мандаринами,

Мы разыгрываем сказку старинную,

Музыкальная шкатулка, золоченые фигурки

И потрескиванье свечки стеариновой.

И намаявшись над глиной, господь

Видел сны, где несть печали и зла,

Одарил своей улыбкой и, должно быть, по ошибке

Нас отлили из цветного стекла.

Эта сказка, шарик хрустальный,

Дремлет в бархатной еловой ладони,

Но потом, осколки собирая,

Мы заплачем от взаправдашней боли…

— Даль Олегович! — окликнула Алиса, входя из парка, и он обернулся сконфуженный.

Государыня была в сером свитере крупной вязки, под горло, узких тувиях со шнуровкой по бедру и высоких ботиночках на пористой подошве. Так она одевалась только в Твиртове, не для парада, Даль подозревал, эту моду вынесла Алиса из прошлой жизни, из другого мира. На шее висел медальон с финифтью на крышке, скрывающей часики. Простенькая работа, у Алисы были куда более изысканные украшения. Это тоже оттуда?

Волосы вызолочены солнцем, слегка растрепаны, что государыне шло. Крапивин склонился к ее руке.

— Простите…

— Читайте. Через пару часов оно воплотится в абсолютный текст и тварный мир, не представляю, где и как, и исчезнет со страницы.

Алиса вздохнула:

— Так странно писать в пустоту. Эта тетрадь — мой знак сотворенного. Моя рабская цепь. Не представляете, сколько раз я пыталась ее уничтожить: рвала, топила в колодце, бросала в огонь. Она с ужасающим постоянством возвращалась. А еще… это подарок Хранителя. Феликс принес ее мне, когда я… жила у Майрониса… До восстания. Вместе с другими моими тетрадками, оттуда. Он очень чуткий и — беспощадный… был.

Даль вгрызся себе в язык, едва не ляпнув, что Феликс Сорен жив и здоров.

— А потом… я писала в нее письма… Сану, — государыня прикрыла глаза, погружаясь в прошлое, и комиссар взял ее под локоть, словно опасаясь, что Алиса потеряет сознание.

— Они исчезали и доходили до него.

— А сейчас? — спросил Даль.

Она распахнула глазищи, испуганные.

— Нет. Идемте! — силком потащила за руку. — Часики барахлят. У нас новый часовщик, хочу ему отдать. Он возится сейчас с троном, испросил дозволения починить старый механизм. Эти жуткие химеры…

— Давайте я сам отнесу, — вызвался комиссар, опасаясь, что маскировка Хранителя для проницательной Алисы может оказаться недостаточной. С другой стороны, Сорен — аватара господа и хоть в чем-то должен быть совершенен.

И еще подумал, что нельзя оставлять государыню над тетрадкой и бесплодной мыслью, летит ли к Сану ее текст. Ни за что нельзя.

— Хорошо, идемте. Какой странный обычай — елка в новогодье.

— Красивый, — возразила она. — Хотя деревьев жалко. Но… словно погружаешься в лес, в тайну, в ожидание чуда. Пахнет хвоей, мерцает мишура. И вспоминаешь игрушки, забытые на год, как старых друзей. Некоторые были хрупкие и старинные… — Алиса словно прислушивалась к себе, — старше меня уж точно. Красно-желтый прозрачный шар с полосками по экватору. И еще один: серебристо-розовый, Фигурная изнанка просвечивала сквозь стекло. Грустная девушка в шубке, девчонка на санках… И бусы надо было вешать осторожно, чтобы не оцарапаться о надколотые бусины.

— Я сделаю тебе такой праздник, Алиса. Огромную елку под свод, игрушки, какие захочешь, и снежинки из белой бумаги, и медную канитель, и вальс на золотом паркете тронного зала. Я обещаю!

Государыня посмотрела прямо:

— Невозможно, Даль. Но спасибо. За намерения.

Они вышли в слабо освещенный тронный зал. И Крапивин сперва не опознал в плюгавом мужичонке у трона Хранителя. Синий рабочий халат, нарукавники, шапочка, очечки… Любой мастер маскировки опух бы от зависти.

Одна из химер у ступеньки стояла с откинутой головой, и Сорен смазывал механизм.

— Давайте часики, я отдам. Милейший!

Феликс вернул на место уродливую голову и нехотя обернулся. Быстро склонился, уставившись в пол. Даль двинулся к нему, заслоняя от государыни:

— У меня есть дело.

— Я не хочу есть дело! — Алиса засмеялась. — Я хочу есть крем-брюле.

Комиссар порадовался, что она поздоровела, успокоилась и даже шутит. Надо бы переманить эйленского кудесника Михаила Антоновича в столицу. Но ведь милейший доктор Веска обидится.

— Назад!!

Предупреждение запоздало. Стоило Крапивину переступить невидимую черту — химеры у трона зашевелились. Метнулись, приподнявшись на хвостах, гремя чешуей и взмахивая медными крыльями.

Только мгновенная реакция спасла ему руку, но кожу рассекло глубоко.

— Даль!

— Алиса, — он отступил, поддержал государыню здоровой рукой. — Я жив и почти цел.

— Только неосмотрителен, — проскрипел Сорен. — Этот древний защитный механизм опасен для непосвященных.

Он сунул часики в карман халата.

— Давайте-ка я отведу вас к врачу, мессир. Простите, ваше величество.

На лицо Алисы вернулись краски. Она протянула платок:

— Затяните пока.

Хранитель склонился, перевязывая Даля, к ней спиной. Повел его, подволакивая ногу.

— Она… — Крапивин обернулся через плечо.

— Ее не тронут, — сказал Сорен. Даль снова вспомнил о мистической связи Твиртове и государыни, о химерах на уступах, которые некогда защитили Алису от преследователей, а после помогли ей взять крепость и город. Медно-каменная армия и сейчас была наготове. Ночью наверх вообще никто подниматься не смел. Уборщики рассказывали всякую жуть, завоевывая внимание дворцовых горничных.

— Аккуратнее, Даль Олегович, — попенял Сорен, когда они достаточно отдалились. — Я запустил механизм трона, защищающий Алису от покушений.

— Ладно.

Комиссар, постанывая, вкратце изложил историю своей поездки в Шервудский бор.

Феликс даже распрямился:

— Нож? Говорите, нож?! Это хорошо, это прекрасно! Просто это означает, что Халецкий не делился с учениками своими планами. А значит, они непременно наделают глупостей.

И оставил Даля у квартиры Веска, чтобы вернуться в тронный зал.

Глава 8

— Где бы мне принять ребенка, Зина? — Даль присел на угол стола секретарши, мешая двигать каретку «Подлесицы», точно хотел флирта. Но выглядел озабоченным и усталым. Еще и рука болела. — Не хотелось бы спугнуть Суок официозом, но при этом куклу из департамента нельзя выносить тоже.

— А лекционный зал, Даль Олегович?

Он приподнял правую бровь:

— А у нас есть такой?

Естественно, Даль шутил, но при этом не выносил длительных заседаний и летучки для сотрудников проводил у себя и исключительно по делу. Для двух-трех человек за раз: сотрудники разных групп даже не всегда знали друг друга в лицо.

— Там уютно, фикусы в кадках, герани, тюль на окнах, пианино, — перечисляла Зина очевидные достоинства редкоупотребимого зала. — Я стол накрою, чаеварка, сладкое.

— Олекса при кухне служит, разносолами ее вряд ли удивишь.

Секретарша посмотрела на начальника в священном ужасе:

— Думаете, прислугу деликатесами потчуют?

— Ох… Это я, не подумав, сморозил. Простите меня, Зиночка. Делайте все на ваш вкус, тем более, он безупречен.

Даль освободил Зину от работы на вторую половину дня. Она сама организовала банкет, забрала Суок со стоянки дирижабля и на служебном авто привезла в департамент к оговоренному часу, перед этим показав столицу. И хотя сотрудники к вечеру по большей части разошлись, провела черным ходом. Там идти до зала было всего ничего: подвальной лестницей вниз, через коридорчик и парадным маршем с черно-золотыми коваными перилами до еще одного закутка направо: пропахшего пылью, плохо освещенного, — к тяжелой, обитой войлоком двери. А там пылало электричество в хрустальной люстре, искрилось в фарфоре обеденного прибора и в черных лоснящихся боках пианино с резным изгибом ножек и кенкетами с четверкой ароматных свечей.

Глаза у девочки и без того искрились, Суок тяжело вздыхала от восторга и комкала грязный передник — ее взяли с кухни в чем была.

— Мы сейчас помоем ручки и вернемся, Даль Олегович, — секретарша легонько подтолкнула Олексу к дверям.

Крапивин вздохнул. Ему инстинктивно не хотелось поворачиваться спиной к покрытому плюшевой скатертью длинному столу для заседаний, где графины с несвежей водой и пепельницы сменила огромная кукла, укрытая плащом.

Комиссар пересилил себя, сел к пианино и одним пальцем наиграл мелодию.

— А вот и мы! — объявила Зина оживленно. — Даль Олегович, если я вам больше не нужна?

— Погодите, вечером я свожу вас в «Шоколадную фею».

Он представил учтивых половых с полотенцами, перекинутыми через предплечье, их точные движения… вздохнул и снял крышку с супницы, наполнил тарелки. Налил Суок приторно-сладкой сельтерской воды. Себе плеснул коньяку.

— Ну, приступай, Олександра.

Девочка себя уговаривать не заставила. Схватила хлеб, намазала маслом, сверху бросила ложку икры и стала жевать за обе щеки, запивая супом.

— У тебя хороший аппетит.

— Уга… ага… ой…

Она застеснялась, потупилась, уронила ложку и нырнула за ней под скатерть.

Даль, слегка подсмеиваясь, терпеливо пережидал телодвижения Суок и с обедом не торопил. И только когда она отвалилась, зевая, прикрывая тощей ладонью рот, подал руку, сложенную баранкой, и отодвинул стул.

— Взгляни-ка, — отложил плащ, не открывая кукле лица.

— Ой, это мне? — Олекса сложила лапки. — Корабельщик, спасибо-спасибо!

— Видимо, тебе, — Крапивин откинул подол синего бархата, обнажая метку с вышитым именем. — Ты же Суок?

— Это мое фамилие, — серьезно ответила девочка, порываясь сгрести куклу в охапку. Но Даль не позволил.

— А почему ты решила, что тебе?

— Дак он обещал, барич.

— Какой барич?

Олекса снова застеснялась, прикрылась передником, выставляя лукавые глаза.

— Ну, такой барич. Письменник. Ласковый.

— А имя у барича есть?

— Мартын… Кривец.

Комиссар внутренне вздрогнул: вот это удача! Еще один фигурант из тех, кто, якобы, сгорел с Халецким на маяке. И Кривец связан с этой куклой! Или совпадение? Даль мысленно покрутил головой: совпадений не бывает. Каждый шаг обусловлен.

— И что у тебя с этим баричем было? — спросил он.

Суок степенно, как взрослая, сложила руки на переднике:

— Любовь была.

Даль опустился на ближайший стул, стараясь не смеяться. А Олекса продолжала:

— Им же, пансионерам, тронуть барышень не дозволяется, а я никто, прислуга. Можно пихнуть, ущипнуть, лапать. А он меня нежно трогал… тут вот… и тут, — показала девочка, — защищал. Пообещал куклу огромную и жениться, когда вырастет. Он мне как брат был.

Хорош брат, подумал Даль гневно, трогать грудь и промежность. Надо собрать попечительский совет и уволить мону Мону к лешему за такое.

— Только он сгорел же, — сказала Суок печально. — Или нет?!

— Тебя же Олександрой звать. Почему тут не имя?

— Так они все думали, что Суок — имя. Меня ж на кухне только так и выкликали: Суок да Суок. Олександра — долго.

Она мимо Даля прошмыгнула к плащу и открыла кукле лицо, стала щупать волосы:

— Ой, ну как живая!

А Крапивин крутил в голове биографию Мартына, прикидывая, где и как тот мог проявиться.

Жил пацан сиротой при живом отце. Мать его пропала едва ли не сразу после родов, соседи на этот счет трепали разное, чуть ли не сбежала с гвардейцем. А мальчонка, едва подрос, управлялся и по хозяйству, и в мастерской, и от отца тикал, бывало, потому как тот мог с пьяных глаз и колодкой прибить. Еще бы мать не сбежала: старший Кривец и до свадьбы норову был лютого, и невеста нареченная то синяк платком прикрывала, то кровоподтеки замазывала. Подай сразу официальное прошение — давно бы избывал грехи на каторге, нарезая торф на болотах Ровены, или подальше еще, в Искоростене. Но дура молчала, а увещевания ходящего под карабеллой и соседей Кривцу были, как о стенку горох.

Еще хуже стало, когда с открытием двух новых обувных фабрик мастерская захирела. Вовсе зверь.

Получив от священника очередное назидание, Кривец-старший, бывало, смягчался, и десяти лет мальчонку в школу отдал, хотя твердил, мол, лоб большой, зачем ему учиться, вон с семи годов на фабриках робят, и ничего.

С того все и вышло. Мартынка до двенадцати лет в школу ходил и рассуждения хоть кривые, тяжелые писал, но учительница очень их хвалила. В гимназию пыталась пацаненка определить. «Не дура ли?»

И тут отец положил: хватит науки.

Видели, как она с батькой говорить пришла и — тоже пропала.

Искать ее туда-сюда, ученики, инспекция — нету.

А тут сапожник с пьяных глаз и упал в реку.

Так бы и похоронили тихо, а мальчика в приют, не сыщи внимательный полицейский рукопись у Мартына в сундучке, еще и с датой. Где смерть отца в мельчайших подробностях описана была, вплоть до того, как раки сапожнику лицо поели. А ведь тела пацан не видел. И число…

Тут все живо зашевелилось.

Мастерскую и дом тщательно обыскали и нашли в подполе и учительницу, и мумию якобы сбегшей жены с проломленным на виске черепом. Лавку на аукцион, а Мартына Кривца — в «Бастион» с полным пансионом. А он вон отомстил за предобрейшее. Надо парня в Шервудском бору искать или рядом. Иначе с чего бы кукле там объявиться? Там рядом Савелов, Мартыновы родные места.

Суок между тем куклу схватила, перевернула, увидела следы от ножа в спине:

— Нет! Не хочу такую!!

Пришлось девочку ловить, успокаивать, звать Зину и совать ей крупную ассигнацию.

Шепнул на ухо — щечка секретарши заалела:

— В Эйле возвращать девочку не будем, она нужна мне под рукой. Купите, что ей требуется, куклу еще, какую захочет. Внушите, чтоб о визите к нам не болтала, и определите в приличный пансион, лучше при храме, где руки не распускают и не щупают.

— Я могу ее пока к себе взять.

— Буду премного обязан.

Он пожал Суок руку:

— Спасибо. Ты нам очень помогла.

А следующим утром в департамент заявился барон Эрнарский. Принес запах леса и дегтя на сапогах. Хотя при этом был безупречно одет и тщательно выбрит.

Явился не один.

— У лесника скрывался, паскуда, — Павел толкнул в кабинет мужика с синими следами баронского гнева на физиономии. — Тихий, сидел на горище книжонку кропал. На рассвете на променад выбирался только. А жена этого… за отдельную плату ему еще и готовила.

— Да кто ж знал, господин барон! — осмелел при свидетеле лесник. — Да он тихонькой, мухи не обидит. Мордатенький такой розовощекий, осьмнадцати лет.

— Розовощекий твой на государыню покушался! — рявкнул Эрнарский. — За компанию на каторгу захотел?!

Ноги мужика подломились.

— Да кто ж знал?! — талдычил он, размазывая по щекам слезы и грязь.

Далю было разом смешно и противно.

— Зина-а!! — проорал он. — Подайте воды. И водки, что ли…

Пока Зина бегала, Павел положил на угол стола бумагу:

— Вот описание жильца, имя, фамилия, возраст, когда приехал, уехал, что поделывал. За все дни. Снято с дуралея за подписью нотариуса и двух понятых. А я уж сам его накажу, с сумой пойдет.

— Не губите! — проныл лесник. Прямо как в представлении о несчастной душе, что снискало всеобщее умиление и слезы барышень в Большом художественном театре. Может, и этот хмырь на галерке семечки лузгал?

— «С моих слов написано верно…» грамотный.

— У меня все грамотные, — узкоглазо зыркнул барон и пнул лесника: — Слышь, хвать соловьем разливаться! За проступки отвечать нужно.

А комиссар вчитался в свидетельство:

— Мартын… Калюжный. Он, Кривец. А что восемнадцати лет, а не четырнадцати — так Ариша вон замуж выскочить успела!

Крапивин связался с полицейскими и прессой — двумя опорами департамента безопасности и печати, отослал к ним лесника с бароном и копии документов, объявляя Кривца-Калюжного в розыск, а через час главный редактор «Вестей Эрлирангорда» уже сидел у Даля в кабинете, пыжась от гордости за хорошо проделанную работу.

— Не объявление — конфетка, — чмокнул скрещенные пальцы Яша Зимовецкий. — «Разыскивается такой-то (все приметы) за покушение на жизнь государыни, тайный сговор, черное ведовство, запрещенное создательство и мошенничество». А что? Ведь присвоил он себе восемнадцать лет вместо положенных четырнадцати. Вот, художник наш постарался, состарил парня, а так один в один, — Якуб положил на стол распечатанный плакат. — И награда, соответственно. За такую награду даже мои парни будут землю когтями драть, чтобы Кривца твоего выкопать. Не говоря о простом народе. Тут, главное, чтобы при поимке не убили невзначай, у нас создателей не слишком любят.

— Вот что, Яша, — Даль придвинул к редактору «Вестей Эрлирангорда» коробку сигар с золотым ободком, — одна фигурантка у нас имеется, второй проявляется тоже. Пора кампанию в прессе начинать. Чтобы не казались они невинными жертвами государыни.

Зимовецкий приставил два пальца к виску:

— Пора так пора, Даль Олегович. В лучшем виде сделаем.

Крапивин вздохнул:

— Не пересоли. Толпа не должна жалеть бедных сироток. Только факты.

— Важны не факты, важна подача, — Якуб ухмыльнулся и вышел.

Дорогой и талантливый сотрудник, не подведет.

Даль перелистнул календарь. Пора было заниматься корзиной моны Сабины и курсантом Володей.

Комиссар вызвал к себе куратора по корзине. Замызганный, мелкий, тот привел себя в порядок в приемной и все равно стыдливо приземлился на краешек кресла, разложив заметки перед собой. Но рассказ лился плавно и занимательно.

— Дали мы отмашку Одинокому богу. И все вышло как по писанному.

— Стало быть, корзины подменили…

— Да. Девица в кацавее и коричневом с белой полоской платке. Такие деревенские бабы носят. Ловко так проделала, с опытом. Мона Сабина торговались и ейных манипуляций не заметили. Или приказано было не заметить. Корзинки, кочаны — все в точку. За моной Краон проследили, оне с базару сразу домой борщ варить. А вот девка в проходной подъезд шуснула, потом еще в один, и на чердаке за трубой облик поменяла. Весь узел старья там запрятала, мы все перещупали, описали и взад поклали, как было. А вышла уже курсисткой: юбка, жакет, сапожки модные на шнуровке. И коса мотляется. Росточком повыше стала, мордахой тоньше. Но я все одно эту фрю узнал, мигом, а на рынке еще сомневался. Мята Залевич, шило в нашей заднице. Просю пардону.

— Да что вы, я и сам так думаю, — ухмыльнулся комиссар.

Быть может, мятежный дух передал своей воспитаннице мессир Халецкий, а может, Мята всегда такая была: кусачая, драчливая, пацаненок в юбке. С того момента, как Сан с группой воспитанников в недоброе время пересекся с Краоном на маяке и пожертвовал собой, спасая детей, Мята успела вырасти в ладную чернокосую девицу, разбивающую сердца. Но все черты детского характера лишь обострились, превратив шебутную девчонку в пламенную революционерку, пламенного заступника «несчастных создателей, угнетаемых Кругом и государыней». И хлесткого, ядовитого репортера. Что-что, а речи Мята толкать умела. Пикеты, митинги, фельетоны были ее стихией. В крупные серьезные издания одиозную девицу не брали, что заставляло ее подозревать заговор, продажность и обличать своих оппонентов с еще большим жаром. Досталось и департаменту Даля, получившему в определенных кругах имя «крысятник» с легкой руки Залевич. В общем, уже можно было браться за голову.

— И куда же она после этого пошла?

— В лавку Гюльши Камаль.

Круг замкнулся. А ведь Даль почти ненаследной принцессе поверил. Слишком легко она рассталась с Иглой, вот что. Или это перевод стрелок? Или Гюльша тоже промежуточный этап?

— Пробыла Залевич там с открытия аж до полудня и вышла со стопкой книжек, бечевкой перевязанных. Пошла домой.

— Телеграмму передала? Со стороны Камаль телодвижения были?

— Наш сотрудник входил под видом покупателя, нырял за стеллажами и в заднюю комнату пролез. Передала. Гюльша никуда не ходила. Пришли к ней.

Он выложил список на стол.

«Гай Сорэн», выделил Крапивин знакомое имя. Этот, как и Мята, успел отметиться во всех подрывных организациях и на учете в департамента состоял.

— Хорошо. Прошерстите всех. И этого тоже.

— Но… — развел куратор руками.

— Мне плевать, кто его дед. Идите и работайте.

Даль выпил чаю, чтобы успокоиться, и тут вошла покрасневшая Зина:

— Там этой наивной руки крутят. К вам рвалась. Ну, репортерша.

— Залевич? — комиссар фыркнул. Пламенность Мяты превосходила только ее наивность. На ловца и зверь. Достаточно девицу позлить, и вся цепочка заговорщиков будет у него в руках.

— Пущай у вас посидит часок, попьет чаю с бараньками, — хмыкнул он. — Доведите ее до белого каления, а тогда уж ко мне.

Зина захихикала:

— Ой, вы рискуете, Даль Олегович, выцарапает она вам глаза.

— Еще чего-либо не было? — спросил он наугад, чувствуя плотность событий.

— Я вам сводки принесла, — Зина показала на отчеркнутое красным. — Мне описание юноши знакомым показалось.

Даль впился в выделенный абзац глазами:

— Мне тоже.

На первый взгляд, ничего особенного в происшествии не было. Парень пытался пересечь реку по железнодорожному мосту. Охранник пытался его задержать и стрелял дробью. Парень сбежал. Даже не ясно, подстрелили ли его. Было это на ранней зорьке, в тумане. Толком нарушителя сторож не разглядел, но приметил, что белявый, кособочится, и левое плечо выше правого. Еще досталась сторожам стопка отсыревшей бумаги. А стрелка — переведена, и не угляди это вовремя, быть бы аварии. При том, что никто посторонний на мост не всходил точно и даже к стрелке не приближался.

— Дрянь! — сказал Даль. — Давай этого сторожа ко мне. И напарника его. Может, удастся зацепиться. Но я почти поручусь, что это Ленцингер-младший. И бумаги эти ко мне срочно. И чтобы не читали.

Сторожа смущенно прятали под стулья ноги в сапогах, хотя Зина снабдила их суконками и щетками, чтобы привести себя в порядок перед визитом в высшие сферы. Потели, мялись, краснели, точно раки в кипятке.

— Да не читали мы, мессир комиссар, Кораблями клянусь. Я только печатными умею, мой младший и вовсе не того почти, деревенский. А там такие бумажки, ровно курица лапой, и слиплись все, как, звиняйте, жопа от меда. Мы выкинуть хотели, а потом подумали, вдруг что-то важное.

— Правильно подумали.

Даль позвонил. Вплыла Зина с расписанным цветами подносом, на котором пыхала жаром чаеварка и стояли стаканы в серебряных подстаканниках, сахарница и ваза липких леденцов.

Комиссар первым налил себе чаю, показывая пример, щипчиками наложил в стакан колотый сахар. Сторожа проводили Зину восторженными взглядами и тоже стали пить, присербывая, выпросив пару блюдечек.

— Сахару берите.

— Да как можно? Только к третьей чашке.

И опять потек рассказ, прерываемый наводящими вопросами. Мужики успокоились, фуфайки расстегнули и на подробности не скупились.

— Ранетый он, — старший погладил бороду, вытрясая крошки. — Я ему точно в зад дробью поцелил. Убегал он, кустыкая, ровно заяц. А мы потом на шпалах кровь видели.

— Будет он себе дохтура искать в округе, — добавил младший.

— Доктора в округе… — Даль побарабанил пальцами по столу. Что же, придется заняться больницами, амбулаториями, частными практиками. Где-нить Ленцингер-младший да объявится. Вопрос только, где?

— Что ж вы не догнали его? — спросил с досадой.

— Да потеряли в тумане, вода только хлюпнула.

— Зина! — выглянул в приемную комиссар. — Узнайте в полиции, не находили ли утопленников под Новодевичьим мостом. И репортеров подключите, скажите Яше Зимовецкому, пусть и тут носом землю роют, награда будет. Но в печать что без моей подписи просочится — голову сниму. Ковригина группу ко мне, пошлю на этот холерный мост. Может, найдут что. Хотя…

— Сделаю, Даль Олегович, — моргнула секретарша.

— А вы, милейшие, получите награду в канцелярии. Зина, пропуска им подпиши и отведи за деньгами.

Тут как раз телефонировала Инна.

— С вас три рубли с полтиной, Даль Олегович! — весело объявила она.

— Почему?

— Ну дык полицейскому два рубли, что нас известил, остальные за бдительность извозчику, что, опять же, в полицию заявить не поленился. Сбежать задумали наши голубки, стало быть, Адашева и Верес. И то его насторожило, что не в храм, а из храма бегут.

— Когда? — мгновенно переключился Даль.

— Не волнуйтесь. В воскресенье токо должен он коляску у бокового входу в поселковый храм поставить и верх поднятый держать. А как девица на приступку встанет — рвануть что есть духу.

— Куда?

— До поворота на столичное шоссе, а там ему укажут направление.

— Заманчиво проследить… Но уйдет же, стерва. Ладно, выезжаю.

Комиссар оставил у Зины инструкции для Ковригина и, схватив пальто, выскочил вон. А через два часа был уже в поместье.

Кроны лип и кленов подъездной аллеи золотило заходящее солнце, холодало.

— То-то она паинькой себя вела, я уже беспокоиться стала, — ворчала Инна.

— Неужели ей на телеграмму ответили? — спросил себя Крапивин. — Инна, на почте она была? Сношения с кем имела?

— Через дупло…

— Что-о?!

— Ну, в старой романтической повести любовники записки друг другу в дупле оставляли. Настоящая конспиративная почта. Нет, не имела. Твердо, Даль Олегович. На свой страх и риск бежит. Может, Володя ей хованку приготовил. Или подельники заранее выбрали что.

— Не могли заранее. Не знал Сан, куда я ее повезу.

«Или знал? — подумал Даль внезапно. — Каждый мой шаг. Потому что он — это я. Знал, что не упакую, буду играться, как кошка с мышью. И мог предположить, что поместье Ленцингеров выберу. Но и я тогда его ходы обязан угадывать на раз».

— Дайте-ка мне карту окрестностей, Инна, — сказал он.

— Ужин?

— Ужин тоже.

Рука болела, мешала сосредоточиться.

Где поблизости схрон, куда местные просто не полезут? Нет смысла лезть? Заброшенный завод, ангары, железнодорожная ветка, хранилища водорода, сейчас пустые…

Он постучал себя пальцами по губам.

— Не годится. Не годится все. Огромное, неуютное, там не выжить. Разве кто заранее позаботился о еде и воде, о запасе дров, торфа или угля. Хотя такие объемы не протопишь. Подсобка? Кабинет мастера? Сторожка?

Даль сморщился.

— Надо туда послать людей, пусть глянут осторожно на предмет присутствия условий.

А вариантов множество, и ни один не кажется подходящим.

Вдруг поскачут в Эрлирангорд и растворятся, как сахар в чае?

— Следует маменьку и сестру Вереса прощупать, не в Академию же он Аришу повезет. Влюбленный юный дурак! Или в Академии приятели помогут? Не все бедные, есть и со связями. Их прощупать стоит тоже. С кем там Володя дружен?

Людей и времени недостает. Не успеешь оглянуться, а годовщина коронации рядом.

Крапивин покачал головой. Нет, следить рискованно, надо на выходе из храма брать. Одолжить у извозчика экипаж… С другой стороны, так и кортело комиссару натянуть армяк, приклеить бороду и так проехаться с конфидентами до конечного пункта назначения. Это во время Вторжения играть с моной Адашевой было опасно, а сейчас милота.

Посмотрю по обстоятельствам, решил он. Выругал себя мальчишкой. Проблему с беглыми создателями надо было решить быстро и кардинально, а не в бирюльки играть, пока Алиса страдает. Хранитель Хранителем, но и Феликс не всесилен. А государыня в день коронации не уедет, не спрячется. Как на том ноябрьском поле другого мира под прицелом арбалета, когда всего-то могла отречься от сказок. Как в пыточной Твиртове. Отречься и жить. Краон сдержал бы слово, такая-сякая честь у него местами была. Но Алиса при всех ее недостатках предавать не умела. Ни сказки, ни людей, ни себя.

К ржавым, подумал Даль. Я обязан переиграть Сана и я это сделаю. Даже если все силы зла встанут на моем пути.

Глава 9

Силы зла, похоже, не дремали. В девятом часу утра мрачная, как похороны, Зина широко распахнула двери кабинета.

— К вам, Даль Олегович.

Пафнутий Ковригин под локоть бережно ввел «ходящего под корабеллой», вторая рука священника была на перевязи, в разрез подрясника тоже проглядывал бинт.

Священник был бледен, пот выступил на лице.

— Вот, Когутов Арсений Романович. Оказывал помощь Ленцингеру и поплатился за свое добросердечие.

Домик приходского священника стоял под обрывом к северу от Новодевичьего моста, как раз пониже храма, куда вела по склону кособокая, местами замощенная дорожка.

Почти каждую весну домик затапливало, но переселяться отец Арсений отказывался, да и куда? Приход был маленький, по меркам столицы небогатый, жертвователи обходили его стороной: на Свистке жили в основном рыбаки и портовые грузчики с семьями.

Но осенью вокруг дома было красиво, в огороде доцветали, поднимаясь выше окошек, «золотые шары» и «бабушкины» астры. Колеблемые ветром с реки шибы позвякивали.

Арсений отговорил перед почти пустыми скамьями утреню и вышел в туман, спустился скользкой от росы тропинкой к дому и на пороге нашел худого паренька с окровавленной… (священник споткнулся и закашлялся) Тот был без памяти.

Даль хлопнул себя по лбу. Священники. Почему-то и в голову ему не пришло, что беглый создатель кинется к ним. А ведь все «ходящие под корабеллой» сведущи в медицине. Непростительная ошибка! И как убежища надо взять на заметку обители, возможно, Кривец спрячется там.

Он черканул пару слов на календаре и вновь приготовился слушать.

Нескоро отец Арсений привел парня в сознание. Тот был тощ, измучен, потерял много крови и страшно напугался.

Зыркал зверем, но в разговоре был вежлив и даже робок, и речь гладкая: сразу ясно, что из хорошей семьи. Но испытал много лишений и явно бедствовал. Одежки не по росту, худоба, нехороший кашель. Юноша был не только ранен, но сильно простудился, побывав в реке.

Оставив на потом расспросы, священник взялся его лечить и отпаивать бульоном, купив у прихожанки курицу. Провозился весь день, врача парень упросил не звать, пообещав рассказать о печальных своих обстоятельствах позднее. А когда отец Арсений заснул, утомленный дневными заботами, обокрал его. И ударил топором. Когда тот проснулся от шума. Целился в голову, но Корабельщик помог увернуться. От вида крови парень размяк и сбежал.

Милосердие наказуемо, подумал Даль. Не утонул, ранен, перехватим.

— Предупредите людей, что опасен, — отец Арсений хрипло откашлялся.

— Предупредим. А вы своему начальству дайте знать, пусть в храмах объявят, чтоб стереглись. Если зверь отведал крови — не остановится. Пафнутий Карлович, составьте список, что у мессира Когутова пропало. И действуйте!

Комиссар хлопнул себя по лбу. Залевич! В каземате перезрела, должно быть. Кликнул Зину:

— Залевич ко мне!

Мята ворвалась фурией, потирая запястья, с которых только-только сняли кандалы:

— По какому праву?! Как вы смеете?! Затыкать горло свободной прессе?

— Буйство девушке не к лицу, — ехидно протянул Даль. — Садитесь.

Мяте садиться не хотелось, хотелось буйствовать, косы мотались, руки мельтешили.

Комиссар с трудом оберегал от нее предметы на столе, отодвигая подальше.

— Чаю?

— Обойдусь! Я жаловаться буду!

— Кому?

— Я в суд обращусь. И к общественности.

— Давайте ближе к делу, — насмешливо сверкнул глазами Даль.

— Извольте, — Мята внезапно успокоилась и без стеснения бухнулась в глубокое кресло. Мелькнули симпатичные коленки.

Девица обдернула юбку.

— По какому праву вы удерживаете у себя мону Воронцову? Я требую ее немедленного освобождения!

— Во-первых, Адашеву, — сказал комиссар скучно. — Или вас не посвятили в подробности ее брака?

Но Залевич не взять было голыми руками.

— Саша ее защищал! И это не может служить препятствием истинной любви!

— Только в романтических сказках ваших коллег, — ответил Крапивин ядовито. — А закон думает другое по этому поводу. В Метральезе полагается покаяние и монастырь. В Искоростене — неверную супругу волокут голой по улицам, а потом побивают камнями.

— Вы сперва докажите, что она неверна! — сверкнула глазами Мята. И Даль охотно шлепнул перед ней стопку газет, вышедших назавтра после прибытия Адашевой в Эрлирангорд.

Залевич перебирала их, и нижняя губа тряслась от гнева.

— Это все сфабриковано! От первого слова до последнего. Вы! — она обвиняюще ткнула в Даля пальцем. — Вы его сыграли!

— Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в нее поверят, — ухмыльнулся Даль.

— Я… я это так не оставлю! Вся общественность узнает. Мы организуем пикеты, демонстрации. Мы дойдем до Круга! Далеко не все там одобряют ваши методы и вашей самозваной государыни! Мы подписи соберем…

— Вам лучше придержать язык, госпожа Залевич. А то…

— А то что? — перебила она дерзко, выбираясь из кресла и вытягиваясь в рост. — Измыслите клевету обо мне? Натравите цепных псов?! Вы, комиссар, вы обязаны защищать закон, а не эту… это извращение! Чудовище! Выдумку, посмевшую прикинуться настоящей! Жена Сана умерла, он был в отчаянье! Он любым способом хотел ее воскресить! И не знал, что порождает чудовище, от которого сам откачнется в страхе! Не знал, что она тоже поднимет руку на Создателей! Из голимой ревности станет отравлять жизнь ему и несчастной Арише. Унижать, преследовать… Веригами висеть у него на шее. А то бы ни за что и никогда не выдумал эту ошибку! Эту бессовестную бабу, посмевшую…

Рука Даля оказалась быстрее языка. Мята плюхнулась назад в кресло, держась за щеку рукой, глотая злые слезы.

— Это вам с рук не сойдет… — прохрипела она.

— Посмотрим, станет ли кто-то устраивать пикеты и собирать подписи ради вас.

Комиссар распахнул двери в приемную:

— Охрану сюда! Зина! Документы на взятие под стражу моны Залевич по статье об оскорблении государыни.

Он холодно смотрел, как попытавшейся рыпнуться Мяте заводят руки за спину, как надевают наручники и как выводят, пригибая к полу, пинками задавая направление. А потом долго мыл руки и рукомойника, тщательно вытирал вафельным полотенцем каждый палец, брызгался одеколоном, этими привычными действиями пытаясь привести себя в равновесие.

Вызвал служебное авто и отправился в Твиртове увидеться с Хранителем.

Феликс Сорэн был у себя в мастерской. «Звон старинных часов, как капельки времени»…

— Ошибка? Чудовище? — Хранитель отложил масленку. Провел ногтем по шестеренке. — Можно подумать, Халецкий здесь единственный бог… Разумеется, с такими умонастроениями надо заканчивать. Если вам, Даль Олегович, не претит сыграть Сана еще раз… выставьте его перед лицом толпы не жертвой, а гадостью. Пьяный дебош, девки… Напрягите фантазию. У Создателей и так не лучшая репутация. Подберите кусочки из его напечатанных книг и инсценируйте оные доходчиво. Чтобы вызвать гнев. И чтобы это совпадение было заметно. А Мята? Что же… на войне как на войне. Терпите.

Даль фыркнул.

А вернувшись в кабинет комиссариата, плотно задумался. Из пяти подростков, якобы погибших с Саном в Бастионе, проявили себя пока трое. Но Крапивину удалось схватить только одну, Воронцову-Адашеву, и то с подачи канцлера Круга. Прочие двое помаячили и ушли. Значит он, Даль, был недостаточно проворен, проявил халатность и несоответствие занимаемой должности — тут комиссар фыркнул и вытер с губ слюну, — и если Арише тоже удастся уйти неким чудом или злобным промыслом недоброжелателей государыни, он, Даль, останется с пустыми руками. По коже даже мурашки пробежали. Не-ет, Аришу он не упустит. Задушит в себе остатки совести и поступит, как советует Хранитель. Но только в случае, если Ленцингер с Кривцом уйдут через мережу, а остальные два подростка не проявятся.

Может он, Даль, погорячился? Может, Залевич была бы полезнее на свободе? Ну, это как раз исправить не поздно. Пусть остудится. Пусть подельники засуетятся и ошибок наделают. А после можно и отпустить под залог до суда. Когда выяснится, куда вострит лыжи Ариша со свежеобретенным хахалем.

— Двое-двое… — комиссар достал из сейфа две тощие папочки и раскрыл верхнюю. На него исподлобья пялился светлыми глазищами с раскрашенной фотографии вьюнош двенадцати годов. Белокурый, по-девичьи прекрасный, с загнутыми светлыми ресницами — девушке под стать. — Так вот ты какой, Вырезуб Эдуард Львович… Вот маменька его, Зои Петровна, — он вытащил следующую фотографию. На плотном картоне с вырезными зубчиками стояла в рост, опираясь на кресло, женщина в широком черном платье с обручами, со строгим воротником под горло и с почти неприметной грудью. Прическа тоже была строгая, волосы гладко зачесаны и собраны в дулю на темени, не торчит ни единой кучеряшки. Лицо тяжелое, с волевой челюстью. Нос широкий, глазки почти скрыты тяжелыми веками. И выражение лица неприятное, упертое какое-то.

Странно, — подумал комиссар, — как Зои, так непременно дура. Ну не то чтобы вовсе и не в житейском смысле. Интересно, что такого углядел в ней Вырезуб Лев Сергеич, чтобы повести под венец? Эдя внешностью пошел в отца.

Даль читал дальше. Сыскари постарались, дело семьи Вырезуб читалось, как роман.

Несмотря на некоторую субтильность, Лев Сергеич был боевым офицером, участвовал в первом и втором искоростеньских походах, был ранен, определен к лечению в столице и там обнаружил в мужеподобной Зои надежный столп, а потом и вовсе женился, поскольку мамзель оказалась беременна. Надо сказать, горбатилась Зои Петровна за троих: сестрой милосердия в госпитале перевязки делала и ночные вазы выносила, смотрела за анатомическим театром, а по праздным дням по лаборатории уродцев водила экскурсантов и находящийся при ней виварий чистила. Двужильная тетка. По случаю победы в кампании слажен был при госпитале бал, а Зои за безупречную службу премировали билетом на оный. Вальсируя (тут Даль хмыкнул), наступил прима-капитан на подол ея платья, коий по неловкости оборвал. Узрел бедро в фильдеперсовом чулке, прикрыл даму собой от злополучных глаз, и завершили они бал в кладовой, где сестры милосердия могли рядом с ведрами и швабрами на кушетке передремать.

Разворотив хлипкие мебеля, любовники продолжали предаваться внезапно полыхнувшей страсти на полу, от чего и проистек плод в лице нежнейшего Эдички.

— Литераторы! — воскликнув, Даль оттолкнул папочку и приказал себе чаю.

Повествование скакало бодрым зайцем. Незнамо, как уж там с любовью до гроба, но понеся и обнаружив сию оказию, Зои понудила прима-капитана вступить с ней в законный брак, как порядочному человеку и дворянину положено. Проживя в любви и согласии три года, Лев Сергеич откинулся от нервной горячки, оставив супругу с малолетним сыном, казенными квартирами на Патриарших мельницах и недурным пансионом. Квартиры по закону изъяли, но генерал от кавалерии Сорен, к чьему полку покойный прима-капитан был приписан, исхлопотал для вдовы компенсацию, пенсию и домик в Королев-городе, волостном, однако же недалеко от столицы. Наследство же в имениях и ценных бумагах прочие родственники покойного у Зои отсудили, ибо брак их был явный мезальянс.

Отгоревав положенное и сняв траур, вдова пристроилась к кордебалету и гастролировала в провинции, ребенка доверив нянюшке. Пышные бедра свои, ставшие причиной рождения наследника, вполне законно демонстрировала, выкликаема была на сцену и даже раз имела бенефис, но счастия личного вновь не обрела и возвратилась в Королев, когда пришел срок Эдичку в гимназию отдавать.

С нянькой воспитание и образование юный Вырезуб получил весьма хаотическое. Зато мочился в постель и плакал, поскольку деревенская бабища стращала сопливого мальчонку сказками о ходячих мертвецах и вурдалаках, чтобы, наскоро уложив докуку и оставив трястись под одеялом, попивать на ночь чай с баранками и берсеневым вареньем.

Зои Петровна няньку рассчитала и принялась воспитывать сыночка по-своему: холодными обливаниями по методе доктора Жарко, психическим анализом, а еще вскрытием лягушек, от чего мальчишечка натурально взвыл. Однако же поступил в гимназию на казенный кошт и на крепкие тройки учился.

Иного маменька бы не стерпела. Она все надеялась, что Эдичка пойдет по естественной части или хотя бы в офицеры, однако же он, сублимировав, нянькины байки записывать стал и даже в гимназическом журнале пропечатал под псевдонимом Анна Пропасть. С той Анны да девичьей внешности Эдичке беда и пришла. Народ в Королевской гимназии был грубый, прямо сказать, так себе народец. Кто с вьюноши смеялся, кто за кудри союзные дергал, кто записульки кидал, признаваясь бедняге в любви — иногда даже виршами. Совсем заклевали мальчонку.

Но насмешки он бы как-нибудь пережил, мало ли над кем в детстве не издеваются. Однако же дошло до того, что Эдичку гимназические на слабо заманили на кладбище и там заперли в родовом склепе князей Любереченских, что вовсе уж ни в какие ворота не лезло. Прокричали в окошечко, что раз уж однокашник такой храбрый, про покойничков пишет — то пущай и поручкается с этим покойничками. И в склепе мальца оставили.

Далее в подробностях было расписано, как Эдуард Львович кричал, звал на помощь — чем вусмерть перепугал кладбищенского сторожа. А не докричавшись, попытался влезть на гробы, чтобы из окошка выскользнуть. Но только ссадил ладони на трухлявом дереве и штаны порвал, а до окошка подтянуться так и не сумел. Больше орать и по гробам карабкаться Эдичка не стал, а, проявив силу духа поистине редкостную, достал из гимназического ранца свечной огарок, перо, чернильницу-непроливайку и тетрадь в синей коленкоровой обложке и принялся строчить на коленках новый рассказ. Тут все и началось.

Дочитав до этого, Даль откинулся на жесткую спинку стула так, что тот встал на задние ножки, и с силой протер уставшие глаза. Писарский почерк был ровный, но до того уж бисерный, что в пору пенсне одевать или просить Зину перепечатать все на машинке. Комиссар перебрал странички в поисках финала истории, но, боясь пропустить что-либо важное, вернулся к месту, на котором остановился.

…Чувствуя, что зашли слишком уж далеко, выпустили мальчишки поутру Эдичку из склепа, целого и невредимого, даже не чихнул. Маменьке он отговорился, что у друга болящего ночевал, потому и порот не был. А вечером взялся ознакомить Зои Петровну и служанку со свежим своим творением. Служанка, баба деревенская, в страхе и восхищении только ахала и прижимала ладони к щекам. Маменька же по прочтении рукопись отобрала и швырнула в печь по причине полной ее (рукописи, а не печи) ненаучности. Но маховик уже раскрутился.

Первым пострадал от вызванных творческим гением ходячих мертвецов отличившийся глухотой к Эдичкиным страданиям кладбищенский сторож. Поутру второго дня от ночевки писателя в склепе, когда служанка Вырезубов в лицах повествовала соседкам, как складно их барич врет, ровно в настоящих книжках — аж сердце заходится, сторож обмывал душевные раны чистым спиртом в морге при земской больнице Королева. Рассказывая, как всю ночь под ним топтались, булькали, скреблись и грызли дерево сторожки мертвяки, пока сам он отсиживался на чердаке, втянув наверх приставную лестницу. Видя, что сторож явился в морг тверезый, как стеклышко, приятель готов был ему поверить, однако потребовал предоставить доказательства. И долго тогда они рассматривали царапины от когтей в земляном полу и следы свирепых зубов на косяках двери — точно от оборотней. Хотя и наука, и вера в один голос твердят, что оборотней не бывает.

— Вот, как тебя, их видел, — стучал сторож кулаком в грудь. — Позавчера кричал тоненько кто-то и собаки лаяли, а сегодня — выкопались. И священный огонь не упас. Ох, чую, быть беде. Быть беде, а тебя не тревожили?

Смотритель морга поклялся и побожился, что уж в его-то заведении покойнички милые, как младенчики. А если и забалует который, то смотритель ему даст с кулака. И потом оба долго рассуждали, как сторожу от бодрых трупов ухорониться. Порешили, что надо рассыпать вокруг сторожки золы или маку. Дотошные вурдалаки станут их считать по зернышку да до третьих петухов и промаются, а там уж из могил выходить не моги.

Сторож же ответил, что к золе он добавит смоченный керосином шнур вокруг дома да жаканами на медведя двустволку зарядит. Это будет надежнее. На чем приятели и расстались. А не позднее полуночи припоздавшие гуляки слышали выстрелы и видели над кладбищем полыхание огня. Керосин помог. Так избушка полыхнула, что версты за три было видать. Сторож сиганул с чердака и спасся. А оживленные покойники двинулись на Королев. И из морга, покудова смотритель почивал пьяным сном, полезли тоже. Не считали они ни золу, ни маргаритки, на зарю и петушиный крик не оглядывались. Собачонку могли прибить, исходившую воем — потому как любили тишину.

Кому столбы ворот погрызли, кому дверь в курятник подкопали. Поутру жители, разобрав баррикады на дверях, голосили над подушенной живностью. А кто и над покойником — с перекушенным горлом или отгрызенными конечностями.

Начальник полиции послал в Эрлирангорд за подкреплением. А кое-кто вспомнил болтовню Вырезубовой служанки и сложил два и два. И быть бы Эдичке сожженным или проткнутым колом — не случись в Королеве в тот день уездного комиссара безопасности и печати. Он согласие Зои получил и в Бастион мальчишку увез. С тех пор Эдуард Львович на родной порог не вступал даже в каникулы, Зои в покойников ходячих поверила не больше, чем в литературный талант сына, от наглядных доказательств отмахнувшись, как от несущественных.

После бегства Эдички из Бастиона дом Вырезубов проверили, там все оказалось чисто. Да и Зои Петровна в силу патриотизма сама бы мальца властям передала.

Пробовал Крапивин вычислить местонахождение Эдички по ожившим мертвецам и привидениям — жанру мистики и ужаса оставался Вырезуб-младший верен. Сыскался в Меделянной слободе на югах столицы девичий призрак. Однако же после дознания сделалось ясно, что вызвал его не Эдичка, а студент и пиит Николя Цвердловецкий. Худой, прямо сказать, поэтишко, но, в романтичных чувствах к некоей барышне пребывая, строку звонкую нашел. Вот и бегала по кленовым золотым аллеям между могилами девица с распущенными волосами, спрашивая встречных-поперечных мужчин, не он ли ее разлюбезный. А через тело ее просвечивали оградки и фонари.

Николя Даль отправил к первосвященнику кораблей в обитель Паэгли — тяжким трудом избывать свой грех, и призрак появляться перестал. Но к Вырезубу-младшему это комиссара не приблизило ни на шаг.

Даль вздохнул и захлопнул папочку, затолкав внутрь торчащий уголок одной из Эдичкиных историй.

Глава 10

— Если вы эту сладкую пару упустите — я насажу ваши головы на ограду, — хмуро произнес Даль, отчего-то представляя внутри кованной парковой решетки не особняк Ленцингеров, а колченогий домишко с продухом под крышей из дранки, и печально лыпающие глазами головы подчиненных, наколотые на чугунные спицы. А еще шебуршание мышей в густой сухой траве и конек на крыше лабаза — от злых духов. А ведь комиссар никогда не чувствовал себя писателем. Не иначе, сочинений юного Вырезуба перечитал. Хотя не факт, что Эдуард Львович теперь такой уж юный.

Мысли эти не тянулись последовательными цепочками, а вспыхнули в голове ярким, колючим клубком. Который еще осознавать и осознавать, распутывая по ниточке. А времени вовсе и нет.

— Вот тут, Инна, ваша группа дежурит, — комиссар ткнул пальцем в потертую на сгибах карту, расстеленную по столу. Стол неровно покачнулся на коротковатой ножке. Некрашеный, деревянный. Да и саму карту они недавно отыскали среди бумаг на чердаке, должно быть, ею пользовался прежний хозяин, заказывал для себя. Карта была масштабной и подробной. Включала баронские владения от поселка и поместья до фабрики и самых удаленных от жилых мест хранилищ водорода для дирижаблей. Диво, а не карта. Попадись она раньше!

Даль ногтем отчеркнул на плотной бумаге место, где главная поселковая улица, переходя в гравийную дорогу, пересекала переезд и сворачивала к столице.

— Вы как, верхами хорошо ездите?

— Хорошо, Даль Олегович, — глаза Инны сощурились, но губы растянулись в улыбке. — Я лично проверила каждого.

Ее палец задел руку начальства и отдернулся.

— Простите. Тут свежие лесопосадки, мы за ними по обе стороны дороги укроемся у поворота. А чуть вперед Сергея вон выведем, в кусты или на дерево. Он нам вороном прокричит, когда покажетесь.

И предупреждающе подняла руку, чтобы подчиненный прямо сейчас не взялся показывать свое искусство кричать вороном.

— Годится.

Даль повернулся ко второму оперативнику, низкорослому и крепенькому, как боровик:

— Савин, узкоколейку патрулируешь. Мы вот здесь пойдем, вдоль ветки. Поездов в это время нет. Но смотри, чтоб за ними дрезина какая не приехала. С этих дурней юных станется — и дрезину украсть, и вокзал рвануть, и уже далеко не литературным образом.

«Боровик» глянул на Даля искоса, поскреб ногтями пышные бакенбарды.

— Да кто им даст, Даль Олегович? Как можно-с? Разъясните токмо мне, как мона Адашева в этих шубейках и платьях будет с коляски в дрезину сигать?

— Жить захочешь — не так раскорячишься, — подняв глаза к потолку, гыгыкнул Венедикт Талызин — амант всех барышень Эрлирангордского комиссариата и безупречный стрелок. Воображал, должно быть, как Ариша сигает, и мелькнувшие панталончики очами души изучал. Даль Талызина недолюбливал, но к делу привлек как талантливого профессионала. От Венедикта за всю карьеру ни один беглец не ушел.

— Так вы что, за извозчика сами пойдете, Даль Олегович? — зрела, как всегда, в корень Инна, несколько комиссара даже пугая — больше своей привязанностью к нему, чем осведомленностью.

— Поеду, — кивнул Крапивин. — Извозчика жалко, Верес может быть вооружен. Да и так проще их телодвижения контролировать.

— А если повернут не к столице? Или вас туда их везти понудят?

— Возьмем на перекрестке, Инна. Не станем рисковать. Хотя и стоило бы. Адашевой успокоительное не давайте, она при побеге мне в ясном рассудке нужна.

Инна опять поморщилась:

— Церемонитесь вы с ней, Даль Олегович. Она снисхождения не заслуживает. А порки публичной — очень даже.

Талызин расплылся в улыбке, как масло по сковороде:

— Нельзя к девушке столь строгой быть. Дайте ее мне на вечерок…

— Хватит, — сказал Даль. — Допустим. На столицу не повернут. Могут из брички выскочить и уйти партизанскими тропами. Только вряд ли они эти тропы знают. Разве что разживутся проводником. Что там по академии у нас? Верес помощи ни у кого не просил? К лесникам не хаживал? К местным подхода не искал?

— Не был, — отрапортовал Венедикт весело. — Шлялся с видом романтическим и задумчивым, вирши кропать пробовал и по практической анатомии получил за то кол, обозвав селезенку сердцем.

— Дурак, — сказал Савин печально.

— Влюбленный дурак, — заметил Талызин, косясь на Даля. — Что не в пример опаснее.

И вот поди пойми, предупредил или поиздевался.

— Стало быть, положатся на «ваньку»? — комиссар опустил голову, рассматривая карту. — Если в столицу не намылятся и тропы отпадают, можно вот тут вернуться лесом и прятаться либо в самом поселке, либо в академии. Ограду там проверили?

— Так точно, — отрубил Савин. — Ни подкопов, ни перелазов не обнаружено, равно и выломанных прутов. Мы там под видом пожарных хорошо пошарили, печи проверяя. Опять же, патрулируется ограда. И с собаками.

— И военные медики недовольства не выказали?

— Наоборот, это, споспешествовали. А если и догадались о чем, так с департаментом нашим ссориться себе дороже.

Крапивин кивнул. Ратуешь, ратуешь за благо державы — а заслуживаешь от прочих ведомств одно глухое презрение и страх. К ляду.

— И в поселке юный дурень избы или кватеры не снимал. Да ему особо и не на что.

— Тогда остается вот эта ветка, — комиссар провел пальцем вдоль узкоколейки, которая шла, прямая, как стрела, к заброшенной фабрике Ленцингеров, сборочным ангарам, складам и пустому хранилищу водорода под дерновыми холмами.

Известие о том, что его сын создатель, настолько подкосило барона, что он свернул производство и уехал. Узкоколейка осталась. Ехать по ней в коляске неудобно, но возможно. Но зачем? Что им делать на пустой фабрике? Там все порушено, холодно, да и жутко.

— Надо нам фабрику обыскать, — побарабанил пальцами по карте он.

— Сделаем, Даль Олегович, — Инна пометила в блокноте. — Тут старый фабричный мастер в поселке проживает. Возьмем его и пройдемся по закуткам.

— После, — проворчал Даль, прикинув. — Сейчас все внимание на Адашеву. Вы добыли мне маскировку, Инна?

Подчиненная кивнула.

— Пойду примерю. Все свободны.

Утром воскресенья перед церковной службой Даль зашел в поселковый храм. Сложил молитву Корабельщику, испрашивая благополучного разрешения операции и здоровья государыне.

В церквушке явно экономили, горела только лампада в хоросе-кораблике, висящем над наалтарной чашей. Приделы освещались через распахнутые с трех сторон двери. Внутри стоял запах воска и полировальной пасты. Пара старушек в углу отбивала поклоны перед образом святой Тумаллан, должно быть, вымаливая выздоровления от многочисленных старческих хвороб. Еще одна старушка чистила светильники от воска, а девушка в надвинутом на глаза платке натирала тряпкой оклады.

Время шло. В церквушку тонкой струйкой цедились люди. Даль установил коляску так, чтобы видеть одновременно главный вход и боковой. Упитанные светло-гнедые лошадки внаглую ощипывали с бордюров бархатцы и поздние астры. Пахло зноем, корицей, подсыхающими цветами.

Несмотря на воскресный день, людей в храм собралось немного. Впрочем, одетые под местных наблюдатели заметны были только Далю. Вон лузгает семечки косоглазый парень, отирая стену у внешней чаши, деликатно сплевывает шелуху в ладонь — святое место все же. А у входа старушка торгует восковыми «слезками» и бумажными образками, коричневый в крупную клетку платок натянут на глаза, из-под края виднеется полотняный белый. Лик как печеное яблоко, глаза опущены. Что это Инна — сдохнешь, а не догадаешься.

У кованой, крашеной суриком ограды парень с тачки бодро распродает свечки, семечки и яблоки. Тот, что с семечками у стены, прикончив кулек, идет к нему. Покупает еще фунтик, обменивается парой слов, прося курева. Что означает: «Внимание! Показался объект».

Высокий, красивый парень в плисовых штанах и косоворотке. Тоже разжился маскировкой, гляди-ка! А вот сапоги свои, военные, голенищами отбрасывают солнечные зайчики. Что ж вы так, Владимир Вениаминович, неосторожно? Неужто по мерке не достали? Или в чужое старье ноги совать побрезговали?

Белокурый красавец бросил медяк девушке, принесшей на продажу ветки рябины, взял из бидона одну, сверкающую гроздьями ягод, стянул шапку с козырьком с головы и вошел в храм. Парень с семками, сунув кулек за пазуху, пошкандыбал за ним.

Даль сгорбился на облучке, закашлялся, входя в образ. Самокрутку сунул в рот, но курить не стал. Жуткая же гадость этот свойский табак-горлодер.

Володя внутри пробыл недолго. Вышел на боковое крыльцо, дернул глазами туда-сюда. Видно, что беспокоится.

И шагнул к экипажу. Сунул Далю в руку мятый потный рубль.

— Остальное потом отдам.

— Как угодно, барин. Скоро ли едем? — изобразил комиссар интонации извозчика. — Я тут упрел уже весь.

— Скоро уже, скоро, — Верес опять обыскал двор глазами. — Верх коляски подними.

Крапивин слез с облучка и поднял кожаный верх. Володя сиганул на сиденье, под его защиту. Сердце его громко колотилось. А Даль разглядел парня пристальней. Вроде, оружия нет, некуда его спрятать. Разве что скальпель в сапог. Тем лучше. Не хотелось бы, чтобы в панике стрелять начал.

А вот Ариша задерживается. Хотя Инны нынче нет в поместье, ласточкой должна лететь.

Он поднял глаза к безоблачному небу. Ласточки уже улетели. А вот воробьи в золотых ясеневых кронах орут, как оглашенные. И им вторят колокола.

Служба началась. Бас «ходящего под корабеллой» завел неразличимое, убаюкивающее бу-бу-бу. Володя зашевелился у Даля за спиной. Коляска качнулась на рессорах. И тут появилась Ариша.

Через главный вход она не проходила — Даль бы ее увидел. Прошла сбоку или через ограду протиснулась — известить его уже не успевали. Вон, мятая кацавея на руке, и деревенская юбка колыхается — где их раздобыла? На голове платочек по самые брови, а ситцевая кофта с кружавчиками обтягивает грудь — ну хороша же! Если бы не испуг в глазах. Шмыгнула низким крылечком. Подобрав юбку, скочила в коляску, и Володя кулаком ткнул «ваньку» в спину:

— Давай!

Поехали.

На ходу Верес помогал Арише устроиться, расправить одежду. Полостью от ветра прикрыл.

А Даль погонял себе, прислушиваясь к невнятной возне за спиной и догадываясь, что там происходит. Странно вот, что он не писатель. Но и следователю способность достроить образ по мелким деталям ой как важна, и археологу… Как писал кто-то когда-то, археологи изучают древние преступления, а следователи — современные. Даль хмыкнул и стал напевать себе под нос.

— Не могли бы вы… не петь? — прокричала ему Ариша.

— И ехать помедленнее, — добавил Верес, — вон там, у опушки, на минутку остановитесь.

Даль послушался. Володя ходил у сосонника минуты три. Явно присматривался, не гонится ли за ними кто. Вернулся с букетиком облезлых ромашек и коровяка, сунул Арише. Та поморщилась, но потом Володю улыбкой одарила и бросила:

— Поехали!

Даля они не подозревали. Ариша — за нервами, Володя — за влюбленностью. Нашла себе оленя, другой бы прямо сейчас потребовал награду, хоть поцелуй с пухлых губок сорвал. А этот только лопочет и пялится.

Лошадки шли спорой рысью, гравий похрустывал под ободьями колес.

Вот и переезд, за которым шлях поворачивает на столицу, вливаясь в недурное шоссе.

— Стой! — крикнула Ариша. Неужто где-то тут дожидаются их с коляской подельники? Даль повертел головой. Ничего не видать ни в сосняке справа, ни за светлым и золотым от берез перелеском по левую сторону от чугунки. Если кто и был, то люди Савина их уже взяли. А может, несколько верст до уговоренного места встречи беглецы решились пройти пешком? Не мог Даль и при хотении расставить охрану вдоль всего шоссе. Но если пару ждет кто-то из компании Гюльши Камаль — то их проследят. Только ему, Далю, что делать?

Верес достал из кармана мятую пятирублевку, Ариша сняла с запястья часики в костяном браслете — подарок мужа к свадьбе, и стали совать в руки «извозчику».

— Уступи облучок, милейший. Мы коней с коляской одолжим.

— Это как? — вполне натурально опешил Даль, отталкивая плату. — Мои кони дороже стоят. Одна вон бричка триста рублев.

— Нет у меня больше, — нахмурился Володя. — Да мы же не навсегда. На время тока.

— Так воскресенье для меня золотое время!

— Ври да не завирайся! — со злым лицом крикнула Ариша. — Кому ты нужен в этой дыре?!

И толкнула Даля так, что он едва не слетел. Да и Володя, сунув ему деньги с часами за пазуху, потянул за полу.

— Грабят! — заревел Даль, сомневаясь, впрочем, что отряд поддержки отсюда его расслышит. Тряхнул поводьями, направляя коней через переезд. Ариша, хватаясь за комиссара, едва не удушив его, дернула левую вожжу, мешая маневру.

— Скинь его!!!

Володя повис у Даля на плечах, и они свалились сперва Арише под ноги, а потом и вовсе скатились с коляски и железнодорожной насыпи и продолжали остервенело бороться и брать друг друга в захваты, взрывая вереск и сухую осеннюю траву. Между тем Ариша смогла развернуть лошадей и погнала их прямо по колее. Копыта грохали, выбивая щепу из просмоленных шпал. Бричка подскакивала. Колесами цепляла рельсы. Экипаж медленно удалялся. Даль сел, жестко макая Володю лицом в песок, и выдал яростную матерную тираду. Заломил Вересу руку за спину. И еще раз встряхнул:

— Сбежала!

Володя сплюнул песком и кровью. Попытался вырваться из захвата. Глухо застонал.

— Сидеть! — рявкнул Даль.

К ним уже бежали оперативники. Перехватили Вереса, защелкнули на руках кандалы.

Бледно-голубые глаза Володи полнились непониманием и возмущением.

— Инна, за ней! — Даль приказал одному из оперативников спешиться и, сдирая и отбрасывая фальшивую бороду, вскочил в седло. — Этого в поместье, Сергей! Глаз с него не спускать! Венедикт, кликни Савина! Остальные за мной!

У отряда еще оставался шанс поймать Аришу, если она так и будет гнать по колее, а не соскочит с брички — и в лес. Да и там неприспособленную горожанку перехватить не сложно — след в виде обломанных веток и помятой травы за ней всегда останется. Да и собак пустить можно. Лишь бы не убилась случайно, руки-ноги не переломала в валежнике или в болоте не утонула.

Пару минут Даль на этом потерял. Вручая пленника Сергею, отдавая Савину приказ поспешать за основной группой медленно, за зарослями вдоль чугунки следить: вдруг да Ариша, разогнав пару, сиганет где в лозняки. Они сами могли на скаку место прыжка пропустить и дальше гнаться за пустой бричкой. «И чью тогда голову на ограду нанизать, Даль Олегович?»

Минута, две, три, коня в галоп, вот уже Инну нагнал — а Ариша из виду потеряна, обретя свободу маневра.

К домику обходчика отряд выскочил на полном скаку. Тут же увидели гнедых. Те порвали постромки и жевали сухую траву, медленно остывая, все в пене. Бричка валялась, потеряв колесо. В остальном мирный пейзаж. Луг, перелаз, три яблони. Ветер тряхнул — яблоки попадали со звонким стуком на жестяную крышу. Домик беленый, обихоженный. Но что-то было не так. Что-то в картине смотрелось нарочитым. Ветка заброшена, неужели кто-то тут живет? А дым над трубой чуть заметно поднимается и колышет раскаленный воздух.

Даль послал в дом Талызина и Инну, а сам, привязав коня, вышел на зады, к огородику. Ровные грядки моркови торчали хвостиками, рядом — пожухлая картошка: копать уже пора. А через межу тропинка то ли к большому ручью, то ли к маленькой речке: полоса густой, чуть тронутой желтым зелени отмечала ее невидимые извивы. Вдалеке мекнула коза. Даль сделал шаг на тропинку, и тут же, вылетев из кустов, пуля оцарапала плечо. Пригнувшись, выдергивая из-за спины револьвер, Даль метнулся туда, петляя — чтобы труднее было прицелиться. Инна с Талызиным тоже выскочили на выстрел. Побежали следом.

Кусты качались — стрелок, похоже, не был профессионалом, а не то бы переместился или ушел, не потревожив ветки. Даль злился на себя, что глупо подставился под выстрел. И что не приказал сразу взять собак. А ну как и этот уйдет?

Но треск и качание веток показывали, где неизвестный проламывается сквозь кусты, а громкое плюханье известило, что он упал в реку. И тут же раздался морозящий душу крик.

Даль нервно хихикнул, представляя, что стрелком закусывает невесть как попавший в деревенскую речку корморанский крокодил. А оказалось, Гай Сорен, внук великого деда, просто не умел плавать.

Побултыхавшись, младший Сорен поднялся, пошатываясь и маша руками, потому что ноги разъезжались в иле. И продолжал ошалело голосить, не открывая глаз, хотя стоял в воде не глубже чем по колено.

Талызин сплюнул, спрыгнул в речку, не жалея сапог. Отвесил Гаю пощечину, принуждая пажа ея величества заткнуться. Заломил юноше руку и пинками погнал дурачка к берегу.

Инна, стянув с Даля армяк и разрезав рукав косоворотки, бинтовала ему плечо. Крапивин морщился.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Гая он.

— Можете меня пытать, — младший Сорен сглотнул, под тонкой кожей шеи дернулся кадык. — Я вам ничего не скажу.

— Скажешь. Скажешь, как миленький, — Талызин еще раз пнул Гая под тощий зад. — Или мы деду тебя отдадим.

Гай затрясся, как щенок, разбрызгивая воду, глаза чуть ли не закатились на побелевшем лице.

— Пошел! — оперативник качнул в руке охотничье ружье Гая. Даль с Инной отправились следом. Инна все поглядывала, чтобы подхватить, если начальство вдруг станет терять сознание. А комиссар злился, чувствуя, что безнадежно опаздывает. Вдруг как Ариша с подельниками растворится в который раз на просторах огромной империи. Доказывай тогда, что ты не козел.

— Там с ним был еще кто-то? — спросил он Талызина. Надо людей к ручью послать, осмотреть все.

— Не видел. На одного лежка была приготовлена, — Венедикт шумно втянул воздух. Даль внезапно для себя понял, что перестал испытывать к нему неприязнь. Надо его из столичного комиссариата в имперский перевести.

Талызин, видимо, что-то понял и улыбнулся краешком губ.

В доме обходчика был идеальный порядок. Печь с утра натоплена, пахнет луком от вязанок на гвозде, картошкой, опарой.

На окне ситцевые занавески, на полу домотканые половички. Сапоги Гая и Талызина оставили на них и на чисто выскобленном полу грязные пятна, и Крапивин поморщился, настолько вода и грязь диссонировали с местной чистотой.

— Кто здесь жил? Куда Ариша подалась? Вы ей помогали?

— Дайте попить, — сказал Гай жалобно. Опустился на лавку, трясясь цуциком.

— Не тяни! — Инна, злобно щурясь, толкнула к Сорену кувшин с кислым молоком. Тот отхлебнул, поморщился.

— Мне будет снисхождение?

— Не тяни и не торгуйся. Кто здесь был? Куда они поехали?

— Не скажу.

Талызин передернул затвор. Гай подпрыгнул:

— Вы права не имеете! Вы же! Вы же не станете меня убивать? Это нечестно!

— Кто бы о чести говорил, — оперативник сел, поставив ружье между коленями. — Я бы соли зарядил да в тебя при попытке к бегству грохнул. Да начальство вот не позволит.

Даль посетовал, что не взял с собой часы. Голова тупо болела, руку тянуло.

Гай простецки вытер тылом ладони у себя под носом.

— Эдик жил, Вырезуб. Мы условились, что тут встретимся. Он молоко в поселке продавал, видел Аришу. И нашу ячейку подключили.

— Ячейку, значит, — Даль подтянул кувшин и опрокинул в себя молоко, глотая комки и приятную на вкус сыворотку. Стало прохладнее.

— Детали потом. Куда они двинулись?

— Эдя и Ариша? — уточнил Гай со слезами в голосе.

— А тут еще кто-то был?

— Только я. Я не хотел стрелять, честно! Оно само как-то получилось, — юноша увял и поскреб носком сапога половицу.

— Так куда они отправились?

— На фабрику. Там дача для инженеров была. Ну, когда ночевать оставались. Производственный цикл, все такое.

— На дачу… И долго там просидят?

— Долго, — Гай захлопал пушистыми, как у девушки, ресницами. — Андрей совсем болен. Ариша доктора к нему должна была привезти.

— Это Володю? Ах, да, у него же дырка в заднице, — весело сказал Талызин. — Будущий военный хирург для Ленцингера самое то.

Сорен стиснул губы.

— Скачите за вашим мастером, Инна, чтобы зря там не искать. Савин пусть подтягивается. И собаку раздобудьте.

— А с этим что? — Талызин толкнул Гая в плечо. Тот обернулся с видом уязвленной гордости, но ума хватило язык придержать.

— В кладовку заприте, что ли.

— Связать? — все же потомственный аристократ не бедный студент на пенсионе, чтобы заковать без приказа. Даль тряхнул головой, чувствуя, как в ней нарастает гудение. И решил не церемониться:

— Да!

— Вам к доктору надо, Даль Олегович, — мягко сказала Инна.

— Потом.

Подосадовал, что Володя не с ними. И помощь бы оказал. И самое время допросить, пока Инна ездит, обоих. Ставку очную устроить. А, потом.

Глава 11

Инна с Талызиным вышли. Венедикт толкал перед собой пленника. Даль осмотрел комнату, примечая, как все стоит, и начал обыск.

Ничего примечательного тут не держали, разве что пару газетенок со статьями Залевич — на них хозяин сушил пустырник и валериану. Несколько книжек, одобренных комиссариатом — Даль увидел слегка расплывшиесяцензорские печати. Сундучок с личными вещами: мыло, бритвенный прибор, зубочистки — все же Зои привила сыну строгую привычку к гигиене.

И на самом дне, под пожелтевшей газетой «Эрлирангордское время» десятилетней давности, — рукописная тетрадка в клеточку.

Ее Даль изъял, без понятых, да где в этой глухомани понятых искать? А тетрадка, если это Эдичкин труд, — потенциально опасная.

Время тянулось за полдень и дальше, чтобы сорваться в галоп, когда прибыла с подкреплением и фабричным мастером Инна.

Даже рука, казалось, стала меньше болеть. Тем более, что рану осмотрел, обработал и перевязал привезенный Инной доктор. Кроме доктора вошли в сторожку, зацепив друг друга в дверях, тощий фабричный мастер и крупный полицейский с овчаром на поводке. Проводник то ли поклонился, то ли пригнулся у притолоки и стеснительным басом представился:

— Кузьма. А это Шутник.

Овчар снисходительно промолчал.

— Михалыч, — представила мастера Инна. Тот стянул с головы картуз со сломанным козырьком.

Пока Крапивина лечили, мастер разложил на столе привезенные с собой пожелтевшие, пыльные бумаги. Даль даже головой потряс. Все повторялось. Накануне они сидели в поместье над картой местности, сегодня в сторожке — над планами фабрики. Эх, знать бы — еще вчера Михалыча неоценимого этого к делу подключил. Устал, совершаю ошибки. Но ведь не собирался же лихачить! Взять только Аришу на горячем и Володю допросить.

— Не, за хранилища дальше они не пойдут, — цыкал сквозь редкие зубы Михалыч. — Там даже когда за лето подсохло, до самого моря болота тянутся. Потопятся беглые без проводника. Если барончик тут, то знает, что сами себя в угол загнали. И по бокам тож болото, не пройти самим никак.

Дед потыкал обкуренным пальцем в план, и им же поскреб под бородою.

— Туда на лодке через озеро раньше можно было, а сейчас только чугункой и шоссе барон строить начал для богатых заказчиков, чтоб с работягами в «летучке» не тряслись. Не достроил, но насыпь есть, хоть и заросла изрядно, — Михалыч отчеркнул ногтем полоску за озером, параллельную железной дороге.

— Савин, двоих на шоссе поставишь, чтоб и мышь не проскочила.

— Сделаем, Даль Олегович, — прогудел тот.

— А не могут они в болота забиться, землянку отрыть и там сидеть? — спросила Инна. Венедикт облил тетку веселым взглядом:

— Накануне зимы, в землянке, с барышней… Я так не думаю. Да и жрать захотят — все одно кто-то в лавку выползет или ради Тумаллан просить начнет.

— Где бы они могли прятаться, по-вашему, Михалыч? — спросил уважительно Даль.

— Ночи холодные, — опять поскреб бороду мастер. — Так что два места годящие только там и есть. Было бы три, так парадную контору старый барон не успел достроить. Остаются дача инженеров и моя контора в швейном цеху, вот тут.

Он потыкал в план.

— Народ у нас… прямо сказать, негодящий народец. Все, что можно было, разобрали и утащили, половину ограды выкопали. Даже мачте причальной ногу подпилили, мало-мало не убила ворюг, так там за цехами и лежит. И проклятия не побоялись! — развел он ладонями. — Печки бы чугунные выломали и унесли — так они серединой в стену вмурованы, чтобы обе комнаты греть, обвалилось бы там все. Ну а где печка — там эти ваши беглые жаться станут. Я маракую так.

— А тут что? — указал Даль поочередно на вытянутые прямоугольники зданий на плане.

— Ну, тут вот пакгауз, сюда сразу с поезда сгружают… сгружали материалы и инструменты. Справа переодевалка вот. Тут токарный цех, тут сушильный, — вел пальцем по плану Михалыч, тяжело вздыхая. — Для моторного вот это вот место разметили, — показал он по левую сторону пути. — Пошли бы заказы — мы бы все на месте делали. А так только оболочки шили сами, а остальное собирали из привезенного. Тута вот ангар. Жутко там, — передернул старик плечами. — Эх. Какое дело загубили!

— Спасибо, ясно, — оборвал поток его страданий комиссар. Окликнул подчиненных, отдавай последние распоряжения.

— Гриша, Андрей! Гая в усадьбу. Коз и корову туда же, дом заприте. После со всем этим разберемся.

Стараясь не пользоваться раненной рукой, Даль вскочил на подведенного к крыльцу гнедого. Засада с ней какая-то: то химера, то Гай Сорен. По возвращении допросит мелкую дрянь с пристрастием и деда его известит. Пусть берет до суда на поруки и сам за него отвечает. Но это все потом. А теперь они скакали, не жалея ни лошадиных сил, ни собственных — гнали, как в романе Анастазия, пятого из Сановых учеников. Любил вьюноша описывать погони, знал в них толк.

Даль подумал, какая же гадость, если его жизнью управляет какой-то молодой подонок. И заорал, выплескивая отвращение. Конь шарахнулся. Сбоку подскакала Инна, ухватила повод. Комиссар скрипнул зубами. Но пенять подчиненной не стал.

Песчаные плеши по обе стороны насыпи с редко торчащими сурепкой, пижмой и подушками лилового и белого вереска как-то внезапно закончились. И теперь всадники ехали в тесном тоннеле зелени, каким стала чугунка со временем. Чернолесье перло из жирной земли, переплетаясь над головами, и казалось, что они движутся в желтой болотной воде. Калина, и бересклет, и волчье лыко, и ольха шелестели, и скрипели, и потрескивали, и роняли сухие листья на каменный отсев между шпалами. Приходилось пригибаться под особенно низкими ветками, так и норовящими хлестнуть по глазам.

Даль предупредил:

— Вперед не рвемся.

«Хотите романа с погонями, Анастазий? — спросил мысленно. — Будет роман с погонями. Это я вам гарантирую. Но лишь тогда, когда это потребуется мне».

Они проехали около часа, когда над деревьями и густыми кустами показалось, точно выплеснуло, фабричное здание — тот самый швейный цех, — похожее на замок.

Проектировал его видный архитектор и местоположение выбрал красивейшее — над озером. Чтобы краснокирпичными стенами с зубцами отражалось в ясной воде. Массивный куб из рыжего местного кирпича, а над ним кубик поменьше. По стенам зубцы, а на флагштоке над плоской крышей знамя барона Ленцингера. Конечно, при обильных снегопадах здешних зим плоские крыши, скорее, минус. Как и высокие окна: хоть светло в цехах, да холодно. И печки не спасают. Если, конечно, нет калориферной системы. Михалыч о ней не говорил.

Ржавый флагшток пустовал. Озеро заросло красноталом, вербой, ивняком по топким берегам до того густо, что верхний этаж с зубчиками едва виднелся.

Стояла тишина, такая глухая, что закладывало уши.

— С крыши нас не высочат?

— Не вылезут на крышу, — проворчал мастер. — Даже на галерею не смогут: люк прикипел намертво. Мы уж пробовали… Ат!

Держался старик на своей каурой мешковато, но крепко. И, спугнув кобылу резким взмахом рук, в галоп ей перейти не позволил.

— А печи для калорифера в подвале?

— Не успели поставить, — нисколько не удивился вопросу Михалыч.

Пробежали вдоль сырых зарослей с плеском воды и громким кряканьем уток. Спешились. Услыхав их, заржал в лозах конь. Каурая попыталась ответить и огребла кулаком в морду от Михалыча. А полицейские лошади привычны были молчать.

Судя по вензелю на чепраке: «ГС» в золотом венке, — это был конь Гая. Да и по виду тоже. Скакун грыз удила, дергал привязанный к кусту повод, косил огненным глазом. Бил копытом, лебединую шею изгибал, зубы показывал. Талызин окоротил его, привязал к морде торбу с овсом. Кроме коня, в лозняке никого не было, только несколько зацепившихся ниточек от Аришиной одежды.

Шутник, стараясь держаться подальше от подков, старательно нюхал воздух.

Инна вместе с Савиным отвела и других коней в те же кусты.

— Гриша, с ними останешься!

Разумно. В зарослях, в которые превратились окрестности и частично сама территория, кони бесполезны. Только лишнее внимание привлекут или ноги на корнях переломают.

Шутник привел погоню по чугунке до ржавых ворот, как по ниточке. Оглянулся на хозяина. Створки слепило ржавчиной наглухо, приоткрыть и стараться не стоило.

— Другой стороной пошли. Если были здесь, — сказал Талызин вполголоса.

Михалыч хмыкнул. Поманил всех налево. Пролез, раздвигая густые ветки. В паре саженей от ворот забор был сломан. Остатки валялись, придавив кусты. В пролом спокойно прошла бы ломовая телега.

— Под воротами пролезли, — Инна сняла с воротины несколько ситцевых ниток знакомого Далю колера. — Вишь, жаба толстая, еле подкатилась.

И спрятала нитки в полотняный мешочек для улик, карандашом помечая время и место.

Старый мастер, усмехаясь, развел руками: ну, дураки и есть.

— Хватит тут крутиться, — проворчал Даль, поглядывая на крышу образованного ветками туннеля. — Сергей, Венедикт, разведайте.

— Я им покажу, чтоб не плутали, — гордо поднял подбородок Михалыч. Комиссар с сомнением глянул на него: а ну как нашумит? Или под пулю попадет.

Мастер понял его колебания, усмехнулся в седые усы:

— Не боись, хлопчик. Я тут несунов ловил когда-а еще…

А, пусть идет, решил Даль.

Подмигнул Талызину: охраняйте старика.

Но мастер юркнул в ворота живее молодых и совершенно беззвучно.

Инна хмыкнула: несунов ловил, как же! Скорее, сам нес. Но мысли не стала озвучивать.

А комиссар, стараясь отвлечься от ноющей боли в ране, опять стал думать о верховых. С одной стороны, разумно, поди их в кусты пропихай, треск на весь околоток поднимут. Да и здоровые, высмотреть проще. С другой — фабричная территория велика. Пока всю обшаришь — подметки износятся. Да и солнце к закату клонится.

День не совсем короткий еще, но не лето, к девяти стемнеет. Поспешать надо. И не торопиться. И все это разом. Или подкрепление запросить, оставить все до утра? А если уйдут ночью? Или Гай соврал, и беглецов тут точно нет?

Вместо азарта сыщика, висящего на хвосте добычи, Даль чувствовал усталость. Огрызнулась добыча и скрылась.

Надежда была на собаку. Шутник след не упустит. Но если сообразят его дальше табаком присыпать? Или уйдут по воде?

«Я заранее настроен на неудачу, это нехорошо», — упрекнул себя комиссар. Если тут ничего не найдут — надо возвращаться. Допросить Гая и Володю, выписать ордер на арест ненаследной принцессы Камаль и обыск лавки «Под висельником». Еще раз припугнуть Гюльшу братом. Очную ставку с Залевич и Гаем устроить. Одинокого бога тряхнуть.

В общем, действовать кропотливо и медленно, как привык. Выявляя цепь инсургентов, а празднование коронации отменить. То есть, не вообще праздник, а это дурацкое шествие. А Алису к Майронису в обитель Паэгли, Корабельщику под крыло. «Господи, — взмолился Даль, глядя на плывущее по небу облачко. — Делай что хочешь со мной, только ее сохрани». Сорвался ветер, обсыпал комиссара желтыми капельками — листиками акации. Осень.

— Даль Олегович, — тронула его за запястье Инна. Указала на лозняк. Под ним пролезали разведчики. Лица были довольными.

— Были они на даче. Были. Натоптали и следы не замели.

Талызин отстранил Михалыча:

— С дачи ушли, перебрались в цех, я думаю. Кого-то волокли на матрасе, уронили, остались следы. Я из бинокля все осторожно осмотрел. Да и Шутник показал все их телодвижения. Но во двор мы пока его не пустили.

— Вон, Михалыч считает, его контору заняли, — стараясь умерить голосище, поддержал Кузьма. — Если не в лоб, ангаром двинемся, — показал на карте, — они нас и не заметят.

— Ленцингер-младший хорошо знает окрестности.

Михалыч развел ладони:

— Учтем, а как же.

Крапивин дернул здоровым плечом.

— Тогда действуйте.

Небо постепенно делалось розовым. По нему черной рябью туда и сюда метались вороны. Хрипло, раздражающе кричали.

Даль спросил у Венедикта часы, проверил время. Час был дан оперативникам, чтобы занять позиции. Трое шли трубой из пустых хранилищ, шестеро должны были осмотреть цеха, Савину предстояло вскрыть люк перехода из ангара, если тот не поддастся изнутри. Еще двое занимались недостроенной парадной конторой. Кузьма с собакой пялился на Даля с широко раскрытыми глазами.

— Шутник говорит, там они, — указал он на замок-цех.

— Если не дураки, то хоть одного наблюдателя выставили. Лучше перебдим и накроем, чем по всей территории за ними гоняться. Даже с овчаром.

— Могли выставить, — покивал Михалыч и указал пальцем на угол здания. — Во-он на балкон за зубец. Если не дураки.

— Троих выставить могли, а Ариша с раненым.

Инна, не оглядываясь, фыркнула.

— Из-за дробины в жопе столько истерик. Доволочется до окна и Андрей как-нибудь.

— Савин, окна на себя возьмешь, проемы пустые и широкие, могут выскочить.

— Есть!

Даль хлопнул крышкой часов:

— Пошли.

Если не шумели, не стреляли — в заброшенных цехах все обошлось гладко. И беглецы в конторе, в швейном цеху. Собака то же поведением говорит.

— Пускай! — махнул он Кузьме. Тот отцепил поводок. Шутник метнулся серой тенью к боковой узкой двери цеха, бросился на нее тушей, стал скрести лапами.

Кузьма подмогнул собаке плечом:

— Как пробкой заткнули, заразы.

— Попробуй выбить. Не выйдет — давай за нами. Михалыч, стереги двери, только близко не стой. И знак подай, ну кричи, если что.

— Да уж не дурак… на пулю нарываться, — старик хмыкнул. — Корабельщик с вами, хлопчики.

Грохнуло и по другую сторону квадратного здания — должно быть, и там двери оказались перекрыты.

Даль встал на фундамент и подтянулся, заглядывая в высокое арочное окно. Раненая рука сразу же заболела.

Внизу в цеху было серо и пусто, по кирпичному полу ветер гонял катыши пыли и древесный мусор.

Беглецы сгрудились наверху, один бежал по сетчатой галерее под крышей цеха, та гремела. Анастазий, мать его, любитель погонь.

— Внутрь давай! — выкрикнул Даль, не понижая голоса. Анастазий перся узкими мостками к остальным. Через крашеную стену конторы пялилась испуганными глазами Ариша…

Савин полез в окно, оседлал подоконник. Анастазий выстрелил из револьвера, пуля выбила щепу из рамы. Савин ответил. Загремели остатки стекла, поднялось бешеное эхо. Невесть откуда взлетел, заметался по цеху голубь-сизарь. А Анастазий полетел на пол, нелепо взмахивая руками. На железную лесенку в контору выскочил Кривец с ножом, и тут как раз подалась боковая дверь, и Шутник, ученый против ножа, опрокинул юношу, прокусив руку с оружием, и, рыча, встал Кривцу на грудь. А оперативники — кроме оставшихся на постах и с лошадьми — лезли в ворота.

— Собаку отзови, — сказал Кузьме Талызин. Поднял Кривца, вместе с полицейским сволок вниз. Стал перевязывать.

Сверху свели светленького Эдичку, снесли на матрасе бледного Андрюшу Ленцингера. Инна отвесила пощечину визжащей Арише.

— Так просто, — устало удивился Даль. — Так просто накрыть сразу всех.

Доктор наклонился над Анастазием. Тяжело вздохнул, закончив осмотр:

— Доска нужна, чтобы его перенести.

— Будет, — Даль кивнул Талызину.

— В ангаре вроде стояли, поищите там, — один из оперативников махнул рукой на широкие ворота напротив ряда окон, сквозь которые Даль и Савин влезли.

— Постойте! — доктор пошарил у Анастазия в кармане. — Он просит это ей отдать, — показал он на Аришу.

— Дайте сюда, — несмотря на обилие окон, Далю показалось темно. Он подошел к воротам. Расправил пожеванный листик в клеточку.

…Закачается ленивый огонь

Над замком или над многоэтажкой,

Но мы вырвемся из круга,

Потому что друг без друга

Мы лишь куклы. А вместе…

Если бы кто сказал, что Даль тогда что-то почувствовал — он бы соврал. Не было ни интуиции, ни прозрения. Ни даже сыщицкого чутья. Просто желание, чтобы все наконец закончилось.

— Выводите их! Талызин, пошли за доской.

— Может, я? — вызвалась Инна. — Рука болит?

Эта опека наконец взбесила Даля, разорвалась где-то внутри. Стараясь казаться вежливым, он отрицательно кивнул и зашел в ангар, где недостроенный дирижабль лежал, как обглоданный кит. Сморщенная обшивки из прорезиненной парусины свисала, собрав паутину и пыль, что была в ангаре, и выглядела, как занавеска в руинах — неуместно и жутко.

Даль с Талызиным стали шариться у стен, досадуя, что нет фонаря. И тут сзади зашипело, грохнуло — и прекрасное, похожее на крепость здание стало беззвучно складываться в себя. С дымом, плеском огня, клубами пыли, оседая, не разлетаясь дальше определенной, достаточно узкой границы. В растянутом патокой времени. Пучилось пузырями и обратилось в груду оплавленных кирпичей противу всех законов физики, не вызвав дальнейших разрушений и почти мгновенно. Что-то хрустнуло и упало рядом с Далем, и безумный день наконец закончился.

— Пещь огненная… Даль Олегович, Даль! Очнитесь, пожалуйста. Мать твою! Вы мне жизнь спасли.

— Что? Та-лы-зин.

— Очухались, вас к врачу надо. Вон по башке как приложило.

— Талызин!

— Смирно лежите. Наш-то доктор… преставился.

— Улики.

— Какие улики? В корку там спеклось все. Тела от кирпичей не отделишь. Верхом передо мной поедете. Так будет быстрее.

Обхватил Даля, перекинув его руку себе через плечо. Почти поволок через комнату — Даль удивился, осознав, что лежал на даче инженеров — и коридором. Коней, как оказалось, уже привели к крыльцу. Комиссару помогли сесть в седло. Талызин запрыгнул сзади.

— Что…

— Вторжение это было. Прорыв абсолютного текста. Вы меня спасли, что за доской погнали этой гребаной для убийцы. Стихоплет, мля.

— Анастазий?

— Из-за него накрыло. И его, и наших. Инна, Савин, Кузьма с Шутником. Вот уж невинная душа.

— Анастазий стихов не пишет, — прошептал Даль пересохшими губами. — Это Сан.

— Тварь. Ненавижу, — закончил Талызин. — Вас к докторам доставим — вернусь. Все измерим, опишем, будет протокол и отчет для государыни. Этих не жалко, гори они пламенем.

Он страдал и оттого был многословен.

— Но наши! Надо пенсии всем. И остальных под корень за такое… за злоумышления. Отомстить, Даль Олегович.

— По закону.

— Да.

— Главный не вышел. Я боюсь, — слова отнесло ветром на ходу.

— Что?

— За государыню. Боюсь.

— Охороним. Волоску не дадим упасть.

— Хорошо.

Даль прикрыл веки. Лицо саднило. В голове звенели не то колокольчики. Не то чугунные галереи и лесенки швейного цеха. Комиссар потрогал опаленную щеку. Борода расти не будет. С Инной он был жесток, не позволил стать ближе. Теперь Инны нет.

— Мы в академию вас.

— Молчите.

— Вот уж болтать не станем, — все верно понял Талызин. — Сами распорядитесь потом.

Глава 12

В военно-медицинской академии Крапивина перевязали, вкололи морфий и отправили отдыхать. Мир скукожился до размытого пятна, а дальше комиссар ничего не помнил. И долго пытался понять, где очнулся утром. Никак не складывались щелястый потолок, девичья постелька с балдахином и алые герани на подоконнике.

— С добрым утром, Даль Олегович.

Талызин встал со стула у стены и подошел к кровати, скрипя половицами.

— В черном теле вы сотрудников держите.

— Почему?

Венедикт хохотнул:

— Так единственная пристойная кровать нашлась в спальне этой вашей Адашевой.

Теперь до Даля наконец дошло: поместье.

— Как я сюда попал?

— Я вас привез. На авто. Посчитал, что так будет лучше. Для академии. Ох, и бузили вы там, — он, весело щурясь, помотал головой. — Нет, что у нас нелюбовь с военными крепкая, я как бы в теме. Но обзывать ректора козлом — это уже перебор, право же…

— Что, серьезно?

— Говорили еще, что у них дисциплина ни к черту. И порывались караулу, упустившему Вереса, морду набить. И доктору, что вас перевязывал. Ну, я вас сгреб и…

— Спасибо, — от всего сердца сказал Талызину Даль.

— А вот вставать не пробуйте, — удержал тот начальство. — Я вам чаю принесу сейчас. С бараньками. И утку.

— Подите к лешему! — рявкнул комиссар, чувствуя, как в голове гулко отдается собственный голос. — То есть, того, руку дайте.

И упрямо уселся в постели, свесив ноги на неметеный пол. За окошком было серенько. Качались ясеневые кусты, скребя окошко языками золотых листьев. В доме было мертвенно тихо. Даже ходики не стучали.

— Гай с Вересом где?

— Сидят по кладовым. Разным. Дедкина внука я допросил. Столько пафосу натекло — аж обляпало. А так ничего такого и не знает, что нам было бы не известно. А Вереса вам оставил.

— Володя знает, что Ариша погибла?

— Нет.

Ненавидя себя за слабость, Даль справил нужду с крыльца на доцветающие георгины и трясущимися руками завязал веревку на подштанниках. Талызин под локоть повел его в дом. Бросил куртку с плеч комиссара на вешалку, усадил на кровать и ушел за обещанным чаем.

Помог Далю умыться, поливая из кружки с лебедями на белой эмали. Одел. Есть комиссар не смог — его воротило от еды, даже от запаха. Обошелся чаем. Приказал привести Володю Вереса. Сидел на кровати, для арестанта Талызин поставил табурет, сам устроился с протоколом к туалетному столику.

Чувствовал себя Володя в бывшей спаленке Ариши неуютно. Ерзал, вертел головой. Прятал глаза.

— Что же вы, господин Верес, — как бы даже с сочувствием спросил Даль, — злоумышляли противу государыни и к замужней особе подбивали клинья?

— Что?

Белесые ресницы задрожали. Володя поднял скованные руки, чтобы зачесать назад волосы и так справиться с волнением.

— Раскуйте вы уже его, — вздохнул Даль. — Он слово даст, что не сбежит.

— А если не дам?

Талызин усмехнулся:

— Дадите. Бросила вас дамочка.

Володя привстал:

— Н-не… не называйте ее так!

— А собственно, почему? — приподнял бровь комиссар. По его кивку Венедикт бросил арестованному на колени папку с делом Ариши, раскрытую на свидетельстве о браке. И со щелчком отомкнул на нем кандалы. Впрочем, не пряча далеко.

Володя, опустив голову, вчитался в витиеватый и убористый почерк искоростеньского писца.

— Мона Адашева в браке?

— Только не пойте, что это вынужденный шаг беглянки.

— Я не пою… то есть…

— Вам она другое наплела, — поджал губы Венедикт.

— Я собирался с ней повенчаться. Это… это неправда! — Верес стряхнул папку с колен, как ядовитое насекомое. Бумаги разлетелись. Талызин сложил их на место и убрал папку подальше. — Это…

— Фальшивка «крысятника», чтобы сбить вас с толку и опорочить честное имя честной девушки? Ну, договаривайте же! — Даль почувствовал озноб, но встать и подойти к разжаренной печке не рискнул из-за головокружения.

— Да…

— Вот больше нам делать нечего, чтобы готовить для вас фальшивки, — сморщил нос Венедикт. — Это девица наплела вам с три короба, а вы уши развесили. И оказались в соучастниках государственного заговора, между прочим.

Володя перевел взгляд с него на Даля:

— Вам плохо!

— Обойдусь. Держите при себе ваше сочувствие.

Володя покраснел.

— Чего вам не хватало, господин Верес? — комиссар глубоко вздохнул. — Пенсия, возможность блестящей карьеры. Для того ли ваша матушка хлопотала, писала на высочайшее имя? Чтобы, получив все, вы предали благодетельницу?

Верес вскочил, нелепо взмахнув руками.

— Я никого не предавал! Это какая-то чудовищная ошибка!

— Никакой. И не кричите так. Сядьте!

Даль поморщился.

— Талызин, выдайте ему перо и бумагу. Пусть опишет все, что у нее было с этой, Адашевой. И как можно подробнее. С кем она сношения имела, где, о чем говорили. Подписку о неразглашении возьми.

— А потом?

— Дай ему записку для академии. И пусть идет. Судить за глупость у нас закона нет. Да и мать его с сестрой жалко.

Махнул пятерней, словно отстраняясь, лег и оборотился к стене.

И проснулся, казалось бы, почти сразу, от воя двигателя и скрипа гравия на подъездной дороге. Громко взревел клаксон. Гравий застучал в стены, когда машина развернулась, и двигатель заглох. На крыльце послышались шаги, двери скрипнули. И Даль, помятый со сна, едва спустил на половичок у кровати босые ноги, как вошла государыня. За ней шли горничная с баулом и канцлер. Комиссар подумал, что не видел его с той ночи, как канцлер влетел в гостиницу сообщить о приезде моны Адашевой. За это время, казалось, минула тысяча лет. Но Роганский все так же недовольно щурился и поджимал узкие губы — жалел, должно быть, что Даль не погиб.

Алиса небрежно повела плечами, сбрасывая пелерину канцлеру на руки.

— Где тут можно переодеться?

Поклонился, вбежав, Талызин:

— Позвольте, я покажу.

Государыня жестом отправила с ним служанку и канцлера. И шагнула к Далю. Придержала за плечи, чтобы не вздумал вставать. И, сдернув перчатку зубами, протянула руку для поцелуя. Иногда мысли сбываются криво, но, боже… Даль взял ее замерзшие пальцы в ладонь и удерживал, согревая. Поднося к губам медленно-медленно. Молясь, чтобы время остановилось. Опустив голову — чтобы Алиса не видела его слез.

— Вы здесь…

— Я приехала на похороны, Даль Олегович.

Он вдруг подумал, что не спросил у Венедикта, какой сегодня день. Мало ли сколько мог проспать.

— Сегодня вторник.

Талызин от двери закивал. Значит, Даль провалялся целые сутки. Ах, как нехорошо…

— Гриша! Кто там?! Умыться, одежду свежую! — заорал он, когда государыня вышла переодеваться, и солнце ушло вместе с нею, оставив черных мушек бегать перед глазами.

— Не суетись, — сказал Венедикт. — Мы все сделали. Из спекшихся руин вырубили, кого смогли. Опознали. Родственников известили. У кого они есть. В нашей работе проще быть одиноким… — он вздохнул и предоставил Грише позаботиться о начальстве. Даль умывался с остервенением здоровой рукой, переодевался в чистое, торопясь, не желая выглядеть помятым и жалким. Приказал побрить себя и нахлюпался чаю, не позволяя тому вылезти наружу. Помазал виски одеколоном и, опираясь на сотрудников, встал.

— Вы в машине поедете, Даль Олегович, — сказал Венедикт. — Или я вас тут запру.

— Леший с вами, в машине так в машине.

Он дал вывести себя на крыльцо и зажмурился, ослепнув от солнца. А потом смотрел только на Алису — как она сидит с прямой спиной на рыжем коне. Ниже чепрака спускается синее парадное платье. И на белом меху дрожат черные горностаевые хвостики. Каштановые волосы подобраны и окольцованы широкой короной. Вокруг государыни и авто выстроился кортеж. Канцлер лениво откинулся на кожаные подушки рядом с Далем.

— Поехали.

Шофер поправил краги и спустил на глаза очки. Мотор взревел. Кони пошли размашистым галопом рядом с автомобилем.

Поселковый храм сегодня выглядел пустым, словно заколоченным. Но стоило кортежу подъехать, как рыжебородый батюшка выскочил из вянущих кустов сирени и потянул на себя визжащую воротину. Лицо у ходящего под корабеллой было юношески припухлое, зубы чакали, а руки дрожали — не то от холода, не то от паники, а скорее, от того и другого разом. И он пятился задом, низко кланяясь, пока едва не запнулся о крыльцо. И тут уж очнулся, выпрямился и входил в двери важно, неся перед собой живот. Кортеж змеею втянулся за ним. Талызин деликатно придержал государыню, пока охрана еще раз осматривала церковные закоулки.

Внутри были свои да несколько поселковых. Вдова Кузьмы чуть слышно всхлипывала в платок. Сотрудники департамента стояли с каменными лицами. И гробы стояли по обе стороны от наалтарной чаши, закрытые. Сквозняк морщил в чаше воду, шуршал висюльками хороса-кораблика. Под ногами слабенько поскрипывали половицы, шелестела одежда, слышался сдавленный плач. Батюшка дискантом вел заупокойную молитву. Толпа подтягивала в нужных местах. Из открытых боковых дверей несло запахом разрытой земли.

Когда служба закончилась, комиссар машинально шагнул налево, мечтая очутиться на воздухе как можно скорее. Прислонился к стене у двери, слушая, как сдержанно матюкаются могильщики, вынося груз на широких ременных петлях. Разницы между гробами не было — полированный дуб там и там. Только у пяти могил стоял, стянув фуражку, один Владимир Верес. Да какая-то баба, проходя, сплюнула в яму.

Обойдя церквушку посолонь, вышел Даль к другому ряду могил — раза в три длиннее. Государыня в тишине смотрела на испятнанное тучами небо.

— …Корабельщик примет вас всех, и охотников, и создателей, и Шутника. Сегодня в небе над Метральезой каждому из вас загорится звезда.

Даль был до смерти благодарен Алисе, что обошлось без лафетов, склоненных знамен, пушечной пальбы и военных оркестров — этой пошлости парадных похорон. И что не в Эрлирангорде. Намного уместнее были сейчас почти деревенская церквушка и облетающие с веток золотые и багряные листья. Под револьверные выстрелы гробы опустили в ямы и стали забрасывать землей. Плачущих родных увели.

Завтра во всех столичных газетах появится маленькая заметка — в самом углу «подвала», рядом с выходными данными: «На закрытой дирижабельной фабрике барона Ленцингера произошло возгорание и взрыв хранилищ с водородом. Пострадали старый фабричный мастер и полицейский патруль, совершающий обход территории. Приносим свои соболезнования семьям погибших».

Родственникам мертвых учеников Сана пойдет сухое казенное уведомление. Хотя те отреклись от них еще при жизни.

В поселке дела комиссара были закончены. Пора было возвращаться в столицу.

Утром следующего за похоронами дня сотрудники комиссариата безопасности и печати обыскивали книжную лавку и жилищей ненаследной принцессы Гюльши Камаль. Погода радовала неожиданным солнцем. Бросался в глаза носок блестящего сапога, выставленный из двери на высокое крыльцо «У висельника». В сапоге кто-то был, а вернее, не кто-то а правая нога Венедикта Талызина, вышедшего перекурить и привлекшего сторожкие взоры соседей моны Камаль. Несмотря на опасения и строгие окрики не препятствовать работе, они зыркали из окон и из-под арки, выглядывали в двери мастерских и магазинчиков и через ограды, а к веренице блестящих авто пришлось поставить охрану, чтобы гонять вездесущих пацанов.

Тюремную карету с зарешеченными окошками через арку загнали вглубь двора напротив лавки Гюльши, к сараям — и без того следственной группе внимания хватало.

На зорьке, когда только-только выгнали коров и не убранные дворниками лепешки на мостовой еще исходили паром, а хозяйки не собрались мыть участки перед домами мылом и щелоком, лавку Гюльши Камаль оцепили, вошли через оба входа, оставив охрану под окнами, и вот уже второй час проводили в комнатах, на чердаке и в подвале обыск на предмет запрещенной литературы, перетряхивая каждую книжку, журнал, подшивку газет и проверяя на содержание, потому как листы могли быть вшиты в совершенно невинную обложку или даже книгу. Проверяли накладные, мытные квитки, переплетную мастерскую. Вытянули из постели и доставили, чтобы допросить, переплетчика. Согнали вниз хозяйку и обыскивали квартиру и служебный кабинет. Дело долгое, муторное, требующее сосредоточения.

Кроме двух десятков своих сотрудников Даль привлек к нему столичный комиссариат, и все же улов был жиденький. Старый роман Одинокого бога, те же подметные газетенки моны Залевич, сборничек стихов Сана, несколько подозрительных пометок самой Гюльши.

Глядя, как Гриша тюкает по клавишам «Подлесицы», набирая шапку протокола, Даль остро чувствовал, как ему не хватает Инны. И тупо болела голова.

Вслед за Талызиным комиссар вышел на крыльцо, неся в себе тяжелый гнев, и тут же занавески на окнах соседних домов едва ли не разом заколыхались, скрывая обывателей.

— Вам бы присесть, Даль Олегович, — заботливо сказал Венедикт.

— Я в порядке, — огрызнулся Даль. Взял предложенную сигарету, размял, раскурив, пустил дым колечками, вдыхая привычную горечь элитного табака.

— Ничего?

— Ничего, — Талызин вздохнул и переступил, пуская зайчики начищенными голенищами. А Далю хотелось, чтобы сейчас были обложные тучи, туман — это куда сильнее соответствовало его мироощущению. Застрелиться бы… Но ведь Сан не застрелится, так и будет угрожать государыне. А потому и ему, Далю, следует жить. Мысль скакнула, вернув ощущение теплых пальцев Алисы в его руках. Она нарочно стянула перчатку — зубами, потому что тонкая кожа, прошитая нитями крест-накрест, словно прилипла к кисти и не хотела поддаваться.

Пальцы тонкие, теплые, неожиданно сильные, но в его ладонях ее кисть утонула, точно птенец в гнезде. И так длилось долгое-долгое мгновение. Мечты сбываются странно и криво.

Даль вытер лоб, задевая повязку, и вернулся вглубь магазина, в полутьму, едва разгоняемую светильниками.

— Это произвол, — сказала Гюльша, брезгливо искоса глядя на подсунутый ей протокол. — Вам не кажется, господин комиссар, что вы перешли все границы? И что ваши действия сейчас напоминают деяния Одинокого бога?

— Между нами есть существенное различие, Гюльша Ревазовна. Все, что я совершаю сейчас, происходит в строгом соответствии с законом, обсужденным и принятым с согласия всей Метральезы. А если кому-то не хватает совести или ума, чтобы просчитать последствия своих поступков — то Корабельщик ему судья.

Гюльша глянула на Даля влажными темными глазищами.

— Я поклоняюсь Бастет.

— Тогда мы вас депортируем. Пусть вас судит брат по искоростеньским законам.

— Не можете вы без шантажа, Даль Олегович.

— Не вижу смысла с вами церемониться, — отрубил он. — Погибли люди. А наша тюрьма будет слишком мягким наказанием за это, не то, что устроит вам брат.

— Мою вину еще надо доказать!

— Не ведите себя пафосно, как Мята Залевич, — бросил Даль устало. — Доказательств у нас предостаточно. Гай Сорен не может похвастать вашим искоростеньским упорством да и упорством вообще. Он сдал с потрохами всю вашу тайную организацию.

Гюльша уселась, сложив руки на коленях, практически теряясь в кресле из-за темного платья и волос. Только лицо и кисти светились да отблескивал на платье золотой галун.

— Я не хочу назад, Даль Олегович. Я убью себя.

— Что ж, одной заботой меньше, — весело произнес, вставая за плечами Даля, Талызин.

Был один из тех ярких безоблачных дней конца сентября — начала октября, когда, кажется, опять вернулось лето. Облачка мелкие и пушистые редко разбросаны по голубому небу: бледному, не успевшему набрать синевы. А солнце выделяет выпуклости и трещины в камнях старинного укрепления. И играет на розе и узких окнах Храмины и отражается от арочных окон галерее напротив, делая сумрачный колодец двора искристо-праздничным. Но Даль не любовался бликами солнца на стекле, а следил за рабочими, неспешно таскающими к двери на галерею мешки с цемянкой и кирпич. Рабочие не суетились, не торопились, делали дело основательно. Кирпич лежал аккуратной горкой, мастеровые замешивали раствор на яичном белке. Яйца лежали тут же в почерневшей лозовой корзине Далю чуть ли не в пояс. Куриные, желтые, крупные.

У второй двери в галерею шла такая же работа. Переходя в обход туда-сюда, комиссар все думал, отчего не приказал замуровать галерею сразу. Наверху на башню поставить наблюдателей — чтобы предупредили, если стрелок умостится на крыше перехода. Или вон пару химер-охранниц на эту крышу взгромоздить. Из тронного зала перенести на время процессии. Надо об этом с Феликсом переговорить.

Твиртове мистически отзывается государыне, изменяясь. Но ее убийцы вроде еще сквозь стены ходить не умеют…

Зверь выбежал на ловца.

— Даль Олегович! — Феликс Сорен манил комиссара к себе. Втянул в оконную нишу, из которой был виден рыже-ржавый дворцовый парк. — Вы что это творите, Даль Олегович?

Даль смерил Хранителя взглядом: где очечки, синий халат, нарукавники? Гибкая фигура фехтовальщика, волчье лицо и глаза… сверкают насмешливо. И опасно.

— А что не так?

— А все не так. Прекращайте это безобразие. Разбирайте все взад.

Комиссар подавил смешок.

— Почему?

Феликс взмахнул рукой, воздух сверкнул рыбкой, лопнул мыльным пузырем — и они уже не в нише. В галерее — смотрят на внутренний двор Твиртове сверху вниз.

— Вот поэтому, — Хранитель тяжело вздохнул. — Думаете, ваши стенки остановят Крысолова?

— Тогда и засада здесь его не остановит? — буркнул Даль, как-то разом понимая, что речь идет о Сане. — Будет другая галерея, куда он спокойно пронесет ружье?

— Не совсем так, — Хранитель ладонями отвел назад волосы. — Вы вот что сделайте, Даль Олегович. Склоните Гюльшу Ревазовну к сотрудничеству. Отмените депортацию с условием, что она будет стоять вот тут, — он топнул ногой, — все время шествия. И штуцер ей заряженный дайте. Да хоть арбалет.

— И все?

— Двери нужно освободить. Пусть стерегут ваши сотрудники, если вам так хочется. А заложить — не поможет.

И пристально всмотрелся комиссару в лицо, словно проверял, готов ли тот все выполнить, полагаясь на святую веру.

— Что-то еще?

— Помолитесь за меня, Даль Олегович. И за Алису тоже.

* * *

В ночь перед годовщиной коронации государыня молилась при свече в одиночестве своих покоев, отпустив слуг. А под утро забылась коротким тяжелым сном.

Проснувшись, она завтракать не стала. Выпила немного воды. Приняла ванну. Ей помогли облачиться в синее тяжелое платье с горностаевой оторочкой. Плащ Алиса набрасывать не стала. Погода стояла мутная, серая, но холодно не было.

Предстояли утомительные торжества.

Даль вошел к ней обсудить детали шествия и вопросы безопасности. Увидел, как Алиса бледна, но вновь на отмене церемонии настаивать не стал. Через четверть часа в открытом авто они уже выезжали в город.

В праздничной толпе, вежливо теснимой полицией, мог оказаться убийца. Могли швырнуть бомбу или выстрелить из окна, с любого украшенного цветами и стягами балкончика. Даль зорко поглядывал по сторонам, пока Алиса одаряла толпу взмахом поднятой руки и улыбками. Пахло бензином и лошадьми. Конные егеря в медвежьих шапках гарцевали перед и за машиной, потрясали красой убранства и статью своей и конской впечатлительные женские сердца. В них летели цветы.

Когда впереди показалась глубокая низкая арка Твиртове, Даль на секунду вздохнул с облегчением. Служба в Храмине в присутствии государыни, Круга, челяди — и это безумие завершится наконец. И можно будет спокойно и методично искать Халецкого, вытянуть из крысиной норы, где тот прячется, и задать ему много вопросов. А потом судить. Даль глянул на солнце. Оно миновало зенит, но во дворе перед Храминой не потемнело, как это случалось обычно… Там яблоку негде было упасть, и все сверкало галуном, росшивью, драгоценностями.

Даль подал Алисе руку, помогая выйти из авто.

Факельщики, знаменосцы, охрана в табарах — они словно провалились лет на триста в глубь времен. Лязгнули, опускаясь в арке, герсы. Комиссару стало даже как-то спокойнее. Вслед за Алисой он двинулся к распахнутым кованым воротам Храмины, где в темноте глазами сверкали свечные огоньки и поверх коричного аромата увядающей листвы повевало воском и ладаном. Ходящие под корабеллой в тяжелых парчовых уборах дожидались на крыльце во главе с первосвященником. Даль засмотрелся на синее и белое поверх голов, чуть приотстав от государыни, позади которой листьями в водовороте закручивалось шествие. И ближе к ней оказались истопники, горничные, судомойки, чем графы и бароны Круга. За спиной Алисы чуть слева вроде бы мелькнул синий нарукавник часовщика. Даль ускорил шаги, стремясь догнать Феликса Сорена. И прикрыть государыню. Еще кто-то поспешал справа от него. И тут сверху громом ударил выстрел. Тропа присела и раздалась — чтобы тут же метнуться вперед в жадном любопытстве. Даль ломился вместе с ними. Навстречу, безжалостно сминая людей, прорывалась к источнику выстрела охрана. Комиссар бросил короткий взгляд — в галерее наверху качалась, бросалась бликами створка.

Алиса лежала на земле. Не одна. Рядом, убитый выстрелом в спину, лег темноволосый мужчина — комиссар отметил обтягивающие черные панталоны, пыльные высокие сапоги со стертыми подошвами и белую рубашку с широкими рукавами: пятно крови на ней смотрелось донельзя романтично.

Наклонился к Алисе. Она неловко подогнула под себя руку, прическа рассыпалась. А в спине скользко блестело оголовье «искоростеньской иглы». Охранники держали Хранителя, заломав ему руку и заставив пригнуться к земле.

Даль жестом велел разогнать толпу. Приблизил лицо к лицу Сорена:

— Зачем… зачем вы это сделали?

Тот сплюнул кровью:

— Не вынимайте «иглу». Как можно дольше. Пусть спит, пусть отдохнет. Пусть не знает, что Саша мертв.

— Вам грозит каторга! — шепотом заорал Даль.

— Я вернусь оттуда намного быстрей, чем вы думаете.

— Я постараюсь вам помочь.

— Не сомневаюсь, Даль Олегович.

Комиссар махнул рукой:

— Увести!

Доверив доктору Веска государыню, склонился над убитым, рывком переворачивая на спину. И во внезапно выцветающем, ослепительном до белизны мире глядел на бледное до синевы лицо Александра Халецкого. Крысолова. Застреленного Гюльшой Создателя. Чувствуя холод оттого, что остался один.

Примечания

1

Зинаида Гиппиус.

2

Павел Воронов.

Content

Ника Ракитина
МОЕ КОРОЛЕВСТВО. БАСТИОН

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания