Джонатан Готтшалл

Как сторителлинг сделал нас людьми

Абигаль и Аннабель, храбрым жительницам Нетландии

Бог создал человека, потому что Он любит истории.

Эли Визель. Врата леса (Les Portes de la Fôret)

Замечательная книга. Она завладевает вниманием читателя с помощью историй и повествований о них и объясняет, почему способность фантазировать является основным инстинктом человеческого вида.

Эдвард O. Уилсон, биолог, дважды лауреат Пулитцеровской премии

Каждый день мы надолго погружаемся в мир фантазий, и лишь немногие задаются вопросом, почему мы это делаем. Готтшалл улавливает истинную природу этой причуды нашего вида.

Сэм Кин, автор книги «Исчезающая ложка, или Удивительные истории из жизни периодической таблицы Менделеева»

Глубокое, изложенное доступным языком исследование силы, которой обладает рассказчик историй, и их способности влиять на нашу жизнь… В книге приведено множество увлекательных примеров сторителлинга, в том числе из сферы поп-культуры.

The Boston Globe

Увлекательный рассказ о бессознательном, который восхваляет нашу способность превращать в истории практически все, что нас окружает.

New York Times Sunday Book Review

Исчерпывающее описание способности человека фантазировать.

Library Journal

Захватывающее исследование причин, почему мы занимаемся сторителлингом и продолжим это делать в будущем. «Моментальные снимки», сделанные Готтшаллом, показывают целые миры психологии, исследований сна и виртуальной реальности… Готтшалл проливает свет на трудные вопросы; его самого можно назвать прекрасным рассказчиком.

Kirkus Reviews

История – это не глазурь, а то, что под ней скрывается. Готтшалл красноречиво повествует об этом в своей книге, основанной на тщательном исследовании.

Питер Губер, генеральный директор Mandalay Entertainment

Истории окружают нас повсюду. Они заставляют нас покупать вещи, плакать, помогают провести время и не отступают даже во время сна. Джонатан Готтшалл прослеживает, как истории приобрели такую силу благодаря эволюции нашего сознания. Он показывает, как мы оказываемся пленниками повествования. Если вы так или иначе связаны с этой областью – а кто из нас сумел ее избежать? – вы просто обязаны прочитать эту книгу.

Джона Лерер, автор бестселлера «Как мы принимаем решения»

Безгранично интересная книга, включающая в себя огромное количество наблюдений и идей по поводу воздействия на нас телевидения, книг, фильмов, видеоигр, снов, эволюции, морали, любви и множества других вещей.

Пол Блум, профессор психологии и когнитивной науки, Йельский университет

Предисловие

Специалисты по статистике убеждены, что, если бы у них получилось поймать нескольких бессмертных обезьян, запереть их в комнате с пишущей машинкой и заставить достаточно долго бить по клавишам, те в итоге напечатали бы точную копию «Трагической истории о Гамлете, принце датском» – со всеми паузами, запятыми и «Черт возьми!». Обезьяны обязательно должны быть бессмертными; такой эксперимент, разумеется, оказался бы довольно длительным.

Некоторым людям такой исход событий кажется сомнительным. В 2003 году ученые из Плимутского университета[1] в Великобритании попытались проверить теорему о бесконечных обезьянах[2]– «попытались», поскольку бессмертных обезьян, как и возможности проводить эксперимент бесконечно, у них не было. Вместо этого в эксперименте, поставленном с помощью старого компьютера, участвовали шесть хохлатых павианов. Ученые оставили компьютер в их клетке и вышли из комнаты.

Обезьяны уставились на компьютер. Они столпились вокруг него, бормоча. Они прикасались к нему ладонями. Они пытались повредить его, швыряя в него камни. Они садились на клавиатуру, испражнялись на нее, а также пробовали ее на вкус и с громкими воплями бросали на пол. Они начали тыкать в клавиши – сначала медленно, потом все быстрее. Наблюдавшие за всем этим ученые продолжали ждать.

Рис. 1. Шимпанзе за пишущей машинкой

Прошла целая неделя, за ней еще одна, а ленивые обезьяны так и не напечатали «Гамлета» – ни одной сцены. Их действия, впрочем, породили пять страниц некоторого текста, который гордые исследователи облекли в кожаный переплет и опубликовали в интернете под названием «Примечания к полному собранию сочинений Шекспира» (Notes Towards the Complete Works of Shakespeare). Приведу здесь один из абзацев:

Ssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssssnaaaaaaaaa Aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaasssssssssssssssssfssssfhgggggggsss Assfssssssgggggggaaavmlvvssajjjlssssssssssssssssa[3]

Самым примечательным открытием, сделанным в результате этого эксперимента, было явное предпочтение павианами буквы «s» всем остальным, хотя об истинном значении этого явления можно только догадываться. Зоолог Эми Плоуман, возглавлявшая исследователей, трезво рассудила: «Работа была интересной, но имела малое научное значение; единственное, что нам удалось сделать, – это показать, что теорема о бесконечных обезьянах далека от совершенства».

Все это значит, что величайшая мечта любого занимающегося статистикой человека – однажды прочитать напечатанную бессмертной обезьяной копию «Гамлета» – неосуществима.

Впрочем, грустить по этому поводу не стоит: литературовед Дзиро Танака утверждает, что хотя «Гамлет» технически не написан обезьяной, его автором является высший примат. Когда-то, в доисторическую эпоху, пишет Танака, «чуть менее чем бесконечная в своем разнообразии группа двуногих гоминидов отделилась от не столь разнообразной группы походивших на шимпанзе австралопитеков, после чего в свою очередь выделила из своей среды некоторое количество менее волосатых приматов, одним из которых через какое-то время и был написан “Гамлет”»[4].

Задолго до того, как один из этих приматов мог бы подумать о том, чтобы написать «Гамлета», какой-нибудь любовный роман или историю о Гарри Поттере, – задолго до того, как они вообще могли подумать о возникновении письма, – они собирались вокруг пылающих очагов, обмениваясь небылицами про хитрых обманщиков и юных влюбленных, самоотверженных героев и искусных охотников, угрюмых вождей и мудрых старух, а также историями о происхождении солнца, звезд, богов, духов и всего остального.

Десятки тысяч лет назад, когда только появилось человеческое сознание, мы, люди, рассказывали друг другу истории. И теперь, когда наш вид расселился по всей планете, большинство из нас все еще придерживается мифологических теорий происхождения всего сущего; нас все еще потрясает многообразие сюжетов книг, пьес и телепередач – об убийствах, войнах, заговорах, о любви, правде и лжи. Мы физиологически зависим от них; когда тело человека засыпает, мозг продолжает бодрствовать и, по сути, рассказывает сказки самому себе.

Эта книга – о примате Homo fictus (человеке выдумывающем)[5], обладающем мозгом, способным к сторителлингу. Можно этого не осознавать, но каждый из нас создан воображаемым миром Нетландии[6] – домом, в котором мы проводим десятилетия своей жизни. Не отчаивайтесь, если до сих пор не замечали этого: истории для человека – то же, что вода для рыбы, всеобъемлющая и вместе с тем практически неощутимая. Пока ваше тело зафиксировано в конкретной точке пространственно-временного континуума, ваше сознание сохраняет способность путешествовать по фантастическим мирам. И оно путешествует.

Нетландия, впрочем, по большей части остается неизведанной страной, не отмеченной ни на какой карте. Мы не знаем, отчего мы тоскуем по историям; не знаем, существует ли вообще Нетландия и как именно (если это вообще происходит) время, проведенное там, влияет на нас как на индивидов и членов общества. Пожалуй, в жизни человека нет ничего столь же важного, о чем бы мы так мало знали.

Идея этой книги пришла ко мне, пока я слушал музыку. Чудесным осенним днем я ехал по загородному шоссе, крутя ручку радиоприемника; началась песня в стиле кантри. Обычно я реагирую на подобные происшествия неистовыми ударами по приемнику – лишь бы эта ерунда скорее закончилась, – однако на этот раз в голосе певца было нечто по-настоящему проникновенное. Я так и не прикоснулся к ручке, дослушав до конца песню о молодом человеке, пришедшем просить руки своей возлюбленной. Отец девушки просит его подождать в гостиной, где тот рассматривает фотографии маленькой девочки, играющей в Золушку, катающейся на велосипеде и «бегущей через струи садовой поливалки, измазавшись мороженым, танцующей с отцом и глядящей на него снизу вверх». Молодой человек внезапно осознает, что он собирается забрать у отца нечто чрезвычайно ценное: он уводит у него Золушку.

Еще до того, как песня закончилась, я рыдал так сильно, что был вынужден съехать на обочину. В песне «Похищая Золушку» (Stealing Cinderella) Чака Уикса была та сладкая боль, которую испытывает отец, осознавая, что он не всегда будет самым важным мужчиной в жизни своей дочери.

Я довольно долго просидел в машине, грустя и одновременно восхищаясь тем, как быстро коротенький музыкальный рассказ Уикса превратил меня – взрослого мужчину, отнюдь не плаксу, – в совершенно беспомощное существо. Как это странно, думал я, что великолепным осенним днем такая история может подкрасться к нам и заставить нас плакать или смеяться, почувствовать себя влюбленными или сердитыми, ощутить мурашки, полностью изменить наше восприятие мира и самих себя. Как невероятно то, что, когда мы знакомимся с сюжетом – не важно, книга ли это, фильм или песня, – мы позволяем рассказчику полностью овладеть нами. Он захватывает контроль над нашим мозгом. Чак Уикс был в моей голове – съежившийся посреди темных лимфоузлов и воспламеняющихся нейронов.

На страницах этой книги я обращаюсь к достижениям биологии, психологии и нейробиологии для того, чтобы попытаться объяснить, что произошло со мной в тот день. Я понимаю, что многим покажется пугающей сама идея вторжения науки – с ее отполированными машинами, суровой статистикой и не самым легким языком – в Нетландию. Вымысел, фантазии и сны для человеческого воображения составляют нечто вроде священной, заповедной территории; они – последний оплот магии. Это единственное место, куда наука не может – точнее, не должна – врываться, сводя древние таинства к электрохимическим бурям внутри мозга или бесконечным войнам генов. Люди боятся, что, объяснив силу притяжения Нетландии, они навсегда потеряют ее. Убьют, исследуя, как сказал Вордсворт[7]. Но с этим я не согласен.

Вспомните конец «Дороги» Кормака Маккарти. Автор рассказывает историю мужчины и его сына, пересекающих опустевший мир, «мертвое пространство», в поисках необходимого для выживания: пищи и человеческого общества. Я читал роман, лежа в квадрате солнечного света на ковре в гостиной, совсем как в детстве, – и, дочитав, еще долго содрогался, переживая за мужчину и мальчика, за собственную короткую жизнь и весь свой гордый и глупый вид.

В конце «Дороги» мужчина умирает. Его сын выживает и уходит с небольшой семьей «хороших» людей. В семье есть маленькая девочка, что дает надежду. Мальчик еще может стать новым Адамом, а девочка – новой Евой. Однако все еще достаточно опасно. Вся экосистема мертва, и не ясно, дождутся ли люди ее восстановления. Последний абзац романа отвлекает нас от судьбы мальчика и его новой семьи, и Маккарти заканчивает произведение удивительным по красоте отрывком стихотворения в прозе.

Когда-то в горной речке водилась форель. Было видно, как рыбы стоят в янтарной воде, а течение медленно покачивает их плавники с дрожащими белыми каемками. Рыбины оставляли на руках запах тины. Гладкие, мускулистые, напряженные. На спинах – замысловатые узоры. Карты зарождающегося мира. Карты и запутанные лабиринты. То, что назад не вернуть. И никогда уже не исправить. В глубоких впадинах, где прятались рыбы, все дышало древностью и тайной. А человечество еще только делало свои первые шаги[8].

Что это значит? Неужели это надгробная песнь миру, который больше никогда не даст побегов жизни, или, может быть, действительно карта «зарождающегося мира»? Жив ли еще мальчик, ушедший вместе с людьми, которые ловят форель? Или его зарезали и съели? Никакая наука не сможет ответить на эти вопросы.

Однако наука может объяснить, почему такие истории обретают над нами власть. Эта книга – о том, как исследователи из разных областей используют новые инструменты и подходы для того, чтобы освоить неизведанные до того просторы Нетландии. Она о том, как истории – от телевизионной рекламы до грез или пародийного представления соревнования по армрестлингу – насыщают нашу жизнь. Она о глубине смысла, заключенного в радостной неразберихе детских фантазий, и о древнем происхождении сторителлинга; о том, как выдумка понемногу формирует то, во что мы верим, как себя ведем и что считаем этичным, – как она меняет всю культуру и историю человечества; о древних загадках удивительных ночных историй, которые мы называем снами; о том, как мозг обрабатывает информацию – обычно безупречно, но порой как будто шутя – и силой упорядочивает хаос нашего существования. Она также и о неопределенном настоящем фантазий, и об их будущем, полном надежд. В общем, она о великой загадке вымысла. Почему люди так зависят от Нетландии? Как мы стали животными, рассказывающими истории?

1. Волшебство повествования

Господи! Когда Ты продаешь человеку книгу, Ты продаешь ему не просто триста сорок граммов бумаги, чернил и клея, но целую жизнь. Любовь, дружба, юмор и ночное путешествие на кораблях – все заключено в книге; разумеется, если она настоящая.

Кристофер Морли. Парнас на колесах (Parnassus on Wheels)

Человеческая жизнь так переплетена с выдуманными историями, что мы практически перестали чувствовать их странную и завораживающую силу[9]. Чтобы начать свое путешествие, нам следует избавиться от той тесной связи с ними, что не позволяет нам замечать их необыкновенность. Просто раскройте сборник сказок – подойдут практически любые – и обратите внимание на свои ощущения. «В сердце моря» Натаниэля Филбрика, например, вовсе не художественное произведение, но от этого оно не перестает быть историей, к тому же совершенно удивительной. Филбрик рассказывает о происшествии, которое вдохновило Германа Мелвилла на создание «Моби Дика», – потоплении китобойного судна «Эссекс» огромным разъяренным кашалотом.

К тому, чтобы прочесть «В сердце моря», нужно подготовиться. Перо Филбрика порхает как палочка старого волшебника; от этого у читателей глаза лезут на лоб и складывается ощущение, что их протащили через время и пространство. Чтобы сопротивляться такому, нужно сконцентрироваться. Не теряйте ощущения собственного кресла, шума машин за окном или веса самой книги.

Рис. 2. А. Бёрнэм Шут. Иллюстрация к «Моби Дику» (1851)

Первая страница. 1821 год. Китобой «Дофин» отходит от южноамериканского побережья. Нантакетские китоловы напряженно выглядывают фонтанирующие струи пара, которые выдали бы их жертву. Капитан «Дофина» Зимри Коффин замечает небольшую лодку, покачивающуюся на горизонте. Он приказывает рулевому подойти к ней с подветренной стороны. Филбрик пишет:

Под чутким руководством Коффина рулевой подвел корабль к неуправляемому судну так близко, как это только было возможно. И хотя они быстро проскочили мимо, те краткие секунды, в которые им удалось заглянуть на борт лодки, запомнились им до конца жизни.

Сперва они увидели кости, человеческие кости, усыпавшие банку и доски настила, будто вельбот служил логовом свирепому чудовищу, пожирающему людей. Потом они заметили двух человек, скорчившихся в противоположных концах лодки. Их кожа была покрыта язвами, глаза выпирали из глазных впадин, бороды затвердели от соли и крови. Они высасывали мозг из костей своих мертвых товарищей[10] [11].

Ну и где вы? Всё еще в своем кресле, ощущаете боль в спине и слышите шум машин, видите чернила, которыми напечатана книга? Боковое зрение захватывает ваши пальцы на полях страницы, узоры на ковре? Или Филбрик вас все-таки околдовал и вы видите мокрые губы, обсасывающие человеческие кости? Эти бороды, полные морской соли? Кровавую пену, хлюпающую на дне лодки?

Честно говоря, я задал вам неразрешимую задачу. Человеческое сознание не в состоянии сопротивляться фантазии. Не важно, насколько мы сосредоточенны и упорны в своей решимости не обращать на нее внимания – мы просто не можем преодолеть притяжение других миров.

Согласно известному изречению поэта Сэмюэла Тейлора Колриджа, у читателя книги – любой книги – нужно вызвать «готовность к временному отказу от недоверия»[12][13]. По мнению Колриджа, читатель размышляет следующим образом: «Ну да, я знаю, что история про Старого Морехода – сплошные выдумки. Но, чтобы получить от нее удовольствие, мне стоит убавить скептицизм и на какое-то время представить, что Мореход реален. Ну ладно. Готово!»[14]

Но, как мы видим на примере Филбрика, готовность имеет тут не очень большое значение. Мы сталкиваемся с рассказчиком, который произносит магическую формулу (например, «Жили-были…») и завладевает нашим вниманием. Мы практически ничего не можем с этим сделать, разве что резко захлопнуть книгу; но и после этого нас будет преследовать образ голодного человека, буквально пытающегося высосать жизнь из костей своего товарища.

Кровавая пена, спросите вы? Ладно, я соврал; я пытался сделать этот эпизод еще более ярким и полным грубых животных инстинктов. Но заметьте, что во время чтения «В сердце моря» и вы сами – точнее, ваше сознание – изобрели удивительное количество домыслов. Разница между нами только в том, что ваша ложь не оказалась напечатанной.

Когда вы читаете Филбрика, то словно бы видите все, о чем идет речь. Скажите мне, как выглядит капитан Коффин? Стар он или молод? Носит треуголку или шляпу с мягкими полями? Какого цвета его китель? Какая у него борода? Сколько людей на палубе «Дофина»? Сколько на нем парусов? Хороша ли погода? Высоки ли волны? В какие лохмотья одеты потерпевшие кораблекрушение людоеды, если на них вообще есть одежда?

Писатели ведут себя подобно красящему забор Тому Сойеру: задача воображения практически полностью лежит на самих читателях. Чтение часто считают пассивным занятием, как будто мы просто усаживаемся поудобнее и позволяем писателям радостно насвистывать нам что-то в ухо. Но это неправда. Переживающий историю мозг буквально вскипает от напряженной работы.

Писатели иногда сравнивают свой труд с живописью. Одно слово – один мазок. Слово за словом, одно касание холста за другим создаются столь же глубокие и живые, как и в реальности, образы. Но пристальное рассмотрение текста Филбрика покажет, что писатели используют обычный карандаш. Филбрик создает набросок и намекает, как можно наполнить его цветом, а все цвета, штриховки и текстуры добавляет сознание читателя.

Эти немалые творческие усилия продолжаются на протяжении всего того времени, что мы читаем. В книге может встретиться «интересный» персонаж с «жестокими глазами» и «острыми, словно лезвия» скулами, и из этих небольших подсказок мы составим образ человека не только с такими глазами (светлыми или темными?) и щеками (бледными или румяными?), но и определенными носом и ртом. В «Войне и мире» говорится о хорошенькой «маленькой княгине» Лизе Болконской, «короткая верхняя губка» которой мило приоткрывала ее зубы; но в моем сознании княгиня предстает с живостью, намного превосходящей подробность описания Толстого.

Когда юного Петю убивают в бою, капитан Денисов испытывает сильную скорбь. Откуда я знаю? Толстой такого не говорит и не показывает мне слез капитана. Все, что я вижу как читатель, ограничивается отходящим от остывающего тела Пети Денисовым, который хватается за плетень.

Впрочем, автор не наделен абсолютной властью формировать наш читательский опыт. Он направляет нас на путь воображения, но не определяет его. Фильм начинается с создания сценария, но в жизнь его претворяет только режиссер. Так происходит с любой историей. Писатель находит слова, но они инертны и требуют катализатора – читательского воображения.

Затерявшиеся в Нетландии

Очевидно, что маленькие дети созданы из фантазий. На момент написания этой книги моим дочерям семь и четыре, и их жизни насквозь пропитаны воображением. Каждый их день – это счастливое путешествие по Нетландии. Они наслаждаются, читая книги и смотря мультфильмы, играя в дочки-матери, принцев и принцесс, героев и злодеев. Для моих девочек истории необходимы практически так же, как пища и любовь. Запретить Нетландию было бы насилием по отношению к ним.

В этом отношении мои дочери не уникальны. Дети по всему миру наслаждаются выдумками и сами начинают выдумывать уже в возрасте двух-трех лет. Фантазии находятся в самом центре их жизни и фактически определяют ее. Что делают маленькие дети? В основном придумывают.

Со взрослыми, разумеется, все по-другому. Нам нужно работать, и мы не можем играть весь день напролет. В пьесе Джеймса Барри «Питер Пэн» дети семьи Дарлинг путешествуют в Нетландию, но некоторое время спустя начинают скучать по дому и возвращаются в реальный мир. Пьеса намекает, что им придется повзрослеть, а взросление означает необходимость покинуть выдуманный мир, называющийся Нетландией.

Но Питер Пэн остается в Нетландии, потому что он никогда не повзрослеет. Мы все немного больше похожи на Питера, чем нам кажется; мы покидаем ясли и забываем об игрушечных тележках и кукольных нарядах, но никогда не перестаем играть. Меняется лишь способ. Романы, сны, фильмы и мечты – это провинции Нетландии.

Одна из загадок, с которыми читатель столкнется в этой книге, касается даже не столько существования фантазий (что несколько странно), сколько места, которое они занимают. Роль фантазий в человеческой жизни простирается далеко за рамки просто романов или фильмов. Фантазирование и подобные ему занятия – главное, что у нас есть. В отличие от других занятий, за которыми можно провести свободное время, фантазированием занимаются абсолютно все. Человек занимается этим в любых условиях, даже во время войны. Вы, наверное, подозреваете, что я преувеличиваю факты в силу своего интереса к ним – может быть. Но давайте обратимся к цифрам.

Даже в век всеобщего волнения за судьбу книг их издание остается важным делом. Художественную литературу для юношества и взрослых покупают намного чаще, чем научные труды; язык некоторых ее соперников начинает становиться похожим на ее собственный. Так, появившаяся в 60-х техника «нового журнализма», заметно повлиявшая на многие нехудожественные жанры, использовала беллетристические приемы для изложения совершенно реальных историй. Мы любим биографии отчасти по тем же причинам, по которым нам нравятся романы: в них есть подробные описания главных героев и рассказы о перипетиях их жизни. Наконец, мемуары, самый популярный тип биографий, довольно часто вольно обходятся с фактами ради достижения художественного эффекта.

Прискорбно то, что, хотя более половины американцев [15] продолжает читать художественную литературу, мы все равно читаем мало. Согласно опросу, проведенному в 2009 году Бюро трудовой статистики США, средний американец читает немногим больше двадцати минут в день[16], причем эти данные учитывают все виды изданий – от романов до газет.

Рис. 3. Бумагу вытеснили экраны

Мы читаем меньше, чем прежде, но не оттого, что отказались от художественной литературы. Просто бумагу вытеснили экраны, и теперь на протяжении долгих часов мы следим за развитием историй именно на них. Согласно ряду различных исследований, средний американец смотрит телевизор несколько часов в день. К моменту, когда американские дети достигнут взрослого возраста, большая часть их жизни будет проведена перед телевизором[17]– он займет даже больше времени, чем школа. Разумеется, на эту долю не приходятся посещения кинотеатров и просмотры DVD. В общей сложности американец проводит перед экранами телевизора и кино примерно 900 часов в год. Это пять часов в день[18].

Разумеется, не все время просмотра телевизора посвящено комедиям, драмам и триллерам. Люди смотрят новости, документальные фильмы, спортивные программы и передачи смешанного типа, или реалити-шоу, которые точно не являются научными, но не могут считаться художественными. Так или иначе, практически все время, проведенное перед экраном, посвящено выдумкам и фантазиям, и телевидение продолжает привносить их в нашу жизнь.

А еще есть музыка. Музыковед и нейробиолог Дэниел Левитин считает, что мы проводим за прослушиванием музыки пять часов в день[19]. Это звучит невероятно, однако Левитин включает в свои расчеты буквально все: фоновую музыку в общественных местах, мелодии из кинофильмов и рекламы – словом, вообще все, что мы слышим через свои крохотные наушники. Конечно, не любая музыка связана со сторителлингом. Существуют симфонии и фуги, а также удивительные гаммы, комбинирующие звон китайских колокольчиков и заячьи визги, – но самая популярная музыка рассказывает истории о персонажах, пытающихся добиться желаемого, обычно о девушке или парне. Исполнители, гитаристы и барабанщики изменяют размер и ритм, но это не меняет того факта, что певец рассказывает нам о чем-то – он всего лишь маскирует это.

Теперь мы знаем об историях, которые рассказывает искусство. Но как же насчет тех, которые мы создаем сами? Пик нашего творчества приходится на ночь. Когда мы спим, наш мозг безудержно, ярко и долго мечтает; во снах сознание меняется, но не гаснет. Нам просто трудно запомнить приключения, через которые мы проходим; у разных людей эта способность может отличаться, но научные исследования показали, что практически все видят сны. В них наш мозг, совсем как неверный супруг, проживает совершенно иную жизнь, скрытую от сознания бодрствующего человека.

Какое-то время назад ученые были уверены, что люди видят сны только в период «быстрого» сна. Если бы это было правдой, то люди проводили бы около двух часов за ночь – и шесть лет за жизнь, – создавая настоящие фильмы прямо у себя в голове. Удивительно, что даже уставшие за день люди способны творить по ночам. Еще более удивительно, что на сегодняшний момент известно об отсутствии зависимости между циклами сна и яркостью снов[20]; некоторые ученые полагают, что мы видим сны всю ночь напролет[21].

Мы не перестаем творить, когда открываем глаза. Большая – может быть, даже наибольшая – часть нашего бодрствования связана с фантазиями. Это сложно исследовать с научной точки зрения, но если вы прислушаетесь к потоку собственного сознания, то поймете, что оно находится в рабочем состоянии практически по умолчанию[22]. Мы мечтаем, когда ведем автомобиль, гуляем, готовим обед, одеваемся утром или смотрим в одну точку, сидя в своем рабочем кабинете. Словом, всякий раз, когда мозг не занят требующим сосредоточенности заданием вроде написания подобного этому текста или проведения сложных вычислений, он без устали путешествует по несуществующим мирам.

Научные исследования[23], проводившиеся с использованием специальных сигнальных устройств и журналов учета, показали, что среднестатистическая греза длится около 14 секунд, а в день число таких грез может доходить до двух тысяч. Иными словами, половина того времени, что мы бодрствуем, – треть нашей жизни, – занята сторителлингом[24]. Мы думаем о прошлом: о том, что нам следовало бы сказать или сделать, обо всех своих победах и поражениях. Мы думаем о насущном, например решаем, как лучше справиться с конфликтом на работе. Еще интенсивнее мы фантазируем, создавая собственные истории. В своей голове мы снимаем и кино со счастливым концом, в котором исполняются все – тщеславные, злые, грязные – наши желания, и фильмы ужасов, повествующие о наших худших страхах.

Некоторые издеваются над такими Уолтерами Митти[25], считая строительство воздушных замков абсолютно бесполезным занятием. Однако воображение – это сильнейший инструмент нашего сознания. В то время как наши тела заперты в конкретном «здесь и сейчас», наши мысли свободно путешествуют по времени и пространству. Люди, словно могущественные волшебники, могут видеть будущее – правда, не ясное и четкое, а окутанное дымкой неопределенности.

Вам интересно, что будет, если вы уступите своему отчаянному желанию ударить начальника между ног? Освободите свое воображение, и вы перенесетесь в будущее. Вы увидите самоуверенное лицо начальника. Услышите звук, с которым ваша нога пролетит по воздуху. Почувствуете прикосновение – сначала свободное, затем жесткое. Это представление убедит вас, что в таком случае начальник захочет дать сдачи, а затем уволить вас (или вызвать полицию), поэтому вы, скорее всего, укротите свой темперамент и продолжите ворчать про себя.

Наша связь с историями простирается далеко за пределы грез и фантазий, песен, книг и фильмов; их влиянию поддается гораздо большая часть нашей жизни, чем мы думаем.

Выдумка? Почти

Профессиональный рестлинг больше похож на любительский театр, чем на спорт. Заранее подготовленное представление разворачивает перед нами целую историю со своими героями и злодеями: важными богачами, простыми парнями, зловредными коммунистами и женоподобными нарциссами. Оно – со всем своим грохотом и явной игрой на публику – полностью воссоздает впечатление от оперы; нас захватывает то, как борцы имитируют насилие друг над другом. Каждый захват, каждое движение – часть дешевой мелодрамы о соблазнении чужих жен, изменах друзьям и о том, кто по-настоящему предан Америке, а кто притворяется.

Похожим правилам подчиняются и настоящие единоборства. Организаторы боксерских соревнований давно поняли, что ключевое правило привлечения зрителей (и денег) заключено в личностях и историях участников. Реклама боя должна объяснить, почему эти люди собираются выступить друг против друга. Возбуждение, в которое борцы приходят на ринге, тоже, по сути, выдумано; за его пределами они могут дружить, однако во время схватки стараются изобразить жгучую ненависть. Без предыстории бой будет скучным вне зависимости от того, насколько яростно дерутся выступающие; по этой же причине ключевая сцена фильма не будет интересна тому, кто не видел всех логически подводящих к ней эпизодов.

Рис. 4. Винс Макмэн, генеральный директор WWE (World Wrestling Enterta inment), крупнейшей в мире федерации рестлинга. Занимаясь созданием нового образа для рестлинга как «спортивного развлечения», Макмэн отказался от принципиальной для этой сферы неготовности признавать искусственность насилия на ринге. По его словам, каждый сезон соревнований похож на серию романов, завершающихся ежегодной феерией «Рестлмании». В документальном фильме Бэрри Блауштейна «Вне циновки» Макмэна просят описать деятельность федерации. Он ухмыляется и отвечает: «Мы развлекаем зрителя»[26]

Рестлинг – это чистейшая выдумка, но это только усиливает наше впечатление от спортивной трансляции, когда ведущий, умелый рассказчик, пытается довести зрителя до максимального возбуждения. Передачи об Олимпийских играх полны приторных инсценировок об усилиях и тренировках атлетов. К моменту стартового выстрела мы уже болеем за спортсменов как за участников настоящей битвы – и мы способны острее чувствовать наслаждение победой или горечь поражения. Недавняя статья Кэти Бейкер в New York Times Magazine[27] говорит примерно о том же: количество женщин, просматривающих спортивные шоу, увеличилось, поскольку журналисты научились подавать соревнования как «межличностную драму». Для женщин, доказывает Бейкер, суть происходящего в НФЛ перекликается с кратким описанием сериала «Анатомия страсти»: «персонажи, их истории, соревнования и разбитые сердца». (Я не уверен насчет разницы между полами. Радио ESPN явно ориентировано на мужчин, но на этой частоте довольно мало сообщений о спортивных событиях, а в основном ведутся язвительные обсуждения самих спортсменов. Леброн Джеймс что, пытается кинуть Cleveland? Может быть, «Биг Бен» Ротлисбергер – сексуальный маньяк? Останется ли Бретт Фарв вдали от дел и не были ли фотографии его гениталий обычной подставой?)

Сторителлинг – всё для телевизионного спорта. Masters 2015 года был первым большим турниром Тайгера Вудса после громкого и долгого семейного скандала. Даже противники гольфа не хотели пропустить очередной эпизод из жизни известного гольфиста: сможет ли падший титан вернуться на прежние позиции или будет справедливо наказан провалом? Намеки комментаторов сосредоточились на сопернике Вудса, Филе Микелсоне, мать и жена которого в то время боролись с раком. Повествование об игре строилось таким образом, что каждый патт[28] или дальний удар оказывались чрезвычайно важными – всякий раз из-за этих событий в жизни спортсменов.

Выиграл Микелсон. Гордо вышагивая от восемнадцатой лунки, он приблизился к страдающей раком жене и обнял ее. В кадре было видно, как по щеке победителя скатилась одинокая слеза. Красивого конца для истории не получилось; зрителю показали слишком много.

Такие сериалы, как «Закон и порядок» или «Преемник», следуют своим сюжетным линиям, но при этом они буквально напичканы паузами, содержащими новые истории длиной в полминуты; по мнению социологов, телевизионная реклама представляет собой вариант «вымышленных медиа»[29].

Реклама редко просто сообщает о качестве моющего средства; она показывает его эффективность, параллельно рассказывая историю о загруженной делами маме, измазавшихся в грязи детях и настоящем чуде, происходящем в стиральной машине. Нас заставляют покупать сигнализации для дома, демонстрируя нам успешное спасение беспомощных женщин и детей от ворвавшихся на порог грабителей. Ювелирные магазины убеждают мужчин приобретать маленькие блестящие камушки с помощью обворожительных красавиц, любезно уточняющих цену женской любви: она составляет двухмесячную зарплату. Иногда реклама показывает одного и того же персонажа в разных ситуациях (например, пещерного человека в видео страховой компании Geico или йети в роликах, рекламирующих снеки Jack Link’s Beef Jerky). В последнем примере, кстати, вообще ничего не говорят о самом продукте; нам просто показывают наслаждающихся кусочками вяленой говядины людей, которые имели неосторожность зло пошутить над йети – и получили по заслугам.

Можно сказать, что люди созданы для воображения и фантазия пронизывает буквально все сферы жизни. Археологи раскапывают камни и кости и с их помощью восстанавливают прошлое; они тоже в некотором роде рассказывают истории. Есть мнение, что школьные учебники содержат такие ошибки и искажения фактов, из-за которых исторические события вроде открытия Америки становятся похожими больше на мифы. Мир бизнеса заставляет своих работников становиться умелыми рассказчиками: без овладения искусством сторителлинга они не сумеют привлечь внимание к продукту и заинтересовать покупателей[30]. Политические журналисты представляют выборы как соревнование не только между харизматичными личностями, но и между их видением прошлого и будущего страны. Суд – это тоже повествование, сосредоточенное вокруг обвиняемого.

Недавняя статья в The New Yorker как раз подробно разбирает роль историй в суде[31]. Автор, Джанет Малькольм, описывает сенсационное дело: женщине и ее любовнику было предъявлено обвинение в убийстве ее мужа. По словам Малькольм, государственный обвинитель Брэд Левенталь начал свое выступление «в стиле старомодного триллера»:

Это было яркое, солнечное осеннее утро, и этим утром молодой человек, молодой ортодонт Даниэль Малаков шел по Шестьдесят четвертой улице Форест-Хиллс со своей четырехлетней дочкой Мишель. Это совсем недалеко от того места, где мы сейчас находимся. Когда Даниэль стоял в паре шагов от входа на детскую площадку «Аннандейл» – в паре шагов от собственной дочери, – внезапно появился обвиняемый, Михаил Маллаев. В его руке был заряженный пистолет.

Левенталь выиграл, поскольку смог создать лучшую историю из запутанного клубка фактов, чем его оппонент, не бывший столь же одаренным рассказчиком.

Статья Малькольм в The New Yorker – это пример сторителлинг журналистики[32], во многом опирающейся на сторителлинг; наличие историй, в числе других причин, и делает журналистику «хорошей». Малькольм не беспристрастна. Она создает из хаоса событий, связанных с убийством и последующим судом, захватывающий читателя рассказ длиной в страницу. Посмотрите, как она вводит Левенталя: «Брэд Левенталь – исключительный судебный юрист. Это невысокий, полный мужчина с усами, стремительно перемещающийся по комнате. Он обладает удивительно высоким, практически женским, голосом, который в минуты особого напряжения достигает фальцета и напоминает звук воспроизведенной на двойной скорости пластинки».

Лучше всего человек фантазирует, когда дело касается его самого. Ученые выяснили, что мы меняем даже собственные воспоминания. Социологи считают, что разговоры с друзьями – это обмен чистейшими выдумками[33]. Мы спрашиваем «Как ты?» или «Что нового?» за чашкой кофе или пинтой пива и начинаем обмениваться имеющими мало общего с реальными событиями историями, а каждый семейный вечер превращается в маленькие комедийные и трагические постановки о том, что случилось за день.

Великолепные истории лежат в основе всех религий. Из историй получаются анекдоты и городские легенды о том, как компания кого-то недосчиталась после отвязной вечеринки в Лас-Вегасе. А ведь еще есть выступления комиков и удивительные миры компьютерных игр, позволяющие игроку легко представить себя на месте любого персонажа! Наконец, кто из нас не документирует свою жизнь хотя бы в одной социальной сети?

Я еще вернусь к многочисленным формам выдумок, с которыми сталкивается каждый из нас. Думаю, что сейчас вы поняли, насколько сильна человеческая потребность во всем этом. Мы буквально окутаны фантазией во всех ее проявлениях.

Остается один вопрос: почему?

Фантазеры

Давайте поставим собственный эксперимент, чтобы понять, насколько сложен этот вопрос. Попробуйте перенестись в доисторические времена. Вообразите, что где-то на просторах нынешней Африки бок о бок друг с другом существуют два племени. Они соревнуются за обладание одними и теми же ресурсами; таким образом, одно из них постепенно вымрет, а второе населит землю. Одно племя – Практики, а другое – Фантазеры, и они равны во всем, кроме того, о чем говорят их названия.

Большинство действий Фантазеров имеет вполне заметное значение для их выживания. Они работают, охотятся и занимаются собирательством. Они ищут себе партнерш и ревниво охраняют их. Они заключают союзы и продвигаются вверх по иерархической лестнице. Как и у большинства подобных племен, у них остается множество свободного времени, которое они тратят на отдых, сплетни и рассказы, – рассказы, которые всех увлекают и радуют.

Как и Фантазеры, Практики стремятся насытиться, завоевать самок и вырастить детей. Но в то время как те возвращаются к своей стоянке и начинают сочинять небылицы, племя Практиков продолжает трудиться. Они дольше охотятся, больше собирают и настойчивее ухаживают за противоположным полом. Наконец, когда заканчиваются все силы, Практики не теряют время на россказни; они засыпают, чтобы восстановить энергию для новых свершений.

Рис. 6. Семья бушменов, Намибия

Мы знаем, чем все закончилось. Выжили Фантазеры – то есть мы. Если те трудившиеся без устали люди когда-то и существовали, от них не осталось и следа. Но разве не были бы многие из нас уверены, что Практики победят легкомысленных соперников, не знай мы окончания этой истории?

В том, что они этого не сделали, и кроется главная тайна воображения.

2. Тайна воображения

Поразительна легкость, с которой мы погружаемся в книги и наполненные шумом и суетой страницы превращаем в безмолвные мечты.

Уильям Гэсс. Литература и воплощение жизни (Fiction and the Figures of Life)

Я стою перед тяжелой бронированной дверью и набираю код на клавиатуре. Замок щелкает; я переступаю порог и оказываюсь в коридоре. Я улыбаюсь заведующей, занимающейся бумагами в своем кабинете, расписываюсь в журнале для посетителей, открываю внутренний шлюз – и оказываюсь там, куда прихожу после работы почти каждый день.

На стенах высокой и просторной комнаты с флуоресцентными лампами и по-больничному жесткими полами развешаны яркие картинки. На столиках лежат раздвинутые ножницы с тупыми лезвиями. В воздухе стоит запах кисловатого антисептика и столовой – сегодня дают хрустящий картофель и говядину с макаронами. Я направляюсь к противоположной части комнаты; ее обитатели бормочут, визжат, ревут и ворчат. Кое-кто из них носит обычную одежду; некоторые одеты как ниндзя, сестры милосердия или утопающие в рюшах принцессы. Парни угрожающе размахивают импровизированным оружием, многие из представительниц женской половины держат волшебные палочки или спеленатых новорожденных.

Это сбивает с толку. Люди в этой комнате видят вещи, которых я увидеть не могу, – слышат, осязают и даже чувствуют их вкус. Для них существуют притаившиеся в темноте злодеи и монстры, соленый запах океана и туман, опускающийся на горы, где-то посреди которых горько плачет оставленный матерью младенец.

Некоторые, похоже, испытывают групповые галлюцинации: они вместе сражаются с опасностью или бегут от нее, другие сообща принимаются готовить еду для несуществующих детей. Кто-то останавливает меня и говорит, что я почти попался в пасть дракона, которого он в данный момент убивает. Я благодарю его. В ответ этот храбрый воин задает мне вопрос, на который я отвечаю, обходя опасное место: «Извини, приятель, я не знаю, когда придет твоя мама».

В дальнем конце комнаты, в укромном уголке между книжными полками, спрятались две принцессы. Пышно разодетые, они сидят по-турецки, приглушенно шепчут и смеются – но не от того, что говорят друг с другом; обе укачивают на коленях детей и лепечут над ними, как делали бы настоящие матери. Та, что поменьше, со светлыми волосами, замечает меня и вскакивает. Ее ребенок падает и ударяется головой. «Папочка!» – кричит Аннабель. Она подлетает ко мне, и я ловлю ее и подбрасываю в воздух.

Когда ребенку исполняется год, в нем зарождается нечто совершенно удивительное. Оно достигает полного расцвета в три или четыре года и начинает увядать к семи или восьми. В год ребенок уже может прижимать к уху банан, как будто это телефонная трубка, или притворяться, что он укладывает в постель плюшевого медвежонка. В два – участвовать в простых импровизациях: изображать водителя автобуса, который везет пассажира-маму, или представлять, как будто он – это папа, а папа – это он. Двухлетки также учатся совершенствовать своего персонажа. Они меняют тон голоса в зависимости от того, играют ли они в короля, королеву или мяукающую кошку. Наконец, в три или четыре года для ребенка наступает золотой век ролевой игры, и несколько следующих лет он резвится, бунтует и веселится в стране собственных фантазий[34].

Дети обожают искусство по своей природе, а не в результате воспитания: любой из них, кто может найти хотя бы какие-нибудь материалы для рисования, будет постепенно развивать этот навык. Дети также от рождения любят музыку (помню, как мои дочери в год «танцевали» под мелодию: с беззубыми улыбками, покачивая огромными головами и размахивая ручонками) и легко вовлекаются в мир кукольных представлений, мультфильмов и сказок.

Для ребенка лучшее, что есть в жизни, – это игра, бесконечный бег, прыжки и борьба, все опасности и чудеса воображаемых миров. Дети воображают, следуя инстинктам. Приведите нескольких малышей в одну комнату, и вы станете свидетелем абсолютно спонтанного творчества; они, словно профессиональные актеры, выберут сценарий и разыграют его, не забывая поправлять сюжет и следить за успешностью действия.

Детей не нужно учить выдумывать. Их не нужно подкупать, чтобы они сделали это, так же как мы подкупаем их для того, чтобы они съели брокколи. Собственные фантазии для них так же реальны и естественны, как сны. Дети фантазируют даже тогда, когда им нечего есть, даже если они живут в нищете; они фантазировали даже в Освенциме[35].

Рис. 7. Бедные индонезийские дети играют на свалке

Почему дети созданы из фантазии?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно задать себе более общий: почему люди вообще что-то выдумывают? Ответ прост: это приносит удовольствие. Но этот факт не очевиден, по крайней мере, в том биологическом смысле, который делает безусловным удовольствие от еды или секса. Радость от фантазирования нуждается в объяснении.

Эволюция исключительно утилитарна – вот в чем заключается тайна воображения. Почему же мы не утратили способность фантазировать?

Эту загадку легко сформулировать, но трудно разгадать[36]. Почему? Рассмотрите свою руку. Поверните ее. Сожмите в кулак. Пошевелите пальцами. Поочередно соедините каждый из пальцев с большим. Возьмите карандаш и покрутите его. Завяжите шнурки.

Рис. 8. Глиняные бизоны из пещеры Тюк-д’Одубер (департамент Арьеж, Франция)[37]. Тайна воображения составляет лишь долю от биологической загадки, касающейся творчества в целом. Пятнадцать тысяч лет назад некий скульптор почти на километр углубился в одну из пещер на территории современной Франции. Он вылепил самца бизона, готового взобраться на самку, и оставил свое творение глубоко в недрах земли. Пара бизонов прекрасно иллюстрирует загадку воображения с точки зрения эволюции: зачем люди занимаются творчеством, если это требует времени и сил и не дает никакой биологической выгоды?

Человеческая рука – это чудо биоинженерии[38]. В ней умещаются 27 костей, 27 суставов, 123 связки, 48 нервов и 34 мышцы, и все это служит для какой-то цели. Ногти позволяют нам чесать, выщипывать и выцарапывать что-либо. Отпечатки пальцев, или папиллярные узоры, чрезвычайно важны для нашей способности ощущать прикосновение. Свое предназначение имеют даже протоки потовых желез: благодаря им наши руки остаются увлажненными и могут лучше захватывать предметы (сухой палец соскальзывает; чтобы перевернуть эту страницу, вам может понадобиться его лизнуть). Но наиболее удивительной частью руки является противопоставленный остальным большой палец – без него наши руки лишь незначительно бы отличались от пиратского крюка. Животные, конечности которых не имеют большого пальца, могут только скрести поверхности лапой или бить копытами, но у нас, людей, большие пальцы есть, и мы можем манипулировать ими самыми разными способами.

Рис. 9. Благодаря жестам и мимике люди могут понимать друг друга без слов

Пожалуйста, не сочтите меня глупцом, но я задам вам еще один вопрос. Как вы думаете, для чего предназначена ваша рука?

Ну, скажете вы, чтобы есть. Чтобы гладить кого-нибудь. Чтобы сжимать кулаки и драться. С ее помощью можно изготавливать инструменты и пользоваться ими. Ею можно ласкать, щекотать и дразнить партнера. Руки помогают в разговоре: с помощью жестов мы проясняем и дополняем смысл своих высказываний. Я сам выполняю все эти действия, но на сегодняшний момент мои руки в основном заняты перелистыванием и написанием книг.

Наши руки – это инструменты, и эволюция не предназначила их для чего-то одного. Рука не является биологическим эквивалентом молотка или отвертки; она нужна для многих вещей.

Это верно и для других частей тела. Глаза нужны, чтобы видеть, но они также помогают нам выражать эмоции: сужаются, когда мы улыбаемся или язвим, и наполняются слезами, если мы грустим или – тоже удивительно – испытываем огромную радость. Губы позволяют принимать пищу и дышать, но у них есть и другие функции. С их помощью мы выражаем привязанность, целуя любимых людей, и демонстрируем свое настроение; наконец, они позволяют человеку говорить.

По тому же принципу работает мозг и совершаются управляемые им поступки: например, регулируется щедрость. Исследующие эволюцию психологи спорят, в какой точке на бесконечной шкале между самоотверженностью и эгоизмом находится человечество, однако степень щедрости и готовности жертвовать чем-либо зависит от многих факторов. В чем вообще предназначение этой добродетели? Ответов много: она нужна для улучшения репутации, завоевания партнера, привлечения союзников, помощи родственникам, приобретения чьего-либо расположения и так далее. Щедрость нужна для многого, и еще ни одна эволюционная сила не смогла ее заменить – как и человеческую склонность к фантазированию. Воображение дает нам тысячи возможностей.

Каких, например, спросите вы?

Последователи Дарвина полагают, что эволюционные предпосылки возникновения и развития воображения были связаны с половым отбором[39]. Возможно, истории и другие формы творчества не просто описывают секс, а являются способом его получения? Если говорящий всеми способами демонстрирует свои навыки, умственные способности и изобретательность, его шансы на внимание противоположного пола сильно увеличиваются. Вернитесь к фотографии, изображающей рассказчика из племени бушменов, и посмотрите на сидящую слева от него женщину – она красива и явно заинтересованна. Вот в чем штука.

Фантазии могут быть формой игры, помогающей познавать мир. Представитель «литературоведческого дарвинизма» Брайан Бойд пишет, что «произведение искусства— это игровая площадка для разума»[40]. Бойд полагает, что свободное искусство во всех его формах значит для нашего сознания то же, что шуточная детская борьба для развивающихся мышц.

В историях заключен почти бесплатный источник информации и полезного опыта[41]. С их помощью мы узнаем о человеческой культуре и психологии, не рискуя поплатиться чем-либо в процессе самостоятельного освоения этих областей.

Наконец, фантазии играют роль социального клея, сплачивая людей вокруг общих мечтаний и ценностей[42]. Писатель Джон Гарднер считал: «Настоящее искусство создает мифы, благодаря которым общество выживает, а не погибает»[43]. Посмотрите на фотографию сидящих в кругу бушменов – видите, как они близки друг к другу?

Каждая из этих теорий[44] выглядит вполне убедительной, и мы еще вернемся к их обсуждению. Но до этого я хотел бы предложить вам рассмотреть другой вариант: воображение может ни для чего не предназначаться (хотя бы с точки зрения биологии).

«Наркотики» для мозга

Первый контакт с крелами произошел во время футбольного матча: их тарелка опустилась на поле прямо в центре поля. Из возникшего в корпусе корабля отверстия, словно язык, выдвинулся трап. Охваченные ужасом фанаты увидели, как по нему, пошатываясь, спускается инопланетянин по имени Флэш; у него был ежик коротких светлых волос и мясистые, похожие на рожки ушки. На пришельце был красный комбинезон с изображением молнии на груди. Спустившись на землю, он объявил: «Кокаин. Нам нужен кокаин»[45].

В рассказе Джона Кэссела «Захватчики» (Invaders) крелы пересекают Вселенную, чтобы найти кокаин. Люди приходят в замешательство, поэтому Флэш объясняет, насколько их чувство прекрасного отличается от земного: их очаровывают сами молекулы кокаина. Это вещество для нации крелов подобно величайшей химической симфонии, они не употребляют его, а восхищаются им, словно произведением искусства.

В конце истории Флэш признается, что солгал о том, что кокаин значит для крелов; оказывается, они используют его, «чтобы поймать кайф»[46].

Вот в чем смысл. Фантазия – это наркотик. Люди могут изобретать какие угодно эстетические (или эволюционные) оправдания того, почему они воображают те или иные вещи, но для нашего сознания это просто способ спастись от скучной и жестокой реальности. Почему мы идем на постановку пьесы Шекспира, смотрим фильм или читаем книгу? С точки зрения Кэссела, в конечном итоге мы делаем это не для того, чтобы расширить свой кругозор или исследовать человеческую природу (или по какой-либо еще благородной причине). Мы хотим поймать кайф.

С Кэсселом согласятся многие эволюционисты. Для чего нужна фантазия? Ни для чего. Мозг создан не для нее; скорее, в нем просто есть изъяны, делающие его чувствительным к выдумкам. При всем своем разнообразии и великолепии фантазии возникают в хитросплетениях нашего сознания скорее по счастливой случайности; они могут учить, волновать и радовать нас, могут быть одними из тех немногих вещей, ради которых стоит быть человеком, – однако это не значит, что у их возникновения когда-либо были биологические предпосылки.

По мнению Кэссела, воображение не имеет ничего общего с противопоставленным большим пальцем – вещью, которая помогла нашим предкам выжить и размножиться, – и скорее сравнимо с линиями на ладони. То, что предсказывает вам хиромант, не имеет никакого смысла, потому что по этим знакам нельзя прочесть будущее; они появляются, потому что человек сгибает ладонь[47].

Попробую привести наглядный пример. Недавно я посмотрел трогательный и немного дурацкий фильм Джадда Апатоу «Приколисты» – броманс[48] о неизлечимо больном комике в исполнении Адама Сэндлера. Я и смеялся, и плакал; ну, вы сами всё понимаете.

Почему фильм мне понравился? Если воображение – побочный эффект эволюции, ответ прост: потому что мне нравятся забавные вещи, а кино было забавным. Я много смеялся, а от смеха становится хорошо. Еще, как и всякий человек, я любопытен и жаден до сплетен, а такой фильм дает возможность подглядеть за чьей-нибудь полной крайностей жизнью. Наконец, он позволил моему мозгу наполниться опьяняющими химическими соединениями, ассоциирующимися со страстным сексом, драками и черным юмором, при этом не подвергая меня связанному с этими занятиями физическому риску.

Впрочем, другие эволюционисты сочтут такой взгляд на воображение чрезвычайно невежественным[49]. Это невозможно, будут настаивать они: если бы фантазия была просто приятной безделицей, человечество давно бы избавилось от нее как от требующего лишней энергии занятия. Что ж, может быть. Однако вправду ли естественный отбор может так легко вычислить и уничтожить гены, ответственные за то, что я трачу время на «Приколистов» и «Гамлета», – ценное время, которое можно потратить на зарабатывание денег, размножение или любое другое из многочисленных дел, признанных выгодными с точки зрения эволюции?

Нет – по той причине, что мое стремление фантазировать тесно связано с влечением к сексу, сплетням и агрессии. Избавиться от него, не причинив вреда важнейшим интересам в жизни человека, не представляется возможным.

Если теперь вам кажется, что ваш мозг завязан морским узлом, вы не одиноки. Я не уверен, является способность выдумывать и сочинять видом адаптации или это чистая случайность, и никто не может быть уверен. Наука существует благодаря бесконечным циклам выдвижения и опровержения различных гипотез, и вопрос «Почему мы вообще можем сочинять?» навряд ли можно отнести ко второй стадии этого процесса. Лично мне кажется, что мы пользуемся этой возможностью по целому ряду причин, сформировавшихся в ходе эволюции. Часть из них создана эволюцией намеренно и подобна нашей способности складывать вместе большой и указательный пальцы, чтобы ущипнуть или взять что-нибудь маленькое; часть является побочным результатом развития человечества и напоминает уникальный для каждого узор веснушек или расположение волосков на тыльной стороне руки; наконец, часть действительно имеет реальное применение, но изначально не задумывалась для подобного использования – как движения пальцев, перемещающихся по клавиатуре компьютера или пианино. Возможно, однажды человек понял, что его сознание является легко моделируемым для различных целей пространством, и подумал, что сможет создавать в нем несуществующие вещи и благодаря этому иметь доступ к дешевым развлечениям. Похожее произошло с компьютерами – они были созданы исключительно для вычислений, однако вскоре выяснилось, что с их помощью можно наблюдать за проделывающими неприличные вещи голыми людьми.

В следующих главах мы обсудим эволюционные преимущества вымысла и то, как это облегчает решение задач (не важно, делаем ли мы это поодиночке или вместе с кем-то). Но до того, как я предоставлю вам все аргументы и доказательства, нам нужно вернуться в детскую: в беспорядочном многообразии детских выдумок кроется нечто чрезвычайно важное для дальнейшего обсуждения.

Детская работа

Обычно взрослые вспоминают о мире своих детских фантазий как о райском месте, полном солнца и безмятежности, но на деле Нетландия больше похожа на ад. Играющие дети не убегают от реальности; они напрямую сталкиваются с основными проблемами человеческого существования. Писатель и преподаватель Вивиан Пейли считает: «Что бы ни происходило во вселенной детского воображения, это всегда грандиозно. Образы добра и зла, жизни и смерти, портреты родителей и детей меняются местами, перетекая из сознания в реальность и обратно. Это не ерунда; ребенок погружается в глубочайшие философские размышления и становится свидетелем величайших чудес природы»[50].

Ролевая игра – чрезвычайно серьезное развлечение. Дети ежедневно перемещаются в мир, где они сражаются с темными силами, спасаются бегством и борются за собственную жизнь. Часть этой книги написана за кухонным столом, вокруг которого разворачивались самые невероятные события; например, однажды мои дочери в мельчайших подробностях изображали, что они собираются убежать из дома. До этого они играли в куклы на задней веранде, а потом с визгом мчались по двору, спасаясь от разъяренных акул (через некоторое время те были загарпунены ветками). Вечером того же дня я играл с младшей дочерью, Аннабель, в потерявшихся в лесу детей, и она попросила меня представить, что наших родителей «загрызли тигры». Тут же мы оказались в лесу, кишащем хищниками, и были вынуждены отражать многочисленные атаки.

Игры не сосредоточиваются на чем-то одном: мальчики и девочки играют в родителей и их детей, героев и чудовищ, единорогов и разумные космические корабли. Однако любая игра строится вокруг проблемы[51]. Она может быть совершенно обычной (например, если во время игры в семью плачущий ребенок не хочет брать бутылочку, а отец семейства не может найти часы), но может носить гораздо более острый характер. Вот несколько историй, которые дошкольники с ходу сочинили в ответ на вопрос учителя: «Расскажешь что-нибудь?»[52]:

• Обезьяны, они полезли на небо. Они упали. Чух-чух, на небе паровозик! Я упал в воду. Я залез в лодку и ударился ногой. Папочка упал с неба. (мальчик, 3 года)

• [Маленький] Бэтмен убежал от мамы. Мама сказала: «Вернись, вернись». Он потерялся, и мама не могла его найти. Он бежал вот так, он хотел домой (показывает движения). Он съел маффины и сел маме на колени, а потом немножко отдохнул. Он очень быстро убегал от мамы, вот так. Конец. (девочка, 3 года)

• Это сказка про джунгли. Однажды были джунгли. Там было много зверей, но они были нехорошие. В сказку пришла маленькая девочка. Она испугалась. Пришел крокодил. Все. (девочка, 5 лет)

• Жил-был песик по имени Скуби, и он потерялся в лесу. Он не знал, что делать. Велма не могла его найти; никто не мог его найти. (девочка, 5 лет)

• Мир бокса. Утром все встают, надевают перчатки и дерутся. Один парень получает в нос, и у него идет кровь. Приходит утка и говорит: «Сдавайся!» (мальчик, 5 лет)

Что общего у этих историй? Они короткие и отрывистые, с емким сюжетом; в них фигурируют необычные персонажи: летающие паровозы и говорящие утки; и, разумеется, все они связаны толстым канатом проблем – папа и сын стремительно летят с неба, малыш Бэтмен не может найти маму, девочка напугана крокодилом, песик блуждает по лесу, а боксер избит и окровавлен.

Существует сборник из 360 историй[53], рассказанных детьми дошкольного возраста, и все они повествуют о похожих ужасах: котят и щенят переезжает поезд; невоспитанную девочку отправляют в тюрьму; маленький зайчик играет с огнем и случайно поджигает свой дом; мальчик расстреливает свою семью из лука; другой мальчик выбивает людям глаза из пушки; охотник застреливает и съедает трех младенцев; дети убивают ведьму, втыкая ей в живот сто восемьдесят девять ножей. Эти рассказы иллюстрируют точку зрения психолога Брайана Саттона-Смита: «Для рассказов маленьких детей характерны следующие сюжеты: персонажи теряются, их крадут, избивают, они умирают, на них наступают, они злятся, звонят в полицию, убегают или падают с высоты. Дети повествуют о постоянно изменяющемся мире опасностей и беспорядков»[54].

Тема смертельной опасности не ограничена сравнительно неестественными историями, которые дети выдумывают в ответ на просьбы психологов; те же проблемы поднимаются в ходе спонтанных игр, происходящих дома и на детской площадке. Ниже приведена расшифровка игры, записанной Вивиан Пейли, – трехлетняя Марни качает пустую колыбельку, напевает себе под нос и смотрит на руку куклы, виднеющуюся из-под сваленной в кучу одежды.

Учитель. Марни, а где ребенок? Кроватка совсем пустая.

Марни. Мой ребеночек куда-то пропал. Кто-то плачет.

(Марни перестает качать колыбель и оглядывается. В песочнице неподалеку роется мальчик.)

Марни. Ламар, ты не видел моего ребеночка?

Ламар. Она в лесу. Там опасно. Лучше я схожу посмотреть. Это внизу, в тоннеле, который я делаю.

Марни. Ты ее папа? Дай мне ее, Ламар. О, наконец-то, ты ее нашел.

Учитель. Она была в лесу?

Марни. Где она была, Ламар? Не говори, что там внизу. Только не там, моя малышка[55].

Вот запись другой игры, в которой несколько детей разыгрывают чрезвычайно сложный сюжет о динамите, принцессах, плохих парнях, украденном золоте, напуганных котятах и карликовых лягушках-ниндзя. Диалог передает творческое своеобразие и темп, граничащие с психоделией, и напоминает произведения Хантера С. Томпсона[56].

Притворись, что ты лягушка и врезаешься в плохого парня, но не знаешь об этом.

Хватай их!

Он крадет котенка!

Лови его, он вон там, быстрее!

Стреляй, уничтожь его, он украл золото!

Мяу, мяу, мяу!

Вот твой котик, Белоснежка.

Вы карлики? Карлики-лягушки?

Мы карлики-ниндзя. Лягушка – это ниндзя. Берегись! Это место скоро взлетит на воздух![57]

Мальчики и девочки

Вивиан Пейли, лауреат стипендии Мак-Артура[58], написала несколько книг о своем многолетнем опыте работы в подготовительной школе и детском саду. В одном из своих маленьких шедевров, «Мальчики и девочки. Супергерои в кукольном уголке» (Boys and Girls: Superheroes in the Doll Corner), она упоминает годичный эксперимент в области гендерной психологии. Первоначальной целью Вивиан было повышение успеваемости класса; для этого требовалось улучшить поведение мальчиков, постоянно строивших военные корабли, ракеты и другую технику для долгих и опасных сражений. Девочки собирались в кукольном уголке, наряжались, заботились о своих детях, болтали про мужей и лишь иногда заманивали к себе парочку мальчиков: требовались папы или принцы.

Пейли родилась в 1929 году. Она была свидетельницей потрясающих изменений американской культуры, затронувших в том числе традиционное распределение ролей между женщинами и мужчинами. Ролевая игра, однако, за это время почти не изменилась: за пятьдесят лет работы Пейли женщины успели освоить производство, а мужчины начали посвящать больше времени работе по дому, но дети продолжали вести себя одинаково во все годы – в их поведении торжествовали стереотипы.

Пейли, заботливый учитель и чуткий наблюдатель, злилась, видя это. В Экспериментальной школе Университета Чикаго, где начиналась ее карьера, прививаемые ученикам ценности в основном совпадали с ее собственными; родители не покупали дочерям кукол Барби, опасаясь формирования неправильного представления об идеальном теле, и редко позволяли сыновьям играть с игрушечными ружьями.

Теперь ей оставалось только беспомощно наблюдать за усилением гендерных различий. Девочки были настолько… девочками: они играли в куклы, приставали к принцам, почти не бегали, не боролись и не кричали; рассказывали друг другу сказки о зайчиках и волшебных розовых бегемотах. Мальчики были слишком… мальчиками: вопя и бунтуя, они носились по комнате, пронизывали ее пулями и выжигали бомбами; лишенные ружей, они изобретали их из любых хоть сколько-нибудь напоминающих оружие предметов – например, карандашей – и продолжали палить из собственных пальцев, если у них отнимали все остальное.

Хуже всего было, когда мальчики играли в пиратов или грабителей – тогда им требовались жертвы. Их роль, разумеется, исполняли девочки. Мальчики постоянно врывались в кукольный уголок, сея смерть и захватывая военные трофеи, и это часто доводило девочек до слез – даже не потому, что им не нравилось быть застреленными или ограбленными, а потому, что мальчики разрушали их фантазии. Трудно быть Золушкой, если в самой середине бала во дворец врываются штурмовики во главе с Дартом Вейдером.

В «Мальчиках и девочках» рассказывается об учебном годе, в течение которого Пейли пыталась избавить своих подопечных от связанных с их полом предрассудков. Это книга о смешной и эффектной неудаче; не сработала ни одна из множества уловок, попыток подкупа или хитрых манипуляций. Так, Вивиан пробовала поменять ребят местами и посадить мальчиков к куклам, а девочек – к коробке с конструктором; первые превратили кукольный уголок в стартовую площадку космического корабля, а вторые построили дом и продолжили ворковать о своем идеальном хозяйстве.

Эксперимент Пейли окончился сдачей в плен основам гендерных различий. Она решила позволить девочкам быть девочками; ощущая внутренний упрек, она признала, что всегда довольно легко смирялась с их относительно спокойными и социально ориентированными играми. С мальчиками было сложнее, но она справилась. «Пусть они будут грабителями, – решила Пейли, – или крутыми космическими пиратами. В конце концов, это естественная и важная для маленького мальчика роль»[59].

Я упоминал, что детские ролевые игры постоянно фокусируются на какой-нибудь проблеме. Это действительно так, однако Мелвин Коннер, автор основополагающего труда «Эволюция детства» (The Evolution of Childhood), демонстрирует существующую между играми мальчиков и девочек разницу[60]. Десятки проведенных за последние полвека исследований[61] доказывают то же, что обнаружила Пейли: мальчики и девочки стихийно отделяются друг от друга по половому признаку. Мальчики подвижнее и предпочитают более активные и жестокие игры, в то время как девочки склонны к фантазиям, выбирают сложные сюжеты и зачастую предпочитают всем остальным образам роль матери; эти различия становятся заметны уже на семнадцатый месяц жизни[62]. Психологи Дороти и Джером Сингер подводят итог: «В большинстве случаев разница между играми девочек и мальчиков четко заметна. Мальчики более энергичны; они выбирают игры, связанные с приключениями, опасностями и конфликтами. Девочки скорее будут дружески болтать и воспитывать детей»[63].

Мальчишеская Нетландия чрезвычайно беспокойна: юных путешественников повсюду подстерегают катастрофы и смертельные угрозы – нужно сражаться или прятаться. Одноименная страна для девочек также таит свои опасности, но в ней не встретишь хобгоблинов и убийц с топорами и не нужно прикладывать столько физических усилий; основные проблемы, с которыми столкнутся гостьи этого места, касаются ежедневной рутины и домашних обязанностей.

Однако стоит помнить, что игра девочек только кажется безмятежной в сравнении с суматохой, которую поднимают мальчики[64]. Темнота и страхи прокрадываются и в кукольный уголок. Вивиан Пейли подробно описывает, как мило на первый взгляд девочки играют в дочки-матери. Но приглядитесь: ребенок чуть не отравился яблочным соком; его пытается украсть притаившийся за углом злодей; наконец, он случайно ломает себе что-нибудь и едва избегает опасности сгореть заживо.

Роль половых гормонов, особенно в игровом поведении, достаточно наглядно демонстрируется заболеванием под названием «врожденная гиперплазия коры надпочечников» (ВГКН), при котором плод женского пола еще в утробе подвергается чрезмерному воздействию мужских гормонов. Девочки с ВГКН развиваются по вполне нормальному сценарию, однако «более склонны к типичным для мальчиков приемам и сюжетам игры, предпочитают мальчишеские игрушки и менее заинтересованы в вопросах брака и материнства, игре в куклы и заботе о детях»[65]; они предпочитают больше двигаться и даже бороться, а также любят машинки и оружие.

Так, Пейли вспоминает эпизод, произошедший с двумя девочками во время игры в Яркую Радугу и ее летающего пони Старлайта (волшебные персонажи из мультсериала 1980-х годов): они ужинали и прекрасно проводили время. Спокойствие было нарушено неожиданным появлением злодея Лурки[66]– и милым героиням, в которых играли две маленькие хорошенькие девочки, пришлось использовать взрывчатку и уничтожить непрошеного гостя.

В отличие от других вещей, которые я затрагиваю в этой книге, – выдумок или снов – детская ролевая игра никогда не считалась эволюционной случайностью. Мнение выдающегося швейцарского психолога Жана Пиаже, называвшего детские фантазии «первозданным хаосом, из которого развивается более корректное и упорядоченное мышление»[67], больше не актуально. Сегодня эксперты в области детской психологии уверены, что у ролевой игры есть предназначение и определенные биологические функции. Она существует даже у животных – чуть ли не у всех млекопитающих, в особенности наделенных интеллектом. Согласно наиболее распространенной точке зрения такое поведение помогает подрастающему поколению подготовиться к взрослой жизни; в таком случае дети подготавливают свой мозг и тело для испытаний, с которыми им предстоит столкнуться в будущем, и развивают эмпатические и коммуникационные способности. Игра чрезвычайно важна. Игра – это самая настоящая детская работа[68].

Разница между играми мальчиков и девочек отражает замедленный по сравнению с культурным развитием темп эволюционного процесса. Эволюция еще не приспособилась к изменениям, произошедшим в жизни человечества за последние сто лет; судя по поведению детей, девочки все еще готовятся быть хранительницами очага, а мальчики – бойцами и добытчиками. Разделение труда носило такой четкий характер десятки тысяч лет, и, по сведениям антропологов, еще не было открыто ни одно племя, в котором женщины бы воевали, а мужчины брали на себя заботу о детях[69].

Я пишу эти строки и чувствую себя главным героем рассказа Эдгара Аллана По «Черный кот». До того как затянуть петлю на шее своего любимца и повесить его на дереве, он вырезал коту глаз перочинным ножом. Признаваясь в преступлении, он пишет: «Я краснею, я весь горю, я содрогаюсь, описывая это чудовищное злодейство»[70][71]. Идея о том, что гендер подразумевает некоторую биологическую основу, получает все большее распространение, но все еще часто умалчивается, поскольку кажется налагающей ограничение на человеческий потенциал развития. Особенно это касается стремящихся добиться равноправия женщин. Впрочем, поразительные изменения, произошедшие за последние пятьдесят лет, – в основном они касаются появления дешевых и безопасных средств контрацепции – означают, что мы можем всё меньше волноваться по этому поводу.

Когда моя дочь Аннабель объявила, что она станет принцессой, когда вырастет, я попытался схитрить: «Знаешь, ты можешь быть и кем-то другим; например, доктором». «Хорошо, – отвечала она, – я буду принцессой и доктором. И мамочкой». Тогда я улыбнулся и ответил: «Ладно».

А теперь – спи…

Откуда в детских играх берутся кровь и слезы? Возможно, ребенка впечатляют самые обыкновенные сказки: в классических историях братьев Гримм героев преследуют ведьмы-людоедки и настигает ужасная смерть, а злые волки наспех заглатывают невинных поросят; Золушка – сирота, а ее отвратительные сестры отрезают куски собственных ног, чтобы втиснуть их в крошечный хрустальный башмачок (и это не считая того, что в финале птицы выклюют им глаза). В первое издание сборника была включена сказка под названием «Как дети играли в мясника» (How the Children Played Butcher with Each Other); привожу ее текст:

Один человек зарезал свинью, и его дети видели это. После обеда они стали играть, и один сказал другому: «Ты будешь поросенком, а я мясником». Он схватил нож и вонзил его в шею своего брата. Их мать в это время была в доме и купала младшего ребенка; спустившись на крики, она увидела, что произошло, выдернула нож из шеи сына и в ярости всадила его в сердце первого сына. Затем она бросилась обратно, чтобы проверить, что делает последний ребенок, но оказалось, что за время ее отсутствия он утонул. Женщина впала в такое отчаяние, что отказывалась от всех утешений и наконец повесилась. Когда вечером того же дня ее муж вернулся домой и узнал о произошедшем, он обезумел от горя и вскоре умер[72].

Простейшие детские стишки и колыбельные обычно повествуют о плохом: колыбельки с детьми падают с верхушек деревьев, маленькие мальчики калечат собак, живущая в башмаке старая женщина жестоко избивает своих голодающих детей, а слепых мышей изрубают в куски ножами для разделки мяса. Кто-то подсчитал[73], что в одном из подобных сборников упоминаются восемь убийств, два удушения, одна казнь через отсечение головы, семь случаев потери конечностей, четырежды ломаются кости и так далее. Было проведено исследование[74], которое показало, что в современной детской телепередаче насчитывается пять сцен насилия в час, в то время как при чтении сказок этот показатель вырастает до пятидесяти двух.

Рис. 10. Иллюстрация к с тарой английской сказке «Колдунья и золото»

Современные сказки подвергаются гораздо более жесткой цензуре, однако и в них встречаются сомнительные эпизоды. Например, я читал своим дочерям ту версию «Золушки», в которой не упоминались добровольные увечья старших сестер, однако все варианты этого сюжета так или иначе обращаются к куда более страшной вещи: потерявшая любящих родителей девочка попадает в семью, которая ни во что ее не ставит.

Являются ли все бури и беды детских фантазий лишь отражением того, что мы читаем своему ребенку на ночь? Нетландия так или иначе небезопасна – происходит ли это потому, что в любой сказке есть намек на таящуюся угрозу?

Даже если мы выясним это, возникнет следующий вопрос: почему все истории, которые создает вид Homo sapiens, концентрируются на какой-либо проблеме?

Думаю, что здесь кроется важнейший ключ к разгадке тайны воображения.

3. Даже в аду любят истории

Подобно фильму, в котором маньяк в хоккейной маске убивает людей цепной пилой; подобно «Гамлету», полному братоубийств и кровосмесительных связей; подобно любому виду насилия, семейных неурядиц и историй о неверности, про которые говорит Софокл, показывают по телевизору или написано в Библии, <…> слова о потерях и смерти удивительным образом удовлетворяют читателя.

Роберт Пински. Справочник по разбитому сердцу: 101 стихотворение о печали и утраченной любви (The Handbook of Heartbreak: 101 Poems of Lost Love and Sorrow)

Один мужчина и его трехлетняя дочь отправились в магазин. Девочка по имени Лили, одетая в свое лучшее платье в цветочек, развевавшееся при движении, держала указательный палец отца в левой руке; в потном кулачке правой она сжимала список покупок. Отец толкал тележку по ряду со злаковыми продуктами. Ее почти сломанное левое переднее колесо скрипело и грохотало.

Они остановились перед полкой с сухими завтраками. Мужчина почесал щетинистый подбородок и спросил дочь: «Что же мы возьмем?» Та отпустила его палец, развернула список и разгладила его на животе, а затем покосилась на выведенные женской рукой изящные буквы. «Вот это», – ответила она, проведя пальчиком по строчкам. Отец позволил дочери самостоятельно выбрать большую желтую коробку и запихнуть ее в тележку.

Позже он вспомнит, как мимо них проходили улыбавшиеся Лили женщины, с которыми он разминулся с вежливым кивком, и прыщавый рабочий со шваброй и полным воды ведром; как дочь держала его палец и как исчезло пульсирование ладошки дочери, когда она отпустила руку отца.

Больше всего ему запомнится низкорослый человек в темных очках и низко надвинутой красной бейсбольной кепке; то, как он, ссутулившись, стоял за пирамидой из пирожных, как, влажно поблескивая зубами, улыбался проходящей мимо Лили.

Они прошли немного дальше и снова остановились. Лили обняла отца за бедро, и он бережно прижал ее головку к своей ноге. Он читал надписи на коробке сахарных зерен, которую она всунула ему в руки; в них не было ничего, кроме красителей и консервантов, но он упорно пытался высчитать пищевую ценность и содержание белков, жиров и углеводов.

Он не заметил, что Лили отпустила его ногу, не почувствовал, как ее голова выскользнула из-под его руки, и громко сказал вслух: «Прости, малышка, это неправильная еда. Мама не обрадуется, если мы ее купим».

Лили не ответила. Отец повернулся к тележке, ожидая, что увидит дочь со скрещенными ручками, опущенным подбородком и надутыми губами, но она исчезла. Он медленно обернулся. Ее нигде не было.

Нигде не было и человека в красной кепке.

Впрочем, у этой истории есть другой вариант.

Один мужчина и его дочь Лили пошли в магазин. В конце ряда со злаковыми продуктами Лили увидела красную коробку с мультяшным зайцем[75]; она немедленно попросила отца купить ее и крепко обхватила его ногу, но тот даже не посмотрел на список ингредиентов. «Извини, малышка, – сказал он, – но маме не понравится, если мы это купим».

Лили выпустила отцовскую ногу и высвободилась из-под его руки. Она нахмурилась, затопала ножками и с вызовом засунула ладони под мышки. Он попытался ответить ей строгим взглядом, но не устоял и был вынужден положить коробку в тележку. «Мы же не боимся маму, правда?» – спросил он.

«Ага, – ответила Лили, – не боимся!»

Отец и дочь нашли все, что было в списке покупок, и отправились домой. Мама немного рассердилась из-за красной коробки, но лишь для вида, и маленькая семья жила долго и счастливо.

Будьте внимательны

В какой истории вы бы хотели оказаться? Конечно, во второй; первая – настоящий кошмар. Но из какой получился бы более интересный фильм или история? Ответ довольно очевиден. Первая история затягивает и увлекает, поскольку неизвестно, что произошло дальше. Девочку забрал мужчина в темных очках или она просто спряталась за стеллажами и изо всех сил старается не засмеяться?

Между тем, что мы бы хотели видеть в реальной жизни (мирное совершение запланированных покупок) и на экране или страницах книги (неожиданная катастрофа), простирается настоящая пропасть. Полагаю, что ответ на эволюционную загадку находится именно в ней.

Фантазии зачастую рассматривают как способ убежать от реальности. Когда я спрашиваю своих студентов, почему им нравятся истории, никто не произносит очевидное «Потому что это интересно»; они понимают, что такой ответ слишком поверхностен. Конечно, это интересно, но почему?

Студенты начинают искать глубинные причины: вымысел интересен, потому что он позволяет нам избежать реальных проблем. Жизнь трудна, а мир воображения легок и приятен. Когда мы пересматриваем сериал «Сайнфелд» или читаем Джона Гришэма, это позволяет ненадолго забыть о преследующих нас трудностях; в выдуманном мире легко спрятаться.

Тем не менее теория бегства от реальности плохо сочетается с глубинными закономерностями искусства повествования. Если от проблем действительно можно сбежать, большинство наших историй касалось бы исключительно приятных вещей; все бы шло хорошо и никто бы не страдал. Обычный сюжет выглядел бы примерно так (все писалось бы от редкого сейчас второго лица, чтобы читателю было легче ассоциировать себя с главным героем):

Вы играете в New York Yankees. Вы – величайший бейсболист мира и практически каждый сезон бьете собственные рекорды. Вы питаетесь в основном жареным мороженым, причем едите его с гладких животов моделей, расположившихся вокруг вашего роскошного холостяцкого шезлонга. Несмотря на огромное количество потребляемых калорий, вы остаетесь в идеальной форме. После того как вы отойдете от дел, вы станете неформальным президентом США, и, наконец установив на земле абсолютный мир, вы удостоитесь прижизненного высечения своего портрета на горе Рашмор[76].

Конечно, я преувеличиваю, но основная идея понятна: если фантазии являются бегством от реальности, то это довольно странный способ бегства. Выдуманные миры – это вовсе не мирные убежища: временно освобождая нас от проблем, они заманивают нас в собственные ловушки, заставляя переживать все новые стрессовые эпизоды.

Этот парадокс был впервые упомянут в «Поэтике» Аристотеля. Выдумка привлекает нас, поскольку дарит нам удовольствие, но, по сути, прибавляет к нему множество неприятностей: смерть, безысходность и тревогу. Знаете, какие книги лучше всего продаются? О жестоких расправах, убийствах и изнасилованиях. То же самое происходит и на телевидении, и в классической литературе: Эдип выкалывает себе глаза, Медея перерезает горло собственным детям, а сцена шекспировского театра завалена окровавленными трупами. Все это довольно тяжко.

В основе менее трагических историй лежит не меньше проблем, и читатель находится в постоянном напряжении: смогут ли Ллойд и Гарри из «Тупого и еще тупее» завоевать сердца своих возлюбленных? Будут ли вместе Сэм и Диана из «Веселой компании» или Джим и Пэм из «Офиса»? Выберет ли Белла оборотня или вампира? Охмурит ли «серая мышка» библиотекарша из нового любовного романа издательства Harlequin сексуального рейнджера? Проще говоря, в любом жанре история не получится, пока в сюжете не появится какая-нибудь изюминка.

Отражение или реальность?

Идеальные истории, которые удовлетворяли бы все наши желания, совсем не интересны; однако что насчет историй, которые правдиво изображают жизнь как она есть? Вот, например, портрет бухгалтера, который пытается закончить важную, но чрезвычайно скучную работу:

Мужчина средних лет сел за стол и безразлично уставился на клавиатуру. Он почесался – как можно более незаметно, хотя больше в комнате никого не было, – откинул голову и обвел комнату мутным взглядом. Навести порядок? Съесть что-нибудь? Он начал крутиться на кресле: один оборот, второй. На третьем он заметил свое отражение в окне и начал гримасничать. После этого покачал головой, сделал большой глоток холодного кисловатого кофе и повернулся к компьютеру. Он нажал пару клавиш и положил руку на мышь. «Может быть, стоит еще раз проверить почту?»

Теперь представьте, что этот абзац не предваряет какой-нибудь неожиданный поворот (например, внезапно в окне отражается странная женщина – очень толстая и почему-то голая; она стоит позади бухгалтера, потрясая ножом, или просто показывает ему средний палец), а является лишь частью книги из пятнадцати мучительных глав, в которых ничего не происходит.

Писатели экспериментировали и таким образом. Существует так называемая гиперреалистичная проза, избавленная от привычных сюжетных ухищрений и максимально честно описывающая течение жизни. В попытке достигнуть максимальной энергичности текста Элмор Леонард, мастер криминального жанра, безжалостно удалял из своих книг все, что замедляло и утяжеляло повествование, – в гиперреализме, напротив, подобное никогда не опускается.

Персонаж «Новой улицы литературной богемы» (New Grub Street) изображенного здесь Джорджа Гиссинга[77], Гарольд Биффен, пишет роман под названием «Мистер Бэйли, торговец»[78], где описывает жизнь обычного бакалейщика. Произведение Биффена «невыразимо утомительно», поскольку исключительно монотонно и не упоминает никаких кризисов или перемен; его можно назвать произведением искусства, но поистине тяжело прочесть. Биффен разочарован в любви и творчестве и заканчивает жизнь самоубийством.

Обращение к гиперреализму интересно в качестве эксперимента, но результатом становятся книги, нарушающие основные законы повествования – именно по этой причине они не находят своего читателя; такой текст так же скучен, как и написанный с целью максимально угодить читателю. Задача гиперреализма – показать, что такое хорошая художественная проза, посредством доказательства от противного.

Рис. 11. Джордж Гиссинг

Универсальная грамматика

Выдуманные истории – от детских сказок и народных преданий до современной драмы – строятся вокруг проблемы. Как уже было сказано, первым это заметил Аристотель, и теперь на этом основывается все преподавание литературы и практически каждое руководство для начинающих писателей. На этом настаивает и Джанет Берроуэй в своей книге «Как писать художественную литературу» (Writing Fiction): «Конфликт составляет основу художественного сюжета. Мы привыкли обозначать этим словом нечто негативное, однако произведение нуждается в ключевом элементе, который может иметь практически любой оттенок. Читателю интересен только конфликт»[79]. Как выразился другой теоретик писательского мастерства Чарльз Бэкстер, «даже в аду любят истории»[80].

Эта мысль так проста, что уже стала клише, однако в то же время она напоминает нам кое о чем необычном. Вот что я имею в виду. Под разнообразием внешнего декора всех историй, которые сочиняет или когда-либо сочиняло человечество, лежит одна и та же структура. Представьте себе, что это скелет, о котором мы редко думаем, обращая внимание на яркую одежду. Скелет в какой-то мере подвижен, но его гибкость все же ограниченна, поэтому основные схемы повествования так или иначе повторяются.

Практически все истории рассказывают о людях (или животных), у которых что-то случилось. Все персонажи чего-то хотят – выжить, найти вторую половину или обрести потерянного ребенка, – однако для достижения этой цели им приходится приложить некоторые усилия и преодолеть ряд препятствий.

История = Персонаж + Затруднение + Попытка найти выход

Так выглядит формула художественного текста, и вообще-то это странно. Структурировать историю можно по-разному. Например, мы уже говорили о стратегии побега от реальности или попытке достичь полного блаженства; пусть обычно книги заканчиваются хорошо, но на протяжении сюжета герои должны несколько раз подвергаться опасностям. Чем больше они рискуют, тем довольнее читатель.

Рис. 12. На первый взгляд сама идея того, что все рассказчики слепо подчиняются одним и тем же схемам, может показаться удручающей, однако на самом деле это не так. Вспомните человеческое лицо. Мы все обладаем одними и теми же чертами, но это не делает нас одинаковыми и не значит, что кто-то не может поразить окружающих своей красотой или необычностью. Как писал Уильям Джеймс, «между двумя людьми разница невелика, но это немногое очень важно» (пер. С. И. Церетели)[81] – то же можно сказать и о текстах или идеях

Большинство людей думает, что художественная литература – один из самых свободных от ограничений видов творчества. На самом деле писатели и поэты оказываются узниками в тюрьме классической сюжетной структуры: у всякого конфликта должен быть период усложнения, переломный момент и этап разрешения.

За последнее столетие некоторые попытались освободиться от этих условностей: в частности, так зародилось движение модернизма. Его сторонники пришли в ужас, осознав узость своих возможностей, и решили «переосмыслить» одну древнюю как мир вещь – так называемый писательский зуд.

Попытки модернистов выйти за общепринятые рамки оказались делом благородным, но тщетным. Чтобы вы могли составить собственное впечатление, привожу отрывок из «Поминок по Финнегану» (Finnegans Wake) Джеймса Джойса:

Маргаритомантика! Гиацинтожающая раздражойчивость! Цветы. Облако. Брут и Кассий, впрочем, озабочены исключительно трехглавыми языками, нашептанным своеволием и тенями, умножающимися тенями (язычок в кошельке да с носовым платком из пухавони), о бесчисленные факторы, и с этим они берутся за разрешение своего спора. Сколь остроумны замечания переполненного горем мавра! Платом зараженный древен как мир; всецело и с каждой стороны издают вздохи небеса. Что, если она любит Победителя меньше, чем причиняет страдания овеявшей его славе? Вероятно, этим путем был выдут воздух половины мира, и теперь он несется, свободный как ветер, и смешивается с чернью. Или либо, либо или[82].

В отличие от написанных виртуозным, но легко читающимся языком «Дублинцев», «Поминки по Финнегану» практически недоступны для понимания. Гений Джойса неоспорим – только представьте, какая преданность своему делу требовалась для создания этих семисот страниц, – и «Поминки…» можно считать настоящим литературным мятежом. Единственное, что не сможет сделать ни один читатель, – это насладиться самим течением истории, проникающей в самую суть человеческого сознания и оставляющей неразгаданной самую главную тайну: что будет дальше?

Гертруда Стайн восхваляла себя и других писателей (например, того же Джойса и Марселя Пруста) за создание произведений, в которых «ничего не происходит… Для наших целей события не так уж и важны»[83]. В них действительно не происходит ничего – и их не хочет читать никто, кроме специалистов-литературоведов. Да, они все еще переиздаются, но их основными покупателями остаются либо педанты-самоучки, задавшиеся целью непременно освоить всех классиков, либо студенты, вынужденные следовать рекомендациям преподавателя.

Как считает лингвист Ноам Хомский, все человеческие языки сходны по своей природе; эта гипотеза получила название универсальной грамматики. Думаю, некоторая часть этой модели применима и к творчеству. Не важно, насколько далеко в прошлое мы путешествуем по истории литературы; не важно, насколько мы погружаемся в неизведанные области мирового фольклора и мифологии, – все сюжеты похожи друг на друга как две капли воды. У мира фантазий есть собственная универсальная грамматика, согласно которой герои сталкиваются с проблемами и преодолевают их.

Впрочем, присущее этой грамматике единство распространяется не только на «скелет» истории, но и на ее «плоть». Многие исследователи мировой литературы замечали, что все произведения вращаются вокруг десятка тем[84]; все они проистекают из основных вопросов существования человека. Есть истории о любви и сексе, о жизненных испытаниях и страхе смерти – и, конечно, о власти. Никто не рассказывает о том, как он лежал в ванне, ехал на работу, обедал, болел гриппом или варил кофе – разумеется, если эти эпизоды не являются важными для понимания все тех же основных философских проблем.

Почему так ограничен набор тем, на которые мы пишем и придумываем, и почему так важна правильная организация рассказа? Почему истории существуют именно по таким законам? Полагаю, что вопрос о структуре подводит нас к теме основной функции повествования: если человеческий мозг создан для фантазий, фантазия вполне может вносить в него собственные изменения.

Вместо нас умирает герой

У пилотов истребителей ВМС чрезвычайно сложная работа[85]. Наверное, самое трудное – это посадка двадцатитрехтонного самолета на стопятидесятиметровую взлетно-посадочную полосу корабля, идущего со скоростью до тридцати узлов. Авианосцы поистине грандиозны, однако не стоит недооценивать мощь океана; движение палубы зависит от высоты волн. В трюме корабля находятся тысячи людей, огромное количество ракет и бомб, а также ядерный реактор. Пилоты должны быть способны приземлиться в любую погоду и даже в полной темноте; при этом необходимо не повредить самолет, не допустить человеческих жертв и тем более не стать причиной повреждения реактора. Разумеется, сначала будущие летчики упражняются в симуляторах, позволяющих привыкнуть к обстановке реальной кабины, но исключающих риск аварии и возникновения пожара.

Рис. 13. Бомбардировщик SB 2C «Хэллдайвер» заходит на посадку на палубу авианосца «Йорктаун» во время Второй мировой войны

Посадить истребитель сложно – однако ориентирование в жизни отнюдь не легче и не уменьшает возможные последствия неудачи. Если люди собираются в группы, существует некоторая вероятность того, что они начнут вступать в дружеские или интимные отношения или станут врагами.

Важна практика. Люди играют в баскетбол или упражняются в игре на скрипке в спокойной обстановке, чтобы даже при сильном волнении хорошо выступить на стадионе или в концертном зале. Такие ученые, как Брайан Бойд, Стивен Пинкер и Мишель Сугияма, полагают, что люди обращаются к фантазированию, чтобы улучшить свои социальные навыки[86].

Рис. 14. В телесериале «Умерь свой пыл» подробно рассказывается о наиболее опасных и занятных вопросах человеческого существования. Главный герой, Ларри Дэвид, постоянно совершает серьезные промахи из-за неспособности проникнуть в хитросплетения социальных отношений

Эволюционная психология уже знакома с этим аргументом; он представляет собой один из вариантов объяснения феномена воображения. Джанет Берроуэй считает, что основная выгода от способности воображать и фантазировать кроется в доступности получаемого опыта, в особенности если он относится к сфере эмоций. По ее словам, «литература предлагает нам ощутить то, за что не нужно платить. С ее помощью мы можем чувствовать любовь, осуждение, одобрение, надежду, ужас и ненависть, не опасаясь того, что будем вынуждены чем-то рискнуть»[87].

Психолог и писатель Кейт Оатли называет истории «авиатренажерами для обычной жизни»[88]. Как и обучающиеся в тренажере пилоты, мы готовимся к преодолению реальных трудностей, учимся выбирать наиболее подходящий для этого способ, приобретаем богатый опыт и, наконец, остаемся в целости и сохранности: можно узнать, на что похоже столкновение с преступником или соблазнение чужого супруга, однако погибнет герой, а не читатель.

Таким образом, мы изыскиваем возможность насладиться историями не только потому, что нам это нравится. Дополнительный плюс заключается в том, что благодаря им человек готовится к реальной жизни. Воображение – это надежная древняя технология, помогающая создать модель проблемы и попытаться заранее придумать ее решение. Интересная гипотеза, не правда ли? Давайте узнаем, ограничиваются ли доказательства в пользу ее правдивости существованием общей для всех историй структуры.

Подражать – значит делать

Я смотрю телевизор. Передача прерывается на рекламу Национальной футбольной лиги; она привлекает мое внимание прежде, чем я успеваю отвлечься. Смуглый мальчик в замедленной съемке летит по зеленой траве прямо в мою комнату. Он бросает лучистый – полуиспуганный, полувосторженный – взгляд куда-то направо; через несколько секунд в кадр внезапно врывается высокий привлекательный мужчина (защитник Houston Texans). Он отталкивает смеющегося мальчика, как футбольный мяч, и бежит на камеру, снова в замедленном темпе. Мужчина и мальчик широко улыбаются; я сижу перед экраном и делаю то же самое – до боли в скулах.

В 1990-х итальянские нейробиологи практически случайно открыли зеркальные нейроны[89]. Они вживляли электроды в мозг обезьяны, чтобы узнать, какие области отвечают, например, за команду руке протянуться вперед и схватить орех. В результате опыта ученые выяснили, что некоторые части мозга реагируют не только на то, что обезьяна берет орех, но и на наблюдение за другими приматами или людьми, делающими то же самое.

С тех пор было проведено множество исследований зеркальных нейронов. Ученые полагают, что в нашем мозге существуют нейронные связи, активирующиеся при совершении действия или ощущении эмоции, а также при виде кого-то, совершающего или испытывающего то же движение или чувство. Это может объяснить, почему чувства заразительны. Понятно, что произошло со мной при просмотре рекламы; сам вид широких улыбок на лицах героев вызвал автоматическую зеркальную реакцию моего мозга. Я буквально ощутил их радость.

Рис. 15. Новорожденные подражают мимике взрослых. Американский психолог и специалист по детскому развитию Эндрю Мельцофф (вверху) и его коллеги считают результатом деятельности зеркальных нейронов тот факт, что рожденные сорок минут назад дети уже способны повторять жесты и копировать выражения лица[90]

Зеркальные нейроны также могут лежать в основе нашей способности к воображению. Марко Якобони, один из первых исследователей в этой области, считает, что мы воспринимаем кинофильмы так хорошо по той причине, что «зеркальные нейроны в нашем мозге воссоздают события, происходящие на экране. Мы испытываем эмпатию по отношению к персонажам, то есть понимаем, через что они проходят, поскольку буквально чувствуем то же, что и они. Что происходит, когда герои целуются? Клетки, активирующиеся в этот момент, расположены в участках мозга, возбуждающихся при поцелуе с нашими партнерами. “Замещение” – недостаточно сильное для описания этого процесса слово»[91].

Как и в любой недавно появившейся области науки, здесь возникают противоречия. Некоторые нейробиологи уверены, что мы понимаем происходящее в сознании другого человека благодаря переносу его состояния в наш мозг; другие относятся к подобным гипотезам с подозрением[92]. Тем не менее, являются ли зеркальные нейроны универсальным ответом на все вопросы или нет, мы можем быть уверены, что влияние фантазий не ограничивается психикой; оно проявляется и физически[93]. Когда главный герой загнан в тупик, наше сердце бьется, а дыхание учащается. В момент схватки со злодеем мы немного вертимся на месте, как будто уклоняясь от ударов. Мы переживаем и всхлипываем над «Выбором Софи». Мы смеемся до колик над «Кандидом» или «Страхом и ненавистью в Лас-Вегасе». Мы нервно сглатываем при просмотре сцены в душе из «Психо», смотрим на экран сквозь щелку между пальцами – и даже можем испытать настолько сильный шок, что в течение нескольких месяцев будем готовы мыться исключительно в ванне.

В своей книге «Уравнение медиа» (The Media Equation) ученые Байрон Ривз и Клиффорд Насс показывают, что люди реагируют на художественные произведения и компьютерные игры практически так же, как и на реальные события. Для этих исследователей «медиа приравниваются к жизни»[94]. Знание о том, что фантазия выдумана, никак не влияет на ее обработку мозгом: он воспринимает ее как настоящую. Вот, например, почему у нас возникает неостановимое и в то же время глупейшее желание крикнуть героине фильма ужасов: «Брось трубку и беги! Беги, ради всего святого! Живее!» Мы так живо реагируем на вымышленные стимулы, что психологи, исследующие эмоции вроде грусти, часто предлагают своим пациентам посмотреть эпизоды из мелодрам.

Сегодня наша реакция на выдуманное изучается на уровне нейронов. Когда на экране показывают что-то страшное, сексуально привлекательное или опасное, наш мозг возбуждается в тех же областях, которые бы реагировали на подобные события в реальной жизни. В нейролаборатории Дартмутского колледжа[95] проводился эксперимент[96], участники которого смотрели вестерн с Клинтом Иствудом «Хороший, плохой, злой», находясь в томографе. Группа исследователей во главе с Анной Крендл обнаружила, что мозг зрителей «схватывал» любую эмоцию, появлявшуюся на экране. Когда Иствуд злился, у них активировались соответствующие участки мозга; когда главный герой испытывал печаль, это также становилось заметно.

Американские и голландские нейропсихологи под руководством Мбембы Джабби организовали похожий эксперимент, в первой части которого помещали испытуемых в томограф и предлагали им посмотреть короткий ролик о том, как человек отпивает из чашки и морщится от отвращения. Они проводили второе измерение во время того, как вслух зачитывался короткий сценарий, и просили людей представить, как те идут по улице, внезапно сталкиваются с рыгающим пьяницей и сами испытывают приступ рвоты. Наконец, третья часть эксперимента заключалась в том, что участвующие пробовали неприятные на вкус продукты. Во всех трех случаях активировалась передняя часть островковой доли мозга – центр отвращения. Как заключил один из исследователей, «не важно, смотрим ли мы фильм или читаем книгу, – мы физически ощущаем описываемое отвращение; по этой причине бывает так легко представить, что испытывает главный герой»[97].

Рис. 16. Ученые провели эксперименты с привлечением виртуальных участников. На фото показано, как в Университетском колледже Лондона повторили известный эксперимент Стэнли Милгрэма, в котором испытуемым необходимо было наказывать других участников экспериментов (ими были специально подготовленные актеры) за ошибки в выполнении определенных заданий. Единственное отличие заключалось в том, что участвующим предлагалось наказывать созданного на компьютере персонажа. Несмотря на то что все знали об искусственности ситуации, психологическая и физиологическая реакция соответствовала той, которая сопровождала бы реальную пытку[98]

Исследования «мозга под воздействием» хорошо согласуются с моделями из теории фантазии. Исходя из полученных данных, нейроны возбуждаются так, как будто перед выбором Софи стоим мы сами или как будто именно на нас, принимающих душ, набрасывается убийца.

Возможно, наша способность преодолевать проблемы выдуманного мира поможет в решении реальных проблем; если это правда, значит, воображение будто перезапускает наш мозг. Базовое правило нейробиологии гласит: «Если нейроны возбуждаются одновременно, они связаны»[99]. Когда человек в чем-то упражняется, его навыки улучшаются благодаря усилению нейронных связей. Именно практика позволяет сделать наши действия четче, быстрее и увереннее.

Здесь я должен провести различие между моделью симуляции проблемы, которую я описываю, и похожей моделью, предложенной Стивеном Пинкером. В своей важнейшей книге «Как работает мозг» он предполагает, что фантазии позволяют нам представить список дилемм, с которыми мы однажды столкнемся, и соответствующие практические решения[100]. Это похоже на то, как профессиональные шахматисты запоминают лучшие ответы на многочисленные ходы соперника; человек готовится к реальной жизни, десятки раз прокручивая в голове возможные варианты развития ситуаций.

Но и у этой модели есть слабые места. По мнению некоторых критиков, такой путь подготовки к реальности может оказаться совершенно неверным[101]. Помогут ли вам такие решения, или в какой-то момент вы окажетесь комичным Дон Кихотом или глубоко заблуждающейся Эммой Бовари? Оба этих персонажа запутались в воображении и оказались совершенно беспомощными в реальной жизни.

Есть и еще одна особенность – модель Пинкера зависит от той части памяти, которая доступна человеку по сознательному желанию. Но попробуйте вернуться на несколько лет назад. Какой роман или фильм наиболее сильно на вас повлиял? Что вы помните о нем сейчас? Скорее всего, у вас получится восстановить только несколько ключевых персонажей и основной сюжет; к сожалению, почти все детали окажутся давно и напрочь забытыми. И это еще наиболее впечатлившая вас история! Теперь подумайте о тех тысячах книг, фильмах и шоу, которые не произвели на вас особого эффекта, – уверен, что вы практически ничего о них не помните[102].

Мною же описываемая модель не зависит от того, способен ли человек достаточно точно восстановить в памяти однажды увиденный сюжет. Она зависит от подсознания[103] – того, что наш мозг знает, а «мы» как будто бы нет. Подсознание недоступно нашей воле, его не затрагивают вождение машины, игра в гольф и даже попытки устоять на ногах после нескольких коктейлей на вечеринке. В основе моей модели лежит исследование, показавшее, что «упражнение в любом виде деятельности <…> ведет к улучшению навыка вне зависимости от того, сохранились ли какие-то воспоминания о тренировках»[104]. Повторю, что в момент погружения в мир фантазий наш мозг реагирует на это созданием новых нейронных связей, улучшающих наше взаимодействие с реальностью.

Ученые годами раздумывали над этой идеей, однако мало преуспели в ее практических испытаниях. Причина кроется не в невозможности их проведения. Дело в том, что люди просто не привыкли искать научные ответы на связанные с фантазией вопросы[105]. Работают ли симуляторы полетов на истребителях[106], если тренирующиеся в них пилоты повышают свои навыки (и шансы на выживание) по сравнению с товарищами, не имеющими такого опыта? Конечно. Следуя такой логике – если эволюцией воображение было предназначено для симулирования возникающих перед нами проблем, – часто использующие его люди должны быть более подготовлены к общению.

Рис. 17. «Воображение его было поглощено всем тем, о чем он читал в книгах: чародейством, распрями, битвами, вызовами на поединок, ранениями, объяснениями в любви, любовными похождениями, сердечными муками и разной невероятной чепухой…» (Мигель де Сервантес, «Дон Кихот», 1605–1615; пер. Н. М. Любимова)

Так ли это, можно узнать с помощью эксперимента. Первый шаг был сделан группой под руководством канадских психологов Кейт Оатли и Рэймонда Мара. С помощью тестов, измеряющих уровень эмпатии и способности к коммуникации, они выяснили, что социальные навыки лучше у отдающих предпочтение художественной литературе людей[107]; и это не потому, что общительные по природе люди изначально предпочитают беллетристику. Вторая часть эксперимента[108] сосредоточивалась на личных данных (поле, возрасте, уровне IQ) и позволила сделать практически те же самые выводы. По словам профессора Оатли, разница в коммуникативных способностях «лучше всего объясняется тем, что читают люди».

Заметьте, что это не очевидно. Если уж на то пошло, стереотипы о «книжных червях» и «диванных болельщиках» должны заставить нас думать, что воображение скорее разрушает человека, чем позволяет ему развиваться и двигаться к своим целям.

Воображение – это мощная технология создания виртуальной реальности, которой человечество издавна пользуется для подготовки к решению насущных проблем. Когда мы открываем книгу или включаем телевизор, то мгновенно переносимся в совершенно иной мир. Мы так вживаемся в происходящее с главными героями, что перестаем сочувствовать им – мы буквально чувствуем вместе с ними. Мы ощущаем их счастье, страхи и страсти; наш мозг ведет себя так, как будто все это происходит на самом деле.

Возбуждение нейронов в ответ на воображаемые стимулы укрепляет нейронные связи, позволяющие нам быстрее и лучше справляться с вопросами, возникающими в реальной жизни. С этой точки зрения можно сказать, что мы любим фантазировать не только вследствие эволюционного отбора, но и просто потому, что это здорово. Жизнь, в особенности социальное взаимодействие, чрезвычайно сложна, однако воображение позволяет нашему мозгу тренироваться и готовиться к наиболее трудным ситуациям. И как мы узнаем чуть дальше, эта важная работа не прекращается даже в ночное время.

4. Ночные истории

Свинье снится желудь, гусю – кукуруза.

Венгерская пословица. Приводится по «Введению в психоанализ» Зигмунда Фрейда

Я неподвижно лежу в постели – вспотевший и задыхающийся, – только мои глаза двигаются под опущенными веками.

Я иду по пустыне, держа за руку свою трехлетнюю дочь. Сгущаются сумерки. Под нашими ногами – потрескавшаяся иссохшая почва.

Я свешиваю ноги с обрыва, в долине у подножия которого идут спортивные соревнования. Стоит глубокая ночь. Атлеты освещены пламенем, его языки лижут стены ущелья подобно набегающим волнам. Я довольно улыбаюсь, глядя на происходящее, и, как мальчишка, беспечно болтаю ногами.

Моя дочь переносится в мир собственных фантазий. Она танцует на краю утеса, и ее юбочка и волосы развеваются на ветру. Я вижу, как она тихонько мурлычет себе под нос, быстро движется на кончиках пальцев, совершенно не опираясь на каблучки туфель; заметив все это и одобрительно улыбнувшись ей, я возвращаюсь к наблюдению за игрой.

Рис. 18. Она танцует на краю утеса…

Вдруг она падает. Я знаю, что должен ринуться за ней, но не могу пошевелиться.

Безграничное отчаяние, не похожее ни на что в моей жизни. Невыносимая и необъяснимая боль. Ее уносит безжалостная и непреклонная смерть, и я не в силах остановить ее.

Когда я просыпаюсь, моя дочь ускользает от смерти. Какое-то время я просто лежу, обдумывая увиденное. Неужели сбылось мое самое страстное и невозможное желание? Я лежу и воздаю пустоте жаркие молитвы неверующего.

Каждую ночь мы блуждаем по другому измерению. Во сне мы чувствуем ярость, печаль, радость, экстаз и желание. Мы бесчинствуем, страдаем; иногда испытываем оргазм; иногда летаем; иногда умираем. Наши тела бездействуют, но мозг без устали ставит новые представления на сцене сознания.

Писатель Джон Гарднер сравнивает художественный вымысел с «ярким и продолжительным сном»[109], но столь же справедливым было бы назвать и сон «ярким и продолжительным вымыслом». Ученые единодушно определяют сны как интенсивные «сенсомоторные галлюцинации с сюжетной структурой»[110]. По существу, сон – это ночная история: в фокусе внимания находится протагонист (обычно сам спящий), который пытается достигнуть желаемого. Описывая сны, исследователи используют самые базовые слова: сюжет, тема, персонаж, сцена, место действия, точка зрения, перспектива.

Ночные истории – это загадка. Оставался ли кто-нибудь равнодушным перед этим не знающим границ процессом творчества? Что значат сны, в которых мы оказываемся голыми в церкви, убиваем невинных людей или парим в небе? Что означает видение, в котором человек оказывается в ванной комнате и с ужасом наблюдает, как какой-то злой демон мастурбирует над корзиной для белья, а затем слышит стук в дверь и понимает, что над бельем скорчился не кто иной, как он сам? Кто, подобно мне после схватки со сном о пустыне, не удивлялся, почему мозг решает бодрствовать и истязать себя всю ночь напролет? Почему мы видим сны?

Тысячелетиями сны считались зашифрованными сообщениями из потустороннего мира, прочесть которые были способны только жрецы и шаманы. В XX веке фрейдисты торжественно провозгласили, что сон – это зашифрованное сообщение от бессознательного и разгадать его может только особое духовенство в лице психоаналитиков. Чтобы приблизиться к пониманию психоаналитической интерпретации снов, познакомьтесь с заметкой Фредерика Крюса[111], описывающего хрестоматийный пример из практики Фрейда – случай Сергея Панкеева, «Человека-Волка».

Фрейд был намерен найти первичную сцену, лежащую в основе болезни Панкеева. Он сделал это с помощью очевидно произвольной интерпретации поразительно раннего (Панкееву было 4 года) ключевого сна. В нем мальчик видел шестерых или семерых белых волков (на самом деле, как позже был вынужден признать знаменитый психоаналитик, это были собаки), сидящих за окном на дереве. Волки, как объяснял Фрейд, – это родители; их цвет означает белые простыни; неподвижность означает противоположное, совокупительное движение, а большие хвосты по той же странной логике символизируют кастрацию; дневной свет – это ночь; таким образом, сон сводится к воспоминанию о совокуплении родителей Панкеева, полученном в возрасте одного года, – это происходило не менее трех раз подряд. Мальчик видел это, лежа в своей кроватке, и испражнился, пытаясь выказать свой протест[112].

Сегодня многие ученые смотрят на наследие Фрейда с исключительным высокомерием. Наиболее выдающийся современный исследователь снов, Дж. Аллан Хобсон, считает, что психоанализ в области интерпретации снов работает по принципу «печенья с предсказанием»[113]. Люди, придерживающиеся подобного мнения, считают, что поиск скрытых во снах символов – пустая трата времени. Упоминая фрейдистское противопоставление манифестируемого (явного) и латентного (символического), Хобсон утверждает: «Явный сон – это просто сон, сон, сон!»[114] Но для чего нам видеть сны, если они не являются тайными посланиями от богов или нашего подсознания?

Рис. 19. Зигмунд Фрейд (1856–1939)

Сны, как и руки, нужны человеку для целого ряда вещей. Доказано, например, что сон помогает рассортировать новые впечатления и поместить их в кратко- и долговременную память. По мнению многих психологов и психиатров, сны также являются своеобразной формой аутотерапии: с их помощью человек справляется с тревожащими его дневными переживаниями. Нобелевский лауреат по физиологии и медицине Фрэнсис Крик предположил, что сны помогают избавиться от ненужной и устаревшей информации; по его выражению, сны похожи на утилизационную систему: «Мы спим, чтобы забывать»[115].

Впрочем, многие убеждены в том, что сны не имеют конкретной функции. Как считает исследователь снов Оуэн Фланаган, «природа не создала наши сны во имя какой-то конкретной цели… Они не представляют собой ровным счетом ничего, кроме шума, напоминающего бурчание в животе или звук биения сердца». Однако стук сердца – не главное в перекачивании крови. Как говорится в одной детской книжке, все ходят в туалет, но это не главное в процессе питания; выделение экскрементов – это всего лишь побочный эффект нашей потребности в еде. То же самое – согласно Фланагану и многим другим ученым – можно сказать и о снах, во время которых мы впустую тратим энергию. Сны – это побочный продукт важной работы, которой занят спящий мозг. Почему мне приснился тот сон про пустыню? Без понятия.

Теория снов как побочного продукта известна под аббревиатурой ТСА (теория случайной активации). ТСА основывается на идее о том, что по ночам мозг чрезвычайно занят – в особенности в период так называемого «быстрого сна». Производимая в этот момент работа и может быть одной из причин того, что мы видим сны: так мозг завершает все дела, начатые в течение дня.

Как мы узнаем из следующей главы, в человеческом мозге существуют нейронные цепи, обрабатывающие входящую информацию, фильтрующие необходимые образы и группирующие их в то, что можно назвать смыслами. Согласно ТСА, у этих связей есть один немаловажный недостаток: они не понимают, что производимые спящим мозгом «шумы» на самом деле абсолютно бессмысленны. Вместо этого они пытаются обрабатывать подобный «шум» так же, как и поступающую в дневное время информацию, и превращать его в связный сюжет. Наш внутренний рассказчик делает это не ради какой-то определенной цели: это происходит просто потому, что он страдает бесконечной бессонницей и сильной зависимостью от историй, то есть просто не может их не придумывать.

ТСА – это достаточно смелая теория, согласно которой сны являются не чем иным, как ментальным мусором. Она испытывает на прочность как классическую психологию, так и народную мудрость. Однако благодаря ТСА мы можем систематизировать наше хаотичное представление о снах и ответить себе на вопрос о том, почему они так странны, почему отцы безмятежно наблюдают за тем, как их дочери танцуют на краю пропасти и как в наших ванных комнатах оказываются яростно мастурбирующие эльфы. Все удивительные вещи, которые нам снятся, могут быть отнесены на счет того, что мозг отчаянно пытается сформировать логичный сюжет из предоставленной ему по принципу абсолютной случайности внешней информации.

В то время как с идеей побочного эффекта самой по себе согласится практически каждый, поддержка ТСА не настолько единодушна. Критики этой теории считают, что, несмотря на странный характер снов, они не настолько странны, чтобы ТСА была их единственным объяснением. Финский нейропсихолог Антти Ревонсуо полагает, что мы слишком легко впечатляемся необычным в снах; мы запоминаем только наиболее удивительные из них, но забываем, что по большей части они логичны и последовательны[116]. Что касается ТСА, Ревонсуо пишет:

Настолько сложная симуляция реального мира не может быть вызвана случайно. Сны удивляют нас, но это удивление вызвано сравнительно незаметным отклонением от привычного; этот высокоорганизованный сигнал сопровождается чрезвычайно низким уровнем шума. ТСА может объяснить только то, почему сны удивительны – или почему уровень шума так мал, – но не высокую степень организации того, чему присущ этот признак[117].

Ревонсуо также обращает внимание на то, что сторонники ТСА обычно безосновательно уверены в причинах явления. ТСА всего лишь предполагает, что определенное состояние мозга вызывает возникновение снов; так, согласно этой теории, сны имеют достаточно высокую эмоциональную насыщенность, поскольку отвечающие за эмоции лимбическая система и миндалевидное тело возбуждаются как раз во время «быстрого сна», однако ТСА не предполагает обратной интерпретации, согласно которой эти центры мозга возбуждаются как раз из-за наличия у спящего человека эмоций.

Во время «быстрого сна» также случается атония – так называемый сонный паралич. Почему это происходит? Должно быть, миллионы лет назад наши предки травмировали себя и сородичей, разыгрывая приснившееся им ночью. Когда вам снится война с пожирающими человеческое мясо зомби, мозг не осознает нереальность происходящего. Он думает, что на самом деле дерется с зомби, и подает вашему телу бесчисленные команды: «Припади к земле! Удар слева! Правый прямой! Дай ему в глаз! Беги! Беги!» Единственная причина, по которой наше тело не подчиняется этим приказам, заключается в том, что оно их не получает. Все моторные приказы блокируются в стволе головного мозга.

Впрочем, с точки зрения ТСА эта блокада практически не имеет смысла: наш мозг все равно создает безумные истории на основе увиденного во сне. Это не проблема, однако стоит учитывать, что моторные центры мозга склонны воспринимать ночные истории как реальные – и соответственно реагировать на них: посылать сигнал о необходимости прыжка, если сон требует этого, или вызывать ощущение полета, если это соотносится с сюжетом происходящего. Согласно ТСА, сны не просто бессмысленны – они опасны.

С точки зрения эволюции наиболее простым решением этого вопроса было бы не полное обездвиживание тела во время периодов «быстрого сна», а попытка выключения внутреннего рассказчика (его можно заставить замолчать на всю ночь или изолировать от остальных частей мозга). Вместо этого подсознание получило возможность продолжать симулировать реальный мир.

Наконец, одно из наиболее противоречащих ТСА положений гласит, что сны видят не только люди, но и животные. Циклы «быстрого сна», сновидения и обеспечивающие безопасность блокады нервной и моторной деятельности широко распространены среди самых разнообразных видов. Благодаря этому и доказывается ценность сна.

Кошки Жуве

Еще в 1950-х годах французский физиолог и исследователь центральной нервной системы Мишель Жуве выяснил, что находиться в состоянии «быстрого сна» и атонии могут не только люди, но и многие животные. Но видят ли они сны? Чтобы выяснить это, Жуве понадобилось большое количество бродячих кошек, а также костные пилы, микротомы и другие медицинские инструменты. Он вскрывал кошачьи черепа, находил стволовую часть мозга и пытался вмешаться в ее работу.

Жуве хотел обойти механизмы блокировки. Он рассуждал следующим образом: если кошки видят сны, их мышцы должны получать моторные сигналы от мозга и пытаться воплощать видимое во сне. Методом проб и ошибок Жуве справился с задачей: он научился наносить стволовому отделу мозга достаточно ущерба, чтобы разрушить атоническую блокировку, но не сделать при этом кошек инвалидами и тем более не убивать их.

Исследователь поместил своих кошек в большие плексигласовые коробки. Он подключил их к приборам, замерявшим показатели их основных жизненных функций и уровень мозговой активности; во время сна их снимали на камеру. Жуве совершил выдающееся и неоспоримое открытие: кошки действительно видят сны. Через несколько минут после вхождения в фазу «быстрого сна» кошки как будто просыпались: они широко распахивали глаза, поднимали головы и оглядывались по сторонам. Однако на самом деле они не могли ничего видеть: было зафиксировано, что ни одна из них не притронулась к предложенной еде и не отреагировала на резкие движения находившихся вокруг исследователей.

Кошки пребывали в совершенно ином мире и разыгрывали сюжеты своих снов. Они двигались и проводили разведку, застывали в ожидании или как будто бы прятались в засаде. Они вели себя как хищники, набрасывались на невидимую добычу и вонзали зубы в плоть жертв. Наконец, они защищались: спасались бегством, пятились и прижимали уши – или дрались, шипели и изо всех сил били противника лапами.

После экспериментов Жуве стало ясно не только то, что кошки видят сны, но и то, какие сны они видят. Жуве указывает на очевидное: кошки «видят во сне действия, характерные для них как вида (ожидание, атака, проявление ярости и испуга, преследование)»[118]. Однако взгляните на этот список еще раз. Похоже, кошки Жуве видели сны не столько о «характерных» для них действиях, сколько о конкретных проблемах – как съесть и не быть съеденными.

Нетландия среднестатистического кота отнюдь не полна игрищ в кошачьей мяте, солнечных лучей, порций консервированного тунца и мартовских воплей. Эта страна больше похожа на кошачий ад: здесь животные испытывают страх и гнев.

Жуве полагал, что результаты его исследований могут быть распространены и на других животных: существование снов только у одного вида было бы неправдоподобным. Исследователь считал, что сны распространены достаточно широко и появились по ряду определенных причин.

Жуве затронул вопрос предназначения снов. Он считал, что во сне животные получают возможность практиковаться в решении наиболее насущных для своего выживания проблем. Кошки решают кошачьи проблемы, крысы – крысиные, человек – человеческие. Сон – это своего рода симулятор, в котором можно подготавливаться к испытаниям реальной жизни.

Рис. 20. Ученые из Массачусетского технологического института убеждены, что крысы могут видеть сны[119], однако это противоречит теории ТСА

Теория Жуве не приобрела мгновенной популярности – во многом потому, что в 1950-х сфера исследования снов во многом еще находилась под сильным влиянием Фрейда. Фрейдизм считал сны скрытым способом осуществлять подавленные желания; эту позицию можно проиллюстрировать пословицей «свинье снится желудь, гусю – кукуруза». Однако теория Жуве, впоследствии подтвержденная большим числом исследований, практически противоположна фрейдистской: эксперименты показали, что в том случае, если гуси видят сны (а это вполне возможно), им навряд ли снится кукуруза. Скорее всего, им снятся лисы, так же как кошкам – рычащие псы, а людям – бандиты и потерявшие равновесие и падающие с обрывов маленькие девочки.

Чудовища из снов

Мир снов сильно отличается от наших представлений. Фрейдистская теория сновидений как скрытых желаний всего лишь формализовала распространенную идею о том, что мир наших снов загадочен и прекрасен. «Как прошли выходные?» – спрашиваете вы вернувшегося из отпуска коллегу. «Это было как во сне!» – отвечает он. Случается нечто чудесное, и мы говорим: «Может быть, мне это снится?»

Однако, слава богу, сбываются не все сны. Как заметил Джон Аллан Хобсон: «[Во снах] сильные эмоции – например, страх или гнев – заставляют нас убегать от воображаемых хищников или драться с ними. “Бей или беги” – это основное правило для спящего; человек применяет его раз за разом, ночь за ночью, но почти не делает перерывов и все время находится в приподнято-возбужденном состоянии»[120]. И хотя по поводу этого вопроса все еще идут дискуссии, большинство специалистов согласны с Хобсоном: Нетландию нельзя назвать счастливым местом.

Существует два метода, с помощью которых можно собрать сведения о снах. Первый, с меньшим уровнем контроля со стороны исследователей, заключается в ведении дневника: испытуемые должны записывать свои сновидения сразу после пробуждения. Второй метод подразумевает нахождение в лаборатории; исследователь задает проснувшимся испытуемым вопросы о том, что они только что видели. После этого ученые подсчитывают характерные комбинации эпизодов, используя различные техники и приемы.

Вот, например, сон, который я видел в ночь на 13 декабря 2009 года и который записал сразу же после того, как проснулся:

• Мне снится утро Рождества. Я проснулся и понял, что забыл купить подарок жене. Мы начали открывать подарки; все радуются, а я глубоко опечален и озабочен тем, что упустил из виду такую важную вещь.

• Еще один тревожный эпизод: знакомый писатель обсуждает со мной эту книгу и называет мою работу бесполезной.

• Я бегаю, толкая перед собой коляску со спящей дочерью. Аннабель просыпается, тихонько выскальзывает из коляски и падает на мостовую. Я в ужасе бросаюсь ловить ее. Она немного поцарапала спину, но в остальном в порядке. Около нас останавливается хорошая машина какой-то богатой женщины; она привозит нас в свой особняк, где Аннабель играет с другими детьми на удивительной площадке внутри здания.

• Я на отдыхе; возможно, в том самом месте, где мы с женой провели свой медовый месяц. Со мной заигрывает довольно привлекательная женщина. Не успев решить, что делать, я вдруг понимаю, что все это закончится шантажом.

Ни один из этих снов не был настоящим кошмаром; ни один из них не запомнился мне так, как сон о пустыне. Однако все они заставили меня испытывать тревогу по поводу очень важных вещей: любви моей жены, моей профессии, безопасности моего ребенка и моей репутации (если не целомудрии).

Рис. 21. Мы не можем провести эксперимент Жуве на людях, однако на самом деле его уже много раз ставила сама природа. Расстройства быстрой фазы сна[121] наблюдаются в основном у пожилых мужчин с определенными нейродегенеративными заболеваниями – например, болезнью Паркинсона. Подобные болезни влияют на мозг и предотвращают формирование блокад; по ночам люди с таким расстройством поднимаются из постелей и выполняют те команды, которые им посылает видящий сны мозг. Как и кошкам Жуве, им почти не снятся приятные или безопасные вещи. Одно исследование показало, что все четверо участвовавших в эксперименте испытуемых проявляли агрессию и могли травмировать себя или своих жен

Мой небольшой дневник снов лишь подтверждает наблюдения, согласно которым Нетландия изобилует эмоциональными и физическими угрозами. В проведенном в 2009 году исследовании встречающихся во снах опасностей[122] Катя Валли и Антти Ревонсуо представили поистине ошеломляющую статистику: в среднем человек проходит через фазу «быстрого сна» трижды за ночь и около тысячи двухсот раз в год. Основываясь на анализе большого количества рассказов испытуемых, ученые предположили, что как минимум в 860 случаях из этих 1200 люди сталкиваются с угрозой того или иного рода («угроза» определялась в самом широком смысле, однако в основном рассматривались эпизоды, представлявшие опасность для здоровья, репутации или для сохранности ценного имущества видящего сон). Поскольку в большинстве случаев сны состоят из нескольких опасных эпизодов, исследователи повысили реальное количество фаз «быстрого сна» до 1700 в год и около 5 за ночь. Взяв среднюю продолжительность жизни в семьдесят лет, легко подсчитать, что человек пройдет примерно через 60 000 фаз «быстрого сна» и испытает около 120 000 угроз. Иными словами, в применении ко снам будет справедливо замечание, сделанное Вивиан Пейли касательно детских ролевых игр: «Это сцена, на которой идет постановка худших человеческих страхов»[123].

Валли и Ревонсуо признают, что полученные ими результаты могут быть дополнены; пока это всего лишь проекции, основанные на не самых точных сведениях. Впрочем, эти наблюдения в любом случае позволяют нам сделать важный вывод: Нетландия гораздо опаснее, чем мир, в котором большинство из нас живет днем. Ревонсуо пишет: «угрозы для жизни и физического тела столь редки, что практически любая частота их возникновения во снах превышает частоту подобных эпизодов в реальности»[124]. Финские студенты, участвовавшие в эксперименте Валли и Ревонсуо, не сталкиваются с ежедневными угрозами, однако встречаются с ними по ночам.

Важно уточнить, что комбинации подобных угроз характерны не только для студентов западноевропейских высших учебных заведений, но и всех остальных: проводились исследования с участием жителей Азии и Среднего Востока, охотников и собирателей из изолированных племен, детей и взрослых. Людям по всему свету чаще всего снится, как их преследуют или атакуют. Среди других широко распространенных вариантов[125] можно перечислить падение с большой высоты, утопление, попадание в ловушку, раздевание на публике, получение ранений, заражение болезнью или смерть, а также нахождение в эпицентре природного или спровоцированного действиями человека бедствия.

Итак, негативный характер большинства испытываемых в Нетландии эмоций очевиден. Пребывая в стране снов, вы можете ликовать и радоваться, но по большей части будете испытывать гнев, страх или печаль. Иногда нам снятся приятные и захватывающие вещи (например, как мы занимаемся сексом или летаем в небе), однако это происходит гораздо реже, чем мы думаем. Полет снится человеку примерно в одном из двухсот случаев, а эротическое содержание имеет лишь один из десяти снов; наконец, даже в тех сновидениях, где ведущая роль отдана сексу, мы редко сталкиваемся с наслаждением. Даже такие сны обычно наполнены тревогой, сомнениями и сожалением.

Красной нитью

В то время как конфликтов и кризисов в снах, быть может, даже чересчур много, самым обычным вещам времени не хватает. Ученые провели исследование снов четырехсот человек[126], на протяжении шести часов в день занимавшихся учебной и рабочей рутиной – они печатали на компьютере, читали и проводили различные вычисления, – и выяснили, что это никак не отразилось на содержании их сновидений. Красной нитью через их сны проходили по-прежнему катастрофы и несчастья; именно они связывают ролевую игру, художественную литературу и сны, именно они подсказывают нам свою главную функцию – предоставление возможности потренироваться в решении реальных жизненных проблем.

По самым консервативным подсчетам, мы видим яркие сюжетные сны в течение двух часов за ночь; в пересчете на среднюю длительность жизни это дает 51 000 часов – почти шесть лет непрерывных сновидений. За это время наш мозг симулирует тысячи ответов на тысячи угроз, проблем и вопросов; он не может догадаться, что сон – это сон. Как замечает исследователь сновидений Уильям Демент, «мы ощущаем сон как реальность, поскольку», с точки зрения мозга, «он действительно реален»[127].

Психолог из Мичигана Майкл Франклин и его соавтор Майкл Зайфер полагают, что за этими фактами кроется нечто чрезвычайно важное:

Обратимся к пластической способности мозга. 10–12 минут моторной практики (например, игры на пианино) в день достаточно, чтобы заставить двигательную кору измениться за несколько недель. В таком случае время, проведенное во сне, тоже должно влиять на развитие мозга и определенным образом предопределять наше будущее поведение и даже физическую выносливость. Это касается не только отдельных людей, но и всего человечества как вида[128].

Но почему мы так мало об этом помним? Франклин и Зайфер полагают, что амнезия такого рода во многом интуитивна; воспоминания о снах обычно исчезают с первыми лучами солнца, следовательно, не так уж много для нас значат.

Однако, как нам уже известно, осознанные знания могут быть переоценены. Существует два типа памяти: имплицитная и эксплицитная. Симуляция проблем основывается на первом виде, то есть бессознательной памяти: пока мы обучаемся, мозг меняет собственные связи, и нам вовсе не обязательно об этом помнить. Подтверждением этому служит поведение страдающих амнезией людей, которые способны улучшать свои навыки без видимого обращения к эксплицитной памяти.

Недавно я «научил» свою старшую дочь, Эбби (на тот момент ей было шесть), кататься на двухколесном велосипеде. Я ставлю «научил» в кавычки, поскольку все, что я делал, – это бежал сбоку от нее и показывал, как нужно балансировать. Через неделю или вроде того Эбби уже совершенно освоилась и нарезала круги по дороге. Я был впечатлен тем, что она научилась поворачивать, и спросил, как она это сделала. Она уверенно ответила: «Я просто поворачивала руль, а от этого поворачивается колесо».

Звучит разумно, но Эбби научилась поворачивать не совсем таким способом. Как объясняет преподаватель Калифорнийского университета в Беркли Джоэл Фейдженс, управление велосипедом – довольно сложный процесс: «Если вы попытаетесь повернуть направо до того, как велосипед наклонится в нужную сторону, центробежная сила сбросит вас с сиденья. Наклон велосипеда позволяет тяготению нивелировать действие центробежной силы. Но как это сделать? Необходимо противодействие, то есть поворот руля налево: чтобы поехать в одну сторону, нужно направить руль в другую»[129].

Однажды у Эбби не останется никаких воспоминаний о том, как она училась кататься, – ни о страхе, ни о гордости, ни об отдувающемся сбоку от велосипеда мне, – но она по-прежнему будет уметь ездить на велосипеде. Такой навык – лишь один из примеров того, как мы учимся делать что-либо и делаем это хорошо, но наше сознание ничего об этом не помнит. На самом деле наш мозг знает многое из того, что, как нам кажется, мы забыли.

Скептики, к которым относит себя и психолог Гарри Хант, предлагают выглядящий более убедительным контраргумент против теории симуляции: чтобы оправдать потраченные на него усилия, симулятор должен быть реалистичным. Так, недостаточно убедительный симулятор полетов будет выполнять свою функцию, но такая тренировка скорее нанесет вред, чем поможет учащимся. Хант и его сторонники считают, что сны не могут исполнять роль симулятора, поскольку они малореалистичны. «Трудно поверить, – пишет Хант, – как парализующие нас страхи, словно бы в замедленной съемке происходящий побег от угрозы и абсурдная тактика отхода из опасной зоны, могут помочь нам адаптироваться к чему бы то ни было»[130].

Рассмотрим возражение Ханта; выяснится, что он описывает не сны вообще, а их конкретный подвид – кошмары. Исследования показали, что кошмары более причудливы, чем другие типы снов, и мы лучше их запоминаем; идея о том, что сны нереалистичны, может проистекать именно из этого. Более того, многочисленные дневниковые записи участников экспериментов со сном показали, что большинство увиденных сюжетов вполне похожи на встречающиеся в жизни[131]. Валли и Ревонсуо заключают, что наши реакции на предъявляемые во сне дилеммы обычно «уместны, разумны и адекватны текущей ситуации»[132].

Согласно Ревонсуо, модель симуляции представляет собой невероятный прорыв в изучении сновидений: «Мы впервые приблизились к возможности понять, почему мы видим сны»[133]. Но, еще раз обращу на это внимание, если мы приблизились к разгадке функции снов, ролевой игры или художественной литературы, это не значит, что мы теперь можем объяснить эти сны. Мой сон о пустыне мог быть способом предупредить меня о необходимости лучше заботиться о близких; стыдно признавать это, но мне приснилась преувеличенная версия того, как моя дочь с переменным успехом пытается отвлечь меня от чтения книги, письма или просмотра матча. Этот сон был своеобразным выговором – он словно бы говорил: «Матч – это не важно. Книга на твоих коленях – это не важно. Важна девочка».

5. Сознание-фантазер

Но человек – позвольте предложить вам дефиницию, – человек есть животное-сказитель. Куда бы его ни несло, он хочет оставить за собой никак не хаос, не закрученный вихрем кильватерный след, не пустое пространство, а бакены и навигационные знаки. Вот ему и приходится сказывать сказки, ему приходится выдумывать их на ходу. Пока есть история про запас, все в порядке. Говорят, что даже и в свои последние моменты, в долгую, растянутую бесконечно секунду последнего смертельного полета – или перед тем, как утонуть, – он видит проносящуюся перед ним историю всей своей жизни[134].

Грэм Свифт. Земля воды

30 декабря 1796-го. Банда злоумышленников собралась в темном и промозглом подвале под Вифлеемским госпиталем[135]. Угрюмый предводитель, Король Билл, осматривает какой-то аппарат и постукивает носком в железные обручи расставленных повсюду бочонков. Те полны всякой гадости – человеческой спермы, собачьих фекалий и гниющих отходов. Билл прижимает ухо к бочонкам и слышит, как булькает и пенится эта чудовищная смесь. Он засовывает палец в шипящие трубы, ползущие, словно змеи, от бочонков; они выбрасывают в воздух зловонные пары.

Осматривая это сооружение, Билл приближается к остальным. Вот на холодных камнях лежит молоденькая Шарлотта: полураздетая, с ободранной цепями кожей; вот Наставник Джек чертит что-то на клочке бумаги. Джек обращается к Королю: «Я за игру по правилам!» – но тот продолжает хмуриться: еще никто не заставил его улыбнуться. Однако улыбается Сэр Арчи; он смеется и в свою очередь адресует Джеку другую шутку – кое-что про Шарлотту, не очень приличное. У Сэра Арчи высокий голос; он всегда говорит как будто с акцентом. Все подозревают, что это переодетая женщина.

Король Билл не обращает на них внимания. Он движется вокруг машины, проводя рукой по толстым доскам, вглядываясь в каждый винтик и болт. Это – «Ткацкий станок»; он представляет собой гигантскую квадратную коробку на приземистых ножках; высота под два метра, длина каждой стороны – почти пять.

Король Билл подходит к щитку управления, у которого сидит рябая старуха. Сэр Арчи и Наставник Джек безжалостно дразнят ее; они дали ей кличку Перчаточница. Перчаточница примостилась на табурете и с сумасшедшей скоростью управляет переключателями. Ее затянутые в перчатки руки так и летают туда-сюда, перекручивая кабели и нажимая на кнопки, щелкая выключателями и поглаживая выделанную под слоновую кость клавиатуру. Король Билл наклоняется к ней и шепчет: «Густовод».

Перчаточница поворачивает самую большую латунную ручку. Указатель с грохотом двигается мимо следующих делений: АЭРОСТАТИКА (заставляет мозг часами работать над одними и теми же вопросами), РАСТЯЖЕНИЕ МОЗГА (спутывает мысли), ГАЗОВЫЙ ЩИПОК (забирает магнетические флюиды из кишечных газов), МЫСЛЕПРОИЗВОДСТВО и НОГОИЗГИБАНИЕ (производят соответствующие действия), НАДРЫВ ЖИЗНЕННО ВАЖНЫХ ОРГАНОВ и ЖИЛОВСПАРЫВАНИЕ (чрезвычайно болезненны) и, наконец, ОМАРОРАСЩЕПЛЕНИЕ (смертельно). Перчаточница переводит указатель на ГУСТОВОД. Билл бормочет: «Продолжай».

Перчаточница ничего не знает о том, как работает управляемая ею машина, но она сидит перед этой панелью уже многие годы и стала настоящим виртуозом. Она касается рычагов и управляет аппаратом, словно органом; каждая клавиша соответствует одному бочонку. Каждая комбинация настроек машины – настоящая песня, созданная из электрохимических нот.

Внутри машины под влиянием вибрации десятков магнитов гигантский «станок» начинает «ткать полотно» из химических соединений, которые затем будут выброшены в воздух. Намагниченный газ подается на лопасти небольшого, похожего на мельницу устройства, установленного на крыше «станка». Те начинают поворачиваться и гнать газ ровно вверх.

Газ проходит через потолок подвала и проникает через почву и камни; он просачивается через щели в полу палаты общин и начинает окутывать молодого человека, сидящего на зрительской галерее. Юношу зовут Джеймс Тилли Мэтьюс; он вдруг чувствует, как воздух вокруг него закручивается в воронку. Он ощущает вкус крови во рту, но не теряется: нужно только задержать дыхание. Таким образом он избегает воздействия «Ткацкого станка».

Рис. 22. Опираясь на набросок и Джеймса Тилли Мэтьюса, художник Род Дикинсон воссоздал внешний образ «Ткацкого станка»

Дыша через раз, Мэтьюс наблюдает за тем, как его великие сверстники хорохорятся и нападают друг на друга. Премьер-министр Уильям Питт поносит Францию и призывает развернуть боевые знамена; это подтверждает худшие опасения Мэтьюса – ключевая фигура британской политики оказалась всего лишь марионеткой банды «Ткацкого станка».

Мэтьюс в смятении. Он – единственный, кто знает правду: британский парламент управляется заговорщиками. Обанкротившийся торговец чаем, Мэтьюс находится в самом эпицентре истории, и банда преступников знает это. Вот почему так загадочно и недружелюбно по отношению к нему ведут себя герцог Йоркский и прусский король. Вот почему принимаются драконовские законы: нужно сохранять порядок и тишину. Вот почему его письма читает целое подразделение правительственных агентов.

Мэтьюс совершает критическую ошибку; он позволяет себе отвлечься на переживания и забывает о необходимости защищаться от газа. Он глубоко вдыхает – и «Ткацкий станок» находит его, до краев наполняя его легкие отвратительным едким газом. Мэтьюс знает, что это «Густовод». Он чувствует, как газ клокочет в его венах, сворачивает кровь и замораживает язык. Через мгновение он потеряет дар речи. Он должен действовать. Он поднимается и кричит: «Измена!»

Без ума от творчества

Джеймс Тилли Мэтьюс был помещен в Вифлеемский госпиталь, более известный как Бедлам, в качестве неизлечимого сумасшедшего; тем не менее у молодого человека существовало несколько двойников, свободно перемещавшихся за стенами больницы. В Бедламе, уклоняясь от воздействия «Ткацкого станка», Мэтьюс осознал себя императором мира и попытался изложить свои огорчения по поводу узурпации в письменной форме.

Наблюдавшего Мэтьюса врача звали Джон Хаслам; он описал случай своего пациента в книге под названием «Иллюстрации безумия» (Illustrations of Madness); предыдущий эпизод создан как раз на основании ее текста и увлекательной книги писателя Майка Джея «Банда “Ткацкого станка”» (The Air Loom Gang). Книга Хаслама – это классический пример исследования в области психиатрии и первый зарегистрированный случай описания параноидальной шизофрении.

Шизофрению называли «главной загадкой психиатрии»[136]. Шизофреники подвержены разнообразным странным суевериям, заблуждениям и галлюцинациям; как и Мэтьюс, они часто слышат голоса или верят, что их действия подчиняются влиянию внешних сил – инопланетян, богов, демонов или злоумышленников. Наконец, они слишком много о себе думают: им кажется, что они представляют собой некий интерес и достаточно важны для того, чтобы быть целью какого-либо заговора.

Идея Мэтьюса о «Ткацком станке» – это отличный пример работы воображения. Он поместил себя в центр стремительно разворачивающейся драмы с политико-историческим сюжетом, а реальным заговорщикам и премьер-министру отдал эпизодические роли. Он придумал целую группу вполне достоверных бандитов; Король Билл, Перчаточница и Сэр Арчи отнюдь не были «плоскими» персонажами[137]. Если бы Мэтьюс написал обо всем этом роман, он бы выручил немалое количество денег и оказался бы кем-то вроде Дэна Брауна XVIII века.

Когда Мэтьюсу было около тридцати, его мозг внезапно решил породить замысловатую выдумку, внутри которой молодой человек и провел всю оставшуюся жизнь. Должен признаться, сложно не поддаться искушению и не провести параллель между творчеством подобного рода и тем, что делают профессиональные художники и писатели. В самом деле, на протяжении сотен лет связь между безумием и гениальностью считалась чем-то вроде культурного клише. Лорд Байрон писал о поэтах: «Мы все, творцы, безумны»[138]. Поэма Джона Драйдена «Авессалом и Ахитофель» провозглашает: «Жизнь гения к безумию близка, / а грань меж ним и здравием тонка». Наконец, Шекспир во «Сне в летнюю ночь» говорит, что лунатики и поэты «пронизаны насквозь воображеньем».

Долгое время связь между безумием и творческими способностями считалась исключительной прерогативой знаменитостей: Винсент ван Гог потерял ухо, Сильвия Плат уморила себя газом, Грэм Грин играл в русскую рулетку, Вирджиния Вулф наполнила карманы камнями и отправилась в последнее плавание по реке Оуз. Однако последние десятилетия доказали обратное.

Психолог Кей Редфилд Джеймисон, имеющая собственный опыт борьбы с биполярно-аффективным расстройством (БАР), в книге «Соприкасаясь с огнем» (Touched with Fire) описывает взаимовлияние психических заболеваний и творческой одаренности. Исследования историй умерших (изучались письма, записи лечащих врачей и опубликованные биографии) и живых писателей показали, что почти у всех наблюдались те или иные отклонения от нормы. Среди прозаиков в десять раз больше страдающих БАР, чем среди обычных людей, а поэтов – чуть ли не в сорок раз больше. Психолог Дэниел Неттл пишет: «Трудно не прийти к выводу, что большая часть западноевропейской культуры была создана не совсем здоровыми в психическом плане людьми»[139]. Эссеист Брук Аллен идет еще дальше: «Западноевропейская литературная традиция, похоже, порождена печальным обществом алкоголиков, завзятых игроков, страдающих маниакально-депрессивными психозами, сексуальных маньяков и сочетающих две, три, а то и все вышеперечисленные черты людей»[140].

Американский психиатр Арнольд Людвиг опубликовал обширное исследование[141] под названием «Цена величия» (The Price of Greatness): по его данным, 87 % знаменитых поэтов и 77 % выдающихся прозаиков страдали тем или иным психическим заболеванием – это намного превышает показатели, присущие представителям менее творческих сфер деятельности (например, бизнеса, науки, политики или военного дела). Разница в склонности к биполярному расстройству была обнаружена даже у студентов: те из них, кто посещал семинары по поэзии, были более подвержены этому заболеванию. Поэты и писатели также более склонны к проявлениям депрессии и шизофрении. Вовсе не удивительным является и то, что среди представителей этих профессий чаще встречаются алкоголики, наркоманы, пациенты психиатрических клиник и самоубийцы.

Может ли быть так, что душевную болезнь вызывает какая-то особенность писательской жизни, будь то одиночество, отчаяние или постоянный самоанализ? Возможно. Однако исследования с участием родственников творческих людей показали, что свою роль играет и генетика[142]. В семьях людей с психическими расстройствами обычно есть занимающиеся творчеством (чаще всего это кто-то из ближайших родственников), и наоборот: в семьях художников и писателей часто встречаются случаи ментальной неуравновешенности (и наблюдаются случаи суицида, наркотической зависимости, пребывания под наблюдением в специализированных учреждениях).

Рис. 23. Стивен Кинг пишет, что он не верит в миф, связывающий наличие зависимости и литературную одаренность. Впрочем, многие отрывки из его мемуаров довольно показательны[143]

Изучая безумные фантазии Джеймса Тилли Мэтьюса, мы видим, как больное сознание силится оправдать порожденную им же самим бессмыслицу: человек создает целую историю, слышит чьи-то голоса и все больше убеждается в собственной значимости. Над случаем Мэтьюса можно сочувственно покачать головой, но на самом деле мы все похожи на него гораздо больше, чем можем себе представить. Наш мозг постоянно занят извлечением смысла из заполняющей сознание информации; хотя истории, придуманные здоровыми людьми, не похожи на истории шизофреников, они также могут быть не совсем нормальными. Это цена, которую мы платим за возможность иметь фантазию.

Расщепляя мозг

В 1962 году человеческий мозг был подвергнут необычной операции под руководством нейрохирурга Джозефа Богена; тот убедил пациента с тяжелой формой эпилепсии согласиться на достаточно рискованную процедуру[144]. Сначала врач просверлил в черепе больного небольшие отверстия. Используя ножницы, он прорезал одну из защитных оболочек мозга и осторожно разделил полушария мозга – его интересовало мозолистое тело, сосредоточивающее в себе переносящие импульсы нервы. Словно перерезающий телефонный кабель диверсант, Боген взялся за скальпель и разрезал мозолистое тело. Он буквально расщепил мозг: левое и правое полушария больше не могли обмениваться информацией. Затем хирург скрепил фрагменты костей небольшими зажимами, зашил пациенту кожу и стал ждать результата.

Боген не был сумасшедшим ученым. Разумеется, операция была небезопасна, однако пациент, бывший десантник, страдал от смертельно опасных припадков, не поддававшихся обычным методам лечения. Боген предполагал, что рассечение мозолистого тела приведет к уменьшению частоты этих припадков или их полному исчезновению. Это подтверждали исследования на животных; хирургу также было известно о людях, у которых припадки ослаблялись после возникновения опухоли или травм, затронувших мозолистое тело.

Врачу повезло, и операция увенчалась успехом. Несмотря на то что пациент продолжал сталкиваться с припадками, их частота и сила заметно уменьшились. Самым поразительным, однако, было полное отсутствие побочных эффектов: в дальнейшем мужчина не выказал каких бы то ни было признаков нарушений душевного здоровья.

До появления фМРТ-сканеров и других способов получения изображений мозга подобные случаи считались чудом. Во многом благодаря таким пациентам ученые смогли получить данные, легшие в основу исследований о работе полушарий; было обнаружено, что левое специализируется на речи, мыслительной деятельности и создании гипотез[145], а правое занимается распознаванием лиц, фокусировкой внимания и выполнением визуально-моторных действий.

Ведущий специалист в области исследований расщепленного мозга, Майкл Газзанига выделил участок левого полушария мозга, отвечающий за выделение смысла в потоке получаемой информации. Работа этой группы нейронов заключается в том, чтобы организовать значения в связный поток человеческого опыта – или, иными словами, в фантазию. Газзанига назвал эту структуру «интерпретатором»[146].

Мозг активируется по довольно сложной схеме. Из-за этого визуальная информация, поступающая в правый глаз, передается в левое полушарие, и наоборот; в неповрежденном мозге полушария обмениваются визуальной информацией через мозолистое тело. Но у людей с расщепленным мозгом информация остается заключенной в одном полушарии и не поступает в соседнее.

Группа Газзаниги провела серию блестящих экспериментов: они предлагали пациентам с расщепленным мозгом смотреть на точку в центре монитора. Через некоторое время справа и слева от точки начинали на короткое время появляться различные картинки. Картинки, появлявшиеся слева, обрабатывались только в правом полушарии, а информация о находившихся справа поступала только в левое.

Рис. 24. Эксперимент Майкла Газзаниги

В одном из экспериментов[147] Газзанига показывал участнику две картинки одновременно: предполагалось, что левое полушарие будет обрабатывать фотографию куриной лапы, а правое – изображение зимнего пейзажа. После этого перед испытуемым были разложены несколько картинок. Учитывая то, что правая сторона человеческого тела управляется в основном левым полушарием, а левая – правым, неудивительно, что правой рукой испытуемый указывал на фотографию курицы, а левой – на лопату для уборки снега.

Испытуемого спрашивали, почему он выбрал две картинки. Первая часть ответа обычно была совершенно логична: «Я выбрал курицу, потому что вы показали мне фотографию куриной лапы». Человек мог объяснить свой выбор, поскольку фотография лапы предъявлялась левому полушарию, отвечающему за речь. Однако правое полушарие не связано с языковыми функциями: испытуемый не мог дать правильный ответ на вопрос «Почему вы выбрали лопату?».

Вас могут смутить эти зигзаги влево-вправо, однако поверьте – все довольно просто. Сторона мозга испытуемого, ответственная за общение с экспериментаторами (левая), не знала о том, что правое полушарие восприняло картинку снежного пейзажа. Все, что было известно этой стороне, заключалось в том, что левая рука (контролируемая правым полушарием) выбрала картинку, связанную со снегом. Тем не менее, когда ученые спрашивали: «Почему вы выбрали лопату?» – испытуемый быстро и уверенно отвечал: «Потому что она нужна для очистки курятника».

Газзанига и его коллеги варьировали задания. Так, при предъявлении забавной картинки правому полушарию пациента с расщепленным мозгом они наблюдали возникновение смеха. Следовал вопрос: «Почему вы смеетесь?» Левое полушарие испытуемого, ответственное за реагирование на вопросы, не обладало нужной информацией, поскольку не знало о шутке; впрочем, это не мешало ему придумать объяснение. Испытуемый утверждал, что он только что вспомнил нечто смешное. В другом случае предъявлялось изображение слова «ходить». Испытуемый вставал и начинал перемещаться по комнате. Когда экспериментатор спрашивал, куда он собрался, тот немедленно изобретал историю – и начинал в нее верить, – что он испытывает жажду и ищет напиток.

Эти модели поведения наблюдались у многих пациентов с расщепленным мозгом. Левое полушарие играло роль типичного всезнайки; оно не могло признать, что не знает ответа на вопрос. Оно не переставало искать объяснения и было бы более склонно выдумать их, но не оставлять явление без причины.

Если бы исследования Газзаниги были применимы только к нескольким десяткам прошедших серьезную операцию эпилептиков, они не представляли бы особого интереса. Однако они играют большую роль в понимании функций и устройства здорового мозга. Фантазия начинается не тогда, когда скальпель проникает в мозолистое тело; операция всего лишь позволяет изучить этот загадочный феномен.

Синдром Шерлока Холмса

То, что позволяет нам фантазировать, можно представить как гомункула, крошечного человечка, обитающего на несколько сантиметров выше левого глаза. Он во многом похож на великого сыщика Шерлока Холмса, образом которого вдохновлялись создатели таких криминалистических сериалов, как «C.S.I.: Место преступления». Сэр Артур Конан Дойл изобразил Холмса гением криминалистики: он обладает сверхъестественной способностью видеть всю цепочку фактов и событий, приведших к преступлению, – будь то любовная интрижка, попытка кого-то отравить или путешествие по Америке с Бригамом Янгом[148] и мормонами.

Вышеперечисленные детали – из повести «Этюд в багровых тонах». Она начинается с введения, написанного доктором Ватсоном; по сути, его функции сводятся к подчеркиванию таланта Холмса. Ватсон встречает Холмса в задымленной химической лаборатории, где тот оттачивает новые методы расследования. Холмс, высокий и изящный, поворачивается к Ватсону и пожимает ему руку. Затем – первый из сотен тысяч раз – гениального детектива озаряет догадка, и он произносит: «Я вижу, вы жили в Афганистане»[149][150].

Рис. 25. Иллюстрация к повести Артура Конана Дойла «Этюд в багровых тонах» (издание 1906 года)

Ватсон шокирован. Как Холмс догадался? Позже, когда они разговаривают в своей холостяцкой квартирке, Холмс объясняет, что в этом не было ничего, кроме логики. Он с большим удовольствием рассказывает Ватсону о том, как после изучения его внешности пришел к выводу о его жизни в Азии[151]. Это происходило примерно следующим образом:

Этот человек по типу – врач, но выправка у него военная. Значит, военный врач. Он только что приехал из тропиков – лицо у него смуглое, но это не природный оттенок его кожи, так как запястья у него гораздо белее. Лицо изможденное, – очевидно, немало натерпелся и перенес болезнь. Был ранен в левую руку – держит ее неподвижно и немножко неестественно. Где же под тропиками военный врач-англичанин мог натерпеться лишений и получить рану? Конечно же в Афганистане.

Что бы ни говорил Холмс, Ватсон удивленно качает головой. Предполагается, что читатель ориентируется на доктора и будет заинтригован талантом сыщика, однако стоит заметить, что методы Холмса просто курьезны.

Возьмите хоть вышеописанный случай в лаборатории. Ватсон одет в самую обычную гражданскую одежду. Что говорит о его «военной выправке»? У него в руках нет медицинского саквояжа, а на шее не висит стетоскоп. Что в таком случае вообще делает его «врачом по типу»? И почему Холмс не может быть уверен, что Ватсон вернулся не из Афганистана, а из любой другой опасной тропической местности (промолчим о том, что Афганистан нельзя назвать тропиками)? Почему Шерлок так быстро заключает, что Ватсон был ранен в бою? Неподвижно держать руку можно и в результате травмы, полученной на поле для крикета; боль в ней может свидетельствовать даже о сердечном приступе.

Иначе говоря, Шерлок Холмс профессионально фабрикует связные и вполне логичные истории, используя для этого самые расплывчатые факты. Он хватается за одну из сотни существующих версий и начинает настаивать, что она-то и является единственно правильной. Все остальное в итоге является лишь подтверждением этой стройной гениальной гипотезы.

Разумеется, Шерлок Холмс – лишь плод авторского воображения. Он всегда прав только потому, что обитает в Нетландии. Однако если бы он попробовал применить свою тактику в реальной жизни, то, скорее всего, оказался бы совершенно к ней неприспособленным; так ведет себя инспектор Клузо из «Розовой пантеры», а не великий сыщик с Бейкер-стрит.

В голове у каждого из нас живет маленький Шерлок Холмс. Он «делает выводы» из того, что мы видим; так мы понимаем, как несколько событий приводят к какому-либо результату. Эволюция подарила нам «внутреннего Холмса», потому что мир полон историй и их составляющих: интриг, сюжетных поворотов и причинно-следственных связей. Сознание-фантазер – это настоящий подарок; оно позволяет нам ощущать собственную жизнь как упорядоченную и важную последовательность, а не просто хаос цветов и звуков.

Однако наш внутренний фантазер не безупречен. После пятидесяти лет изучения спрятавшегося в левом полушарии гомункула Майкл Газзанига пришел к выводу, что этот человечек – при всех его добродетелях – иногда может здорово заблуждаться. Наша фантазия не терпит неизвестности, случайности и совпадений; ей нужны факты. Если она не находит их в окружающем мире, то пытается создать их сама. Иными словами, наше сознание успешно украшает действительность там, где может, и изобретает ложь там, где не справляется фантазия.

Геометрическое насилие

Человеческий мозг настроен на восприятие определенных кодов[152] и скорее среагирует ложноположительно, чем ложноотрицательно. Так, мы обладаем способностью различать человеческие лица и фигуры; именно она заставляет нас видеть силуэты животных в облаках и различать в отверстиях сита изображение лика Иисуса. Как считают психологи, это помогает нам реагировать на действительно важные вещи вокруг нас.

Рис. 26. Изображение «лица» на Марсе (фото сделано космическим аппаратом «Викинг-1» в 1976 г.). Некоторые посчитали это изображение свидетельством наличия жизни на Марсе, однако более детальные снимки показали, что это всего лишь возвышенность на поверхности планеты

Наша жажда поиска значащих элементов превращается в жажду сторителлинга – придумывания историй. Как считает писатель и дизайнер игр Джеймс Уоллис, «люди любят истории. Наш мозг склонен не только наслаждаться рассказами или учиться благодаря им, но и создавать их самостоятельно. Так же как ваш мозг видит абстрактный узор и распознает в нем лицо, ваше воображение изучает последовательность событий и превращает их в историю»[153]. Мнение Уоллиса подтверждает множество исследований, показывающих, как мы автоматически сочиняем сюжет, основанный на получаемой информации, и как – если нельзя опереться на факты – мозг рад выдумать собственную историю. Взгляните на следующие предложения:

Тодд ринулся в цветочный магазин.

Грег выгуливал ее собаку.

Салли весь день была в постели.

Ну-ка, о чем вы думаете? Обычно люди начинают составлять из этих предложений единую историю. Может быть, Салли грустит, потому что кто-то умер; Грег и Тодд могут быть ее друзьями – один выгуливает собаку, а другой покупает цветы, чтобы утешить девушку. Или наоборот: Салли счастлива, она только что выиграла в лотерею и решила отпраздновать это и как следует понежиться. Тогда Грег и Тодд могут быть молодыми красавчиками из рекламы нижнего белья, которых она наняла в качестве массажиста и персонального помощника.

На самом деле эти предложения никак не связаны; я немного схитрил. Но, если у вас здоровый, способный фантазировать мозг, вы автоматически начнете составлять из них начало какой-нибудь истории. Мы понимаем, что подобные фразы могут послужить кирпичиками для построения какого угодно сюжета; ученые доказали, что люди, которым предлагают изучить несколько совершенно не связанных предложений, в очень редких случаях не начинают сочинять на их основе историю[154][155].

Это явление[156] прекрасно иллюстрирует эксперимент, проведенный американскими психологами Фрицем Хайдером и Марианной Симмель. В середине 1940-х они создали короткий анимированный фильм с простым сюжетом. В одном углу неподвижного квадрата есть открывающаяся и закрывающаяся дверка. На экране также размещены большой и маленький треугольники и маленький кружок. Фильм начинается с того, что большой треугольник находится внутри квадрата. Затем появляются маленькие треугольник и круг. Когда дверка открывается и закрывается, фигурки скользят по экрану. Примерно через девяносто секунд маленькие круг и треугольник исчезают.

Рис. 27. Воссозданный кадр фильма Хайдера и Симмель (1944 г.): сегодня его можно посмотреть в интернете. Эксперимент много раз повторялся различными учеными

Когда я впервые увидел этот фильм, он не показался мне хаотичным передвижением фигур: это была целая геометрическая аллегория. Маленький треугольник – это герой, большой – злодей, а маленький круг – героиня. Маленькие фигуры появляются на экране вместе (как пара), и тут большой треугольник вырывается из своего дома-квадрата. Он сметает со своего пути маленького героя и похищает героиню, унося ее в свой дом, где гоняется за ней и пытается загнать ее в угол. Вдруг дверь в квадрат открывается, круг вылетает и присоединяется к маленькому треугольнику. Преследуемая большим треугольником пара мечется по экрану; наконец они убегают, а большой треугольник в приступе гнева сметает свой дом.

Это, конечно, просто дурацкая интерпретация. Как и Шерлок Холмс, я опирался на разрозненные факты, но смог создать из них захватывающую и правдивую историю, и я не одинок: исследователи просили испытуемых описать увиденное в фильме. Примечательно, что логичный ответ про геометрические фигуры дали только трое из 114 участвовавших в эксперименте. Остальные дали ответы, похожие на мой: они видели не просто бесплотные фигуры, мечущиеся по экрану, а настоящую мыльную оперу с хлопающими дверьми и отражением нападения противника.

Похожий эффект в начале XIX века открыл советский кинорежиссер Лев Кулешов. Он снял фильм, включавший три сцены: тарелку супа, тело в гробу и привлекательную молодую женщину. Между этими кадрами Кулешов вставил снятое крупным планом лицо актера. Зрители заметили, что в эпизоде с супом актер выглядел голодным, при виде гроба грустил, а при взгляде на молодую женщину загорался желанием.

Рис. 28. Пример эффекта Кулешова. Первоначальная пленка была утеряна, однако эксперимент повторяли; сегодня его можно посмотреть на YouTube

На самом деле актер не проявлял вообще никаких эмоций. После каждого эпизода Кулешов вставлял один и тот же кадр, на котором человек просто смотрел в камеру. На его лице не отражались ни голод, ни печаль, ни желание; все это ему приписывали зрители. Эксперимент Кулешова показал, насколько неохотно мы обходимся без выдумок и как легко наше сознание начинает сочинять что-то, едва восприняв какую-либо информацию.

Всего лишь царапина

Более двухсот лет назад Джеймс Тилли Мэтьюс создал сложнейший выдуманный мир и навечно поселился в нем. Его история – это пример патологической конфабуляции, то есть создания поистине невероятной выдумки, в которую человек все же «по-настоящему непоколебимо» верит[157].

В подобных случаях люди с потрясающим упорством придерживаются своей позиции. Отец семейства, у которого был поврежден мозг, настаивал на том, что он молод, хотя был способен правильно назвать даты рождения всех своих взрослых детей. Страдающие синдромом Корсакова постоянно забывают, кто они на самом деле, и создают себе все новые и новые личности. Как пишет Оливер Сакс[158], один из таких пациентов был «настоящим гением конфабуляции» и «буквально создавал себя (и свой мир) заново каждую секунду»[159]. Пациенты с синдромом Котара изобретали многочисленные объяснения тому, почему они выглядят живыми, если на самом деле они давно мертвы. Потерявшие руку или ногу могут наотрез отрицать это: если попросить их подвигать отсутствующей конечностью[160], они придумают причину, по которой не могут этого сделать, – например, артрит или нежелание подчиняться приказам врача. Вспомните, как Черный Рыцарь из британского кинофильма 1975 года «Монти Пайтон и Священный Грааль» после того, как король Артур отрубает ему обе руки, говорит: «Да это всего лишь царапина». Артур восклицает: «Но у тебя не осталось рук!» Из обрубков хлещет кровь, но рыцарь отвечает: «Неправда!»

Рис. 29. «Монти Пайтон и Священный Грааль» (1975 г.)

Подобные проявления конфабуляции у людей с поврежденным или подверженным какому-либо заболеванию мозгом замечательны не только сами по себе: они помогают исследовать здоровый мозг. Интересно, что психологи нашли у обычных, психически здоровых людей склонность к конфабуляции даже в повседневной жизни; их просто труднее поймать на слове. Чтобы доказать, что это так, требуется серьезная работа в лаборатории.

Одно из первых подобных исследований[161] было проведено психологом Норманом Майером в 1931 году. Майер поместил каждого испытуемого в пустую комнату, в которой были только две свешивающиеся с потолка веревки и разложенные по полу предметы (например, удлинитель и плоскогубцы). Испытуемому нужно было связать веревки вместе. Трудность заключалась в том, что они располагались слишком далеко друг от друга и их нельзя было взять в руки одновременно. В какой-то момент Майер заходил в комнату, чтобы проверить, как далеко продвинулся испытуемый. Внезапно тот находил решение: нужно было привязать плоскогубцы к одной веревке как груз, раскачать ее, а затем поймать и привязать к другой.

Когда психолог спрашивал участников, как они догадались о варианте решения, те рассказывали довольно интересные вещи. Один из испытуемых, профессор психологии, ответил: «Я подумал о том, как можно раскачиваться на веревке над рекой. Я вспомнил обезьян, качающихся на лианах. Вместе с этим образом пришло и решение». Однако испытуемые забывали упомянуть событие, которое на самом деле привело к появлению нужной догадки: когда Майер входил в комнату, он «случайно» задевал одну из веревок и заставлял ее раскачиваться. Сознательно этот факт отметили лишь некоторые участники.

В одном из более поздних исследований[162] психологи попросили группу покупателей выбрать одну из семи пар совершенно одинаковых по цене носков. После этого их спрашивали о причинах выбора: ответы обычно касались небольших различий в цвете, текстуре и качестве ткани. На самом деле все семь пар были абсолютно одинаковы. Дело было в самих покупателях – они неосознанно предпочитали пары, лежащие справа. Вместо того чтобы ответить, что они не знают о причинах своего выбора, люди начинали выдумывать кажущиеся логичными объяснения. Однако все они были конфабуляциями, или, попросту говоря, ложью[163].

Стремление к порядку

Должен предупредить, эти примеры могут показаться вам неинтересными. Важно ли, чтобы истории, которые мы сами для себя придумываем, – о том, почему супруг закрывает ноутбук, когда мы входим в комнату, или почему у коллеги виноватое лицо, – имели какие-то основания? Кому какое дело, может, мы сочиняем что-то о собственных носках? Впрочем, у нашей склонности додумывать что-то даже там, где этого нет, есть своя темная сторона: старая добрая теория заговора.

Теории заговора, по сути, являются выдумками, в которые верит некоторое количество людей. Они соединяют в себе реальные факты и плоды фантазии и становятся вполне связной версией нашего мира. Они оказывают большое влияние на наше воображение (да, иногда даже на ваше) не вопреки структурным параллелям с искусством, но даже во многом благодаря им. Они увлекают нас, поскольку отходят от привычного, выдвигают на первый план классическую проблему и заостряют внимание на разнице между хорошим и плохим. Они предлагают яркие, запоминающиеся сюжеты, легко превращающиеся в средство развлечения; вспомните «Код да Винчи» Дэна Брауна и «Другую Америку» (American Underworld Trilogy) Джеймса Эллроя, «Выстрелы в Далласе» и «Маньчжурского кандидата» или сериалы «24 часа» и «Секретные материалы».

Громкий, вспыльчивый и харизматичный Алекс Джонс[164] построил настоящую мини-империю, основанную на разборе разнообразных заговоров. В документальном фильме «Эндшпиль: план глобального порабощения»[165] Джонс – приближающийся к сорока толстяк – сыплет намеками и недоговорками, касающимися «мировой элиты», которая занята исполнением злостного плана: захватить Землю и поработить всех ее обитателей. На дорожных знаках оставлены специальные отметки: вторгающимся в Америку подразделениям ООН должно быть удобно ориентироваться на местности; определенным образом помечены и почтовые ящики. Если на вашем найдется незаметная голубая точка, выдыхайте с облегчением: вас всего лишь пошлют в федеральный концентрационный лагерь. Но, если ее цвет окажется красным, берегитесь: вас казнят на месте. Джонс считает, что заговорщики возносят молитвы Люциферу и хотят на 80 % сократить население Земли; после этого они планируют воспользоваться последними достижениями медицинской генетики и получить абсолютное бессмертие.

Документалисты с канала IFC[166] совершили поездку по стране вслед за Джонсом, который на чем свет стоит клял «новый мировой порядок», расследовал убийство Кеннеди и произносил зажигательные речи по поводу движения «За правду о 9/11»[167]. В появившемся после этого фильме и чрезвычайно популярном выпуске радиопрограммы (за день ее прослушало более миллиона человек[168]) Джонс выглядит явным параноиком. Он уверен, что его постоянно преследуют. Когда они с коллегами ехали по шоссе, то крутили головами во все стороны, поскольку думали, что за ними идет погоня. Когда мимо них проехал самый обычный седан, Джонс сделал его фото и произнес: «Ну да, военная разведка». Он был уверен, что агентом под прикрытием является даже миновавший его перед Белым домом парень на велосипеде. Когда в его номере как раз перед тем, как он собирался давать интервью, зазвенел сигнал пожарной тревоги, он вскочил и яростно прошипел, размахивая руками: «Нас вычислили! Нас вычислили!»

Рис. 30. Алекс Джонс на демонстрации

Логично задать вопрос: что отличает (если разница вообще есть) выдумки Джонса от того, что изобретал Мэтьюс, или от тех теорий, которые строит Дэвид Айк[169]; последний, говоря о том, что Землей управляют инопланетные ящерицы-вампиры[170], кажется, совсем не шутит. Похоже, бред сумасшедших и теории конспирологов отличаются лишь степенью интенсивности. Психоз Мэтьюса, должно быть, являлся патологической версией того же стремления, которое у здоровых людей порождает фантазии о теориях заговора. Последние – это пример того, на какую великолепную жуть способно наше сознание.

Поражает не странность теорий заговора, а их заурядность. Поищите «заговор» в Google и просмотрите хотя бы некоторые из 37 миллионов найденных сайтов; станет ясно, что подобные теории существуют буквально обо всем. Классика жанра – заговоры иллюминатов, масонов и евреев. Есть своя теория о практически каждой рано умершей знаменитости – о Мэрилин, Элвисе, Бигги и Тупаке[171]; о принцессе Диане, которая якобы была беременна от араба; о братьях Кеннеди и Мартине Лютере Кинге, которых, разумеется, убил один и тот же маньчжурский кандидат. Есть и теории об урагане «Катрина» (правительство заложило бомбы, чтобы уничтожить население соседних территорий), фторированной питьевой воде (контролирует умы), жвачке-афродизиаке (использовалась израильтянами, чтобы развращать палестинских девушек), конденсационных следах реактивных самолетов (они распыляют снижающие уровень агрессии химикаты над областями, где проживают различные меньшинства), Поле Маккартни (он давно мертв), Джоне Ленноне (застрелен Стивеном Кингом[172]), холокосте (его вообще не было), попытках военных скрыть сенсационные материалы из Зоны 51[173] (они были!), высадках на Луну (их не было!) и так далее.

Рис. 31. Теории заговора были бы забавными, если бы не их последствия. Например, в Африке популярна идея, что СПИД – это выдуманная расистами ложь, направленная на распространение трезвости и использование презервативов темнокожими людьми, а ее целью является бескровный геноцид. Это заблуждение убивает тысячи людей. Тимоти Маквей (на фото), которого описывали как «ходячий компендиум антиправительственных теорий заговора»[174], взорвал административное здание в Оклахома-Сити, поскольку верил, что власти США подчиняются «новому мировому порядку»

В это верит огромное число людей. Например, в июле 2006-го опрос газетного концерна Scripps Howard[175] показал, что 36 % американцев подозревает участие правительства в «Атаке 9/11»; большинство относящих себя к демократам и молодых (от 18 до 30) людей считает, что власти либо сами организовали нападение, либо – перефразируя конспирологические теории о Перл-Харборе – заранее знали о планах террористов и не предотвратили катастрофу. Разумеется, левые[176] не монополизировали теории заговора. Например, на момент написания этой книги многие правые американцы увлечены домыслами о Бараке Обаме. Обама тайно исповедует мусульманство[177] (в это по состоянию на август 2010 верит одна треть консервативных республиканцев и от 20 до 25 % всех американцев); он родился не в США[178] (этого мнения придерживается 45 % республиканцев); на самом деле он коммунист и пытается разрушить Америку; он хочет возродить традиции нацизма и подвергать эвтаназии пожилых людей; он Антихрист[179] (по данным противоречивого опроса, проведенного Harris, 24 % республиканцев согласны с утверждением, что Барак Обама «может» им быть).

Было бы заманчиво видеть причину этой эпидемии заговоров в социальной отсталости и невежестве; заманчиво, однако неправильно. Как пишет в своей книге «Истории в стиле вуду» (Voodoo Histories) британский журналист Дэвид Ааронович, «теории заговора рождаются и циркулируют в основном среди образованных представителей среднего класса. Невежественный, подпавший под религиозное влияние представитель простонародья или пролетариата – плод нашего воображения; обычно такие вещи придумывают и распространяют профессора, студенты, менеджеры, журналисты и чиновники»[180].

Иными словами, конспирологические теории придумывают не выжившие из ума маргиналы; их производит сознание, нуждающееся в хоть сколько-нибудь значимом переживании. Они предлагают универсальные ответы на величайшую загадку человечества: почему мир столь несовершенен? Это всего лишь способ найти универсальное решение проблемы зла. В воображаемом мире теорий заговора все отрицательные события имеют свои причины. История, таким образом, прекращает быть чередой случайно происходящих друг за другом бед и неудач; в совпадения верят только глупцы. В этом отношении теории заговора (вне зависимости от того, участие какого числа злодеев они подразумевают) довольно утешительны. Плохое случается не потому, что неудачно совпадают многочисленные социально-исторические переменные, а потому, что наше счастье систематически подвергается опасности со стороны плохих парней. Правда, с ними можно драться и даже их побеждать – если уметь читать между строк.

6. Мораль истории

Мы живем и умираем по воле автора, полностью здоров он или несколько помешан.

Джон Гарднер. О нравственной литературе (On Moral Fiction)

Пролистайте основные священные книги трех религий – иудаизма, христианства и ислама, – и вы окажетесь свидетелями череды историй об изгнании из рая, Великом потопе, Содоме и Гоморре, Аврааме и Исааке, казни и воскресении Христа и о том, как ангел Джабраил схватил пророка Мухаммеда за грудь и рассказал ему, что Аллах сотворил человека из сгустка крови. Помимо этого, вас ждут бесчисленные истории о том, кто у кого родился, череда поучений «делай это» и «не делай то» (один писатель считает, что заповедей в Библии на самом деле не десять, а более семисот[181]), инструкции по закалыванию животных и постройке ковчега, а также множество рассказов о важнейших в жизни человека вещах. Ближневосточные священные книги бесконечно долго повествуют о жесточайшем насилии, о постоянно наказывающем людей безжалостном Боге и о Боге милостивом и всепрощающем, о страдающих во время перехода в Израиль или другое место людях, о мужчинах и женщинах, соединяющихся в любви и производящих многочисленное потомство.

Рис. 32. Кто-то из верующих, относящих себя к приверженцам одной из мировых религий (христианства, ислама и иудаизма), может оскорбиться тем, что я описываю их священные писания как сборники историй; однако почти все они скажут, что предания о Зевсе, Торе и Шиве (индуистском боге разрушения) – просто выдумки

Конечно, на историях построены не только три эти религии. Это утверждение справедливо для всех верований, больших и малых. Взгляните на фольклор: в основном он состоит из объяснений появления, функций и внешнего вида различных вещей. В традиционных общинах правда о потустороннем мире передается в форме устных преданий, а не списков или сочинений. Все жрецы и шаманы всегда знали то, что позже подтвердила психология: если вы хотите, чтобы человек что-то понял и запомнил[182], превратите эту идею в историю.

Руководствуясь священными мифами, верующие должны создавать альтернативную реальность, которая начинается во времена создания мира и простирается до скончания веков. Этот призрачный мир наводнен доказательствами существования божественного. В нем можно читать послания высшего разума по звездам и в звуках ветра, узнавать будущее по внутренностям коз и загадочным предсказаниям пророков.

На протяжении всей истории нашего вида священные мифы влияли на нашу жизнь как ничто иное. Религия – это уникальный случай влияния выдуманного на наше сознание: те, о ком мы говорим в ее контексте, не видят разницы между существующим и воображаемым. Они живут в двух мирах сразу. Верующие меняют свой образ жизни в соответствии с тем, что предписывают истории из их религии: это влияет на то, как люди едят, моются, одеваются, занимаются любовью, прощают и ведут священные войны.

Почему?

Религия – это нечто общечеловеческое, в той или иной форме существующее во всех цивилизациях, открытых антропологами и археологами. Даже сегодня, в век нейронаук и геномики, Бог не мертв – и даже не чувствует недомогания. Ницше был бы разочарован. Большинство людей, глядя на небо, не считает его, по выражению поэта Харта Крейна, «обезбоженным»[183]; мировые религии сегодня приобретают больше последователей, чем теряют. Да, за последний век Европа стала гораздо более светской – однако остальные части света (включая США) все больше обращаются к религии[184].

Поскольку идея о том, что религия случайно развилась в тысячах различных обществ, неправдоподобна, логично предположить, что на момент выхода из Африки наш вид уже знал о возможности религиозных практик. И поскольку во всех религиях есть нечто общее – вера в сверхъестественное, бессмертную душу и эффективность магии (принимающей формы ритуалов и молитв), – видимо, корни всего этого лежат глубоко в человеческой природе.

Почему нас так тянет к этому? Как догматическая вера в нечто несуществующее не уменьшила нашу способность выживать и размножаться? Как механизмы естественного отбора не сработали против нее, даже если принять во внимание все эти жуткие жертвы, ритуалы, запреты, табу и заповеди? В конце концов, сожжение козы в качестве жертвы Зевсу означало лишь потерю этой козы для вашей семьи, а операция обрезания, якобы необходимая из-за какой-то древней истории[185], просто бессмысленна: зачем лишать новорожденного абсолютно здорового кусочка плоти? Более того, она опасна: до того, как люди узнали о микробах и научились применять антибиотики и хирургическую сталь, от обрезания умирали; иногда это случается и в наши дни. Наконец, если от нарушения запретов в духе «не носите одежду из смешанных нитей» или «не варите козленка в молоке его матери» удержаться довольно легко, то нельзя забить камнями всех прелюбодеев, магов, нарушителей шаббата, вступающих в инцестуальную связь, богохульников, непослушных детей, идолопоклонников и заблудших овец.

Религия – это либо эволюционная адаптация, либо ее побочный эффект (либо и то и другое одновременно). Общепринятое светское объяснение религии состоит в том, что люди изобретают богов для упорядочения и придания смысла своей жизни: мы любопытны и нуждаемся в ответах на основные вопросы. Почему я здесь? Кто меня создал? Куда уходит солнце? Почему рожать – больно? Что случится со мной после смерти – не моим телом, а мной, той никогда не умолкающей штукой в моей голове?

Большинство современных эволюционистов придерживается взгляда на религию как на побочный продукт. Религия нужна для того, чтобы заполнять столь ненавидимые нами пробелы в картине мира. В ней мы находим своего рода конфабуляцию, порожденную фантазирующим сознанием.

Некоторые эволюционисты [186](например, Дэниел Деннет и Ричард Докинз[187]) обращают внимание исключительно на отрицательную сторону религии – разрушения и погромы, фанатизм, подавление живой мысли в пользу слепой веры. Они считают, что религия возникла в результате сбоя эволюции. По их мнению, сознание подвержено воздействию религии так же, как компьютер подвержен воздействию вирусов; для них вера (по выражению Докинза, «вирус сознания»[188]) представляет собой нечто вроде ядовитого ментального паразита. Разумеется, у нее не может быть ничего общего с полезными бактериями, живущими в нашем кишечнике и помогающими нам переваривать пищу; она больше похожа на глиста. Докинз и Деннет полагают, что с уничтожением этого паразита человеческая жизнь стала бы гораздо лучше.

Я в этом не уверен. Полагаю, что объяснение религии как побочного эффекта содержит здравые рассуждения: люди действительно придумывают богов, духов и эльфов, чтобы ответить на свои вопросы (я не отрицаю возможность существования вышеперечисленных, но не считаю, что версия одной культуры может быть правдивее другой). Но значит ли это, что с точки зрения эволюции религия бесполезна или плоха? Все больше сторонников эволюции думает, что это не так.

В своей книге «Собор Дарвина» биолог Дэвид Слоан Уилсон предполагает, что религия так прочно утвердилась в человеческой жизни по простой причине: она заставляла людей лучше работать[189]. Те группы, у которых существовал инстинкт веры, настолько превосходили своих неверующих собратьев, что отличающая их склонность превратилась в постоянную спутницу человеческого рода.

Уилсон полагает, что благодаря религии группа верующих получает огромное количество преимуществ. Во-первых, вера определяет саму эту группу. Как писал Эмиль Дюркгейм[190], «религия представляет из себя общую систему практик и верований… которая объединяет вовлеченных в них людей в единое духовное сообщество под названием Церковь»[191]. Во-вторых, таким образом координируется внутригрупповое поведение, устанавливаются правила и нормы, определяются вознаграждения и наказания. В-третьих, религия способствует кооперации и подавляет эгоизм. Идею Уилсона эффектно сформулировал Николас Уэйд[192]: эволюционная функция религии состоит в том, чтобы «связывать людей и заставлять их ставить интересы группы превыше собственных»[193].

Атеисты зачастую удивляются тому, что образованные верующие разделяют некоторые очевидно иррациональные убеждения. С точки зрения атеиста, они похожи на Дон Кихотов, сражающихся с ветряными мельницами, поскольку, как и этот герой, не понимают, на что похожи книги, которыми они руководствуются.

Рис. 33. Прибытие Колумба в Новый Свет; автор – Диоскоро Пуэбла (1831–1901)

Однако Уилсон подчеркивает: «те элементы религии, которые кажутся нам иррациональными и бесполезными, часто приобретают смысл, если рассматривать их с той же точки зрения, с которой изучают теорию эволюции. Вопрос в том, что они заставляют нас делать»[194]. В основном они заставляют людей более благосклонно относиться к членам той же группы (разделяющим их веру) и отстаивать свои интересы перед теми, кто в нее не входит. Как в 1869 году заметил немецкий эволюционист Густав Ягер, религия – это «оружие в [Дарвиновской] борьбе за выживание»[195].

Согласно Ягеру, не стоит полагать, что религия сама по себе является чем-то хорошим. У нее есть хорошая сторона (например, она сплачивает и умиротворяет людей), однако существует и обратная сторона медали: верующие слишком легко берутся за оружие. Религия заставляет людей держаться вместе, но она же разделяет тех, кто принадлежит к разным ее течениям.

Священные истории

Не только истории о сверхъестественном способны объединять людей. Эту роль могут играть национальные мифы. Недавно я попросил свою дочь Эбби, первоклассницу, рассказать мне о Христофоре Колумбе. У нее отличная память, поэтому она вспомнила множество деталей: названия трех кораблей, дату открытия Америки и то, что Колумб доказал, что Земля круглая, а не плоская. То же самое тридцать лет назад учил я, то же самое до меня рассказывали моим родителям.

Однако то, чему научили Эбби, в основном выдумки. Многие детали этой истории ошибочны, а остальные вводят слушателя в заблуждение. С одной стороны, в 1492 году большинство образованных людей разделяло мнение Колумба о том, что Земля круглая. С другой стороны, моей дочери не сказали, что Колумб, высадившись в Вест-Индии, писал об индейцах-араваках: «Из них бы вышли хорошие слуги… Будь нас пятьдесят, мы бы могли поработить их всех и заставить их делать все, что захотим»[196]. Этим Колумб со спутниками и занялся; они с садистской изощренностью убивали и порабощали араваков. В течение шестидесяти лет или около того араваки исчезли с лица земли. Дочка также не знает, что это было лишь началом многовекового процесса избавления Северной Америки от индейцев.

Некоторые историки[197] (например, Говард Зинн и Джеймс Лоевен) считают, что исторические факты были обелены и отредактированы настолько, что уже не могут считаться правдивыми; они демонстрируют наше намерение забыть как можно больше и сделать собственную историю прекрасным патриотическим мифом. Истории о Колумбе и первом Дне благодарения, чрезвычайной правдивости Джорджа Вашингтона и прочих чудесах – лишь некоторые примеры таких мифов. Их персонажи предстают перед нами не как обычные люди из плоти и крови, а как безукоризненные герои легенд. Цель этих историй – не рассказать правду о том или ином событии, а сплотить общество, то есть сделать людей едиными.

Многие считают, что Зинн, Лоевен и их последователи всего лишь создают антимифы[198], в которых критикуется западноевропейское сообщество и до абсурда доводится романтизация коренного населения. Они уточняют, что любое общество (что в Новом Свете, что в Африке до прихода европейцев) обладает собственной историей войн и завоеваний. Ключевое отличие между европейцами и теми, кого они завоевывали, было технологическим. Допустим, что воинственная цивилизация ацтеков изобрела бы средства, чтобы достичь Европы и награбить богатой добычи; уверен, они бы легко справились с этим. Нельзя сказать, чтобы люди когда-либо были особенно предупредительны друг к другу; последние пятьсот лет хуже всего себя вели именно европейцы.

Однако в наших школах не учат такому взгляду на историю. Практически все, что мы узнаем о прошлом, – это мифы. Согласно им, мы не просто хорошие: мы умнейшие, крутейшие, лучшие люди в мире.

Воображая невообразимое

Это был союз зимы и лета. Высокому и стройному Тому было всего двадцать два; хохотушка Сара выглядела гораздо младше своих сорока пяти и, если бы не серебряные пряди в волосах, сошла бы за сестру Тома. Когда тот окончил колледж, она решила поехать с ним в Париж. «Побуду твоей сладкой мамочкой», – со смехом говорила она.

Они провели там десять дней, восторгаясь Эйфелевой башней, чудесами Лувра и впечатляющей громадой Нотр-Дама. В предпоследний вечер они ужинали в совершенно очаровательном бистро в Латинском квартале, когда заметили, что на них смотрят. На них постоянно смотрели. Когда они, держась за руки, гуляли по парижским бульварам, то чувствовали, как на них осуждающе глазеют, слышали шушуканье за спинами. Они знали, что о них думают: это неправильно, она годится ему в матери.

Рис. 34. Архитектура Парижа

Возможно, парижане ничего не думали. Возможно, они так смотрели, потому что видели очаровательную и явно влюбленную пару. Возможно, Том и Сара были слишком озабочены этим; впрочем, у них было на это право. Они платили за свою любовь большую цену. После того как мать Сары узнала об их отношениях, она отказывалась говорить с дочерью до тех пор, пока не встретилась с психологом. Коллеги Сары распускали о ней обидные слухи. Том со своей стороны вел ожесточенные битвы с отцом. Когда он рассказал о Саре своим братьям, они нервно рассмеялись и сочли, что это шутка. Однако, когда Сара начала проводить ночи в комнате Тома, они срочно созвали военный совет и попытались выгнать юношу из дома.

На самом деле любовникам нравилось, что их осуждают; в этом заключалась половина веселья от происходящего. Им нравилось считать себя бунтарями. В бистро, допивая вино, они задавали друг другу свои любимые риторические вопросы: кого это задевает? Почему люди так завистливы и вечно лезут не в свое дело? Почему все так узки и ограниченны?

Они шли в отель вдоль Сены, пьяные от вина и собственной непокорности. Входя в комнату, Том повесил на дверь табличку «Не беспокоить»; они с Сарой занялись любовью со страстью, доходящей до ожесточения.

Том рухнул на Сару. Она прижала его голову к груди, запустила пальцы в кудрявые волосы и начала мурлыкать на ухо. Отдышавшись, Том перекатился на свою подушку и спросил: «Чем мы займемся завтра, мамочка?»

Сара положила голову ему на плечо и игриво подергала за волоски на груди. «Может, будет лучше поваляться в постели?» – хихикнула она. Том хихикнул в ответ: «Ну хватит, мам!»

Во-первых, я приношу свои извинения за то, что рассказал вам эту историю, – она не для всех, согласен. Во-вторых, на это были свои причины, и я сейчас все объясню.

Скорее всего, вам не пришлось сильно стараться, чтоб вообразить себе эту воображаемую парижскую романтику. Если вы были в Париже, в вашем сознании немедленно появились тысячи уличных пейзажей. Даже если вы никогда туда не приезжали, то наверняка видели какие-нибудь фильмы, картины и почтовые открытки; вам также не составит труда представить пару, ужинающую в уютном ресторане. Наконец, когда дело доходит до любовной сцены между двумя привлекательными людьми, интерес слушателей возрастает до предела. Должно быть, вы представили, как Том и Сара выглядели без одежды и как они двигались. Думаю, подобные моменты – или хотя бы их обещание – могут быть краеугольным камнем не только какого-нибудь романа или порнофильма, но и в принципе любой истории.

Но что случилось, когда вы поняли, что любовники на самом деле были сыном и матерью? Взбунтовался ли ваш мозг? Обнаружили ли вы, что пытаетесь изгнать картинки из своего сознания (так ребенок наслаждается куском вкусного пирога, пока не понимает, что он сделан из ненавистной ему морковки)?

На создание этой отталкивающей истории меня вдохновил психолог Джонатан Хайдт; он предлагал людям странные и неприятные сюжеты[199], чтобы исследовать логику морали. Кроме истории об инцесте по согласию, люди могли услышать о мужчине, которого возбуждали мертвые цыплята, или о семье, которая пожирает свою любимую собаку после того, как ту сбила машина. Если бы мужчина и женщина в моем эпизоде не были родственниками, думаю, вам бы нравилось представлять сцену любви между ними; однако знание истины отравляет сладость фантазий. Даже если читатель понимает, что подобные приятные физически и эмоционально отношения происходят между двумя давшими на это согласие взрослыми людьми, он навряд ли не сочтет все это аморальным.

Это удивительно, поскольку люди готовы представить и допустить удивительные вещи: что волки могут сдувать дома; что человек может стать отвратительным насекомым, как это произошло в «Превращении» Франца Кафки; что ослы могут летать, разговаривать и петь песни в стиле R&B, как в мультфильме «Шрек»; что «мертвый, но живой появившийся без отца богочеловек [Иисус] может одаривать бессмертием»[200]; что белый кит может быть воплощением дьявола; что путешественники во времени могут переноситься в прошлое и изменять будущее, убив лишь одну бабочку (так было в «И грянул гром» Рэя Брэдбери).

В общем, люди готовы представить практически что угодно, пока дело не касается моральных норм. Эту особенность подметил еще философ Дэвид Юм[201]: мы не поддержим мысль, что плохое является хорошим, а хорошее плохим[202].

Вот как Достоевский не написал «Преступление и наказание»: Раскольников убивает процентщицу и ее сестру, а затем признается в этом семье и друзьям; все они проливают огромное количество слез; Раскольников – хороший человек; все живут долго и счастливо.

Представьте рассказ, основанный на «Скромном предложении» Джонатана Свифта; тот пишет, что было бы хорошо пускать детей ирландских бедняков на мясо для стола богачей. А что, если бы это не было сатирой? Что, если бы автор и вправду считал, что бедные женщины должны откармливать ребенка своим молоком, чтобы после этого из него сделали рагу?

Или вообразите сюжет о римском императоре Гелиогабале, который, по преданиям, убивал рабов – мужчин, женщин и детей – на лугу перед своим дворцом, поскольку считал красивыми брызги крови на зеленой траве. Такая история говорила бы о Гелиогабале как о храбром пионере в сфере искусства: не каждый решится искать красоту в том, что запрещают нравственные законы.

Ровно так же, как мы не в восторге от сюжета, в котором любовниками становятся мать и сын, большинство из нас не хочет представлять миры, в которых допустимо убивать рабов, младенцев или процентщиц.

Писатели прекрасно это знают. Да, они осыпают нас примерами порочности, распутства и жестокости – вспомните «Лолиту», «Заводной апельсин» и «Тита Андроника». Так, в пьесе Шекспира «двое убивают третьего, насилуют его невесту и отрезают ей язык и руки; ее отец убивает насильников, запекает их мясо в пироге и кормит этим их мать, которую затем убивает; после этого он убивает собственную дочь за то, что она была изнасилована, и сам умирает от рук убийцы, который в свою очередь также становится жертвой»[203]. Но мы любим их за это. Мы только рады подглядывать, как плохие парни пытают, насилуют и убивают. Впрочем, писатели никогда не ищут нашего одобрения. Аморальные поступки – основа художественной прозы наравне с авторским порицанием. Достоевский ясно дает понять, что Раскольникову не стоило убивать своих жертв, а Свифт – что нельзя растить детей на мясо, нуждается ли в этом экономика или нет.

Вознагражденная добродетель

Греческий философ Платон считал, что поэты и писатели недостойны быть гражданами идеального государства[204], поскольку они кормятся лишь за счет слухов. Платон был лишь первым в длинном ряду считавших, что искусство вредит общественной морали – дешевые ужастики, бульварные романы, комиксы, мультфильмы, телевидение и видеоигры отрицательно влияют на молодежь, делают ее ленивой, агрессивной и извращенной.

Рис. 35. Мадам Бовари раздевается перед своим любовником, Леоном. В 1857 году Гюстав Флобер предстал перед судом за то, что его героиня стала символом вопиющего нарушения общепринятой морали и пренебрежения религией. Однако адвокат писателя успешно доказал, что, хотя роман и изображает аморальные вещи, он сам полон нравственности. Эмма Бовари грешит – и ее ждет возмездие

Однако Платон, как и его последователи, в корне ошибался. Искусство глубоко нравственно. Да, оно может содержать неприятные эпизоды или описывать злодеев, которые, впрочем (например, Сатана Мильтона или Тони Сопрано), привлекают его внимание. Однако искусство всегда ставит нас перед необходимостью осудить неправильные действия, и мы с упоением делаем это. Иногда мы находим в себе сходство с Сатаной, Сопрано или даже Гумбертом Гумбертом[205], однако это не значит, что нам непременно нужно одобрить их жестокое и эгоистичное поведение; сами писатели практически никогда не позволяют таким героям «жить долго и счастливо».

Одним из первых английских романов была написанная в 1740 году «Памела, или Вознагражденная добродетель» Сэмюэла Ричардсона. Вторая часть заголовка может быть отнесена к большинству выдуманных человечеством историй от самых ранних сказок до современных мыльных опер и сюжетов представлений профессиональных рестлеров. Как в своей книге «Возмездие» (Comeuppance) показывает литературовед Уильям Флеш, большинство эмоций, которые мы чувствуем при прочтении истории – страх, надежда, беспокойство, – отражают наше волнение по поводу того, получат ли все (и плохие, и хорошие) персонажи то, что они заслуживают. В основном так и случается; впрочем, иногда этого не происходит. В последнем случае мы со вздохом закрываем книгу или огорченно уходим из театра, переживая настоящую трагедию.

К своему совершеннолетию американский подросток становится свидетелем 200 000 актов насилия, показанных только по телевизору[206]; из них 40 000 эпизодов представляют собой убийства. Нечего и говорить о фильмах или тех врагах, которых дети собственноручно убивают в компьютерных играх. Социологи не скрывают своего неодобрения по этому поводу; по их мнению, просмотр такого количества кровавых сцен приводит к всплеску агрессии в реальной жизни, и они, разумеется, правы (мы обратимся к этому пункту подробнее в следующей главе). Правда, есть и одно «но». Когда убивает злодей, это преступление всегда осуждается. Когда убивает герой, он делает это не просто так. Искусство несет посыл, что насилие допустимо только в конкретных обстоятельствах – например, чтобы защитить хороших и слабых от плохих и сильных. Да, некоторые видеоигры (например, Grand Theft Auto) прославляют дурные поступки, но такие исключения лишь подтверждают общее правило.

Психолог Джером Брунер пишет, что «великое искусство губительно по своей натуре»[207]. Я не согласен с этим. Действительно, писатели (особенно в последнее столетие) часто испытывают нашу чувствительность – вот почему сжигалось и запрещалось столько книг. Однако большинство этих произведений по-прежнему содержит мораль: читая их, мы одобряем благодетель и испытываем отрицательные чувства по отношению к корыстным антагонистам. Как считали Лев Толстой и Джон Гарднер, искусство всегда глубоко нравственно[208]. Под роскошной внешней оболочкой искусства всегда скрывается проповедь.

Рис. 36. Египтянка рассказывает истории из «Тысячи и одной ночи». Стоит помнить, что до недавних пор особому риску подвергались как раз те писатели, которые оспаривали общественные ценности. Десятки тысяч лет до изобретения книгопечатания истории передавались только устно. Члены любого племени собирались вокруг рассказчиков и внимательно слушали их, но те из говоривших, кто подвергал сомнению испытанные временем традиции и стереотипы, сталкивались с непониманием и другими неприятными последствиями. В результате устные истории обычно отражают «в высшей степени традиционный образ мышления»[209]

Чарльз Бакстер написал талантливую книгу о писательском мастерстве, «Сжигая дома» (Burning Down the House), в которой оплакивает «смерть антагониста – любого антагониста»[210] в современной литературе; он определенно что-то знает. За последние сто лет литература сильно продвинулась в сторону двойственности морали. Это хорошо заметно на примере многих сериалов – например, «Агентов Щ.И.Т.», «Прослушки», «Декстера», «Во все тяжкие», «Клана Сопрано» или «Дэдвуда». Однако, по моему частному мнению, слухи о смерти антагонистов преувеличены. Посмотрите на сериальных злодеев: разве кто-то из них путается в этических нормах, которые я описываю, или пересматривает общественную мораль? В любом случае я более склонен согласиться с журналистом Стивеном Джонсоном, который считает, что наиболее популярные формы искусства (фильмы, телевидение, видеоигры и литература) все равно основываются на воспетой в стихах справедливости: «побеждают хорошие парни; они делают это благодаря тому, что ведут себя честно и играют по правилам»[211].

Если и вправду есть какая-то общепринятая мораль в историях и проявляется она во всех сюжетах, за исключением лишь нескольких отличающихся от нормы, то как она была выработана? Уильям Флеш считает, что это – отражение присущего человечеству от природы нравственного импульса[212]. Думаю, он прав, но также позволю себе уточнить, что она придает этому импульсу дополнительную мощность. Так же как сложная структура выявляет потенциально важную биологическую функцию историй (упражнение в преодолении трудностей), мораль ответственна за не менее важные их функции.

В серии статей[213] и готовящейся к публикации книге мы с Джозефом Кэрроллом, Джоном Джонсоном и Дэном Крюгером предполагаем, что истории способствуют групповой работе, поскольку имеют свойство заставлять человека вести себя согласно этическим нормам. Самые обычные истории – от телешоу до сказок – влияют на нас так же, как и священные мифы. Они постоянно порицают антисоциальное поведение и одобряют поведение правильное, согласующееся с законами общества. Ассоциируя себя с героями, мы понимаем, что те, кто больше похож на протагонистов, скорее получат такие же награды (любовь, социальное одобрение и прочие положительные вещи) и вряд ли окажутся теми, кого ждет участь отрицательных героев (смерть или падение в глазах общества).

Люди проживают большую часть своей жизни в выдуманных мирах; в них добро восхваляется и награждается, а зло порицается и наказывается. Эти правила не просто отражают нравственную составляющую человеческой психологии – они ее усиливают. В своей книге «Лаборатория морали» голландский ученый Емельян Хакемулдер приводит обзор десятков исследований, посвященных позитивному влиянию искусства на эмпатию и чувство справедливости читателей[214]. Когда дело доходит до морали, прав оказывается Шелли[215]: «Поэты – это непризнанные законодатели мира».

То, что привычная нам «поэтическая» справедливость лежит в основе любой фантазии, подтверждает детская ролевая игра. В своей книге «Сила игры. Естественное обучение» (The Power of Play: Learning What Comes Naturally) Дэвид Элкинд пишет, что детские игры всегда имеют четкое «моральное противопоставление – хорошие парни против плохих»[216]. Сценарии таких игр состоят из бесконечного столкновения добра и зла[217].

Интересный вывод был сделан в результате исследования, проведенного в 2008 году психологом Маркусом Аппелем. Только подумайте: чтобы общество правильно функционировало, люди должны верить в справедливость, то есть в существование награды за верное поведение и наказания за неверное. Разумеется, большинство согласно с тем, что жизнь наказывает злодеев и вознаграждает добродетельных, однако, как замечает Аппель, «на самом деле все не так»[218]. С хорошими людьми все время случается что-то плохое, а большинство преступников избегает наказания.

Исследование Аппеля показало, что те, кто предпочитал среди телепрограмм драмы и комедии (в противовес тем, кто смотрел много документальных фильмов и новостных программ), гораздо больше верили в «мировую справедливость». Аппель считает, что искусство постоянно отсылает нас к теме «поэтической» справедливости и таким образом способствует сохранению оптимистической уверенности в том, что мир в целом справедлив. Думаю, тот факт, что мы принимаем это так близко к сердцу, играет большую роль в функционировании человеческого общества.

Пойдите в кинотеатр. Сядьте на первый ряд, но не смотрите фильм: обернитесь к зрителям. В мигающем свете вы увидите множество самых разных лиц, темных и светлых, мужских и женских, старых и молодых. Если фильм хороший, все реагируют на него как один. Они синхронно вздрагивают, ахают, хохочут и замолкают в волнительные моменты. Фильм собирает перед экраном совершенно незнакомых друг с другом людей и словно бы синхронизирует их. Он управляет тем, что они чувствуют и о чем думают, как быстро бьются их сердца, тем, легко или трудно им дышать и как много они потеют; души зрителей как будто сливаются в одну[219]. Фильм объединяет их ментально и физически; до тех пор пока не зажжется свет и не пойдут титры, все они – единый организм.

Так было всегда. Сидя в своих креслах с романами или глядя на телевизионный экран, мы уже не можем этого вспомнить, однако еще несколько столетий назад сторителлинг был видом интенсивного общественного взаимодействия. На протяжении десятков тысячелетий до изобретения письменности истории рождались только тогда, когда рассказчик и слушатели собирались вместе. До изобретения печатного станка книги были слишком дорогими, а грамотность оставалась исключительной привилегией. Веками истории существовали только в устной форме. Рассказчик привлекал слушателей, объединял их и предлагал им всем познакомиться с каким-либо сюжетом.

Рис. 37. В последнее время технологии изменили то, как люди рассказывают друг другу истории, но не уничтожили эту традицию. На сегодняшний день мы знакомимся с большинством сюжетов в одиночку или в окружении семьи и друзей, однако это не значит, что мы не вовлечены в вид социальной активности. Я сам могу смотреть «Во все тяжкие» или «Студию 30», могу читать «Код да Винчи» или «Девушку с татуировкой дракона», но в это же время миллионы других людей сидят на своих диванах, изучая те же самые сюжеты и проходя через те же самые нервные, эмоциональные и психологические процессы. Мы все еще разделяем общий опыт, просто теперь это разнесено во времени и пространстве

Иными словами, сторителлинг продолжает выполнять древнюю функцию объединения общества, устанавливая основные ценности и обеспечивая распространение единой культуры. Истории учат молодежь и формируют характеры. Они говорят, что похвально, а что достойно порицания. Они постоянно мягко наставляют нас, как быть порядочными людьми. Они учат нас правильному поведению, уменьшают социальные трения и прививают всем общие ценности. Они делают нас единым целым; вот что имел в виду Маршалл Маклюэн, когда говорил о «мировой деревне»[220] – технологии касаются каждого вне зависимости от того, где он живет, и включают его в большую группу всех обитателей земного шара.

Истории, от священных до бытовых, – возможно, самая сильная связующая сила в человеческой жизни. Общество составляют самые разные люди с разными личностями, целями и планами на жизнь. Что нас объединяет, кроме принадлежности к одному виду? История. Как пишет Джон Гарднер, искусство «по сути своей серьезно и благотворно, это игра, которая ведется против хаоса и смерти, против энтропии»[221]. Истории и фантазии – это способ противодействовать социальным разрушениям и конечности всего существующего; это центр всего сущего.

7. Сюжеты, меняющие мир

Сколь несуразно привычно для нас волшебство, в силу которого несколько писанных знаков вмещают бессмертные вымыслы, замысловатые похожденья ума, новые миры, населенные живыми людьми, беседующими, плачущими, смеющимися[222].

Владимир Набоков. Бледное пламя

Алоис Шикльгрубер родился в 1837 году в крошечной деревушке Штронес, расположившейся на холмах в северной части Австрии. Шикльгруберы были крестьянами, однако Алоис сумел получить хорошее место на государственной службе. Он поселился в городе Линц; у него появилось девять детей, среди которых был и страстно увлеченный оперой мальчик по имени Адольфус.

По свидетельству Августа Кубичека[223], друга юности Адольфуса, в шестнадцать лет они оба посетили постановку оперы Рихарда Вагнера «Риенци, последний трибун». Два друга целых пять часов глазели со своих дешевых мест вниз на сцену, на которой разворачивалась история Колы ди Риенцо, смелого римского трибуна. Наконец, измученные бурными переживаниями, они покинули театр и пошли по ветреным улицам Линца.

Рис. 38. Адольфус в детстве

Обычно разговорчивый Адольфус был странно тих. Ни говоря ни слова, он повел друга к горе Фрейнберг, откуда открывался вид на Дунай. Там он остановился и сжал руки Августа. Дрожа от «экстаза и упоения», он проговорил, что «Риенци» раскрыл ему его предназначение. «Он рисовал мне грандиозные картины собственного будущего и судьбы своих подчиненных… Он говорил о том, как однажды люди придут к нему, чтобы он вывел их из рабства и привел к наивысшей свободе». После этого Адольфус удалился.

В молодости Адольфус мечтал стать великим художником[224]. В семнадцать он бросил школу и отправился в Вену, где надеялся поступить в Академию изобразительных искусств. Однако ему дважды отказывали[225]: с пейзажами и архитектурой все было хорошо, но юноше не удавались портреты. Адольфус был подавлен. Он влачил жалкое, бесцельное существование, в основном занимаясь продажей туристам небольших открыток с венскими достопримечательностями – в пересчете на сегодняшние деньги их стоимость не превышала десяти-пятнадцати долларов. Какое-то время он провел в ночлежке вместе с пьяницами и бродягами; чтобы избежать укусов клопов, ему приходилось часами шататься по улицам. Он ел в столовых для бездомных, зимой чистил снег и грелся в общественных местах, а также иногда подрабатывал носильщиком.

Родственники Адольфуса пытались устроить его на работу помощником пекаря или таможенником, но он не желал их слушать. Несмотря на годы борьбы и страданий, он не переставал верить, что прозрение во время «Риенци» окажется правдивым и он сумеет приобрести известность.

Фамилия Адольфуса была не Шикльгрубер; его отец, Алоис, был незаконнорожденным ребенком и поэтому получил фамилию своей матери. Через некоторое время после рождения сына мать Алоиса вышла замуж за Иоганна Георга Гидлера. Когда Алоису было тридцать девять, он взял фамилию отчима; у нее было несколько вариантов написания[226] – Гидлер, Гюттлер или Гитлер. Занимавшийся сменой документов Алоиса чиновник допустил ошибку в его новой фамилии, и так Алоис Шикльгрубер стал Алоисом Гитлером.

Один из лучших биографов Адольфа (Адольфусом его назвали при рождении), Ян Кершоу, пишет: «Гитлер был одним из немногих людей, о которых с полной уверенностью можно сказать: без его фигуры ход истории был бы совершенно иным»[227]. Историки бесконечно строят догадки о том, как изменился бы XX век, если бы Гитлера приняли в Академию искусств или если бы он не посетил ту оперу в 1906 году и не преисполнился фантазий о самом себе в роли спасителя своего народа.

Специалисты сильно сомневаются в правдивости мемуаров Августа Кубичека, «Молодой Гитлер, каким я его знал», однако эпизод с «Риенци» похож на правду[228]. В 1939-м Гитлер посетил семью Зигфрида Вагнера (сына знаменитого композитора) в Байройте. Дети Зигфрида полюбили его и стали называть «дядей Волком». Жена Зигфрида, Винифред, стала близкой знакомой Гитлера, и он доверил ей рассказ о впечатлениях от «Риенци»: «Все началось именно тогда» – «всем» был процесс, в ходе которого ничем не примечательный юноша превратился в фюрера. Впоследствии Гитлер рассказал об этом членам узкого круга приближенных (в их число входил, например, его личный архитектор Альберт Шпеер) и своим генералам.

Конечно, это не значит, что, пропусти юный Адольфус «Риенци», мир избежал бы Второй мировой войны и холокоста, однако даже самые скептично настроенные историки признают, что великие героические саги Вагнера – сюжеты о германских богах и рыцарях, валькириях и гигантах, изображенных во всем своем величии, о добре и зле – в некотором роде сформировали характер Гитлера.

Рис. 39. «Внутренний двор старой мюнхенской резиденции» (The Courtyard of the Old Residency in Munich) Адольфа Гитлера (1914). В 1983 году в Швейцарии вышла книга под названием «Адольф Гитлер: картины и эскизы» (Adolf Hitler as Painter and Draftsman). В ней представлены около 750 акварелей, работ маслом и эскизов Гитлера. Книга была предложена нескольким нью-йоркским издательствам, однако «была отвергнута по той причине, что ее читатели могут посчитать Гитлера человечным»

Вагнер был не только гениальным композитором. Он был редкостным шовинистом и написал достаточно много провокационных политических брошюр, а также являлся жестоким антисемитом и предлагал «окончательное решение» вопроса еврейской опасности задолго до того, как начали действовать нацисты[229]. Гитлер буквально молился Вагнеру и называл его музыку своей религией. Он прослушал части тетралогии «Кольцо Нибелунга» более 140 раз и никогда не путешествовал без пластинок с любимыми записями. Он считал композитора своим наставником, идеалом и истинным предком. По мнению Андре Франсуа-Понсе, в 1930-х являвшегося послом Франции в Германии, Гитлер «проживал» музыку Вагнера[230] и верил, что он сам – герой его опер; он был Лоэнгрином, Зигфридом и, наконец, Парсифалем. Иными словами, он верил, что является современным рыцарем, который борется с силами зла.

Рис. 40. Рихард Вагнер (1813–1883)

Известный биограф Гитлера, Иоахим Фест, соглашался с Франсуа-Понсе: «Властитель Байройта [Вагнер] был для Гитлера не только образцом для подражания, но и идеологическим наставником… [Его] политические сочинения и оперы сформировали основы мировоззрения Гитлера… В них он нашел “непоколебимые основания”, объясняющие то, как он воспринимал жизнь»[231]. Сам Гитлер говорил, что «всякий, кто хочет понять национал-социалистическую Германию, должен понимать музыку Вагнера»[232].

Сюжеты и персонажи

Выдуманные персонажи – всего лишь чернильные узоры на бумаге (или пятна краски на целлулоидной пленке). Они живут в чернильных домах и чернильных городах, работают на чернильных работах и переживают из-за чернильных проблем. Чернила – их пот, слезы и кровь. Однако, несмотря на это, они с легкостью проникают через тонкую перегородку, отделяющую их вселенную от нашей. Они перемещаются по нашему миру и обретают в нем настоящую власть. Как мы уже видели, это в особенности верно в отношении священных книг. Люди, о которых рассказывается в Библии, оживают; изменяя наше поведение и традиции, они оказывают влияние на исторические отрезки и целые культуры.

То же касается и прочей литературы. В 1835 году Эдуард Бульвер-Литтон написал роман «Кола ди Риенцо, последний римский трибун». Это произведение вдохновило молодого Рихарда Вагнера, который решил создать на его основе оперу. Бульвер-Литтон освободил своих персонажей из оков чернил и бумаги, а Вагнер поместил их на сцену и перенес их истории в музыкальную форму. Эта музыка изменила что-то в Адольфе Гитлере и – посредством Гитлера – в мире. Персонажи Вагнера – Зигфрид, Парсифаль и ди Риенцо – оказались весьма значимыми факторами среди заставивших человечество пережить самую страшную войну в истории.

Одиннадцатое издание Энциклопедии Britannica подробно рассказывает о художественной литературе; утверждается, что она оказала «на судьбу человечества такое же влияние»[233], как и покорение огня. Однако так думают не все. Уистен Хью Оден[234] писал, что «поэзия ни к чему не приводит», а Оскар Уайльд считал, что «искусство в целом довольно бесполезно». С их точки зрения, искусство практически не оказывает влияния на зрителей и слушателей. Большинство людей, наконец, вовсе не глупы и прекрасно осознают разницу между реальностью и выдумкой; вот почему они сопротивляются тому, чтобы ими манипулировали.

Рис. 41. «Литература» (Literature). Джеймс Коэнлайн, 2007

До каких-то пор основания для этой дискуссии не были особо серьезными. Среди них было, например, повествование о бедствиях одной девушки по имени Элиза Харрис. Молодая и прекрасная, смелая и добрая, Элиза была рабыней некоего Артура Шелби. Не в силах выдержать продажу своего маленького сына Гарри «в низовья реки», более богатым плантаторам с дальнего юга, она убегает с ним на север. Ее история с 1851 года публиковалась в National Era[235]; читатели, затаив дыхание, следили за тем, как Элиза останавливалась на южном берегу реки, окидывая взором безбрежное ледяное поле, отделяющее штат Кентукки от свободного Огайо. Уже были видны нагонявшие ее преследователи: они быстро приближались, и Элизе пришлось ступить на нетвердый лед. Поскальзываясь и перепрыгивая с льдины на льдину, она продвигалась к противоположному берегу – к долгожданной свободной жизни в Канаде.

В 1852 году история борьбы Элизы и другого раба из поместья Шелби, дяди Тома, была переиздана в твердой обложке. Она стала самой продаваемой книгой XIX века в Америке – после Библии, конечно. «Хижина дяди Тома» разделила американцев на две противоборствующие стороны. Изобразив все ужасы рабства, книга воодушевила северных аболиционистов, одновременно вызвав оживление среди выступающих за рабство южан. Рабовладелец Саймон Легри – настоящий садист с кулаком «величиной с молот кузнеца»[236]. Он потрясает им перед своими рабами и говорит: «Мой кулак крепок, как железо, а стал он таким оттого, что колотил негров. Я никогда не видал негра, которого не мог бы сбить с ног одним ударом»[237].

В середине Гражданской войны президент Авраам Линкольн встретился с Гарриет Бичер-Стоу и произнес знаменитую фразу: «Так вы и есть та самая маленькая женщина, из-за книги которой началась эта большая война!»[238] Линкольн, конечно, перегнул палку с лестью, но историки соглашаются, что «Хижина дяди Тома» «оказала сильнейшее влияние на американскую культуру (и продолжает это делать)»[239], разжигая конфликт, последствием которого стала жесточайшая война в американской истории. Более того, это произведение повлияло на международные отношения. Как пишет историк Пол Джонсон, «успех романа в Великобритании помог прояснить, почему… британцы, заинтересованные в экономических контактах с американским Югом, сохраняли строжайший нейтралитет»[240]. Если бы британцы вступили в конфликт, исход мог бы быть совершенно другим.

Рис. 42. Элиза Харрис пересекает реку Огайо. Рекламная афиша театральной постановки «Хижины дяди Тома» (1881)

Те, кто верит, что вымышленные истории так или иначе влияют на общество и отдельных людей, могут привести многочисленные тому доказательства: фильм Дэвида Гриффита «Рождение нации» поднял вопрос существования ку-клукс-клана[241]; «Челюсти» 1975 года отрицательно повлияли на экономику маленьких прибрежных городков[242]; «Рождественская песнь» Чарльза Диккенса сделала, по словам Кристофера Хитченса[243], современное Рождество чем-то угрожающим[244]; «Илиада» заставила Александра Македонского возжелать славы (Сэмюэл Ричардсон[245] как-то заметил: «Был бы Александр, безумец по природе своей, столь безумен, если бы не Гомер?»[246]); публикация в 1774 году «Страданий юного Вертера» Гете вызвала волну подражательных самоубийств; такие романы, как «1984» Джорджа Оруэлла и «Слепящая тьма» Артура Кестлера, вооружили целое поколение против тоталитаризма; наконец, «Человек-невидимка» (Invisible Man) Ральфа Эллисона, «Убить пересмешника» Харпер Ли и «Корни» (Roots) Алекса Хейли во многом изменили отношение к расовому вопросу.

Список можно продолжать, однако это мало что доказывает – дело не в том, влияют ли вымышленные сюжеты на историю или отдельных людей, а в том, насколько происходящие с ними перемены предсказуемы и систематичны. Прочитав вышеприведенный список, скептик может зевнуть и сказать: «Но как это связано с наукой?»

В последнее время (примерно с началом роста популярности телевидения) психологи обратили особое внимание на то, как искусство формирует человеческое сознание. Выяснилось, что фильмы и книги действительно влияют на нас. Вне зависимости от формы, в которую облечен сюжет, он учит нас жизни, преподает азы морали, заражает страхами, дарит надежду и повергает в тревогу; все это меняет наше поведение, а то и саму личность. Исследования показали, что мы даже не осознаем, как меняется наше сознание. Чем глубже мы погружаемся в историю, тем сильнее ее влияние на нас.

Большинство из нас уверено, что способно отличить выдумку от реальности, и всегда разделяет информацию, полученную из художественных произведений, и ту, с которой мы сталкиваемся в повседневной жизни. Исследования показывают, что порой это не так. Вымышленная и реальная информация в человеческом мозге хранится вперемешку. Было доказано, что порой люди могут поверить в совершенно нелепые вещи[247]: что опасно чистить зубы, что безумие можно «подхватить» во время посещения психиатрической лечебницы или что изобретение пенициллина можно считать настоящей катастрофой для всего человечества.

Только подумайте об этом! Возможно, художественные произведения научили вас стольким же вещам, как и все остальные источники знаний. Что бы вы, например, знали о работе полицейских без сериалов «C.S.I.: Место преступления» или «Полиция Нью-Йорка»? Что бы я знал о царской России без Толстого и Достоевского? Немногое. Что бы мне было известно о жизни британского флота при Наполеоне без романов Патрика О’Брайана?[248] Еще меньше.

Я говорю не только о фактах. Толстой считал, что задача творца – «заразить» своих почитателей собственными идеями и эмоциями; «чем сильнее заражение, тем лучше искусство как искусство»[249]. Он был прав: люди зачастую переоценивают свою способность сопротивляться этому влиянию.

От жутких историй остаются шрамы; бойтесь этого. В 2009 году психолог Джоан Кантор провела исследование, которое доказало, что произведения в жанре ужасов нанесли травмы большинству из нас[250]. 75 % участников эксперимента, посмотрев хоррор, сообщили о сильной тревоге, деструктивных мыслях и бессоннице. Для четверти испытуемых эти эффекты продлились более чем шесть лет. Наиболее интересно в эксперименте Кантор то, что она не исследовала исключительно художественные фильмы; материалом послужили новости, журнальные статьи, выступления политиков и так далее. Несмотря на это, для 91 % участников наиболее травмирующими оказались фильмы, а не реальные события вроде 9/11 или геноцида в Руанде.

Эмоции и идеи, скрытые в книгах и фильмах, чрезвычайно заразительны. Как пишет психолог Рэймонд Мар, «ученые постоянно находят подтверждения тому, что читатель подстраивается под идеи, высказанные в повествовании»[251]. Как оказалось, художественная литература более убедительна в вопросах изменения мнений[252], чем научная, которая базируется на аргументах и свидетельствах и как раз призвана убеждать. Например, если мы смотрим телепрограмму, в которой у двух героев что-то не получается в постели, наша этика изменится. Мы станем сильнее осуждать секс до брака и обращать больше внимания на предпочтения других людей. Если же, напротив, мы станем свидетелями положительного исхода, то станем более толерантными. Эти эффекты были замечены уже после однократного просмотра отдельно взятого эпизода телесериала[253].

То же справедливо и для насилия. За последние сорок лет эффект насилия в средствах массовой информации изучался многими специалистами[254]; результаты исследований противоречивы, однако все они доказывают, что наблюдение за жестокостью так или иначе имеет последствия. Посмотрев программу с эпизодами насилия, взрослые и дети вели себя более агрессивно даже в лабораторных условиях; долгосрочные эксперименты позволили сделать предположение о существовании зависимости между количеством насилия, свидетелем которого человек стал в детстве, и склонностью к жестокости во взрослом возрасте (замечен и противоположный эффект: ознакомление с положительными сюжетами приводит к улучшению кооперативного навыка).

Таким способом могут формироваться не только самые примитивные реакции. Как я упоминал в предыдущей главе, ученые выяснили, что произведения искусства влияют на самые глубокие верования и личностные ценности каждого человека. Например, то, как изображаются представители различных рас, влияет на наше восприятие окружающих[255]. Если белые зрители видят позитивный образ вымышленной чернокожей семьи – например, в сериале «Шоу Косби», – то они начинают проявлять большую дружелюбность к представителям этой расы. Примером противоположных последствий может служить ситуация, в которой зрители просматривают выступления чернокожих рэперов.

Что же происходит? Почему мы оказываемся марионетками в руках рассказчика? Здесь можно привести слова Сомерсета Моэма: писатели подслащивают горечь того, что собираются сообщить, самой формой рассказа[256]. Читатели проглатывают приятное и практически не замечают послевкусия, что бы за ним ни скрывалось.

Схожее объяснение дают психологи Мелани Грин и Тимоти Брок. Они полагают, что чтение вымышленных историй связано с «радикальным изменением способа обработки получаемой информации»[257]. Исследование Брока и Грин показывает, что история меняет своих читателей тем сильнее, чем глубже они погружены в нее; те, кто сообщал о большей увлеченности сюжетом, испытали большие изменения своих убеждений. Такие люди также замечали гораздо меньше «фальшивых нот» (неточностей) в том, что читали. Дело, разумеется, не в том, что они распознавали их, но не обращали особого внимания (как если бы смотрели смешной, но глупый и плохо снятый фильм); увлеченные читатели просто не могли их увидеть.

В этом и заключается важнейший урок о формирующей силе любой художественной истории. Читая научную литературу, мы всегда готовы критиковать и относиться скептически. Однако, погружаясь в мир фантазий, мы забываем о необходимости быть начеку и позволяем сюжету вести нас за собой.

Рис. 43. Антон Павлович Чехов (1860–1904). Истории меняют наши ценности[258] и, быть может, даже сами личности. В ходе одного эксперимента психологи предлагали участникам ознакомиться с рассказом Чехова «Дама с собачкой» и заполнить тесты до и после прочтения. По сравнению с контрольной группой, которая читала научную литературу, у испытуемых были замечены некоторые личностные изменения; возможно, так происходит потому, что мы ставим себя на место персонажей, как бы забывая о самих себе. Такие изменения могут быть «незначительными» и иметь временный характер, однако ученые задались важным вопросом: может ли многоразовое кратковременное обращение к художественным сюжетам привести к долгосрочным изменениям личности?

Мир фантазий таит еще множество загадок. Большинство проходящих в данный момент исследований имеет дело лишь с небольшой его частью. Люди меняют свое мнение о вопросах пола, расы, класса, насилия и этики, лишь прочитав небольшую историю или посмотрев короткое видео.

Сделайте выводы. Человек постоянно находится в контексте какого-либо сюжета, который формирует и меняет его. Если ученые правы, искусство может считаться одной из основных сил, которые делают жизнь такой, какая она есть. Разумеется, поражают истории о таких персонажах, как ди Риенцо или дядя Том: они перешли границу между выдумкой и реальностью и сумели изменить историю. Однако еще более поразительным можно считать то, как сюжеты постоянно трансформируют нас подобно тому, как поток воды обтачивает камень.

Холокост, 1933

Адольф Гитлер – яркий пример человека, на которого оказал влияние мир фантазий. Музыка, которую он любил, не сделала его лучше. Она не смягчила его и не заставила быть более терпимым к тем, кто был на него не похож. Напротив, Гитлер стал причиной войны, которая унесла более шестидесяти миллионов жизней; это произошло не вопреки его любви к искусству, но отчасти из-за нее.

Искусство было для Гитлера способом управления и тем, ради чего он это делал. В книге «Гитлер и сила эстетики» (Hitler and the Power of Aesthetics) Фредерик Споттс пишет, что главные цели фюрера были не столько военными или политическими, сколько творческими в самом широком смысле этого слова. Третий рейх должен был стать государством искусств. Споттс подвергает сомнению точку зрения тех историков, кто считает интерес Гитлера к искусству ложным или связанным исключительно с пропагандой: «Искусство вызывало у него столь же сильный интерес, как и расизм; не учесть этого было бы огромной ошибкой»[259].

Рис. 44. Адольф Гитлер репетирует позы перед выступлениями на публике. Однажды Гитлер назвал себя «величайшим актером Европы»[260]. Фредерик Споттс соглашается с этим и говорит, что актерское мастерство Гитлера помогло ему загипнотизировать и мобилизовать немцев. Посмотрев «Триумф воли» (Triumph des Willens) пятнадцать раз, Дэвид Боуи сказал: «Гитлер был одной из первых рок-звезд. Он не был политиком; он был артистом. Как он работал с аудиторией! Он заставлял женщин падать в обморок, а мужчин – желать оказаться на своем месте. Мир никогда не увидит ничего подобного. Он превратил Германию в арену для своего шоу»[261]

Вечером 10 мая 1933 года нацисты по всей Германии сжигали книги, написанные евреями, модернистами, социалистами, большевиками и просто теми, кто «не соответствовал духу нации»[262]. Это был акт очищения немецкого языка. Десятки тысяч немцев в Берлине слушали речь Йозефа Геббельса, который кричал: «Нет упадничеству и моральному разложению! Да – приличию и морали в семье и государстве! Предавайте огню Генриха Манна, Бертольта Брехта, Эрнста Глазера, Эриха Кестнера». С ними на кострах пылали и детища Джека Лондона, Теодора Драйзера, Эрнеста Хемингуэя, Томаса Манна и множества других писателей.

Вдохновленные музыкой Вагнера, нацисты понимали, что персонажи книг чрезвычайно влиятельны и опасны. Они уничтожали их, чтобы было легче начать уничтожать живых людей.

Среди книг, сожженных в 1933 году, была пьеса «Альманзор» (Almansor), написанная в 1821-м немецко-еврейским писателем Генрихом Гейне. Именно оттуда знаменитая пророческая строчка: «Начав сжигать книги, они непременно станут сжигать и людей»[263].

8. Истории из жизни

– Сколько мне было лет, когда ты первый раз взял меня в море?

– Пять, и ты чуть было не погиб, когда я втащил в лодку совсем еще живую рыбу и она чуть не разнесла все в щепки, помнишь?

– Помню, как она била хвостом и сломала банку и как ты громко колотил ее дубинкой. Помню, ты швырнул меня на нос, где лежали мокрые снасти, а лодка вся дрожала, и твоя дубинка стучала, словно рубили дерево, и кругом стоял приторный запах крови.

– Ты правда все это помнишь или я тебе потом рассказывал?

– Я помню все с самого первого дня, когда ты взял меня в море[264] [265].

Эрнест Хемингуэй. Старик и море

К тридцати одному году Дэвид был пьяницей и наркоманом. Перед тем как его уволили, был праздник Святого Патрика[266], и он как следует расслабился; однако назавтра пришлось расплачиваться. Бледный как мертвец, он еле дотащился до редакции, в которой работал, – единственным способом хоть как-то прийти в себя было втянуть пару полосок с края рабочего стола. Редактор вызвал его и сказал, что он может остаться на работе только при условии посещения реабилитационного центра. «Пока я на это не готов», – ответил Дэвид.

Он покорно очистил свой стол, после чего зазвал в бар своего лучшего друга, Дональда. Весь день они пили пиво и виски. Из одного заведения их вышвырнули, и они подрались на парковке. Дональд разозлился и отправился домой. Дэвид отправился в следующий бар: ему хотелось выпить и выместить свою злость на друга.

Он позвонил Дональду. «Я сейчас приду», – пригрозил он.

«Не делай этого, – ответил Дональд, – у меня есть пушка».

«Да ну? Тогда я точно иду».

Дэвид дошел до дома Дональда или доехал – точно он не помнил. Ему быстро наскучило стучаться в запертую дверь, так что он принялся колотить и толкать ее руками и плечами.

Открывший дверь Дональд держал в руке пистолет. Он крикнул Дэвиду, чтобы тот успокоился, иначе ему придется вызвать полицию. Дэвид оттолкнул его в сторону и, спотыкаясь, направился к кухне, по пути разбив окно. Там он схватил телефонную трубку и швырнул ее Дональду; из его руки текла кровь. «Ну давай, звони, черт побери! Звони им! Вызывай копов!»

К удивлению Дэвида, Дональд так и поступил. Через пару минут к дому подъехала полицейская машина. Дэвид выбежал в заднюю дверь и бросился к своему дому в восьми кварталах отсюда. По пути ему приходилось прятаться от полицейских в кустах и за деревьями. Добежав до квартиры, раненый Дэвид отключился.

Двадцать лет спустя Дэвид Карр, журналист из New York Times, работал над своими мемуарами. Едва приступив к книге, он решил задать несколько вопросов старому другу Дональду. Для начала он рассказал ему о том, что помнил о худшем дне своей жизни. Дональд выслушал его, на протяжении всего рассказа посмеиваясь и кивая головой: он помнил то же самое. Но, когда Дэвид упомянул пистолет, Дональд нахмурился.

Он сказал, что версия Дэвида была полностью верной, за исключением одной детали: пистолет был в руке самого Дэвида.

В автобиографии под названием «Ночь пистолета» (The Night of the Gun) Карр пишет: «То, с чем люди могут мириться, они помнят гораздо лучше, чем то, что было на самом деле».

В процессе написания книги Карр не полагался лишь на собственную память; он обращался к другим людям и описывал свою жизнь с разных сторон. На это у него было две причины. Во-первых, большую часть своей жизни он провел в практически бессознательном состоянии; во-вторых, «Ночь пистолета» вышла вскоре после бунтарского «Миллиона осколков» (A Million Little Pieces) Джеймса Фрея. Читатели просто не поверили бы преувеличениям еще одного бывшего наркомана.

В «Миллионе осколков» Фрей описывает свое отвратительное падение и последующее возвращение к нормальной жизни[267]. Это захватывающее и вдохновляющее произведение; благодаря ему Фрей оказался на «Шоу Опры Уинфри», после которого сумел продать тысячи экземпляров книги и разбогатеть. Впрочем, авторы специализирующегося на расследованиях сайта The Smoking Gun уличили его во лжи[268].

Большинство «скорее странных, чем невероятных» деталей из книги Фрея были полной выдумкой, что-то было просто приукрашено. Так, во время своего второго появления в гостях у Опры Фрей заявил, что история о лечении зубов во время реабилитации была полностью правдивой за исключением того, что на самом деле он не отказывался от обезболивающего. Почти все остальное было попросту сфабриковано: например, неправдой оказалось то, что Фрея якобы преследовали по закону в нескольких штатах сразу. Критики были возмущены. Бушевала сама Опра. Зрителям оставалось лишь наслаждаться развенчанием обманщика.

Однако некоторых других выдумщиков не смог превзойти даже Фрей. Журналист Бен Ягода написал книгу, в которой доказывал, что, хотя ложные воспоминания совершенно обычны, за последние сорок лет «создатели автобиографий достигли вершины в мастерстве мошенничества. В год случается как минимум один скандал, а то и больше»[269]. Так, в 1997 году вышла книга «Выжить с волками», в которой рассказывается о том, как еврейская девочка смогла выжить в нацистской Германии. Она побывала в варшавском гетто, отбилась от немецкого насильника, пешком пересекла практически всю Европу и, словно Маугли в «Книге джунглей» Редьярда Киплинга, какое-то время жила в стае волков. Ничто из этого не было правдой – ни история о волках, ни даже то, что Миша (ее настоящее имя – Моник де Валь) была еврейкой.

Мой любимый пример – «Рекою кровь по снам моим течет» (The Blood Runs Like a River Through My Dreams), написанные в 2000 году мемуары американского писателя Насдиджа. Он страдал от алкоголизма и расовых предрассудков и в течение долгого времени был бездомным. Среди прочего Насдидж пишет: «Я родом из атабаскских краев. Я слышу голоса деревьев, камней, пустынь, воронов и ветра. Я индеец навахо, и все европейское для меня чуждо и непонятно. Я не знаю его. Я знаю лишь поэзию кактусов, песни барабанов и танцы богов-близнецов»[270].

Насдидж в итоге оказался Тимоти Баррусом, белым писателем из Северной Каролины; он специализировался на эротической БДСМ-литературе об однополых отношениях. Еще одни известные мемуары[271] якобы коренного американца оказались написанными белым Эйсой Картером (псевдоним – Форрест Картер), бывшим лидером военизированной организации «Ку-клукс-клан Конфедерации». Картер был «одержимым сторонником сегрегации, бывшим лидером Ку-клукс-клана, составителем речей для [губернатора Алабамы] Джорджа Уоллеса и истым расистом»[272]. Его фальшивые воспоминания о проведенном в среде индейцев детстве были проданы в количестве более чем 2,5 миллиона.

Обман в той или иной степени присутствует практически во всех мемуарах. Откройте любую книгу, и вы найдете историю чьей-нибудь жизни: она рассказана по всем правилам, наполнена насущными проблемами, в ней сразу заметна разница между положительными и отрицательными героями. Сюжет в ней подозрительно типичен и может показаться знакомым; как правило, удивительные вещи случаются с авторами мемуаров с удивительной частотой. Они также могут похвастаться тем, что с невероятной (то есть невозможной) отчетливостью помнят эпизоды и диалоги из своего детства.

Некоторые критики считают, что большинство мемуаров, – не только наиболее очевидно сфальсифицированные, – в магазинах стоит ставить в раздел фантастики. Их авторы рассказывают не правдивые, а лишь похожие на правду истории. В начале каждой принадлежащей этому жанру книги должно, как в фильмах об исторических событиях, указываться: «Основано на реальных событиях».

Услышав о новом скандале, связанном с фальшивыми мемуарами, мы злимся, что нас обманули. Мы сетуем, что автор предал наше доверие, и называем его лжецом и негодяем. Тем не менее после этого большинство из нас все же покупает очередную полную недомолвок и преувеличений книгу.

Но, прежде чем мы забросаем неудачливых авторов камнями, стоит взглянуть на то, как мы сами о чем-нибудь рассказываем. Всю свою жизнь мы занимаемся сторителлингом, сочиняя истории, в которых выступаем благородными протагонистами, – этакие «персональные мифы»[273] о том, откуда мы, как пришли к такой жизни и что она для нас значит. Наши жизненные истории повествуют о том, кто мы; это наш способ выразить свою самобытность. Разумеется, они не могут быть объективны: ведь они изначально создаются с таким расчетом, чтобы опустить одни детали и выдвинуть на передний план другие. Как и любые мемуары, их стоило бы предварять следующими словами: «То, что я рассказываю о себе, лишь основано на реальных событиях. Во многом я – порождение своего воображения». И это хорошо. Как мы увидим, даже выдуманная версия нашей жизни может быть чрезвычайно полезной.

«Воспоминания не бывают абсолютно правдивыми»

Примечательный случай произошел в 1889 году: жительница маленького французского городка Нанси, шестнадцатилетняя Мари Г., сообщила магистрату[274] об ужасном преступлении[275][276]. Она шла по коридору пансиона, в котором проживала, когда услышала скрип мебели и приглушенные взвизгивания, стоны и мычание. Мари остановилась у двери, за которой жил старый холостяк, оглянулась по сторонам и приникла к замочной скважине. В ее памяти запечатлелась ужасающая картина: старик насиловал девушку. Она видела ее широко раскрытые глаза и разбрызганную повсюду кровь; рот девушки был заткнут кляпом. Заламывая руки, Мари побежала в свою комнату.

Магистрат выслушал Мари внимательно, но отнесся к ее рассказу скептически. Он сказал, что не будет передавать дело в полицию. Девушка была обескуражена; она сказала, что готова выступить в суде и поклясться «перед Богом и людьми»[277], однако магистрат лишь покачал головой. Он принял решение еще до того, как Мари вошла в комнату.

В 1977 психологи Роджер Браун и Джеймс Кулик придумали для некоторых воспоминаний термин «фотовспышки»[278]: они описывали детально четкие впечатления от убийства Джона Кеннеди. Опрошенные помнили, где они находились, что делали и кто с ними был в тот момент, когда они услышали ужасные новости. Дальнейшие исследования «фотовспышек» показали, что Браун и Кулик одновременно и ошибались, и были правы. Само то, что травмировало или сильно удивило нас, мы помним отлично, однако детали таких впечатлений могут отличаться от того, что было в реальности.

Например, на следующий день после случившейся с шаттлом «Челленджер» катастрофы[279] исследователи опросили людей о том, каким образом они услышали о трагедии, что чувствовали и что в этот момент делали[280]. Они повторили те же вопросы два с половиной года спустя. Как позже заметила психолог Лаурен Френч, «сравнение ответов четверти респондентов показало, что они полностью отличаются. Ответы сошлись менее чем в половине случаев; никто не повторил абсолютно то же самое, что говорил двумя с половиной годами ранее. Интересно, что столько времени спустя большинство людей было уверено в точности своих воспоминаний»[281].

Рис. 45. Толпа ждет новостей о состоянии президента Джона Кеннеди. Нью-Йорк, 1963 год

Знаковым моментом в истории исследования «фотовспышек» можно считать 9/11; после трагедии было начато большое количество посвященных этому вопросу научных исследований. Они показали две вещи: во-первых, люди уверены в своих воспоминаниях о важной дате; во-вторых, около 70 % ошибаются в деталях произошедшего[282]. Например, помните ли вы, когда впервые увидели отснятые крупным планом разрушенные башни? Президент Джордж Буш помнит. 4 декабря 2001 года он рассказал, как узнал об атаках:

Я был во Флориде вместе с главой администрации Энди Кардом; надо было обсудить литературную программу в одной из школ. Я сидел в коридоре, ожидая, когда можно будет войти, и увидел по телевизору влетающий в башню самолет; я вскочил и произнес: «Кто-то совсем не умеет управлять. Должно быть, случилось нечто страшное». Мне пришлось оттуда уйти, поэтому я не успел все как следует обдумать, но, когда я уже был внутри классной комнаты, вошел Энди Кард. Он сказал: «В башню врезался второй самолет. Америка в опасности»[283].

Для сторонников так называемого движения «За правду о 9/11» выступление Буша оказалось неопровержимым доказательством их подозрений. Утром в день нападения в СМИ не появлялось изображений первого врезавшегося в башню самолета. Конспирологи движения были убеждены, что Буш видел специальный фильм, отснятый оперативниками, которые и обрушили башни. Заголовок на сайте FreeWorldAlliance.com гласил: «Промах Буша раскрывает истину о 9/11»[284].

Однако о первом самолете помнил не только Буш. Одно исследование показало, что 73 % опрошенных были уверены в том, что видели первую атаку на Северную башню[285].

Схожим образом, по мнению психолога Джеймса Оста, многие британцы уверены в том, что они видели несуществующие фотографии аварии, в которой погибла принцесса Диана[286]. Четверо из десяти жителей Великобритании помнят ужасные кадры, показывающие итоги исламистских взрывов в Лондоне 7 июля 2005 года; разумеется, съемка тогда не велась. В общем, «фотовспышки» иногда могут оказываться лишь плодом нашего воображения.

Вернемся к истории француженки Мари Г. Когда она сообщила об увиденном изнасиловании, магистрат отвел ее не в полицию, а в психиатрическую клинику Ипполита Бернхейма. Тот в присутствии магистрата попросил Мари присесть на кушетку и повторить свой рассказ. Бернхейм задал девушке несколько вопросов. Уверена ли она в том, что видела? Уверена ли она, что это не было эпизодом из сна или галлюцинацией? Мари отвечала утвердительно, и тогда Бернхейм спросил: «Не считаете ли вы, что я мог целенаправленно создать это воспоминание в вашем сознании?»

Мари была пациенткой Бернхейма. По его словам, она была «интеллигентной девушкой»[287], успешно устроившейся на работу в обувную мастерскую. Бернхейм начал лечить Мари от сомнамбулизма и нервного расстройства, однако по прошествии некоторого времени решил поставить над ней эксперимент. Он хотел проверить, возможно ли создать у человека «ретроспективную галлюцинацию» – ложное воспоминание, которое нельзя будет отличить от действительно случившегося. Бернхейм начал с малого. Например, во время одной из их встреч он внушил Мари, что у нее случилось сильное расстройство пищеварения и ей пришлось срочно выбежать из кабинета. Он также заставил девушку поверить, что недавно она так сильно ударилась носом, что у нее никак не останавливалась кровь.

Удовлетворившись созданием подобных бытовых воспоминаний, Бернхейм решил проверить самого себя. В порыве, благодаря которому он рисковал заработать славу безумца, ученый решил поселить в сознании Мари фальшивое воспоминание об отвратительном изнасиловании, которое она якобы увидела. В результате девушка не поверила врачу даже после того, как он признался ей, что все это было лишь выдумкой. Ее воспоминания были чрезвычайно яркими – «неоспоримой реальностью»[288].

Чтобы внушить Мари поддельные воспоминания, Бернхейм использовал метод гипноза; научное сообщество встретило результаты его экспериментов с недоверием. Память продолжили воспринимать как хранилище достоверных фактов[289].

Рис. 46. Ипполит Бернхейм (1840–1919)

В 1990-х годах начался период «сексуальной паники»[290]. Психиатры, гипнотизеры и другие врачи по всей стране «восстанавливали» подавленные воспоминания о пережитом в детстве насилии. Многие, однако, считали, что на самом деле так создавались ложные воспоминания. Скептики делали акцент на том, что Бернхейм знал, что делал, а современные врачи не имели об этом ни малейшего представления.

Развернулась бурная дискуссия. Психологи пришли к выводу, что память нужно проверить на наличие слабых мест подобно тому, как хакеры взламывают систему безопасности компьютера. Они обнаружили, что памяти стоит доверять гораздо меньше, чем мы привыкли это делать.

Элизабет Лофтус со своей исследовательской группой провела классический эксперимент[291], в котором использовала независимые источники для того, чтобы собрать информацию о детстве участвовавших в эксперименте студентов. Психологи попросили их прийти в лабораторию и зачитали список реальных событий из их жизни. Все они были правдивы, за исключением одного: ученые говорили, что в возрасте пяти лет студент потерялся в торговом центре. Он и его родители, разумеется, были напуганы, но в конечном счете какой-то пожилой человек помог ребенку найти отца и мать. Сначала студенты не могли вспомнить это событие: ведь оно было вымышленным. Тем не менее, когда через некоторый промежуток времени их просили снова посетить лабораторию и ответить на вопросы об эпизоде в торговом центре, четверть говорила, что помнит о случившемся. Эти студенты не только подтверждали сам факт наличия такого воспоминания: они в деталях описывали произошедшее.

Этот эксперимент был одним из первых в числе подтверждавших то, насколько легко память изменяется под воздействием внешнего внушения или намеков[292]. В лабораторных условиях получилось, например, «развить» воспоминания о том, как в детстве опрашиваемые были в Диснейленде и видели там Багза Банни (хотя это не диснеевский персонаж), катались на лошади на чьей-то свадьбе, летали на воздушном шаре или попадали в больницу после нападения собак или других детей.

Результаты неутешительны. Если мы не можем доверять своей памяти даже в тех случаях, когда речь идет о чем-то важном – например, 9/11, сексуальном насилии или госпитализации после серьезного инцидента, – то что делать с более мелкими деталями? Можем ли мы быть уверены, что наша жизнь была именно такой, какой мы ее помним?[293]

Память подводит нас на каждом шагу и без вмешательства психологов. Дело не в том, что мы забываем что-то; скорее, то, что мы помним, оказывается в высшей степени неточным. Например, один эксперимент[294] предполагал два опроса: они проводились сразу после выпуска участников из школы и несколько десятков лет спустя. В первый раз 33 % опрашиваемых сказали, что в старшей школе подвергались физическому наказанию. Через тридцать лет это утверждали уже 90 % участников. Иными словами, около 60 % этих людей буквально «сфабриковали» себе ложные воспоминания.

Ученые предупреждают: не стоит делать слишком далеко идущих выводов. Память вполне неплохо справляется с удержанием всех наших впечатлений в рамках разумного. Меня действительно зовут Джонатан Готтшолл, а моих родителей – Марсия и Джон. В середине 1980-х я действительно ударил своего брата Роберта в висок, пока тот рассматривал недра холодильника в поисках буррито. (Действительно? Да, Роберт это подтверждает, но говорит, что он искал другое блюдо.) Тем не менее исследования показывают, что наши воспоминания – не то, чем они нам кажутся. Большинству из нас кажется, что они содержат вполне правдоподобную информацию, к которой можно обратиться в любой момент; но на деле все обстоит не так просто. Мы похожи на главного героя фильма «Помни»; наше тело покрыто татуировками воспоминаний, но они не похожи на то, что было на самом деле.

Детское воспоминание о том, как вы сломали новый велосипед в день собственного рождения, может смешаться с эпизодами других велосипедных аварий и дней рождения. Когда мы вспоминаем что-то из прошлого, мы не открываем файл под названием «Падение с велосипеда, возраст: восемь лет». Частички воспоминаний разбросаны по всему мозгу[295]. Мы помним то, что видели, слышали и ощущали. Отдельные впечатления попадают в способное к созданию единого сюжета сознание, к нашему внутреннему маленькому Холмсу, и там становятся последовательным и тщательно восстановленным общим воспоминанием.

Иначе говоря, прошлого, как и будущего, не существует: эти понятия абстрактны. Будущее – это возможная модель того мира, в котором мы хотели бы жить. В отличие от него прошлое уже случилось, однако в нашем сознании оно также смоделировано и отредактировано. Наши воспоминания – это не точные записи случившегося, а реконструкции, дополненные малыми и большими несуществующими деталями.

Память не состоит из выдумок, но предполагает процесс некоторой художественной обработки.

Герои наших эпосов

Отметив неустойчивость и постоянное обновление памяти, некоторые исследователи решили, что это в принципе несовершенный механизм[296]. Однако, как замечает психолог Джером Брунер, память может «служить многим господам, помимо правды»[297]. Если бы цель существования памяти заключалась в том, чтобы хранить максимально точные записи о прошлом, то она явно могла бы считаться безнадежно испорченной; однако дело в другом. Смысл памяти состоит в том, чтобы улучшить нашу жизнь; ее пластичность может быть полезна. Скорее всего, ее несовершенства были задуманы изначально.

Как пишут психологи Кэрол Таврис и Элиот Аронсон, память похожа на «неблагонадежного, эгоистичного историка. <…> Воспоминания зачастую сокращаются и получают новую форму благодаря внешнему влиянию, которое сглаживает углы событий прошлого, смягчает вину и искажает детали»[298]. Получается, что в память о прошлом прокрадываются лишь те ошибки, которые позволяют нам продолжать поддерживать образ главных героев собственной жизни.

Даже самые отвратительные люди зачастую не знают, что они так ужасны[299]. Гитлер, например, считал себя смелым рыцарем, который уничтожит зло и приведет человечество к тысячелетнему раю на земле. То, что Стивен Кинг пишет об отрицательной героине своего романа «Мизери», применимо ко всем злодеям: «Энни Уилкс, которая держит в заключении Пола Шелдона, выглядит психопаткой, однако самой себе она кажется полностью разумной и адекватной; она считает себя находящейся в тяжелом положении женщиной, которая пытается выжить во враждебном мире»[300]. Результаты исследований доказывают, что, совершив ошибку (и нарушив обещание, и совершив убийство), обычные люди чаще всего облекают это событие в такую форму, которая преуменьшает или совсем отрицает его негативное значение[301]. Самооправдание обладает такой силой, что Стивен Пинкер назвал его «Великим Лицемерием»[302].

Рис. 47. Яркий пример самооправдания. Джон Гейси, осужденный за изнасилование и убийство трех мальчиков, говорил: «Я вижу себя больше в роли жертвы, чем преступника. Меня обманывали с самого детства». Он жаловался, что СМИ изображают его в негативном свете[303]

Необходимость представлять себя героями эпических поэм собственного сочинения деформирует наше самоощущение. В конце концов, быть положительным героем вовсе не легко; обычно они молоды, привлекательны, умны и храбры, что для большинства из нас остается недостижимым идеалом. У них интересные жизни, полные драм и конфликтов; разве это похоже на наше существование? Средний американец занимается скучной работой, а после того, поедая жареную свинину под соусом, смотрит на тех самых героев, ведущих свои захватывающие жизни на телеэкране.

Тем не менее где-то внутри нам хочется быть похожими на героев наших любимых историй. Это сознательный самообман насчет того, кто мы и что мы делаем. Бывало ли так, что вы видели свою фотографию и были шокированы разницей между своим представлением о собственной внешности и тем, насколько полным, вялым, морщинистым или костлявым вы выглядите на изображении? Многие не понимают, почему на фотографиях они настолько непривлекательны[304]. Возможно, фотографии как-то искажают нашу внешность, но в первую очередь дело в том, что мы привыкли позировать перед зеркалом: мы втягиваем щеки и поднимаем брови, чтобы сгладить морщинки и мешки под глазами, то есть изображаем лучшую версию себя. Зеркало должно показать нам ложь, которую мы хотим видеть; это хорошая метафора для того, чтобы описать нашу жизнь в целом.

Рис. 48. Зеркало должно показать нам ложь, которую мы хотим видеть

Когда людей просят описать себя, они перечисляют очень много положительных качеств и мало (если вообще делают это) отрицательных. Например, в книге психолога Томаса Гиловича «Откуда мы знаем о том, чего нет» (How We Know What Isn’t So) говорится, что в результате опроса миллиона старшеклассников выяснилось следующее: «70 % думали, что они превосходят других по лидерским качествам; только 2 % оценивали себя как не имеющих способностей к лидерству. Практически все студенты полагали, что отлично справляются с общением с другими людьми; 60 % думали, что относятся к 10 % лучших в этом отношении, а четверть – что делают это лучше всех остальных!»[305]. Очевидно, что такая самооценка расходилась с реальностью: четверть опрошенных не может составлять один-единственный процент самых лучших.

Мы не можем списывать подобные факты исключительно на присущую молодежи самоуверенность; это характерно для всех. Например, 90 % людей оценивают себя как отлично справляющихся с вождением автомобиля[306]; 94 % преподавателей в университетах считают, что они гораздо успешнее своих коллег (честно говоря, я удивлен такой небольшой цифре). Студенты в основном верят, что они с большей вероятностью, чем их сокурсники, окажутся в списке лучших учащихся, найдут высокооплачиваемую и интересную работу, выиграют какие-либо награды и воспитают прекрасных талантливых детей[307]. Им также кажется, что они навряд ли потеряют работу, разведутся, неправильно себя поведут, заболеют раком, впадут в депрессию или будут госпитализированы с инфарктом.

Психологи дали этому явлению название «эффект Лейк-Уобегона»[308][309]: когда дело доходит до оценки каких-нибудь положительных качеств, нам кажется, что мы превосходим окружающих. Большинство людей думает, что их оценка собственных достоинств абсолютно объективна и «эффект Лейк-Уобегона» применим ко всем, кроме них самих. (Давайте начистоту, вы сами наверняка так считаете?) Когда же нужно оценить наши недостатки, мы начинаем преуменьшать. Неловок в спортивных играх? Да ладно, спорт никому не нужен. Тогда что нужно? То, в чем ты хорош. Хотя большинство из нас готово сознаться, что мы не гении с внешностью кинозвезд, лишь немногие признают, что могут обладать весьма средним интеллектом, общительностью или привлекательностью.

Дело не в том, что мы отчаянные оптимисты, хотя люди и описывают себя в гораздо более положительном ключе, чем их близкие и друзья. Мы хотим видеть себя героями; каждый немного актер, исполняющий главную роль в драме своей жизни. Сохраняя присущую юности впечатлительность, мы продолжаем думать, что с возрастом становимся только лучше[310]. Психолог Корделия Файн называет это «фарсом» и «приятной выдумкой»[311].

Привычка к самовосхвалению зарождается довольно рано[312]. Маленькие дети уверены в своем превосходстве; так, когда моей дочери Аннабель было три года, она решила, что она очень быстро бегает. Насколько быстро? Быстрее, чем ее папа, и, уж конечно, быстрее, чем старшая сестра.

Мы втроем часто бегали через весь сад. Аннабель всегда прибегала второй; она прорывалась вперед, когда я делал вид, что споткнулся у самого финиша. Абигаль же, которой было уже шесть лет, никогда не сдавалась. Длинноногая, она опережала сестру на несколько десятков метров. Тем не менее, сколько бы поражений ни терпела Аннабель, она никогда не переставала считать себя самой быстрой девочкой на свете.

После того как Аннабель проиграла раз десять, я спросил ее: «Кто быстрее, ты или твоя сестра?» Ее ответ был неизменно полон гордости и уверенности в себе: «Я!» Тогда я спросил: «А кто быстрее, ты или гепард?» Аннабель смотрела телепередачи про дикую природу и знала, что гепарды очень быстрые; но она также знала про свои сверхъестественные способности. Она ответила чуть менее уверенно: «Я?»

Немного по-другому чувствуют себя люди в депрессии. У них нет вышеупомянутых иллюзий, и они гораздо более трезво оценивают свои способности. Они с ужасающей четкостью видят, что не представляют из себя ничего особенного. Согласно мнению психолога Шейли Тейлор, здоровое сознание поддерживает себя созданием здоровой лжи[313]; если этого не происходит, что-то нарушено. Почему? Как пишет философ Уильям Хирштейн, эти иллюзии уберегают нас от страданий:

Правда печальна. Мы все умрем, скорее всего, после продолжительной болезни; умрут наши друзья; мы все – лишь крошечные точки на небольшой планете. Возможно, со временем появляется необходимость в <…> самообмане, который нужен для подавления депрессивного настроения и его последствий. Человек должен отрицать собственную конечность и незначительность. Иногда, чтобы встать с постели, требуется определенная смелость[314].

Интересно, что даже в эпоху антидепрессантов один из наиболее распространенных способов борьбы с депрессией – это обращение к психотерапевту. Как считает психолог Мишель Кроссли, истоки депрессии часто кроются в «бессвязности жизни», «неадекватном восприятии последовательности случившихся с человеком событий» или «неверном развитии жизненного сюжета»[315]. Психотерапия помогает вернуть историю жизни в нужное русло или выбрать тот вариант сюжета, с которым будет комфортно жить. Это работает. Согласно недавнему обзору[316], вышедшему в American Psychologist, встречи с психотерапевтом помогают так же хорошо (или даже лучше), как и антидепрессанты или когнитивно-поведенческая терапия. Психотерапевт помогает «отредактировать сюжет»[317] и дает возможность еще раз сыграть главную роль; возможно, в сценарии будут недостатки и боль, однако это в любом случае означает движение к свету.

Все проведенные исследования показывают, что мы стали настоящими мастерами по части сторителлинга – создания удивительных историй, своих фантазий. Воспоминания оказывают на нас меньшее влияние, чем нам кажется, к тому же они постоянно изменяются под воздействием наших желаний и надежд. Мы проживаем свою уникальную историю, которая меняется и развивается, редактируется, переписывается и украшается. Мы сами – истории, похожие на правду, но правдой не являющиеся.

9. Будущее мира историй

Люди – создания Нетландии, нашего особого эволюционно возникшего укромного уголка. Он влечет нас, потому что оказывает на нас положительное воздействие: подпитывает воображение, укрепляет дух и позволяет потренироваться в борьбе с проблемами. Существующие в Нетландии сюжеты объединяют людей и помогают им держаться вместе. Мы живем в этой стране, потому что не можем этого не делать; она в самой нашей сути. Человек – животное, рассказывающее истории.

Люди видят сны и фантазируют; дети играют и резвятся. Мы запрограммированы так поступать. Несмотря на это, многие переживают из-за того, что вымысел может потерять свою роль в нашей жизни и человечество потеряет Нетландию. Роман как жанр появился сравнительно недавно, однако критики постоянно пишут ему некрологи. Если приговор ему не выносят произошедшие за последние время технологические изменения, это делает синдром гиперактивности и дефицита внимания, присущий современной культуре. Еще большие трудности испытывают драматическое искусство и поэзия. Театры борются за существование, а поэты ведут нескончаемые споры по поводу того, что именно заставляет их переживать период упадка[318]. В затруднительном положении находятся и филологические факультеты[319]. На протяжении десятков лет эта профессия находится на грани риска; две трети выпускников не могут найти стабильную штатную работу.

Люди волнуются не только о «высших» формах художественного творчества; в опасности находятся и «низшие». Многих огорчает то, что привычное «сценарное» телевидение уступает место дешевым непритязательным шоу и мыльным операм. В расцвете находятся видеоигры; они отвлекают аудиторию от более традиционных форм подачи сюжета. На сегодняшний день игровая индустрия развита гораздо сильнее книгопечатной и даже кино- и телевизионной. Выпущенная в 2010 году[320] Call of Duty: Modern Warfare 3 за первые сутки собрала больше[321] (360 миллионов долларов), чем «Аватар».

Не доказывает ли это, что искусство медленно, но верно движется к своему концу? Литературный критик Дэвид Шилдс думает, что так и есть. В книге «Жажда реальности» (Reality Hunger) он доказывает, что все классические формы искусства давно исчерпали себя. Бывший писатель, Шилдс отказывается от прежних привязанностей и высказывает желание ускорить начавшийся процесс: «Я пришел к… осуждению литературы, которая еще никогда не казалась так далека от самой сути культуры»[322].

Думаю, он преувеличивает. Посмотрите на роман. Слухи о его скорой кончине доведены до абсурда. По какой-то причине интеллектуалам доставляет небывалое удовольствие постоянно напоминать, что сегодня романы доживают свои последние дни[323]. Несмотря на это, каждый год в мире публикуются десятки тысяч новых романов, и их число только растет[324]; некоторые из этих произведений продаются сотнями и превращаются в фильмы. Только в США каждый час публикуется новый роман[325].

Когда романы радовали подростков и взрослых больше, чем сага Стефани Майер «Сумерки» или серия романов Дж. К. Роулинг о Гарри Поттере (которые, между прочим, по длине вдвое превышают «Войну и мир»)? Когда в последний раз книга производила больший фурор, чем постапокалиптический цикл Тима ЛаХэя и Джерри Дженкинса «Оставленные»? Когда авторы продавали больше книг жаждущей этого публике, чем это делают Джон Гришэм, Дэн Браун, Том Клэнси, Нора Робертс, Стивен Кинг или Стиг Ларссон? Какой еще литературный жанр мог бы сравниться в популярности с романами, выручка от ежегодных продаж которых составляет миллиарды? Когда еще романисты могли похвастаться таким внушительным банковским счетом, как у Роулинг?

Рис. 49. Чтобы читатели смогли купить первые экземпляры «Гарри Поттера и Даров Смерти», им пришлось стоять в очереди до полуночи. Калифорния, 2007

Быть может, для романов наступило тяжелое время, но когда было по-другому? Если писатель ориентируется на серьезную думающую публику, может статься так, что других читателей у его произведений попросту не будет. Тем не менее в последнее время особенное внимание было оказано таким книгам, как «Искупление» Иэна Макьюэна, «Жизнь Пи» Янна Мартела, «Тезка» Джумпы Лахири, «Бегущий за ветром» Халеда Хоссейни, «Свобода» Джонатана Франзена (благодаря которой он оказался на обложке Time) и «Дорога» Кормака МакКарти; думаю, последняя хороша настолько, насколько вообще может быть написанное человеком.

Получается, мнение о том, что роман мертв как жанр, по сути, означает следующее: «Мне просто не нравятся бестселлеры, поэтому они не считаются».

Однако что было бы, если бы романам действительно пришлось бы исчезнуть или стать полностью бесполезными с культурной точки зрения? Означало ли бы это закат мира историй? Для такого книжного червя, как я, отмирание целого жанра стало бы чрезвычайно печальным событием. Однако, как подчеркивает Дэвид Шилдс, сюжет как таковой не исчез бы. Роман не вечен; у него были свои литературные предшественники, а полной силы он достиг только в XVIII веке. Человек знал об историях еще до возникновения романа; его жизнь будет связана с ними даже в том случае, если неумение читателей сосредоточиться на тексте или технический прогресс заставят роман уйти со сцены. Истории претерпевают изменения подобно живым существам и постоянно адаптируются под воздействием окружающей их среды.

А что происходит с поэзией? Среди моих друзей есть талантливый поэт Эндрю. Иногда, когда мы встречаемся за кружкой пива, он жалуется на то, как сегодня упал престиж поэтических занятий; раньше, говорит он, поэты были настоящими звездами. Куда бы ни взглянул Байрон – в баре, в парке, в собственном кабинете, – везде его окружали почет и уважение. Я напоминаю ему о том, что поэты остаются звездами и по сей день; людям все еще нравятся их короткие, но эмоциональные произведения. Я даже считаю, что сегодня стихи обрели наибольшую за всю свою историю популярность: ведь теперь их можно сопровождать разнообразными мелодиями и окрашивать в различные тона в зависимости от желания исполнителя.

Наше время – не пора смерти поэзии, а просто время ее перерождения в виде песен. Сегодня люди носят тысячи своих любимых стихов в виде композиций, записанных на крошечные белые прямоугольнички, и знают их наизусть.

Рис. 50. В 2010 году издательство Йельского университета выпустило девятисотстраничную коллекцию текстов рэп-песен под названием «Антология рэпа» (The Anthology of Rap). В книге «Сборник рифм: поэтика хип-хопа» (Book of Rhymes: The Poetics of Hip Hop) профессор Адам Брэдли называет рэп «самым распространенным видом поэзии в истории», добавляя, что лучшие исполнители – например, Jay-Z (на илл.) – заслуживают такого же отношения, как и самые знаменитые американские поэты[326]

Моя дочь Абигаль танцует в гостиной, держа в руке деревянную ложку и подпевая новым записям Тейлор Свифт. Когда песня доходит до незнакомого отрывка, Эбби замирает, наклоняется к колонке и сосредоточивается на словах истории о современных Ромео и Джульетте. Ее младшая сестра в платье принцессы и с короной на голове неутомимо прыгает рядом, напевая что-то в свою ложку и делая вид, что она тоже знает текст.

Мои девочки живут здесь и сейчас, но происходящее в моей гостиной уходит корнями далеко в прошлое. Они наслаждаются ритмом, мелодией и словами потому, что они представители человеческого рода.

Существует два противоположных страха: будто что-то или умрет, или станет чрезмерно известным. Ярким примером могут служить видеоигры. Представляют ли они отход от классической формы истории или просто являются стадией ее развития? Игры сильно изменились по сравнению с теми аркадами, в которые я играл в детстве; на сегодняшний день игровой процесс большинства из них закручивается вокруг какого-либо сюжета. Игрок контролирует виртуального персонажа, который передвигается по цифровой Нетландии. Загляните в журнал Gamer, и вы узнаете, что в большинстве игр – за исключением, пожалуй, симуляторов спортивных соревнований – существует и сюжетная структура, и «поэтическая» справедливость. Поскольку основными покупателями игр остаются молодые парни, организмы которых переполнены тестостероном, многие игровые сюжеты связаны с тем или иным типом насилия. Это вовсе не значит, что игроки не попадают внутрь истории; напротив, игра погружает их в воображаемый мир, в котором они и становятся теми самыми крутыми героями из фильмов.

Сюжет среднестатистической видеоигры, как и среднестатистического фильма, довольно прост: «парень, пушка, девушка» – однако нас ждет кое-что еще. Как в своей книге «Дополнительные жизни» (Extra Lives: Why Video Games Matter) замечает писатель и литературный критик Том Бисселл, мы живем во время возникновения новой формы повествования[327], в которой все еще довольно много условностей. Создатели стараются дать играм все преимущества музыкального, визуального и сюжетного сопровождения. Например, Дэвид Кейдж, сценарист и режиссер[328] игры Heavy Rain для приставки Sony PlayStation, вдохновлялся не виданным прежде стилем фильма 1941 года «Гражданин Кейн». Heavy Rain задумывалась не просто как видеоигра, а как «интерактивный фильм», в котором игроку предстоит играть за нескольких персонажей, пытающихся спасти маленького мальчика от серийного убийцы по прозвищу «Мастер Оригами». На протяжении игры игрок «вселяется» в различных героев (в том числе и самого Мастера Оригами) и принимает решения, определяющие концовку.

Правдивая ложь

Способ, которым мы воспринимаем истории, показанные по телевизору, изменяется, но телевидение остается отраслью, ориентированной на сторителлинг. Расцвет реалити-шоу и постепенное исчезновение программ, поставленных по сценариям, сегодня воспринимается как признак гибели искусства (если не всей нашей цивилизации). Несмотря на это, безвкусные шоу существуют наряду с прекрасными сериалами – например, «Прослушкой», «Безумцами», «Во все тяжкие» или «Кланом Сопрано» – и навряд ли могут сравниться с ними. Продюсеры реалити-шоу запирают незнакомцев в домах или оставляют на безлюдных островах и подстрекают их к конфликтам. Разумеется, до той или иной степени герои играют свою роль; они знают, что находятся под наблюдением камер и должны изображать пьяницу, невинную девушку или секс-бомбу.

Работающие с целой командой редакторов[329] сценаристы (да-да, сценаристы!) превращают только что отснятые кадры в классические сюжеты. «Операция “Красота”», «Натурал глазами гея», «Семейка Осборнов», «Настоящие домохозяйки Нью-Джерси», «Китовые войны» и «Джон, Кейт и восемь детей» – эти и многие другие сериалы строго следуют основным законам повествования.

Шоу Spike TV «Величайший боец» показывает, как несколько молодых мужчин приезжают в большой, роскошно обставленный дом, где могут пить что угодно и сколько угодно, однако не должны смотреть телевизор, читать, использовать телефоны или видеться со своими женами или подружками. Штука в том, чтобы заставить их чувствовать напряжение и спорить друг с другом. В конце шоу должен остаться только один участник; он определяется следующим способом – все заходят в восьмиугольную стальную клетку и избивают друг друга. Здесь не уходят по результатам голосования; мужчины просто вышвыривают друг друга из клетки.

В десятом сезоне боец по кличке Придурок нанес сокрушительное поражение Старьевщику Скотту, серьезно повредив тому глаз. Это рассердило друга Старьевщика, Большого Малыша[330]; он немедленно отправился в зал, чтобы подготовиться к битве с Придурком. Бывший нападающий в Национальной футбольной лиге, Малыш обрушил на Придурка всю силу своих огромных кулаков, при этом хрипло крича: «Давай, бей меня, сукин сын! Ударь меня! Только дай мне повод, и я тебя убью, идиот!» Придурок вытаращился на соперника, а затем сделал небольшой шаг назад, будто надеясь, что этого никто не заметит.

По сценарию «Величайшего бойца» Большой Малыш обычно играл положительную роль, в то время как Придурок был негодяем. Несмотря на свое устрашающее телосложение, Малыш был добр и говорил тихим голосом; у него были приятные манеры хорошо воспитанного южного парня. Придурок же был кем-то вроде отверженного. Другие бойцы считали его лгуном и издевались над его умом и смелостью. Однако оба этих участника были – если обратиться к терминологии Эдварда Форстера, – «многомерными», а не «плоскими». Когда Придурок в одиночестве давал интервью на камеру, он выглядел самым рассудительным участником шоу. Он явно осознавал, что его задача крайне опасна и каждый раз, когда он будет входить в клетку, большие и страшные парни будут делать все возможное, чтобы избить его и заставить потерять сознание.

У Большого Малыша, вежливого гиганта из киноиндустрии, была своя темная сторона. Он постоянно метался между двумя состояниями: благодушным спокойствием и бурным гневом. Его тренер, Куинтон Джексон, говорил, что Малыш «самый приятный парень на свете… который вас убьет».

«Величайший боец» основывается на рассказе о том, как самые обычные люди – не актеры – взаимодействуют в чрезвычайно конфликтных ситуациях. Это шоу не очень похоже на полную постановку, но его навряд ли можно назвать и документальным. В нем есть все, что так привлекает нас в любых историях: конфликт, классические линии персонажей и интересный сюжет. Однако есть и кое-что еще. В таких программах присутствует ощущение чрезвычайной реальности. В то время как большинству художественных произведений приходится бороться за это ощущение, реалити-шоу в этом не нуждаются. Игра Роберта Де Ниро, исполнившего полубезумного боксера в «Бешеном быке», может быть названа одной из лучших ролей в истории кино. Но это все еще роль, то есть неискренность. Изображающий безумную ярость Де Ниро все еще не так страшен, как теряющий над собой контроль Большой Малыш.

На другом полюсе находится «Суперняня», транслируемая на телеканале ABC. Каждый эпизод начинается с того, что отважная британская няня (Джо Фрост) прибывает в чей-нибудь дом, где мы видим совершенно вымотавшихся родителей и одного или нескольких маленьких монстров. Один или два дня няня наблюдает за тем, насколько дети отбились от рук, покачивая головой и закатывая глаза на камеру, а затем начинает действовать. Прежняя неразбериха превращается в полный порядок – в итоге мы видим вычищенный дом, мудрых и любящих родителей и почтительных, воспитанных детей. Няня садится в свой старомодный английский автомобиль, а семья остается жить долго и счастливо.

Что за чудо! Мало что может потягаться с «Суперняней» в отношении того, как ловко она облекает выдумку в «реальную» оболочку. Подобные шоу гораздо менее правдивы, чем среднестатистическая художественная книга или фильм. Хорошее произведение хотя бы правдоподобно, а «Суперняня» далека от правдоподобия.

«Величайший боец» и «Суперняня» доказывают, что реалити-шоу – это не документалистика. Это просто новый тип искусства, в процессе создания которого редакторы выдумывают даже больше, чем сами авторы.

Те, кто зарабатывает на историях и сюжетах, без сомнения, испытывают большое напряжение. Издательский, теле- и кинобизнес в данный момент переживают болезненные изменения; однако сама суть истории не меняется. Повествование прошло долгий путь от устных рассказов, глиняных табличек и манускриптов до печатных книг, фильмов, телевидения, электронных книг и мобильных телефонов. Такие трансформации оказывают разрушительное воздействие на ход бизнеса, однако не означают коренных изменений самого текста и его смысла. Художественные произведения всегда были и будут соответствовать следующему рецепту: Персонаж + Затруднительное положение + Попытка из него выйти.

Футурология – это занятие для дураков, но я думаю, что не стоит переживать из-за «выдавливания» историй из нашей жизни. В будущем мы станем свидетелями усиления, если не совершенствования того, что привлекает нас в художественном творчестве. Сила притяжения мира сторителлинга многократно увеличится. Мы окажемся в цифровой Нетландии – и это нам понравится, поскольку, как сказал один геймер, «реальность будущего будет довольно мрачной»[331].

Обратно в Нетландию

Стоял солнечный осенний день. Итан и его друзья бежали по парку Индиан-Спрингс во Флавилле, Джорджия[332]. Они мчались мимо кемпингов, мимо отдыхающих и охраны и углублялись в чащу леса; они охотились за монстрами, а монстры охотились за ними. «Умри, тупое чудовище!» – кричали они, убивая воображаемых орков.

Они не выходили из роли даже тогда, когда отдыхали. Вспыльчивый Магнус Тайгерсблад приносил свои извинения сэру Талону: «Я не обладаю мудростью. Мне известно лишь искусство войны и способы начертать несколько рун». Сэр Талон великодушно отвечал: «Сэр, ваши слова идут от сердца». Все герои прибыли из удивительных далеких миров: с Зачарованной Поляны, из Империи Идеального Единства, со Штормовой Скалы или из Города Гоблинов.

Итан выглядел как средневековый рыцарь благодаря женскому отделу секонд-хенда: на нем были пышная белая блуза и черное трико. Фея по имени Эрин носила сатиновое платье, балетные туфельки и крылья, приклеенные на скотч. Оружием им служили палки и куски пенопласта, обмотанные изолентой. Было не так уж и важно, что их костюмы нехитры, а натянутый между деревьев кусок брезента мало походит на вход в подземелье; в воображении игроков игрушка для ванной становилась устрашающей дубиной, пятна грязи на лице превращали человека в гоблина, а дешевая бижутерия становилась не менее ценной, чем Священный Грааль.

В этот день Итан и его товарищи – Волк, Орлиное Гнездо, Генрих Железное Колесо, Сумеречный Шепот и все остальные – дрались не на жизнь, а на смерть. Они уворачивались от устрашающих шипов, сражались с крысоволками, отгадывали загадки, произносили заклинания, ссорились и мирились.

В конце концов они обнаружили логово мандрагор, скрытое у самой лесной тропы. Полулюди-полурастения, мандрагоры были само зло. Немало смелых рыцарей и прекрасных дам попало в их чащу и было съедено в мгновение ока.

Вот какие звуки раздавались вокруг, когда Итан, вооруженный пенопластовой булавой, ворвался в толпу мандрагор, прикрываемый верными соратниками:

Удар!

Бам!

Защита!

Бей сюда!

Атакуй сбоку!

Еще две мандрагоры!

Йааааа!

Двойной удар!

Осторожно!

Фф-бап-паа-пиу!

Смертельный удар!

Арргрх!

Наконец, очистив лес, победители вернулись к своим домикам. Там они обратились друг к другу по именам и поговорили о детях и женах, после чего забрались в машины и разъехались – не в Город Гоблинов или на Штормовую Скалу, а по пригородам Атланты. Итану Гилсдорфу было около сорока. Он попрощался со своими новыми товарищами и сел в самолет до Бостона, в котором жил и работал над книгой о субкультуре фэнтези-игр.

Гилсдорф только что участвовал в ролевой игре под названием «Лес Дверей». Ролевые игры – способ выпустить своего внутреннего ребенка. Их участники создают удивительные сценарии: их сюжеты могут вращаться вокруг разных вещей, от классических «меча и магии» до научной фантастики и изображения деятельности секретных агентов. У каждого персонажа есть своя история – на игре можно встретить волшебника с разбитым сердцем, чопорную и вредную фею или скрывающую какую-то тайну роковую красотку; игроки могут не выходить из роли целыми днями.

Рис. 51. Действие русской ролевой игры «Сталкер» происходит в зоне отчуждения вокруг Чернобыльской АЭС после второй (вымышленной) аварии. Игроки должны держаться вместе, чтобы отбиваться от мутантов и избегать других опасностей

На самом деле ролевые игры – это не совсем игры. Скорее это импровизационный театр без аудитории, мир фантазий для взрослых детей.

Ролевые игры появились в 1980-х как продолжения настольных игр (например, Dungeons and Dragons), сводивших целые компании долгими, полными удивительных сюжетов вечерами. Ролевые игры приглашают человека войти в невероятные миры и быть не просто пассивным наблюдателем (как в случае традиционных художественных произведений), а активным участником происходящего; это гибрид игр и историй. Впрочем, для меня сюжетная часть остается доминирующей, ведь «игрой» мы называем любое взаимодействие с миром вымышленного.

Существует стереотип о том, что среднестатистический любитель настольных игр – это покрытый прыщами стеснительный парень, не увлекающийся никакими видами спорта и не пользующийся популярностью у девушек. По итогам моих детских игр в Dungeons and Dragons и общения с теми, кто продолжал играть в подобные игры во взрослом возрасте, могу сказать, что это представление близко к истине. Однако ролевики – это нечто совершенно иное. Они представляют из себя неких настолько убежденных и странных персонажей, что над ними смеются даже те, кто играет в настольные игры; однако делать этого не следует. Почему представление сюжетов по мотивам Толкина считается безумством, если большинство из нас любит наблюдать за игрой актеров в театре? Почему о ролевых играх говорят как о чем-то ничтожном, если мы буквально молимся на кинозвезд, которые вовсю путешествуют по Нетландии? Ролевики просто демонстрируют одну из крайностей, описываемых принципом Питера Пэна: люди не вырастают. Мы можем покинуть свои детские, но никогда не оставим Нетландию.

Наконец, существует еще одна причина, по которой не следует издеваться над ролевиками. Такие игры, как «Лес Дверей» или Dungeons and Dragons, указывают сюжетам новое направление развития.

«О дивный новый мир!»

Я совершенно не согласен с тем, что традиционное искусство находится на грани исчезновения, и не думаю, что его основные принципы как-то изменятся; однако в течение следующих пятидесяти лет оно будет развиваться в совершенно новых направлениях. Все большее количество людей будет погружаться в мир фантазий, выдумывать своих персонажей и представлять себя на их месте, – но происходить это будет в киберпространстве.

Два наиболее наглядных примера того, какое нас может ждать будущее, представлены в романе «О дивный новый мир»[333] Олдоса Хаксли и в сериале «Звездный путь. Следующее поколение». В антиутопии Хаксли искусство фактически мертво; его людям заменяют так называемые ощущальные фильмы. Они очень похожи на обычные, за исключением двух больших отличий. Во-первых, при просмотре такого кино человек действительно ощущает происходящее на экране. Когда двое занимаются любовью на медвежьей шкуре, зрители ощущают каждый ее волосок и чувствуют все поцелуи, которыми обменивается пара. Во-вторых, ощущальный фильм предлагает людям не столько историю, сколько чувственный опыт. В нем отсутствует исследование человеческого состояния или какое-либо интеллектуальное содержание.

Если ощущальные фильмы когда-нибудь на самом деле изобретут, народ будет валить на них толпами; однако я не думаю, что это положит конец существованию классических форм историй как таковых. Скорее, людям захочется иметь широкий выбор. Обитатели антиутопического мира Хаксли довольствуются только посещением кинотеатров, но они не похожи на нас. Они выращены с помощью специальных технологий и обучены так, что их уже едва ли можно назвать людьми. Истории не исчезнут до тех пор, пока мы не станем жить в таком же дивном новом мире, в котором полностью изменились принципы воспитания детей и человеческая природа как таковая. Это понимал и сам Хаксли: в его романе есть только один настоящий человек, Дикарь Джон, которого можно назвать ненормальным уже потому, что он предпочитает ощущальному кино Шекспира.

Мне кажется, что будущие формы искусства будут больше похожи не на ощущальные фильмы, а на голографические палубы (голопалубы) из «Звездного пути», способные симулировать практически любую реальность. Результатом их действия становится воображаемый мир, в который может войти любой человек, – технологически усовершенствованная версия мира ролевых игр. Как и ощущальный фильм, искусственная реальность голопалубы заставляет нас думать, что окружающие события происходят на самом деле, однако ее главное отличие состоит в том, что она не лишает человека полноценного погружения в сюжет.

Капитан Кэтрин Джейнвэй использует голопалубу, чтобы представлять себя в мире романов Джейн Остин, в котором женщина может быть бойкой, умной и желанной. Капитан Жан-Люк Пикар, напротив, любит решать загадки в духе детективов Рэймонда Чандлера. Находясь на голопалубе, человек наслаждается как раз тем, что так увлекает его в вымышленном пространстве: он отождествляет себя с персонажем и ощущает полное погружение в альтернативную вселенную.

Возможно, мы никогда не приблизимся к тому уровню технического развития, которое представлено в научно-фантастическом сериале, однако я считаю, что к нему нас в некотором смысле приближают MMORPG, или массовые многопользовательские ролевые онлайн-игры (massively multiplayer online role-playing game). В них люди играют за персонажей, участвующих в разворачивающейся прямо на глазах истории. Герои игры перемещаются по обширному и красочному виртуальному миру; одновременно в нем могут находиться тысячи игроков. В этой вселенной существуют свои обычаи и законы, а также собственный язык, освоить который новичкам (или «нубам») может быть довольно тяжело. В MMORPG есть воюющие между собой племена и процветающие экономики, оборот которых может достигать сотен миллионов реальных долларов за год; здесь возникают уникальные независимые культуры, о которых написаны десятки исследований[334].

Регистрируясь в MMORPG, вы не только входите в определенное визуальное и культурное пространство, но и присоединяетесь к повествованию. Большинство MMORPG так или иначе основаны на популярных сюжетах: например, «Властелине Колец», «Звездном пути» или «Звездных войнах». Как выразился один игрок, нахождение в мире MMORPG схоже с «пребыванием внутри романа в процессе его создания»[335]. Другой считает, что «живет в средневековой саге: тут можно быть персонажем и в то же время одним из авторов».

Возьмем для примера World of Warcraft (WoW) от компании Blizzard Entertainment. Описать эту игру вкратце так же трудно, как в нескольких абзацах изложить все географические и культурные особенности Никарагуа или Норвегии. У WoW ошеломительный замысел: игроки здесь создают не процесс игры, а целые миры (что характерно, они описывают это не как ролевую игру, а как ролевой опыт). Получается, что авторы игры дают им возможность создать вселенную буквально из ничего.

В мире WoW существуют десятки планет, рас, политических партий, культур, религий и языков, носители которых никогда друг друга не поймут. Здесь встречаются двадцать миллионов реальных людей (что превосходит население вышеупомянутых Никарагуа и Норвегии, вместе взятых). Социолог Уильям Симс Бейнбридж, который на протяжении двух лет занимался исследованием WoW, вовсе не преувеличивает, когда пишет, что эта игра похожа на «яркий гобелен из мифов, по сложности равный любому из древних преданий»[336]. По миру WoW разбросаны книги, которые персонаж может читать, чтобы повышать уровень своих знаний о королевстве. Об игре написана серия романов (на момент написания этой книги их около пятнадцати), в которых излагается история вселенной, описываются главные персонажи и эволюция самого онлайн-пространства. Присоединяясь к WoW, человек становится персонажем эпической истории, начинающейся с самого сотворения мира – рождения первых богов и старейших миров – и продолжающейся десятки тысяч лет, в течение которых появляются и умирают целые расы и цивилизации.

Рис. 52. Эльф крови из мира World of Warcraft

Такие игры, как WoW, добиваются своих целей, поскольку они дают сотням разных людей возможность творить совместно; в них играют программисты, писатели, социологи, историки, художники, музыканты и многие другие. Самые выдающиеся произведения обычно создаются в одиночку, однако мир WoW является уникальным результатом долгой работы, в процессе которой впечатляющий сюжет соединялся с визуальной и музыкальной составляющей. Это на редкость удачный пример онлайн-искусства, и он все еще не достиг своего расцвета. Какими же будут вселенные MMORPG через двадцать и тем более пятьдесят лет?

Побег

В своей книге «Бегство в виртуальный мир» экономист Эдвард Кастронова пишет, что человечество находится в процессе величайшей за всю свою историю миграции[337]. Люди массово перемещаются из реального мира в виртуальный; разумеется, их тела никуда не денутся, однако внимание медленно меняет свой фокус. Десятки миллионов игроков в MMORPG уже проводят в онлайн-мире от двадцати до тридцати часов в неделю[338]; опрос тридцати тысяч геймеров показал, что примерно половина из них считает своими лучшими друзьями партнеров по игре[339], а для 20 % виртуальная вселенная – «настоящий дом», в то время как жизнь – «просто место, в которое они время от времени заглядывают»[340]. Скорость, с которой человечество бежит от реальности, увеличивается вместе с совершенствованием технологий, которые делают мир игр все более и более привлекательным.

Согласно мнению Кастроновы, к бегству людей побуждает не столько заинтересованность в вымышленных мирах, сколько неприятие реальности. Кастронова предлагает читателям вообразить среднестатистического парня; пусть его будут звать Бобом. Боб работает в сфере розничных продаж: расставляет вещи по полкам, начищает полы, заполняет журнал учета продаж. Он живет в унылом мире безликих магазинов и точек быстрого питания; его будни нельзя назвать активными или яркими. Он не принадлежит ни к какому сообществу и ощущает, насколько бесцельна его жизнь; работа не требует особых усилий, но и не дает возможности создать ничего действительно стоящего.

Однако в сети Боб всегда находит то, чего ему не хватает в реальной жизни. В мире MMORPG у него есть друзья и, может быть, даже жена; там не нужно продавать и потреблять всякую чепуху; целью этой жизни является борьба с настоящим злом. В игре у Боба большие мускулы, крутое оружие и неиссякаемый запас смертельно опасной магии; его ценят и уважают.

MMORPG часто обвиняют в растущей изолированности членов современного общества, однако онлайн-игры скорее являются естественным ответом на одиночество, чем его причиной. В некотором отношении виртуальные миры даже более человечны, чем реальная жизнь; в них легко ощутить сплоченность, собственную ценность и важность.

Наконец, MMORPG чрезвычайно продуманны и полны особого смысла. Гейм-дизайнер Дэвид Рикли подчеркивает, что люди, запуская игру, будто уходят на каникулы посреди своего бесполезного существования[341]; вымышленный мир интереснее и богаче впечатлениями, чем то, что окружает игроков в реальности. Наконец, в нем возрождается мифология: мифы возвращают себе утраченную в реальности силу и порождают могущественных и бессмертных богов. Приведу описание смертоносного Цар Занека, персонажа Warhammer Online: «Звезда нового великого воина взошла в далеких северных землях, где живут только поклоняющиеся отвратительным богам Хаоса дикие племена. Его имя можно услышать в завывании ледяного ветра и пронзительных криках воронов; оно – раскаты грома и самые страшные кошмары; грядет Цар Занек, Избранный Тзинча, и он разрушит самые основы Старого Мира»[342].

Итак, люди так охотно приобщаются к миру MMORPG не только потому, что он так притягателен, но и из-за неудовлетворенности реальностью; она, как пишет в своей книге гейм-дизайнер Джейн Макгонигал, кажется им ущербной[343]. Читатель может сказать: «Ладно, но у всех этих ролевиков есть кое-что общее: они лузеры, не то что я».

MMORPG действительно интересны далеко не всем; однако они все еще находятся на заре своего развития. Грядущие десятилетия, несомненно, ознаменуются техническим прогрессом, благодаря которому человечество сможет приблизиться к созданию голопалуб или аналогичных им устройств. Когда это случится, наша жизнь кардинально изменится. Многие люди – в особенности похожие на Боба – уже предпочли тусклую и скучную жизнь могуществу и богатству игрового мира; однако будет ли такая перспектива всегда привлекательнее реального успеха?

Конечно, иногда от виртуального мира приходится отвлекаться: люди могут проголодаться или захотеть удовлетворить естественные потребности – но они делают это все с большей неохотой. Вот в чем состоит секрет, который так и не разгадали создатели довольно оптимистичного «Звездного пути»: голопалуба подобна бомбе. Она несет в себе скрытую опасность. Если бы у вас был укромный уголок, в котором вы могли бы заниматься чем угодно – от спасения мира до создания гарема, – стали ли бы вы покидать его? Зачем прекращать чувствовать себя всемогущим богом?

Эволюция заставила людей тосковать по интересным историям, и в целом эта тоска полезна: благодаря ей мы получаем удовольствие и учимся новому. Придумывая варианты развития событий, мы лучше справляемся с задачами, которые жизнь ставит перед нами; у нас получается строить и сохранять связи с другими членами общества и чувствовать себя принадлежащими к какой-либо культуре. Это величайшее благо.

Но нет ли у него и обратной стороны? Влечение к интересному похоже на голод; нашим предкам было выгодно переедать, потому что раньше нередко случались перебои с питанием, однако теперь такое поведение приводит только к ожирению, а иногда и к смерти. Может быть, это справедливо и для погружения в выдуманные миры: полезное для предыдущих поколений, в мире многочисленных книг, плееров, телевизоров и телефонов оно может быть просто опасным. Я согласен с Брайаном Бойдом, литературным критиком, который задается вопросом: не может ли постоянное пребывание в мире, перегруженном низкокачественными сюжетами, привести к чему-то вроде «эпидемии ментального диабета»[344]?

Мир фантазий – общедоступный, притягательный, предполагающий нашу активную вовлеченность – может нанести вред. Главная опасность заключается не в том, что вымышленное исчезнет из нашей жизни; стоит опасаться того, что оно полностью ее поглотит.

Возможно, у нас получится избежать этого, выработав оптимальную «диету» для выдумывания, и мы не погрязнем в фантазиях полностью. Я хочу предложить вам несколько принципов, которыми можно руководствоваться для выполнения этой нелегкой задачи.

Читайте книги и смотрите фильмы. Это разовьет вашу способность к эмпатии и улучшит навыки решения жизненных проблем.

Не слушайте моралистов, которые будут твердить вам, что фантазии разрушат вашу жизнь.

Помните, что жажда нового и увлекательного присуща нам от природы. Помните, что эмоциональное погружение в перипетии какого-либо сюжета делает нас уязвимыми для внешнего влияния.

Наслаждайтесь произведениями искусства, способными изменить мир, как это сделала «Хижина дяди Тома», но помните о том, чем это может обернуться, – не забывайте о «Рождении нации».

Секция футбола и занятия игрой на скрипке прекрасны, но, пожалуйста, оставьте своему ребенку время для свободного погружения в мир Нетландии; это необходимо для здорового развития.

Мечтайте. Ваши мечты уникальны – они позволяют извлекать уроки из прошлого и строить планы на будущее.

Следите за тем, чтобы ваш внутренний рассказчик сохранял баланс: будьте осторожны с теориями заговора, собственными блогами и мелкими ссорами с супругами и товарищами по работе.

Если вы склонны к скептицизму, попробуйте терпимее относиться к национальным и религиозным мифам, которые укрепляют общество. Или, на худой конец, не стоит слишком ликовать, если какой-либо из них потеряет прежнюю силу.

Не стоит обращать внимание на критиков, убеждающих вас в том, что романы исчерпали себя. Люди ищут в искусстве не что-то новое, способное их удивить, а то, что им всегда нравилось.

Не переживайте за будущее классических форм искусства и не восставайте против популярности видеоигр или реалити-шоу: виды существующих в нашей жизни сюжетов и способы взаимодействия с ними продолжат изменяться.

Радуйтесь тому, что невероятный путь эволюции подарил нам чудесную способность мыслить и фантазировать. Осознайте, что понимание того, как начинается фантазия и почему она важна, никогда не сможет лишить вас удовольствия от процесса фантазирования. Позвольте себе потеряться в мире вымышленного. Вы поймете, о чем я говорю.

Благодарности

Я благодарен всем людям и организациям, разрешившим использовать изображения, которые стали иллюстрациями к этой книге. Хочу сказать отдельное спасибо Фредерику Споттсу, который терпеливо объяснил мне все нюансы авторского права, касающегося картин Гитлера. Также выражаю благодарность Викискладу за предоставление мне доступа к огромной коллекции цифровых изображений.

Я благодарен всем представителям академического сообщества, любезно оказавшим помощь при создании этой книги и ее отдельных глав: Брайану Бойду, Джозефу Кэрроллу, Эдварду Кастронове, Сэму Фи, Майклу Газзаниге и Кате Валли. Мои родители, Марсия и Джон, и мой брат Роберт также поддерживали меня и давали разумные и своевременные советы. Моя жена Тиффани заслуживает благодарности не только за помощь с работой над черновиками, но и за терпение, которое она проявляла на протяжении всего времени создания этого текста.

Мне чрезвычайно помогли библиотекари колледжей Вашингтона и Джефферсона, в особенности Рэйчел Болден и Алексис Риттенбергер. Благодаря им я смог работать с огромным количеством данных и ни разу не был подвергнут наказанию за неправильное пользование библиотекой, хотя заслуживал этого.

Я в неоплатном долгу перед своим талантливым, упорным и всесторонне образованным редактором Амандой Кук. Она сотрудничала со мной по любым вопросам, начиная с оформления книги и заканчивая проработкой каждого предложения. Ни одна книга не совершенна, но благодаря чутью Аманды эту можно считать во многом избежавшей общей участи. Я также благодарен всей остальной команде издательства Houghton Mifflin Harcourt, в том числе помощнику редактора Эшли Гиллиам, которая оказала мне большую помощь в подборе и организации иллюстраций, дизайнеру Брайану Муру и невероятной Барбаре Яткола.

Мне чрезвычайно повезло иметь прекрасного литературного агента в лице Макса Брокмана; он стоял у истоков этого проекта и помог мне превратить первые несвязные идеи в начало этой книги. Он также оказывал мне всяческую поддержку и был готов дать необходимую консультацию.

Наконец, мои дочери всегда любезно приглашали меня в свои вымышленные миры на правах наблюдателя; девочки разрешали мне играть роли принца, Кена или монстра. Это научило меня огромному количеству вещей – не меньшему, чем я узнал из книг. Спасибо, Абигаль. Спасибо, Аннабель.

Библиография

Aaronovitch David. Voodoo Histories: The Role of the Conspiracy Theory in Shaping Modern History. N. Y.: Riverhead, 2010.

Allen Brooke. Artistic License: Three Centuries of Good Writing and Bad Behavior. N. Y.: Ivan R. Dee, 2004.

Anderson Craig A., Akiko Shibuya, Nobuko Ihori, Edward L. Swing, Brad J. Bushman, Akira Sakamoto, Hannah R. Rothstein and Muniba Saleem. Violent Video Game Effects on Aggression, Empathy, and Prosocial Behavior in Eastern and Western Countries: A Meta-Analytic Review // Psychological Bulletin 136 (2010). P. 151–173.

Appel Markus. Fictional Narratives Cultivate Just-World Beliefs // Journal of Communication 58 (2008). P. 62–83.

Appel Markus and Tobias Richter. Persuasive Effects of Fictional Narratives Increase over Time // Media Psychology 10 (2007). P. 113–134.

Appleyard J. A. Becoming a Reader: The Experience of Fiction from Childhood to Adulthood. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Bainbridge William. The Warcraft Civilization: Social Science in a Virtual World. Cambridge, MA: MIT Press, 2010.

Baker Katie. The XX Blitz: Why Sunday Night Football Is the Third-Most-Popular Program on Television – Among Women // New York Times Magazine. January 30, 2011.

Baker Nicholson. Painkiller Deathstreak // The New Yorker. August 9, 2010.

Barra Allen. The Education of Little Fraud // Salon. December 20, 2001. URL: http://dir.salon.com/story/books/feature/2001/12/20/carter/index.html.

Bartlett Frederic. Remembering: A Study in Experimental and Social Psychology. Cambridge: Cambridge University Press, 1932.

Baumeister Roy. Evil: Inside Human Violence and Cruelty. N. Y.: Henry Holt, 1997.

Baxter Charles. Burning Down the House: Essays on Fiction. St. Paul: Graywolf, 1997.

Bayard Pierre. How to Talk About Books You Haven’t Read. London: Bloomsbury, 2007.

BBC News. No Words to Describe Monkeys’ Play. May 9, 2003. URL: http://news.bbc.co.uk/2/hi/3013959.stm.

Bégouën Robert, Carole Fritz, Gilles Tosello, Jean Clottes, Andreas Pastoors and François Faist. Le Sanctuaire secret des bisons. Paris: Somogy, 2009.

Bell Charles. The Hand: Its Mechanisms and Vital Endowments, as Evincing Design. London: John Murray, 1852.

Bernheim Hippolyte. Suggestive Therapeutics: A Treatise on the Nature and Uses of Hypnotism. N. Y.: G. P. Putnam’s Sons, 1889.

Bernstein Daniel, Ryan Godfrey and Elizabeth Loftus. False Memories: The Role of Plausibility and Autobiographical Belief // Handbook of Imagination and Mental Simulation. Keith Markman, William Klein, and Julie Suhr (eds.). N. Y.: Psychology Press, 2009. P. 89–102.

Bissell Tom. Extra Lives: Why Video Games Matter. N. Y.: Pantheon, 2010.

Bjorklund David and Anthony Pellegrini. The Origins of Human Nature: Evolutionary Developmental Psychology. Washington, DC: American Psychological Association, 2002.

Bland Archie. Control Freak: Will David Cage’s ‘Heavy Rain’ Video Game Push Our Buttons? // Independent. February 21, 2010.

Bloom Paul. Descartes’ Baby: How the Science of Child Development Explains What Makes Us Human. N. Y.: Basic, 2004.

Bloom Paul. How Pleasure Works: The New Science of Why We Like What We Like. New York: Norton, 2010. (Блум Пол. Наука удовольствия. Почему мы любим то, что любим. М.: Астрель; Corpus, 2013.)

Blume Michael. The Reproductive Benefits of Religious Affiliation // The Biological Evolution of Religious Mind and Behavior. Eckart Voland and Wulf Schiefenhovel (eds.). Dordrecht, Germany: Springer, 2009.

Booker Christopher. The Seven Basic Plots. N. Y.: Continuum, 2004.

Boyd Brian. On the Origin of Stories: Evolution, Cognition, Fiction. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

Boyd Brian, Joseph Carroll and Jonathan Gottschall. Evolution, Literature, and Film: A Reader. N. Y.: Columbia University Press, 2010.

Boyer Pascal. Religion Explained. N. Y.: Basic, 2002. (Буайе Паскаль. Объясняя религию: Природа религиозного мышления. М.: Альпина нон-фикшн, 2016.)

Bradley Adam. Book of Rhymes: The Poetics of Hip Hop. N. Y.: Basic, 2009.

Bradley Adam and Andrew DuBois (eds.). The Anthology of Rap. New Haven, CT: Yale University Press, 2010.

Brainerd Charles and Valerie Reyna. The Science of False Memory. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Breuil Abbé Henri. Four Hundred Centuries of Cave Art. N. Y.: Hacker Art Books, 1979.

Brown Roger and James Kulik. Flashbulb Memories // Cognition 5 (1977). P. 73–99.

Bruner Jerome. Making Stories: Law, Literature, Life. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2002.

Bryant Jennings and Mary Beth Oliver (eds.). Media Effects: Advances in Theory and Research. 3rd ed. N. Y.: Routledge, 2009.

Bulbulia Joseph, Richard Sosis, Erica Harris and Russell Genet (eds.). The Evolution of Religion: Studies, Theories, and Critiques. Santa Margarita, CA: Collins Foundation, 2008.

Bureau of Labor Statistics. American Time Use Survey – 2009 Results. URL: http://www.bls.gov/news.release/archives/atus_06222010.pdf.

Burroway Janet. Writing Fiction: A Guide to Narrative Craft. 3rd ed. N. Y.: Longman, 2003.

Cantor Joanne. Fright Reactions to Mass Media // Media Effects: Advances in Theory and Research, 3rd ed. Jennings Bryant and Mary Beth Oliver (eds.). N. Y.: Routledge, 2009.

Carr David. The Night of the Gun. N. Y.: Simon and Schuster, 2008.

Carroll Joseph. An Evolutionary Paradigm for Literary Study // Style 42 (2008). P. 103–135.

Carroll Joseph, Jonathan Gottschall, John Johnson and Dan Kruger. Human Nature in Nineteenth-Century British Novels: Doing the Math // Philosophy and Literature 33 (2009). P. 50–72.

Carroll Joseph, Jonathan Gottschall, John Johnson and Dan Kruger. Graphing Jane Austen: The Evolutionary Basis of Literary Meaning. NY: Palgrave, 2012.

Carroll Joseph, Jonathan Gottschall, John Johnson and Dan Kruger. Paleolithic Politics in British Novels of the Nineteenth Century // Evolution, Literature, and Film: A Reader, edited by Brian Boyd, Joseph Carroll, and Jonathan Gottschall. N. Y.: Columbia University Press, 2010.

Carter Dan. The Transformation of a Klansman // New York Times. October 4, 1991.

Castronova Edward. Exodus to the Virtual World: How Online Fun Is Changing Reality. N. Y.: Palgrave, 2007. (Кастронова Эдвард. Бегство в виртуальный мир. М.: Феникс, 2010.)

Castronova Edward. Synthetic Worlds: The Business and Culture of Online Games. Chicago: University of Chicago Press, 2006.

Clooney Nick. The Movies That Changed Us. N. Y.: Atria, 2002.

CNN. President Bush Holds Town Meeting. December 4, 2001. URL: http://transcripts.cnn.com/TRANSCRIPTS/0112/04/se.04.html.

Conway Martin, Alan Collins, Susan Gathercole and Steven Anderson. Recollections of True and False Autobiographical Memories // Journal of Experimental Psychology 125 (1996). P. 69–95.

Crews Frederick. Follies of the Wise: Dissenting Essays. Emeryville, CA: Shoemaker Hoard, 2006.

Crick Francis and Graeme Mitchison. The Function of Dream Sleep // Nature 304 (1983). P. 111–114.

Crossley Michele. Introducing Narrative Psychology: Self, Trauma, and the Construction of Meaning. Buckingham, UK: Open University Press, 2000. (Кроссли Мишель. Нарративная психология. Самость, психологическая травма и конструирование смыслов. Харьков: Гуманитарный центр, 2013.)

Damasio Antonio. Self Comes to Mind: Constructing the Conscious Brain. New York: Pantheon, 2010.

Darwin Charles. The Descent of Man and Selection in Relation to Sex. N. Y.: D. Appleton, 1897. First published 1871.

Davies P., L. Lee, A. Fox and E. Fox. Could Nursery Rhymes Cause Violent Behavior? A Comparison with Television Viewing // Archives of Diseases of Childhood 89 (2004). P. 1103–1105.

Dawkins Richard. A Devil’s Chaplain. Boston: Mariner, 2004. (Докинз Ричард. Капеллан дьявола. Размышления о надежде, лжи, науке и любви. М.: АСТ; Corpus, 2018.)

Dawkins Richard. The God Delusion. Boston: Houghton Mifflin, 2006. (Докинз Ричард. Бог как иллюзия. М.: Азбука-Аттикус, 2016.)

Dennett Daniel. Breaking the Spell: Religion as a Natural Phenomenon. N. Y.: Penguin, 2007.

Dinstein Ilan, Thomas Cibu, Marlene Behrmann and David Heeger. A Mirror Up to Nature // Current Biology 18 (2008). P. 13–18.

Dissanayake Ellen. Art and Intimacy: How the Arts Began. Seattle: University of Washington Press, 2000.

Dissanayake Ellen. Homo Aestheticus: Where Art Comes From and Why. Seattle: University of Washington Press, 1995.

Djikic Maja, Keith Oatley, Sara Zoeterman and Jordan Peterson. On Being Moved by Art: How Reading Fiction Transforms the Self // Creativity Research Journal 21 (2009). P. 24–29.

Doyle A. C. A Study in Scarlet, and, The Sign of the Four. N. Y.: Harper and Brothers, 1904. First published 1887. (Дойл Артур Конан. Этюд в багровых тонах. Знак четырех. СПб.: Петроглиф, 2012.)

Dunbar David and Brad Regan (eds.). Debunking 9–11 Myths. N. Y.: Hearst, 2006.

Dunbar Robin. Grooming, Gossip, and the Evolution of Language. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

Dürkheim Émile. The Elementary Forms of Religious Life. Oxford: Oxford University Press, 2008. First published 1912. (Дюркгейм Эмиль. Элементарные формы религиозной жизни. Тотемистическая система в Австралии. (Введение, Глава 1.) // Мистика. Религия. Наука. Классики мирового религиоведения. Антология. М.: Канон+, 1998. С. 174–230.)

Dutton Denis. The Art Instinct: Beauty, Pleasure, and Human Evolution. N. Y.: Bloomsbury, 2009.

Eisen Greg. Children and Play in the Holocaust. Amherst, MA: University of Massachusetts Press, 1988.

Elkind David. The Power of Play: Learning What Comes Naturally. N. Y.: Da Capo, 2007.

Elmo, Gum, Heather, Holly, Mistletoe and Rowan. Notes Towards the Complete Works of Shakespeare. Vivaria.net, 2002. URL: http://www.vivaria.net/experiments/notes/publication/NOTES_EN.pdf.

Engel Susan. The Stories Children Tell: Making Sense of the Narratives of Childhood. N. Y.: Freeman, 1995.

Epstein Joseph. Who Killed Poetry? // Commentary 86 (1988). P. 13–20.

Eyal Keren and Kunkel Dale. The Effects of Sex in Television Drama Shows on Emerging Adults’ Sexual Attitudes and Moral Judgments // Journal of Broadcasting and Electronic Media 52 (2008). P. 161–181.

Fajans Joel. How You Steer a Bicycle. URL: http://socrates.berkeley.edu/~fajans/Teaching/Steering.htm.

Fenza David W. Who Keeps Killing Poetry? // Writer’s Chronicle 39 (2006). P. 1–10.

Fest Joachim. Hitler. Translated by Richard Winston and Clara Winston. N. Y.: Harcourt Brace Jovanovich, 1974. [Фест Иоахим. Гитлер. Биография. Путь наверх. М.: Вече, 2009; Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну. М.: Вече, 2009.]

Fine Cordelia. A Mind of Its Own: How Your Brain Distorts and Deceives. N. Y.: Norton, 2006.

Flanagan Owen. Dreaming Souls: Sleep, Dreams, and the Evolution of the Conscious Mind. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Flesch William. Comeuppance: Costly Signaling, Altruistic Punishment, and Other Biological Components of Fiction. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007.

Fodor Jerry. The Trouble with Psychological Darwinism // London Review of Books, January 15, 1998.

Forster E. M. Aspects of the Novel. New York: Mariner, 1955. First published 1927.

Franklin Michael and Michael Zyphur. The Role of Dreams in the Evolution of the Mind // Evolutionary Psychology 3 (2005). P. 59–78.

French Lauren, Maryanne Garry and Elizabeth Loftus. False Memories: A Kind of Confabulation in Non-Clinical Subjects // In Confabulation: Views from Neuroscience, Psychiatry, Psychology, and Philosophy. William Hirstein (ed.). P. 33–66. Oxford: Oxford University Press, 2009.

Freud Sigmund. The Interpretation of Dreams. 3rd ed. N.p.: Plain Label, 1911. First published 1900. [Фрейд З. Толкование сновидений. М.: Олма Медиа Групп, 2012.]

Frey James. A Million Little Pieces. N. Y.: Anchor Books, 2004.

Funnel Margaret, Paul Corbalis and Michael Gazzaniga. Hemispheric Interactions and Specializations: Insights from the Split Brain // Handbook of Neuropsychology. Francois Boller, Jordan Grafman and Giacomo Rizzolatti (eds.). P. 103–120. Amsterdam: Elsevier, 2000.

Gardiner Marguerite. Conversations of Lord Byron with the Countess of Blessington. Philadelphia: E. A. Carey and Hart, 1836.

Gardner John. The Art of Fiction: Notes on Craft for Young Writers. N. Y.: Vintage, 1983.

Gardner John. On Moral Fiction. N. Y.: Basic, 1978.

Gass William. Fiction and the Figures of Life. N. Y.: Godine, 1958.

Gazzaniga Michael. Forty-Five Years of Split-Brain Research and Still Going Strong // Nature Reviews Neuroscience 6 (2008). P. 653–659.

Gazzaniga Michael. Human. N. Y.: HarperCollins, 2008.

Gazzaniga Michael. The Mind’s Past. Berkeley: University of California Press, 2000.

Geary David. Male and Female: The Evolution of Human Sex Differences. Washington, DC: American Psychological Association, 1998.

Gendler Tamar. Thought Experiment: On the Powers and Limits of Imaginary Cases. N. Y.: Garland, 2000.

Gerrig Richard. Experiencing Narrative Worlds: On the Psychological Activities of Reading. New Haven, CT: Yale University Press, 1993.

Gerrig Richard and Deborah Prentice. The Representation of Fictional Information // Psychological Science 2 (1991). P. 336–340.

Gilovich Thomas. How We Know What Isn’t So. N. Y.: Macmillan, 1991.

Gilsdorf Ethan. Fantasy Freaks and Gaming Geeks. Guilford, CT: Lyons, 2009.

Goleman Daniel. Social Intelligence: The Revolutionary New Science of Human Relationships. N. Y.: Bantam, 2006.

Gopnik Alison. The Philosophical Baby: What Children’s Minds Tell Us About Truth, Love, and the Meaning of Life. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2009.

Gottschall Jonathan. Literature, Science, and a New Humanities. N. Y.: Palgrave, 2008.

Green Melanie and Timothy Brock. The Role of Transportation in the Persuasiveness of Public Narratives // Journal of Personality and Social Psychology 79 (2000). P. 701–721.

Green Melanie and John Donahue. Simulated Worlds: Transportation into Narratives // Handbook of Imagination and Mental Simulation. Keith Markman, William Klein and Julie Suhr (eds.). P. 241–254. N. Y.: Psychology Press, 2009.

Green Melanie, J. Garst and Timothy Brock. The Power of Fiction: Determinants and Boundaries // The Psychology of Entertainment Media: Blurring the Lines Between Entertainment and Persuasion. L. J. Shrum (ed.). Mahwah, NJ: Erlbaum, 2004.

Greenberg Daniel. Flashbulb Memories: How Psychological Research Shows That Our Most Powerful Memories May Be Untrustworthy // Skeptic, January 2005. P. 74–81.

Greenberg Daniel. President Bush’s False Flashbulb Memory of 9/11 // Applied Cognitive Psychology 18 (2004). P. 363–370.

Greitemeyer Tobias and Silvia Osswald. Effects of Prosocial Video Games on Prosocial Behavior // Journal of Personality and Social Psychology 98 (2010). P. 211–221.

Guber Peter. Tell to Win: Connect, Persuade, and Triumph with the Hidden Power of Story. N. Y.: Crown, 2011.

Haidt Jonathan. The Happiness Hypothesis. N. Y.: Basic, 2006.

Hakemulder Jèmeljan. The Moral Laboratory: Experiments Examining the Effects of Reading Literature on Social Perception and Moral Self-Concept. Amsterdam: John Benjamins, 2000.

Hargrove Thomas. Third of Americans Suspect 9/11 Government Conspiracy // Scripps News, August 1, 2006. URL: http://www.scrippsnews.com/911poll.

Harris Paul. The Work of the Imagination. N. Y.: Blackwell, 2000.

Haven Kendall. Story Proof: The Science Behind the Startling Power of Story. Westport, CT: Libraries Unlimited, 2007.

Heider Fritz and Marianne Simmel. An Experimental Study of Apparent Behavior // American Journal of Psychology 57 (1944). P. 243–259.

Hemingway Ernest. Death in the Afternoon. N. Y.: Scribner, 1960. First published 1932. (Хемингуэй Эрнест. Смерть после полудня. М.: АСТ, 2015.)

Hemingway Ernest. The Old Man and the Sea. N. Y.: Scribner, 1980. First published 1952. (Хемингуэй Эрнест. Старик и море. М.: Азбука-Аттикус, 2005.)

Hickok Gregory. Eight Problems for the Mirror Neuron Theory of Action Understanding in Monkeys and Humans // Journal of Cognitive Neuroscience 21 (2009). P. 1229–1243.

Hirstein William. Brain Fiction: Self-Deception and the Riddle of Confabulation. Cambridge, MA: MIT Press, 2006.

Hirstein William (ed.). Confabulation: Views from Neuroscience, Psychiatry, Psychology, and Philosophy. Oxford: Oxford University Press, 2009.

Hitchens Christopher. The Dark Side of Dickens // Atlantic Monthly, May 2010.

Hobson J. Allan. Dreaming: An Introduction to the Science of Sleep. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Hood Bruce. Supersense: Why We Believe in the Unbelievable. New York: Harper One, 2009.

Hume David. Of the Standard of Taste // Essays Moral, Practical, and Literary. London: Longman, Green, and Co., 1875. First published 1757. (Юм Дэвид. О норме вкуса // Соч. в 2 т. Т. II. М.: Мысль, 1996. С. 622–641.)

Hunt Harry. New Multiplicities of Dreaming and REMing. // Sleep and Dreaming: Scientific Advances and Reconsiderations. Edward Pace-Schott, Mark Solms, Mark Blagrove and Stevan Harnad (eds.). P. 164–167. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2003.

Iacoboni Marco. Mirroring People: The Science of Empathy and How We Connect with Others. N. Y.: Picador, 2008. (Якобони Марко. Отражаясь в людях: Почему мы понимаем друг друга. М.: Юнайтед Пресс, 2011.)

Icke David. The Biggest Secret: The Book That Will Change the World! Ryde, UK: David Icke Books, 1999.

Jabbi M., J. Bastiaansen and C. Keysers. A Common Anterior Insula Representation of Disgust Observation, Experience and Imagination Shows Divergent Functional Connectivity Pathways // PLoS ONE 3 (2008): e2939.doi:10.1371/journal.pone.0002939.

Jacobs A. J. The Year of Living Biblically. N. Y.: Simon and Schuster, 2008. (Джейкобс Эй Джей. Год, прожитый по-библейски. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2013.)

Jager Gustav. The Darwinian Theory and Its Relation to Morality and Religion. Stuttgart, Germany: Hoffman, 1869.

James William. The Will to Believe and Other Essays in Popular Philosophy. N. Y.: Cosimo, 2007. First published 1897. (Джеймс Уильям. Воля к вере и другие очерки популярной философии // Воля к вере. М.: Республика, 1997. С. 3–206.)

Jamison Kay Redfield. Touched with Fire: Manic-Depressive Illness and the Artistic Temperament. N. Y.: Free Press, 1993.

Ji Daoyun and Matthew A. Wilson. Coordinated Memory Replay in the Visual Cortex and Hippocampus During Sleep // Nature Neuroscience 10 (2007). P. 100–107.

Johansson Petter, Lars Hall, Sverker Sikstrom and Andreas Olsson. Failure to Detect Mismatches Between Intention and Outcome in a Simple Decision Task // Science 310 (2005). P. 116–119.

Johnson Dominic. Gods of War // The Evolution of Religion: Studies, Theories, and Critiques. Joseph Bulbulia, Richard Sosis, Erica Harris and Russell Genet (eds.). Santa Margarita, CA: Collins Foundation, 2008.

Johnson Paul. A History of the American People. N. Y.: HarperCollins, 1997.

Johnson Steven. Everything Bad Is Good for You. N. Y.: Riverhead, 2005.

Jones Gerard. Killing Monsters: Why Children Need Fantasy, Super Heroes, and Make-Believe Violence. N. Y.: Basic, 2002.

Jouvet Michael. The Paradox of Sleep: The Story of Dreaming. Cambridge, MA: MIT Press, 1999.

Joyce James. Finnegans Wake. New York: Penguin, 1999. First published 1939.

Kagan Jerome. The Three Cultures: Natural Sciences, Social Sciences, and the Humanities in the 21st Century. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2009.

Keen Suzanne. Empathy and the Novel. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Kelly R. V. Massively Multiplayer Online Role-Playing Games: The People, the Addiction, and the Playing Experience. Jefferson, NC: McFarland, 2004.

Kershaw Ian. Hitler, 1889–1936: Hubris. New York: Norton, 1998. (Кершоу Ян. Гитлер. Ростов-на-Дону: Феникс, 1997.)

Kessel John. Invaders // In The Wesleyan Anthology of Science Fiction. Arthur B. Evans, Istvan Csicsery-Ronay Jr., Joan Gordon, Veronica Hollinger, Rob Latham and Carol McGuirk (eds.). P. 654–675. Middletown, CT: Wesleyan University Press, 2010.

Killingsworth Matthew and Daniel Gilbert. A Wandering Mind Is an Unhappy Mind // Science 12 (2010). P. 932.

King Stephen. On Writing: A Memoir of the Craft. N. Y.: Pocket, 2000. (Кинг Стивен. Как писать книги. М.: АСТ, 2017.)

Klinger Eric. Daydreaming and Fantasizing: Thought Flow and Motivation // Handbook of Imagination and Mental Simulation. Keith Markman, William Klein and Julie Suhr (eds.). P. 225–239. N. Y.: Psychology Press, 2009.

Knapp John (ed.). An Evolutionary Paradigm for Literary Study // Special Issue, Style 42/43 (2008).

Koch Cristof. Dream States // Scientific American Mind, November/December 2010.

Kohler Joachim. Wagner’s Hitler: The Prophet and His Disciple. London: Polity, 2000.

Konner Melvin. The Evolution of Childhood. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010.

Krendl A. C., C. Macrae, W. M. Kelley, J. F. Fugelsang and T. F. Heatherton. The Good, the Bad, and the Ugly: An fMRI Investigation of the Functional Anatomic Correlates of Stigma // Social Neuroscience 1 (2006). P. 5–15.

Kubizek August. The Young Hitler I Knew. London: Greenhill, 2006. (Кубичек Август. Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера. 1904–1940. М.: Центрполиграф, 2009.)

Kurzban Robert. Why Everyone Else Is a Hypocrite. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010.

Ledoux Joseph. Synaptic Self: How Our Brains Become Who We Are. New York: Penguin, 2003.

Lehrer Jonah. How We Decide. Boston: Houghton Mifflin, 2009. (Лерер Джона. Как мы принимаем решения. М.: АСТ, Corpus, 2013.)

Levitin Daniel J. The World in Six Songs: How the Musical Brain Created Human Nature. N. Y.: Plume, 2008.

Lightfoot Steve. Who Really Killed John Lennon?: The Truth About His Murder. 2001. URL: http://www.lennonmurdertruth.com/index.asp.

Linn Susan. The Case for Make Believe: Saving Play in a Commercialized World. N. Y.: New Press, 2008.

Loewen James W. Lies My Teacher Told Me: Everything Your American History Textbook Got Wrong. N. Y.: Free Press, 1995.

Loftus Elizabeth and Jacqueline Pickrell. The Formation of False Memories // Psychiatric Annals 25 (1995). P. 720–725.

Ludwig Arnold. The Price of Greatness: Resolving the Creativity and Madness Controversy. N. Y.: Guilford, 1996.

Lynn Steven Jay, Abigail Matthews and Sean Barnes. Hypnosis and Memory: From Bernheim to the Present // Handbook of Imagination and Mental Simulation. Keith Markman, William Klein, and Julie Suhr (eds.). P. 103–118. N. Y.: Psychology Press, 2009.

Maier Norman. Reasoning in Humans. II: The Solution of a Problem and Its Appearance in Consciousness // Journal of Comparative Psychology 12 (1931). P. 181–194.

Malcolm Janet. Iphigenia in Forest Hills // The New Yorker, May 3, 2010.

Mar Raymond, Maja Djikic and Keith Oatley. Effects of Reading on Knowledge, Social Abilities, and Selfhood // Directions in Empirical Literary Studies. Sonia Zyngier, Marisa Bortolussi, Anna Chesnokova and Jan Avracher (eds.). P. 127–138. Amsterdam: John Benjamins, 2008.

Mar Raymond and Keith Oatley. The Function of Fiction Is the Abstraction and Simulation of Social Experience // Perspectives on Psychological Science 3 (2008). P. 173–192.

Mar Raymond, Keith Oatley, Jacob Hirsh, Jennifer dela Paz and Jordan Peterson. Bookworms Versus Nerds: Exposure to Fiction Versus Non-Fiction, Divergent Associations with Social Ability, and the Simulations of Fictional Social Worlds // Journal of Research in Personality 40 (2006). P. 694–712.

Mar Raymond, Keith Oatley and Jordan Peterson. Exploring the Link Between Reading Fiction and Empathy: Ruling Out Individual Differences and Examining Outcomes // Communications: The European Journal of Communication 34 (2009). P. 407–428.

Marcus Gary. Kluge: The Haphazard Evolution of the Human Mind. Boston: Mariner, 2008. (Маркус Гари. Несовершенный человек. Случайность эволюции мозга и ее последствия. М.: Альпина нон-фикшн, 2011.)

Marsh Elizabeth, Michelle Meade and Henry Roediger III. Learning Facts from Fiction // Journal of Memory and Language 49 (2003). P. 519–536.

Mastro Dana. Effects of Racial and Ethnic Stereotyping // Media Effects: Advances in Theory and Research. 3rd ed. Jennings Bryant and Mary Beth Oliver (eds.). N. Y.: Routledge, 2009.

Maugham Somerset. Ten Novels and Their Authors. N. Y.: Penguin, 1969.

McAdams Dan. Personal Narratives and the Life Story // Handbook of Personality: Theory and Research. Oliver John, Richard Robins and Lawrence Pervin (eds.). P. 241–261. N. Y.: Guilford, 2008.

McAdams Dan. The Psychology of Life Stories // Review of General Psychology 5 (2001). P. 100–122.

McAdams Dan. The Stories We Live By: Personal Myths and the Making of the Self. N. Y.: Guilford, 1993.

McGonigal Jane. Reality Is Broken: Why Games Make Us Better and How They Can Change the World. N. Y.: Penguin, 2011.

McLuhan Marshall. The Gutenberg Galaxy: The Making of Typographic Man. Toronto: University of Toronto Press, 1962. (Маклюэн Маршалл. Галактика Гутенберга. Становление человека печатающего. М.: Академический проспект, 2015.)

McNamara Patrick. An Evolutionary Psychology of Sleep and Dreams. Westport, CT: Praeger, 2004.

Meadows Mark Stephen. I, Avatar: The Culture and Consequences of Having a Second Life. Berkeley, CA: New Rider, 2008.

Mele Alfred. Self-Deception Unmasked. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001.

Meltzoff Andrew and Jean Decety. What Imitation Tells Us About Social Cognition: A Rapprochement Between Developmental Psychology and Cognitive Neuroscience // Philosophical Transactions of the Royal Society, London B 358 (2003). P. 491–500.

Meltzoff Andrew and M. Keith Moore. Imitation of Facial and Manual Gestures by Human Neonates // Science 198 (1977). P. 75–78.

Metaxas Eric. Bonhoeffer: Pastor, Martyr, Prophet, Spy. Nashville: Thomas Nelson, 2010. (Метаксас Эрик. Дитрих Бонхеффер. Праведник мира против Третьего Рейха. Пастор, мученик, пророк, заговорщик. М.: Эксмо, 2012.)

Miller Geoffrey. The Mating Mind. N. Y.: Anchor, 2001.

Miller Laura. The Last Word: How Many Books Are Too Many? // New York Times, July 18, 2004.

Miller Rory. Meditations on Violence. Wolfeboro, NH: YMAA Publication Center, 2008.

Morley Christopher. Parnassus on Wheels. N. Y.: Doubleday, 1917.

Motion Picture Association of America Worldwide Market Research and Analysis. U. S. Entertainment Industry: 2006 Market Statistics. URL: http://www.google.com/#sclient=psy&hl=en&source=hp&q=US+Entertainment+ Industry:+2006+Market+Statistics&aq=f&aqi=&aql=&oq=&pbx=1&bav=on.2, or.r_gc.r_pw.&fp= ca5f50573a0b59e3& Nabokov Vladimir. Pale Fire. N. Y.: Vintage, 1989. First published 1962. (Набоков Владимир. Бледный огонь. М.: Азбука-Аттикус, 2017.)

Napier John. Hands. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993.

National Endowment for the Arts. Reading on the Rise: A New Chapter in American Literacy. 2008. URL: http://www.nea.gov/research/ReadingonRise.pdf.

Neisser Ulric and Nicole Harsch. Phantom Flashbulbs: False Recollections of Hearing the News About Challenger // Affect and Accuracy in Recall: Studies of «Flashbulb» Memories. Vol. 4. Eugene Winograd and Ulric Neisser (eds.). P. 9–31. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1992.

Nell Victor. Lost in a Book: The Psychology of Reading for Pleasure. New Haven, CT: Yale University Press, 1988.

Nettle Daniel. Strong Imagination: Madness, Creativity, and Human Nature. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Nicholson Christopher. Richard and Adolf. Jerusalem: Gefen, 2007.

Niles John. Homo Narrans: The Poetics and Anthropology of Oral Literature. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999.

Norrick Neal. Conversational Storytelling // The Cambridge Companion to Narrative. David Herman (ed.). P. 127–141. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2007.

Oatley Keith. The Mind’s Flight Simulator // Psychologist 21 (2008). P. 1030–1032.

Oatley Keith. The Science of Fiction // New Scientist, June 25, 2008.

Oatley Keith. Such Stuff as Dreams: The Psychology of Fiction. N. Y.: Wiley, 2011.

Olmsted Kathryn. Real Enemies. Oxford: Oxford University Press, 2009.

Ong Walter. Orality and Literacy. New York: Routledge, 1982.

Ost James, Granhag Pär-Anders, Julie Udell and Emma Roos af Hjelmsäter. Familiarity Breeds Distortion: The Effects of Media Exposure on False Reports Concerning Media Coverage of the Terrorist Attacks in London on 7 July 2005 // Memory 16 (2008). P. 76–85.

Paley Vivian. Bad Guys Don’t Have Birthdays: Fantasy Play at Four. Chicago: University of Chicago Press, 1988.

Paley Vivian. Boys and Girls: Superheroes in the Doll Corner. Chicago: University of Chicago Press, 1984.

Paley Vivian. A Child’s Work: The Importance of Fantasy Play. Chicago: University of Chicago Press, 2004.

Philbrick Nathaniel. In the Heart of the Sea. N. Y.: Penguin, 2000. (Филбрик Натаниэль. В сердце моря. М.: Эксмо, 2015.)

Pinker Steven. The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined. N. Y.: Viking, 2011.

Pinker Steven. The Blank Slate. N. Y.: Viking, 2002. (Пинкер Стивен. Чистый лист. Природа человека. Кто и почему отказывается признавать ее сегодня. М.: Альпина нон-фикшн, 2018.)

Pinker Steven. How the Mind Works. N. Y.: Norton, 1997. (Пинкер Стивен. Как работает мозг. М.: Кучково поле, 2017.)

Pinker Steven. Toward a Consilient Study of Literature // Philosophy and Literature 31 (2007). P. 161–177.

Pinsky Robert. The Handbook of Heartbreak: 101 Poems of Lost Love and Sorrow. N. Y.: Morrow, 1998.

Plato. The Republic. Translated by Desmond Lee. N. Y.: Penguin, 2003. (Платон. Государство. М.: Азбука-Аттикус, 2018.)

Poe Edgar Allan. Complete Tales and Poems of Edgar Allan Poe. N. Y.: Vintage, 1975. (По Эдгар Аллан. Полное собрание рассказов в одном томе. М.: Эксмо, 2015.)

Pronin Emily, Daniel Linn and Lee Ross. The Bias Blind Spot: Perceptions of Bias in Self Versus Others // Personality and Social Psychology Bulletin 28 (2002). P. 369–381.

Ramachandran V. S. The Tell-Tale Brain: A Neuroscientist’s Quest for What Makes Us Human. N. Y.: Norton, 2011. (Рамачандран Вилейанур С. Мозг рассказывает. Что делает нас людьми. М.: Карьера Пресс, 2015.)

Reeves Byron and Clifford Nass. The Media Equation: How People Treat Computers, Television, and New Media Like Real People and Places. Stanford, CA: CSLI Publications, 2003.

Revonsuo Antti. Did Ancestral Humans Dream for Their Lives? // Sleep and Dreaming: Scientific Advances and Reconsiderations. Edward Pace-Schott, Mark Solms, Mark Blagrove and Stevan Harnad (eds.). P. 275–294. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Revonsuo Antti. The Reinterpretation of Dreams: An Evolutionary Hypothesis of the Function of Dreaming // Behavioral and Brain Sciences 23 (2000). P. 793–1121.

Richardson Samuel. The History of Sir Charles Grandison. Vol. 6. London: Suttaby, Evance and Fox, 1812. First published 1753–1754.

Rizzolatti Giacomo, Corrando Sinigaglia and Frances Anderson. Mirrors in the Brain: How Our Minds Share Actions, Emotions, and Experiences. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Rock Andrea. The Mind at Night: The New Science of How and Why We Dream. N. Y.: Basic, 2004. (Рок Андреа. Мозг во сне. Что происходит с мозгом, пока мы спим. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2015.)

Roskos-Ewoldsen David, Beverly Roskos-Ewoldsen and Francesca Carpentier. Media Priming: An Updated Synthesis // Media Effects: Advances in Theory and Research. 3rd ed. Jennings Bryant and Mary Beth Oliver (eds.). N. Y.: Routledge, 2009.

Russell David. Literature for Children: A Short Introduction. 2nd ed. N. Y.: Longman, 1991.

Sacks Oliver. The Man Who Mistook His Wife for a Hat. N. Y.: Simon and Schuster, 1985. First published 1970. (Сакс Оливер. Человек, который принял жену за шляпу. М.: Science Press, 2015.)

Schachter Daniel. Searching for Memory: The Brain, the Mind, and the Past. N. Y.: Basic, 1996.

Schachter Daniel. The Seven Sins of Memory: How the Mind Forgets and Remembers. Boston: Houghton Mifflin, 2001.

Schechter Harold. Savage Pastimes: A Cultural History of Violent Entertainment. N. Y.: St. Martin’s, 2005.

Schweikart Larry and Michael Allen. A Patriot’s History of the United States: From Columbus’s Great Discovery to the War on Terror. N. Y.: Sentinel, 2007.

Shaffer David, S. A. Hensch and Katherine Kipp. Developmental Psychology. N. Y.: Wadsworth, 2006.

Shedler Jonathan. The Efficacy of Psychodynamic Therapy // American Psychologist 65 (2010). P. 98–109.

Shields David. Reality Hunger: A Manifesto. N. Y.: Knopf, 2010.

Shirer William L. The Rise and Fall of the Third Reich. N. Y.: Simon and Schuster, 1990. (Ширер Уильям. Взлет и падение Третьего Рейха. М.: АСТ, 2015.)

Singer Dorothy and Jerome Singer. The House of Make Believe: Play and the Developing Imagination. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990.

Slater Mel, Angus Antley, Adam Davison, David Swapp, Christoph Guger, Chris Barker, Nancy Pistrang and Maria V. Sanchez-Vives. A Virtual Reprise of the Stanley Milgram Obedience Experiments // PLoS ONE 1 (2006).

Smith Stacy and Amy Granados. Content Patterns and Effects Surrounding Sex-Role Stereotyping on Television and Film // Media Effects: Advances in Theory and Research. 3rd ed. Jennings Bryant and Mary Beth Oliver (eds.). N. Y.: Routledge, 2009.

Smoking Gun. A Million Little Lies. January 8, 2006. URL: http://www.thesmokinggun.com/documents/celebrity/million-little-lies.

Solms Mark. Dreaming and REM Sleep Are Controlled by Different Mechanisms // In Sleep and Dreaming: Scientific Advances and Reconsiderations. Edward Pace-Schott, Mark Solms, Mark Blagrove and Stevan Harnad (eds.). Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Speer Nicole, Jeremy Reynolds, Khena Swallow and Jeffrey M. Zacks. Reading Stories Activates Neural Representations of Visual and Motor Experiences // Psychological Science 20 (2009). P. 989–999.

Spence Donald. Narrative Truth and Historical Truth and the Freudian Metaphor. N. Y.: Norton, 1984.

Spotts Frederic. Hitler and the Power of Aesthetics. N. Y.: Overlook, 2003.

Stone Jason. The Attraction of Religion // The Evolution of Religion: Studies, Theories, and Critiques. Joseph Bulbulia, Richard Sosis, Erica Harris and Russell Genet (eds.). SantaMargarita, CA: Collins Foundation, 2008.

Stowe Charles and Lyman Beecher Stowe. Harriet Beecher Stowe: The Story of Her Life. Boston: Houghton Mifflin, 1911.

Stowe Harriet Beecher. Uncle Tom’s Cabin. N. Y.: Norton, 2007. First published 1852. (Бичер-Стоу Гарриет. Хижина дяди Тома. М.: Азбука-Аттикус, 2015.)

Sugiyama Michelle Scalise. Reverse-Engineering Narrative: Evidence of Special Design // The Literary Animal. Jonathan Gottschall and David Sloan Wilson (eds.). Evanston, IL: Northwestern University Press, 2005.

Sutton-Smith Brian. The Ambiguity of Play. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

Sutton-Smith Brian. Children’s Fiction Making // Narrative Psychology: The Storied Nature of Human Conduct. Theodore Sarbin (ed.). N. Y.: Praeger, 1986.

Swift Graham. Waterland. N. Y.: Penguin, 2010. First published 1983. (Грэм Свифт. Свет дня. М.: Азбука-Аттикус, 2004.)

Talbot Margaret. Nightmare Scenario // The New Yorker, November 16, 2009.

Taleb Nassim. The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable. New York: Penguin, 2008. (Талеб Нассим Николас. Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости. М.: Азбука-Аттикус, КоЛибри, 2015.)

Tallis Raymond. The Hand: A Philosophical Inquiry into Human Being. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2003. (Таллис Рэймонд. Краткая история головы: Инструкция по применению. СПб.: Амфора, 2010.)

Tanaka Jiro. What Is Copernican? A Few Common Barriers to Darwinian Thinking About the Mind // Evolutionary Review 1 (2010). P. 6–12.

Tatar Maria. The Hard Facts of the Grimms’ Fairy Tales. 2nd ed. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003.

Tavris Carol and Eliot Aronson. Mistakes Were Made but Not by Me: Why We Justify Foolish Beliefs, Bad Decisions, and Hurtful Acts. N. Y.: Harcourt, 2007.

Taylor Marjorie. Imaginary Companions and the Children Who Create Them. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Taylor Shelley. Positive Illusions: Creative Self-Deception and the Healthy Mind. N. Y.: Basic, 1989.

Tolstoy Leo. What Is Art? N. Y.: Crowell, 1899. (Толстой Лев. Что такое искусство? // Полн. собр. соч. в 90 т. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1951. Т. 30. С. 27–207.)

Tsai Michelle. Smile and Say «Fat!» // Slate, February 22, 2007. URL: http://www.slate.com/id/2160377/.

United States Holocaust Memorial Museum. Book Burning // Holocaust Encyclopedia. URL: http://www.ushmm.org/wlc/en/article.php? ModuleId=10005852.

Valli Katja and Antti Revonsuo. The Threat Simulation Theory in Light of Recent Empirical Evidence: A Review // American Journal of Psychology 122 (2009). P. 17–38.

Viereck Peter. Metapolitics: The Roots of the Nazi Mind. New York: Capricorn, 1981. First published 1941.

Voland Eckart and Wulf Schiefenhovel (eds.). The Biological Evolution of Religious Mind and Behavior. Dordrecht, Germany: Springer, 2009.

Wade Nicholas. The Faith Instinct: How Religion Evolved and Why It Endures. N. Y.: Penguin, 2009.

Waller Douglas. Air Warriors: The Inside Story of the Making of a Navy Pilot. New York: Dell, 1999.

Wallis James. Making Games That Make Stories // Second Person: Role-Playing and Story in Games and Playable Media. Pat Harrigan and Noah Wardrip-Fruin (eds.). Cambridge, MA: MIT Press, 2007.

Walton Kendall. Mimesis as Make Believe: On the Foundations of the Representational Arts. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990.

Weinstein Cindy. Cambridge Companion to Harriet Beecher Stowe. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2004.

Weisberg Deena Skolnick. The Vital Importance of Imagination // In What’s Next: Dispatches on the Future of Science, edited by Max Brockman. N. Y.: Vintage, 2009.

Wheatley Thalia. Everyday Confabulation // Confabulation: Views from Neuroscience, Psychiatry, Psychology, and Philosophy. William Hirstein (ed.). P. 203–221. Oxford: Oxford University Press, 2009.

Wiesel Elie. The Gates of the Forest. N. Y.: Schocken, 1966.

Wilson Anne and Michael Ross. From Chump to Champ: People’s Appraisals of Their Earlier and Present Selves // Journal of Personality and Social Psychology 80 (2000). P. 572–584.

Wilson David Sloan. Darwin’s Cathedral. Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Wilson David Sloan. Evolution and Religion: The Transformation of the Obvious // The Evolution of Religion: Studies, Theories, and Critiques. Joseph Bulbulia, Richard Sosis, Erica Harris and Russell Genet. Santa Margarita (eds.). CA: Collins Foundation, 2008.

Wilson David Sloan. Evolution for Everyone. N. Y.: Random House, 2007.

Wilson David Sloan and Edward O. Wilson. Rethinking the Theoretical Foundation of Sociobiology // Quarterly Review of Biology 82 (2007). P. 327–348.

Wilson Edward O. Consilience: The Unity of Knowledge. N. Y.: Knopf, 1998.

Wilson Frank. The Hand: How Its Use Shapes the Brain, Language, and Human Culture. N. Y.: Pantheon, 1998.

Wolfe Tom. The New Journalism // The New Journalism. Tom Wolfe and Edward Warren Johnson (eds.). P. 13–68. London: Picador, 1975.

Wood James. How Fiction Works. N. Y.: Picador, 2008.

Wood Wendy and Alice Eagly. A Cross-Cultural Analysis of the Behavior of Women and Men: Implications for the Origins of Sex Differences // Psychological Bulletin 128 (2002). P. 699–727.

Yagoda Ben. Memoir: A History. N. Y.: Riverhead, 2009.

Young Kay and Jeffrey Saver. The Neurology of Narrative // Substance 94/95 (2001). P. 72–84.

Zinn Howard. A People’s History of the United States, 1492–Present. N. Y.: Harper, 2003. First published 1980. (Зинн Говард. Народная история США. М.: Весь мир, 2006.)

Zunshine Lisa. Why We Read Fiction. Columbus: Ohio University Press, 2006.

Дополнительные материалы

Blaustein Barry. Beyond the Mat. L. A.: Lion’s Gate Films, 1999. (Блауштейн Бэрри В. Вне циновки.)

Jones Alex. Endgame: Blueprint for Global Enslavement. N. Y.: Disinformation, 2007. (Джонс А. Эндшпиль: план глобального порабощения.)

The Ultimate Fighter. Spike TV. Episode 11, season 10, December 2, 2009.

Фотоматериалы

Рис. 1. © Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZ62–51619

Рис. 2. Public domain

Рис. 3. © eranicle / shutterstock.com

Рис. 4. © George Koroneos / shutterstock.com

Рис. 5. © klss / shutterstock.com

Рис. 6. © franco lucato / shutterstock.com

Рис. 7. © Muhammad Qadri Anwar / shutterstock.com

Рис. 8. © Leroi-Gourhan A., 1984: L’Art des cavernes: Atlas des grottes ornées paléolithiques françaises, Relié – 1 décembre 1984

Рис. 9. © Photograph by Bailey Rae Weaver, whose photography can be viewed at / flickr.com / CC BY 2.0

Рис. 10. © From More English Fairy Tales, ed. Joseph Jacobs, illus. John D. Batten, G. Putnam’s Sons, 1922

Рис. 11. © Elliot & Fry / Clodd Edward. Memoires, 1916

Рис. 12. © Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ppmsca-12883

Рис. 13. © National Archives and Records Administration / NAID: 520696

Рис. 14. © David Shankbone / Wikimedia Commons / CC BY 3.0

Рис. 15. © From Andrew N. Meltzoff and M. Keith Moore, “Imitation of Facial and Manual Gestures by Human Neonates.” Science, 198, 1977, 75–78

Рис. 16. © Public Library of Science

Рис. 17. © From The History of Don Quixote, Miguel de Cervantes, illus. Gustave Doré, Cassell and Co., 1906. / Photo: Nicku / shutterstock.com

Рис. 18. © Photo courtesy of D. Sharon Pruitt

Рис. 19. © Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZ62–139124

Рис. 20. © Inna Ponomareva / shutterstock.com

Рис. 21. © Nicky Wilkes / flickr.com

Рис. 22. © The Air Loom, A Human Influencing Machine, 2002, Rod Dickinson

Рис. 23. © Everett Collection / shutterstock.com

Рис. 24. © The Accidental Mind: How Brain Evolution Has Given Us Love, Memory, Dreams, and God by David J. Linden, p. 228, Cambridge, Mass.: The Belknap Press of Harvard University Press, Copyright © 2007 by the President and Fellows of Harvard College. Joan M. K. Tycko, illustrator

Рис. 25. © From Tales of Sherlock Holmes, A. Conan Doyle, A. L. Burt, 1906

Рис. 26. © Courtesy NASA/JPL–Caltech

Рис. 27. Public domain

Рис. 28. Слева вверху, в центре и внизу: © Filip Warulik / shutterstock.com. Справа вверху: © Plateresca / shutterstock.com. Справа в центре: © Syda Productions / shutterstock.com. Справа внизу: © Hank Shiffman / shutterstock.com

Рис. 29. © Python (Monty) Pictures

Рис. 30. © Sean P. Anderson / flickr.com

Рис. 31. © Noble County Jail

Рис. 32. © Dario Lo Presti / shutterstock.com

Рис. 33. © Everett Historical / shutterstock.com

Рис. 34. © Song_about_summer / shutterstock.com

Рис. 35. © From Madame Bovary: A Tale of Provincial Life, Gustave Flaubert, M. Walter Dunne, 1904

Рис. 36. © From Oriental Cairo, Douglas Sladen, J. B. Lippincott Company, 1911

Рис. 37. © CREATISTA / shutterstock.com

Рис. 38. © Allgemeiner Deutscher Nachrichtendienst – Zentralbild / Bundesarchiv Bild 183–1989–0322–506

Рис. 39. © United States Army Center of Military History

Рис. 40. © Everett Historical / shutterstock.com

Рис. 41. © James Koehnline

Рис. 42. © Everett Historical / shutterstock.com

Рис. 43. © Everett Historical / shutterstock.com

Рис. 44. © Aktuelle-Bilder-Centrale, Georg Pahl / Bundesarchiv Bild 102–10460

Рис. 45. © World Telegram & Sun photo by O. Fernandez. / Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZ62–132849

Рис. 46. © Courtesy of BIU Sante, Paris

Рис. 47. Public domain

Рис. 48. © enolart / shutterstock.com

Рис. 49. © Zack Sheppard

Рис. 50. © Debby Wong / shutterstock.com

Рис. 51. © PamestaLV / shutterstock.com

Рис. 52. © World of Warcraft® are copyrighted products of Blizzard Entertainment, Inc., and hereby used with permission. All images used by permission. © 2011 Blizzard Entertainment, Inc.

Примечания

1

BBC News 2003.

2

BBC News 2003.

3

Elmo et al. 2002. (Здесь и далее полные выходные данные см. в разделе «Библиография».)

4

Tanaka 2010.

5

Э. M. Форстер использует этот термин в своей работе «Аспекты романа» (Forster E. M. Aspects of the Novel. 195P. 55), чтобы описать литературных персонажей. См. также: Niles 1999.

6

Нетландия (Neverland) – вымышленная страна, в которой происходит действие книг Джеймса Барри (1860–1937) о Питере Пэне. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. ред.

7

Перефраз стихотворения Уильяма Вордсворта (1770–1850) «Всё наоборот» (The Tables Turned): «…наш бесцеремонный интеллект уродует прекрасные вещи: мы убиваем, исследуя».

8

Пер. Ю. Степаненко.

9

Фраза «Волшебство повествования», вынесенная в заглавие главы, взята из кн.: Bryant S. C. How to Tell Stories to Children. Boston: Houghton Mifflin, 1905. P. 8.

10

Пер. Н. А. Болдыревой.

11

Philbrick 2000. P. xii.

12

Пер. В. В. Рогова.

13

Coleridge S. T. Biographia Literaria. 1817 (N. Y.: Leavitt, Lord, 1834). P. 174.

14

«Сказание о Старом Мореходе» (согласно пер. В. Левика) – одна из наиболее известных поэм Колриджа, наполненная фантастическими событиями.

15

National Endowment for the Arts 2008.

16

Bureau of Labor Statistics 2009.

17

Shaffer et al. 2006. P. 623.

18

Motion Picture Association of America 2006. Эта оценка приблизительна и не учитывает время, в течение которого пользователи скачивают материалы с сайтов типа Hulu и YouTube.

19

Levitin 2008. P. 3.

20

Solms 2003.

21

Исследователь снов Оуэн Фланаган полагает, что мы видим сны в течение всей ночи (Flanagan 2000. P. 10).

22

Klinger 2009.

23

Ibid.

24

К этому выводу, используя различные методы, пришли: Klinger 2009 и Killingsworth and Gilbert 2010.

25

Уолтер Митти – персонаж рассказа американского писателя Джеймса Тёрбера (1894–1961) «Тайная жизнь Уолтера Митти» (The Secret Life of Walter Mitty), заурядный офисный клерк, в своих фантазиях переживающий невероятные приключения. Рассказ был дважды экранизирован в 1947 и 2013 годах.

26

Blaustein 2000.

27

Baker 2011.

28

Патт – в гольфе несильный удар, проводящийся рядом с лункой.

29

См.: Bryant and Oliver 2009.

30

Guber 2011.

31

Malcolm 2010.

32

Wolfe 1975.

33

Dunbar 1996; Norrick 2007.

34

Более подробный обзор психологии детской ролевой игры см.: Bloom 2004; Bjorklund and Pellegrini 2002; Boyd 2009; Gopnik 2009; Harris 2000; Singer and Singer 1990; Sutton-Smith 1997; Taylor 1999; Weisberg 2009.

35

Eisen 1988; Walton 1990. P. 12.

36

См.: Boyd 2009; Dutton 2009; Dissanayake 1995, 2000; Pinker 1997, 2002, 2007; Bloom 2010; Zunshine 2006; Knapp 2008; Wilson 1998, chapter 10. См. также: Boyd, Carroll and Gottschall 2010.

37

См. Breuil 1979; Bégouën et al. 2009.

38

Факты и философские размышления об устройстве человеческой руки приведены в кн.: Napier 1993; Bell 1852; Tallis 2003; Wilson 1998.

39

Darwin 1897; Miller 2001; Dutton 2009.

40

Boyd 2009. P. 15.

41

Sugiyama 2005.

42

Dissanayake 1995, 2000.

43

Gardner 1978. P. 125.

44

Теория о том, что искусство помогает нам поддерживать свое сознание в упорядоченном состоянии, или сохранять ментальный гомеостаз, изложена в кн.: Wilson 1998. P. 210–237; Carroll 2008. P. 119–128; Damasio 2010. P. 294–297.

45

Kessel 2010. P. 657.

46

Ibid. P. 672.

47

Эту точку зрения часто приписывают Пинкеру (Pinker 1997, 2002), однако на самом деле он считает, что у художественной литературы, в отличие от других форм искусства, может быть эволюционное предназначение. Пол Блум (Bloom 2010) полагает, что искусство может считаться исключительно побочным эффектом эволюции.

48

Броманс (англ. brother «брат» + romance «роман, романтические отношения») – термин, обозначающий мужскую дружбу с высокой степенью духовной и эмоциональной близости.

49

См.: Boyd 2009.

50

Paley 1988. P. 6.

51

Bruner 2002. P. 23.

52

Sutton-Smith 1986.

53

Appleyard 1990. Для общей информации о детских фантазиях см.: Engel 1995.

54

Sutton-Smith 1997. P. 160–161.

55

Paley 2004. P. 60.

56

Хантер Стоктон Томпсон (1937–2005) – американский журналист и писатель, автор романа «Страх и отвращение в Лас-Вегасе».

57

Ibid. P. 30.

58

Стипендия Мак-Артура – ежегодная награда фонда Джона и Кэтрин Мак-Артур, присуждаемая за достижения в творчестве (тематика творчества не ограничивается).

59

Paley 1984. P. 116.

60

Konner 2010.

61

Для ознакомления с обзором исследований см.: Konner 2010. См. также: Geary 1998; Bjorklund and Pellegrini 2002.

62

Konner 2010. Chapter 19.

63

Singer and Singer 1990. P. 78.

64

Paley 1984. P. 58.

65

Konner 2010. P. 270.

66

Paley 1984. P. 84.

67

Цитата описывает взгляды Пиаже (Appleyard J. A. 1990. P. 11).

68

Описание детской ролевой игры приводится в кн.: Bloom 2004; Bjorklund and Pellegrini 2002; Gopnik 2009; Singer and Singer 1990; Boyd 2009; Sutton-Smith 1997; Taylor 1999; Weisberg 2009.

69

См.: Konner 2010. P. 264; Wood and Eagly 2002.

70

Пер. В. А. Хинкиса.

71

Poe 1975. P. 224.

72

Tatar 2003. P. 247.

73

Russell 1991. P. 74.

74

Davies et al. 2004.

75

Имеется в виду коробка с ароматизированным сухим завтраком «Трикс», популярным в США.

76

Гора Рашмор находится в США, в штате Южная Дакота. В 1927–1941 гг. скульптор Гутзон Борглум высек прямо в скале барельеф высотой 18,6 м в виде портретов четырех президентов США – Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Авраама Линкольна и Теодора Рузвельта.

77

Джордж Гиссинг (1857–1903) – английский писатель, представитель течения натурализма, в своих романах подробно описывавший жизнь наиболее бедных слоев населения.

78

Выражаю благодарность Джозефу Кэрроллу за этот пример.

79

Burroway 2003. P. 82.

80

Baxter 1997. P. 133.

81

James 2007. P. 257.

82

Joyce 1999. P. 281.

83

Цитируется в кн.: Baxter 1997. P. 226.

84

Обзор предыдущих исследований и комментарии приводятся в кн.: Booker 2004.

85

Детали военной подготовки приводятся в кн.: Waller 1999.

86

Варианты этой теории см. в кн.: Boyd 2009; Pinker 1997, 2002; Sugiyama 2005.

87

Burroway 2003. P. 74. В оригинале выделено курсивом.

88

Oatley. The Mind’s Flight Simulator. 2008.

89

Общие итоги исследований изложены в кн.: Iacoboni 2008; Rizzolatti, Sinigaglia and Anderson 2008; Ramachandran 2011. Критику см. в кн.: Hickok 2009; Dinstein et al. 2008.

90

Описание эксперимента с участием новорожденных см. в кн.: Meltzoff and Moore 1977. Описание работы зеркальных нейронов и имитации у новорожденных дано в кн.: Meltzoff and Decety 2003.

91

Iacoboni 2008. P. 4.

92

Так, Илан Динстейн и его коллеги считают, что «зеркальные нейроны исключительно интересны и могут обеспечивать развитие определенных социальных способностей как у животных, так и у людей», однако «человеческая система зеркальных нейронов характеризуется высокой спекулятивностью и относительно малым количеством серьезных доказательств происходящего» (Dinstein et al. 2008. P. 17).

93

Nell 1988.

94

Reeves and Nass 2003.

95

Дартмутский колледж – не колледж в привычном понимании этого слова, а один из старейших университетов США.

96

Krendl et al. 2006.

97

Jabbi, Bastiaansen and Keysers 2008. Описание схожего исследования с использованием фМРТ-сканера дано в кн.: Speer et al. 2009.

98

Slater et al. 2006.

99

Даниэль Гоулман пишет: «Для мозга симулирование действия равно его выполнению за исключением того, что возможность реального выполнения оказывается заблокированной» (Goleman 2006. P. 41–42).

100

Pinker 1997. Chapter 8.

101

Fodor 1998.

102

Фрагментарность памяти описана в кн.: Bayard 2007.

103

См.: Schachter 1996, 2001.

104

Valli and Revonsuo 2009. P. 11.

105

Применение научных методов в литературоведении описывается в кн.: Gottschall 2008.

106

Lehrer 2010. P. 252–253.

107

Mar et al. 2006. См. также: Oatley. The Mind’s Flight Simulator. 2008; Oatley. The Science of Fiction. 2008; Oatley 2011.

108

Mar, Oatley and Peterson 2009.

109

Gardner 1983. P. 32.

110

Koch 2010. P. 16.

111

Фредерик Крюс (род. 1933) – американский писатель и психолог, критик фрейдизма в психоанализе.

112

Crews 2006. P. 24.

113

Hobson 2002. P. 64.

114

Ibid. P. 151.

115

Crick and Mitchison 1983. P. 111.

116

Flanagan 2000. P. 24.

117

Valli and Revonsuo 2009. P. 25. См. также: Franklin and Zyphur 2005. P. 64; Talbot 2009. P. 47.

118

Revonsuo 2003. P. 278.

119

Jouvet 1999. P 92.

120

Ji and Wilson 2007.

121

Цитируется в кн.: Revonsuo 2000. P. 898.

122

Описания расстройств быстрой фазы сна приведены в кн.: Valli and Revonsuo 2009; Revonsuo 2000.

123

Valli and Revonsuo 2009.

124

Paley 1988. P. 65.

125

Revonsuo 2003. P. 280.

126

Revonsuo 2003. P. 288.

127

Valli and Revonsuo 2009.

128

Цитируется в кн.: Rock 2004. P. 1.

129

Franklin and Zyphur 2005. P. 73. См. также: McNamara 2004.

130

Fajans. How You Steer a Bicycle.

131

Hunt 2003. P. 166.

132

Franklin and Zyphur 2005. P. 64.

133

Valli and Revonsuo 2009. P. 25.

134

Пер. В. Ю. Михайлина.

135

Вифлеемский госпиталь, или Бетлемская королевская больница, – психиатрическая больница в Лондоне.

136

Nettle 2001. P. 117.

137

Forster 1955. P. 67–78.

138

Цитируется в кн.: Gardiner 1836. P. 87.

139

Nettle 2001. P. 147.

140

Allen 2004. P. ix.

141

Ludwig 1996.

142

См.: Nettle 2001; Jamison 1993.

143

King 2000. P. 90–91.

144

Детальное описание подобных операций приводится в кн.: Gazzaniga 2000; Gazzaniga. Human. 2008; Gazzaniga. Forty-Five Years of Split-Brain Research. 2008; Funnel, Corbalis and Gazzaniga 2000.

145

Gazzaniga. Human. 2008. P. 13.

146

См.: Gazzaniga 2000; Gazzaniga. Human. 2008; Gazzaniga. Forty-Five Years of Split-Brain Research. 2008.

147

Gazzaniga. Human. 2008. P. 294–295.

148

Бригам Янг (1801–1877) – американский религиозный деятель, мормон, организатор переселения мормонов в район Большого Соленого озера.

149

Здесь и далее «Этюд в багровых тонах» цит. в пер. Н. К. Треневой.

150

Doyle 1904. P. 8.

151

Ibid. P. 22.

152

Hood 2009.

153

Wallis 2007. P. 69.

154

См.: Haven 2007.

155

См. также: Taleb 2008.

156

Heider and Simmel 1944.

157

Hirstein 2006. P. 8. См. также: Hirstein 2009.

158

Оливер Сакс (1933–2015) – американский психолог и писатель, популяризатор науки. Автор знаменитой книги «Человек, который принял жену за шляпу».

159

Sacks 1985. P. 110.

160

Hirstein 2006. P. 135–136. Общие комментарии по поводу существования конфабуляторных расстройств приводятся в кн.: Hirstein 2006.

161

Maier 1931.

162

См.: Wheatley 2009.

163

Другие примеры конфабуляции описываются в кн.: Johansson et al. 2005.

164

Алекс Джонс (род. 1974) – американский журналист и режиссер, приверженец конспирологических теорий.

165

Jones 2007.

166

Disinformation 2009.

167

«Атака 9/11», или просто 9/11, – серия терактов в США 11 сентября 2001 года.

168

Angry in America: Inside Alex Jones’ World // ABC News/Nightline. 2 September 2010.

169

Дэвид Айк (род. 1952) – английский писатель, автор нескольких конспирологических теорий.

170

Icke 1999.

171

Имеются в виду актриса Мэрилин Монро (1926–1962), певец Элвис Пресли (1935–1977), рэп-исполнители Кристофер «Бигги» Уоллес (1972–1997) и Тупак Шакур (1971–1996).

172

См.: Lightfoot 2001.

173

Зона 51 – американская военная база в штате Невада. Из-за секретности данных о ней Зона 51 часто фигурирует в различных теориях об НЛО, паранормальных явлениях и т. д.

174

Olmsted 2009. P. 197.

175

Hargrove 2006. См. также: Dunbar and Regan 2006.

176

Хотя в США есть по-настоящему «левые» политические движения, автор подразумевает под левыми сторонников Демократической партии, а под правыми – республиканцев.

177

Growing Number of Americans Say Obama Is a Muslim // Pew Research Center, 19 August 2010. URL: http://pewresearch.org/pubs/1701/poll-obama-muslim-christianchurch-out-of-politics-political-leaders-religious; Time Magazine/ABT SRBI – August 16–17 2010 Survey: Final Data. URL: http://www.srbi.com/TimePoll5122-Final%20Report 2010–08–18.pdf.

178

The President, Congress and Deficit Battles: April 15–20, 2011 // CBS News/NYT Polls. URL: http://www.cbsnews.com/stories/2011/04/21/politics/main20056282.shtml?tag=contentMain; contentBody. 25 % республиканцев не выразили мнения по этому вопросу.

179

Quarter of Republicans Think Obama May Be the Anti-Christ // LiveScience, 25 March 2010. URL: http://www.livescience.com/culture/obama-anti-christ 100325.html.

180

Aaronovitch 2010. P. 338.

181

Jacobs 2008. P. 8.

182

Подробное описание исследования приводится в кн.: Haven 2007.

183

Цитируется в кн.: Gardner 1978. P. 9.

184

Johnson 2008. См. также: Kagan 2009. P. 86.

185

Быт. 17:10–14.

186

См.: Bulbulia et al. 2008; Voland and Schiefenhovel 2009; Boyer 2002; Dawkins 2006; Dennett 2007.

187

См.: Dennett 2007; Dawkins 2006.

188

Dawkins 2004. P. 128.

189

Wilson 2003. Идея Уилсона основывается на теории группового отбора. В течение более чем пятидесяти лет предположение о возможности группового эволюционного отбора было одним из самых противоречивых в научной среде. Более подробное описание проводившейся в связи с этим дискуссии и ее результатов см. в кн.: Wilson and Wilson 2007; Wilson 2007.

190

Эмиль Дюркгейм (1858–1917) – французский социолог, один из основоположников научной социологии.

191

Durkheim 2008. P. 46.

192

Николас Уэйд (род. 1942) – английский писатель и научный журналист.

193

Wade 2009. P. 58.

194

Wilson 2008. P. 27.

195

Jager 1869. P. 119.

196

Цитируется в кн.: Zinn 2003. P. 1.

197

См.: Zinn 2003; Loewen 1995.

198

См.: Schweikart and Allen 2007.

199

Haidt 2006. P. 20–21.

200

Stone 2008. P. 181.

201

Hume 2010. P. 283.

202

Gendler 2000.

203

Pinker 2011.

204

Plato 2003. P. 85.

205

Сатана – персонаж поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай», вызывающий симпатии своим свободолюбием; Тони Сопрано – персонаж телесериала «Клан Сопрано», криминальный босс; Гумберт Гумберт – персонаж романа Владимира Набокова «Лолита».

206

Linn 2008. P. 158.

207

Ong 1982. P. 41. Общее описание консерватизма в традиционном искусстве дано в кн.: Dissanayake 1995, 2000.

208

Bruner 2002. P. 11.

209

Tolstoy 1899; Gardner 1978.

210

Baxter 1997. P. 176.

211

Johnson 2005. P. 188–189.

212

Flesch 2007.

213

Carroll et al. 2009, 2012. Схожая аргументация приведена в кн.: Boyd 2009. P. 196–197.

214

Hakemulder 2000.

215

Перси Биши Шелли (1792–1822) – английский поэт. Цитируемые строки завершают его эссе 1821 года «В защиту поэзии».

216

Elkind 2007. P. 162.

217

См.: Paley 1988.

218

Appel 2008. P. 65–66.

219

Nell 1988.

220

McLuhan 1962.

221

Gardner 1978. P. 6.

222

Пер. С. Б. Ильина и А. В. Глебовской.

223

Kubizek 2006. P. 116–117.

224

Детали раннего периода биографии Гитлера приводятся в кн.: Kohler 2000; Kershaw 1998; Fest 1974; Spotts 2003; Kubizek 2006.

225

Spotts 2003. P. 138. В 1936 г. работы Гитлера были опубликованы в кн.: Adolf Hitler: Bilder aus dem Leben des Führers. Hamburg: Cigaretten Bilderdienst, 1936.

226

Shirer 1990. P. 6–7.

227

Kershaw 1998. P. xx.

228

См.: Kohler 2000. P. 25–26; Spotts 2003. P. 226–227.

229

Nicholson 2007. P. 165–166.

230

Цитируется в кн.: Kohler 2000. P. 293.

231

Fest 1974. P. 56.

232

Цитируется в кн.: Viereck 1981. P. 132.

233

Encyclopaedia Britannica, 11th ed., s. v. «poetry».

234

Уистен Хью Оден (1907–1973) – британский и американский поэт, лауреат Пулитцеровской премии 1948 г.

235

National Era («Национальная эра») – газета аболиционистского направления, издававшаяся в Вашингтоне с 1847 по 1860 г.

236

Stowe 2007. P. 357.

237

Пер. А. Н. Анненской.

238

Цитируется в кн.: Stowe and Stowe 1911. P. 223.

239

Weinstein 2004. P. 2.

240

Johnson 1997. P. 417.

241

Clooney 2002. P. 277–294.

242

Gerrig 1993. P. 16–17.

243

Кристофер Хитченс (1949–2011) – американский журналист, известный антиклерикальными взглядами.

244

Hitchens 2010. P. 98.

245

Сэмюэл Ричардсон (1689–1761) – английский писатель, родоначальник сентиментализма в англоязычной литературе.

246

Richardson 1812. P. 315.

247

Appel and Richter 2007. Также см.: Gerrig and Prentice 1991; Marsh, Meade and Roediger 2003.

248

Патрик О’Брайан (1914–2000) – английский писатель, автор цикла романов о военно-морской истории Нового времени.

249

Tolstoy 1899. P. 133.

250

Cantor 2009.

251

Mar and Oatley 2008. P. 182. См. также: Green and Brock 2000.

252

Green and Donahue 2009; Green, Garst and Brock 2004.

253

Eyal and Kunkel 2008.

254

Краткий обзор проведенных исследований приводится в кн.: Anderson et al. 2010. Критика дана в кн.: Jones 2002; Schechter 2005. Просоциальное поведение и игры описываются в кн.: Greitemeyer and Osswald 2010.

255

Исследование восприятия расовых различий дано в кн.: Mastro 2009; Rosko-Ewoldsen et al. 2009. Исследование восприятия гендерных различий дано в кн.: Smith and Granados 2009.

256

Maugham 1969. P. 7.

257

Green and Brock 2000.

258

Djikic et al. 2009. См. также: Mar, Djikic and Oatley 2008. P. 133.

259

Spotts 2003. P. xii.

260

Цитируется в кн.: Spotts 2003. P. 43.

261

Цитируется в кн.: Spotts 2003. P. 56.

262

United States Holocaust Museum. Book Burning.

263

Цитируется в кн.: Metaxas 2010. P. 162.

264

Пер. Е. М. Голышевой и Б. Р. Изакова.

265

Разговор между старым рыбаком Сантьяго и его маленьким помощником Манолином.

266

Carr 2008, P. 3–8, 10, 12.

267

Frey 2008.

268

Smoking Gun 2006.

269

Yagoda 2009. P. 246.

270

Цитируется по: Ibid. P. 22.

271

Carter 1991. См. также: Barra 2001.

272

Barra 2001.

273

McAdams 1993. См. также: McAdams 2001, 2008.

274

Магистрат – в США и некоторых странах Западной Европы судья или чиновник низших ступеней иерархии судебных органов, принимающий решение о передаче дела в полицию.

275

Фраза, вынесенная в заглавие раздела, взята из кн.: Hemingway 1960. P. 84.

276

Bernheim 1889. P. 164–166; Lynn, Matthews and Barnes 2009.

277

Bernheim 1889. P. 165.

278

Brown and Kulik 1977.

279

Космический шаттл «Челленджер» потерпел катастрофу во время своего десятого запуска в 1984 г.

280

Neisser and Harsch 1992.

281

French, Garry and Loftus 2009. P. 37–38.

282

French, Garry and Loftus 2009; Greenberg 2004.

283

CNN 2001.

284

Greenberg 2004. P. 364.

285

Greenberg 2005. P. 78.

286

Ost et al. 2008.

287

Bernheim 1889. P. 164.

288

Ibid.

289

Раннее описание ложных воспоминаний дано в кн.: Bartlett 1932.

290

Crews 2006. P. 154. В книге даны критический анализ и история изучения «восстановленных» воспоминаний.

291

См.: Loftus and Pickrell 1995; French, Garry and Loftus 2009.

292

Описание эксперимента приводится в кн.: Brainerd and Reyna 2005; Schachter 1996, 2001; Bernstein, Godfrey and Loftus 2009.

293

Brainerd and Reyna 2005. P. 20, 409.

294

Schachter 2001. P. 3. Другие случаи моделирования ложных воспоминаний описаны в кн.: Conway et al. 1996.

295

См.: Young and Saver 2001; Schachter 2001. P. 85–87.

296

Marcus 2008. Chapter 2.

297

Bruner 2002. P. 23.

298

Tavris and Aronson 2007. P. 6.

299

Писатель и сотрудник исправительного учреждения Рори Миллер замечает, что большинство преступников убеждено в том, что настоящими жертвами и/или положительными героями являются именно они (Miller 2008. P. 100).

300

King 2000. P. 190.

301

Baumeister 1997; Kurzban 2010. См. также: Pinker 2011. Chapter 8.

302

Ibid.

303

Цитируется в кн.: Baumeister 1997. P. 49.

304

Tsai 2007.

305

Gilovich 1991. P. 77.

306

Taylor 1989. P. 10; Gilovich 1991. P. 77.

307

Taylor 1989. См. также: Mele 2001.

308

Лейк-Уобегон – вымышленный город в США, описанный американским юмористом Гаррисоном Кейлором. В Лейк-Уобегоне все мужчины – красивые, все женщины – сильные, а все дети – талантливы выше среднего.

309

Pronin, Linn and Ross 2002.

310

Wilson and Ross 2000.

311

Fine 2006. P. 6, 25.

312

Taylor 1989. P. 200.

313

Ibid. P. xi.

314

Hirstein 2006. P. 237.

315

Crossley 2000. P. 57.

316

Shedler 2010.

317

См.: Spence 1984.

318

См.: Epstein 1988; Fenza 2006.

319

Gottschall 2008.

320

Bradley and DuBois 2010.

321

Baker 2010

322

Shields 2010. P. 175.

323

Примеры подобных рассуждений приводятся в кн.: Shields 2010.

324

Джеймс Вуд (Wood 2008) не выражает пессимизма, но также высказывается на эту тему.

325

Статистика приведена в кн.: New Book Titles and Editions, 2002–2009. URL: http://www.bowkerinfo.com/bowker/IndustryStats2010.pdf

326

Bradley 2009. P. xiii.

327

Bissell 2010.

328

Bland 2010.

329

Booth W. Reality Is Only an Illusion, Writers Say // Washington Post, 10 August 2004. URL: http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/articles/A53032–2004Aug9.html.

330

The Ultimate Fighter 2009.

331

Цитируется в кн.: Castronova 2007. P. 46.

332

Gilsdorf 2009. P. 88, 101, 104, 105.

333

Согласно пер. О. Сороки.

334

Один из примеров и ссылки на подобные исследования приводятся в кн.: Bainbridge 2010.

335

Kelly 2004. P. 11, 71.

336

Bainbridge 2010. P. 14.

337

Castronova 2007.

338

Kelly 2004. P. 13.

339

Meadows 2008. P. 50.

340

Castronova 2007. P. 13.

341

Цитируется в кн.: Castronova 2006. P. 75.

342

The Chaos Warhost: The Chosen // War Vault Wiki, Warhammer Online. URL: http://warhammervault.ign.com/wiki/index.php?title=Chosen&oldid=1997.

343

McGonigal 2011.

344

Эпизод из личной беседы с Брайаном Бойдом, 3 октября 2010.

Content

Джонатан Готтшалл
Как сторителлинг сделал нас людьми

Предисловие

1. Волшебство повествования

2. Тайна воображения

3. Даже в аду любят истории

4. Ночные истории

5. Сознание-фантазер

6. Мораль истории

7. Сюжеты, меняющие мир

8. Истории из жизни

9. Будущее мира историй

Благодарности

Библиография

Фотоматериалы

Примечания