Елизавета Дворецкая

Княгиня Ольга

Две зари

Серия «Исторические романы Елизаветы Дворецкой»

Оформление серии Д. Сазонова

Иллюстрация на переплете В. Нартова

© Дворецкая Е., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Часть первая

Малуша стояла у печи, не сводя глаз с госпожи за столом и ожидая возможных приказаний.

– Кое в чем этот змей ползучий прав, – говорил князь, покачивая в руке округлую чашу зеленого стекла. – Мы должны его женить.

Чаша была греческая – из добычи похода по Вифинии. В числе прочего ее привезли в Киев в начале той зимы, когда мать Малуши, Предславу, выдали замуж. Поэтому на чашу Малуша смотрела, как на свидетельницу создания мира. Цветом та напоминала глаза княгини – и смарагды в ее старом ожерелье, которое та надевала каждый день. Служанки, что ездили с Эльгой в Царьград два года назад, рассказывали, что вода в Босфоре такого же цвета – прозрачного, тускло-зеленоватого, немного дымчатого. Особенно зимой.

Чаша была невелика, размером с кулак Святослава. Он опорожнял ее почти одним духом, и тогда Малуша неслышно подходила, снова наливала вина, разведенного медовой водой, и отступала. Ей княгиня доверила ключи от погребцов, где хранились разные заморские редкости для княжеского стола: вино, сушеный греческий овощ, пряности, копченые окорока, осетровая икра. Малуша сама мыла дорогие кувшины – глиняные расписные или серебряные, с чеканкой, – и хорошо умела разводить вино сладкой водой.

– Я сам должен решить, с кем Етон будет в родстве, – продолжал князь, – и мне ведь нужен от него заложник! Тот, кто ему наследует. А сейчас у него никого нет – делай, что хочешь! Этот черт такой скользкий, что никем, кроме родного чада, дорожить не станет. Он ведь из могилы, жма, выполз ради того, чтобы бездетным не сдохнуть!

С безучастным лицом Малуша смотрела в угол мимо госпожи – так, чтобы заметить малейший знак, поданный ей, но по лицу ее можно было подумать, что мысленно она пересчитывает бочонки солений в погребе. Беляница, старшая ключница, научила ее так держаться – ты на месте, если понадобишься, а пока не нужна, тебя как бы и нет. Тонкие пальцы пятнадцатилетней служанки неслышно перебирали несколько железных ключей на поясе. Малуше не следовало вслушиваться в этот разговор. Но она слушала, как будто он еще мог иметь до нее какое-то касательство.

Речь шла о плеснецком князе Етоне – человеке, женой которого Малуша одно время надеялась стать. Это она могла бы родить ему чадо, которое с первых дней жизни отдадут в заложники киевским владыкам. Род ее позволял рассчитывать на княжеский брак. Но глупые эти надежды продержались всего несколько дней – а потом ее девичий поясок украсили три звонкие игрушки, знак подневольного положения. Она стала рабыней уже окончательно. А ведь она не сирота, не холопка безродная, увезенная за тридевять земель от своих краев и проданная на торгу. Ее дед – внук самого Олега Вещего, бывший киевский князь, ныне посадник в деревском городе Вручем. Ее отец – бывший деревский князь, а мать, рожденная киевской княжной, была его законной женой и княгиней. Но только все это в прошлом. Родичи Малуши – вольные и знатные люди, но она сама и брат ее Добрыня – рабы княгини Эльги. Воля Эльги оказалась сильнее, чем судьба внучки пяти княжеских родов. Когда десять лет назад сгорел Искоростень, Малуше было всего пять лет. В тот хмурый зимний день она утратила все, даже свое родовое имя – Мальфрид, и стала просто Малушей. И когда Эльга произвела ее в ключницы, ей это полагалось посчитать высокой честью и милостью.

– У меня есть для Етона невеста, – сказала Эльга.

И Святослав, и Малуша воззрились на нее с равным любопытством, почти с изумлением – только сын почти в упор, а юная ключница – через пол-избы.

– Это кто же такой смелый? – недоверчиво усмехнулся Святослав.

В Киеве знали, что чудесный выход ожившего Етона из могилы – чистая правда. Сам Святослав мог это засвидетельствовать. Он нанес дряхлому Етону рану, от которой тот через несколько ударов сердца скончался у него на глазах. И он же сам три дня спустя наблюдал, как из свежей могилы старика выбирается парень неполных двадцати лет, рослый, отдаленно похожий на покойника – как могут быть схожи два человека с разницей в возрасте более шестидесяти лет. Что Святослав думал об этом – иное дело, но он мог подтвердить, что все так и было. К большому своему неудовольствию.

Однако слава ожившего мертвеца сослужила омоложенному Етону дурную службу. Теперь он, если повезет, мог прожить еще лет сорок-пятьдесят, только вот замуж за покойника никто идти не хотел. Невеста требовалась не абы какая – достаточно знатная, чтобы брак с ней не уронил достоинства князя, но из такого рода, чтобы союз с ней Етона не принес Киеву вреда. Отдавать за него хоть кого-то из своей родни, пусть даже дальней, Святослав отказался наотрез: после воскрешения Етон внушал ему даже большую неприязнь, чем до смерти, почти отвращение. Менее знатные русские роды тоже не спешили предлагать своих девиц. Все понимали, что мир между Киевом и Плеснеском не прочнее паутинки и вскоре такое родство может оказаться крайне неудобным. А Етон не отставал – при каждом удобном случае напоминал Святославу и матери его Эльге про обещание найти ему жену взамен отнятой.

– Я деву одну нашла, – заговорила княгиня – неспешно, словно дразня любопытство слушателей. – В самый раз ему в версту[1] – и наша, и не совсем, и знатная, и не слишком…

– Да что ж это за чудо? – нетерпеливо спросил князь. – Баба с дедом из снега слепили?

– Помнишь Перемила из Веленежа? У него меньшая дочь подросла, в самый раз замуж отдавать.

– Перемила? – Святослав нахмурился.

Он хорошо знал, кто это – боярин, старейшина городца Веленежа, последнего с деревской стороны перед началом земли бужан. В нем путники делали стоянку перед выходом на Горину, и там после войны появился один из первых в земле Деревской киевских погостов. Перемил сам собирал дань со своей волости и сдавал киевским сборщикам уже готовую.

– Нет, – сообразив, что ему не понравилось, Святослав качнул головой. – Этот не годится.

– Почему же? – полюбопытствовала Эльга, хотя знала ответ.

– Он тесть Свенельдича-младшего.

– И что с того?

– Выходит, Свенельдич и Етон свояками станут! А там не успеешь оглянуться, как Свенельдичи всю дань бужанскую к рукам приберут! А я этого не хочу! – Святослав глянул на мать с вызовом. – Мало того, что Лют жену Етонову забрал – ему еще и Етоновы ско́ты[2] нужны!

– Даже если Лют поможет собирать эту дань, он ведь будет делать это для тебя!

– Я не хочу, чтобы он был в родстве с Етоном! Это слишком близко… к нам. – Святослав бегло оглядел жилую избу матери, куда допускались только люди ближнего родственного круга и где он очень часто заставал то старшего из двоих братьев Свенельдичей, то младшего, то обоих вместе.

– Но как раз потому, что Лют забрал Етонову жену, он никогда не сможет с ним… подружиться, – возразила Эльга, избегая слова «измена», хотя знала, что именно оно на уме у ее сына. – Величана между ними теперь стоит стеной неодолимой. Етон Люту этого не простит, а Лют его ненавидит, как гада ядовитого. Уж он ему ни малейшей потачки не даст. И ты вот что пойми – с этим браком Етон станет зятем нашего данника! Понимаешь? И нам ведь нужно будет ставить погосты в его землях, как у древлян…

– Не скоро это будет! Я хочу, чтобы Етонову дань собирали мои люди, – прямо ответил Святослав. – Твои люди сидят по погостам у древлян, имеют свою долю со сборов и корма. Женились все на тамошних девках, чад наплодили и добром обросли, как камень мхом, на месте лежа. А мои гриди и отроки зимой и летом по свету бродят – то в лодьях, то в санях, то пешком, то на конях. Сколько разных тягот принимают – так должны же они за это кое-каких скотов раздобыть. Мы сами будем собирать дань с Волыни. Пока… пока я не решу, где нам взять добычи получше.

Эльга подавила вздох. Ей было нелегко столковаться со взрослым сыном, но он хотя бы считал ниже своего достоинства кривить душой. Его люди были приучены брать военную добычу и собирать дань в первые годы после покорения новой земли, что было почти то же самое. И лишь через несколько лет, когда тот или иной род был уже основательно обобран и усмирен, когда были перебиты или пленены и проданы все склонные к мятежу, Святослав уступал новые владения матери – чтобы та строила погосты и размещала своих людей-посадников. Земля бужан, подчиненная только полгода назад, обещала еще немало прибытков.

– Но едва ли мы найдем для Етона жену лучше, чем Перемилова дочь, – Эльга вновь заговорила о том, с чего начинала. – Она знатного рода, но не родня нам, и отец ее не так силен, чтобы Етон мог, поссорившись с нами, от него большую помощь получить. Зато древляне порадуются, что мы одному из них такую честь воздали. Увидят: кто с нами дружит, тому честь и выгода…

– Я хочу, чтобы русы другой чести себе искали! И так сколько мужей по погостам разослать пришлось! К варягам посылаю за людьми, чтобы было кому копье держать! Мне идти в поход, а не с кем! Ты оставь пока и думать про погосты у бужан. Мне отроки для походов нужны.

– Но сколько же ты думаешь ходить! – вырвалось у Эльги. – И без того у нас северяне, кривичи, древляне, волыняне, бужане, дреговичи!

– Радимичи! – Святослав ткнул в нее пальцем, будто напоминая о забытом.

– Радимичи?

– Они тоже будут мои данники! У меня впереди еще сорок лет славы! И запомни: когда Перун меня призовет, ни у кого на свете не будет столько владений, сколько у меня! Ни у кого на свете!

Эти речи Эльга слышала еще тогда, когда Святославу было тринадцать и он едва взошел на стол Олега и Ингвара. Она все ждала, что сын повзрослеет и одумается, но теперь уже понимала, что ждет напрасно. Святослав не собирался отступать от целей, поставленных в то время, когда он был самым молодым из князей Восточного пути[3]. Отроком он стремился сравняться с исполинами, на чьих сагах вырос. И делал для этого, что мог.

Но неужели он всю жизнь собирается прожить в саге? Ему третий десяток идет, пора уже очнуться и ощутить твердую землю под ногами.

В дверь негромко постучали. Сидевшая возле порога с пряжей Совка оставила веретено, отворила, выглянула, с кем-то пошепталась, потом пропустила в избу Чернегу – десятского Эльгиных отроков.

– Госпожа! – Чернега поклонился Эльге, потом Святославу. – И тебе, княже. От ворот Мистишины прислали. Болва с боярами вернулся. Дань привезли с земли Етоновой. Только того… Вуефастича, говорят, подстрелили.

– Насмерть? – ахнула Эльга, а Святослав вскочил.

– Пока живой, говорят. Глазом стрелу поймал.

– Йотуна мать!

Не попрощавшись, Святослав схватил свой кожух и выскочил наружу.

* * *

…В Драговиже русы объявились в Перезимник, сразу после Полукорма[4]. За день до того большаки осматривали запасы жита в овинах, считали, много ли осталось. Лето выдалось жаркое, иные делянки высушило, а рожь частично побило градом, и урожай оказался не из лучших. Было съедено больше половины того, что ссыпали в закрома после Дожинок – значит, жито пора беречь, до нового не хватит. Большухи до зари сходили к реке, набрали воды в кринки, принесли, прикрыв новым полотном, в овины и бросили по три капли в каждую из житных ям – для освежения посевных семян.

На другое утро, как водится в день середины зимы, Городея, свекровь Обещаны, затеяла печь «сладкие» лепешки. На вкус-то они были не слаще других, но замешивались на воде, которая ночь простояла под звездами и потому несла здоровье всем: лепешками этими угощали всю родню, подкармливали скотину, а девушки носили их в баню, чтобы повезло с женихом. Обещана тайком посмеивалась над молоденькими золовками: хоть небо упади на землю, а у девок на уме женихи! Нет, сама она в своем девичестве такой не была. Она ведь ждала особенного жениха…

Обещана родилась в ту осень, когда князь Етон в последний раз объезжал с гощением Бужанскую землю. Был он уже очень стар, ходил, волоча ноги, а на лошадь садился при помощи скамьи и двух крепких отроков. Но сдаваться не собирался и обещал Воюну, иначе Воинегу, давнему своему соратнику, вернуться к свадьбе новорожденной.

– Как пройдет двенадцать лет – снова приеду и зятя тебе привезу, – говорил князь старейшине укромичей. – На свадьбе с тобой погуляем. Не бойся, что помру, – с усмешкой он трепал Воюна по плечу. – Старый корень крепок, Марене так просто меня не взять. Мне бог дедов моих три века человеческих обещал, а третий только в самом начале. Жди. Слово мое княжеское – тверже камня, крепче меча булатного.

Девочка родилась прямо перед приходом Етоновой дружины в Укром, и показывать ее чужим было еще рано. Однако Етон, получив от Воюновой жены отрез беленого льна на сорочку – обычный дар князю от всякой роженицы или молодухи, – взамен оставил дорогой перстень и обещал малую не забыть. Потому с первых дней жизни новорожденную стали звать Обещанкой. Перстень был крупный, на мужскую руку, свитый из двух нитей серебра и перевитый третьей, совсем тоненькой – золотой. Работа варяжская, никто в волости таких не носил. В самом этом перстне был залог особенной доли, которой старый князь пожелал поделиться с новорожденной девочкой. Таким перстнем только с женихом обручаться, что придет прямо из сказания… И Обещана ждала. Ведь слово княжеское – тверже камня, крепче меча булатного.

Будь Етон молодым, все бы думали, что он хочет взять ее за себя. Но князь годился девушке в прадеды, а ни сыновей, ни внуков у него не имелось. Никто не знал, чего ждать, и все свое отрочество Обещана, сидя за пряжей зимой или дергая сорняки с гряд летом, забавлялась, выдумывая разные басни о том женихе, что однажды приедет за ней.

В то время Етон замышлял о будущем своего стола кое-что, недоступное прочим умам. Но судьба обманула его, развеяла дымом расчеты, и никто о них даже не узнал.

Прошло двенадцать лет, потом тринадцать, но Етон так и не приехал. Заменявший его воевода Семирад передавал поклоны и заверения: в сию осень князь здоровьем слаб, но на другой год непременно будет, пусть Воюн ждет. Тот и ждал. Прошел еще год, и еще, Обещане исполнилось пятнадцать, а старый князь все не в силах был вступить в стремя.

А на шестнадцатое лето все надежды Обещаны рухнули. Киевский князь Святослав убил старого Етона на поединке и завладел его землей. Ждать было больше нечего, и осенью Воюн сосватал дочь за Домаря, старшего сына Плетины из Драговижа. Жили они хорошо, не бранились, среди родни он пользовался уважением, несмотря на молодость, и Обещана с бодростью смотрела в будущее. Вот так и пойдет день за днем ее жизнь – в обычных заботах по хозяйству, только еще прибавятся хлопоты с детьми. И будут они с Домарем шаг за шагом подниматься по тропе своей судьбы, пока не очутятся на вершине – займут в Драговиже такое же почетное положение, какое сейчас занимает Плетина, свекор, и Домарь будет ездить на общее вече в Плеснеск, как сейчас ездит раз в год его отец…

Русы пришли по реке от Горины, со стороны княжеского Горинца. В Драговиже поднялся шум.

– Русы идут… русы… по реке… побежали… сюда идут, – порхали от двора к двору возгласы, будто искры на ветру.

По зимнему времени все были дома – молодежь, отцы и матери. Надевали кожухи, накидывали платки и шапки и торопились со дворов к реке – смотреть. Русы из Киева каждый год проезжали по Моравской дороге на запад и обратно, но заворачивать в Драговиж им раньше было незачем, и никого иного, кроме Етоновых отроков из Плеснеска, здесь не видали.

Пришельцев было много – десятка три, все верхом. Драговижичи дивились: мало кто видел разом столько лошадей. Даже в глазах рябило. Изумление от этого зрелища – всадники в кольчугах, в шлемах, с копьями в руках, топорами и мечами у пояса, с круглыми яркими щитами у седел – заслонило поначалу его тревожный смысл. Обоза при русах не было – ни саней с поклажей, ни даже заводных лошадей.

– А чего это налегке они? – полюбопытствовала Рыска, Домарева первая стрыйная сестра[5].

– Видно, в Горинце пристали и там все лишнее оставили, – ответил ей свекор, Назорок. – А к нам заглянули только… Видно, ряд класть.

Пока русы ехали по льду и затем, спешившись, с конями в поводу поднимались по тропе к избам предградья, сквозь толпу пробрались старейшины – сам Плетина и еще несколько уважаемых большаков. Прочие, в том числе женщины, теснились поодаль, разглядывали чужаков, прислушивались.

– Чего же Воюнко не упредил нас? – бормотал Плетина. – С той стороны идут – Укрома им не миновать было. Мог бы хоть паробка прислать…

Обещана забеспокоилась: чтобы попасть сюда, русы неизбежно должны были миновать Укром, ее родной городец. Почему же отец не предупредил сватов? Не случилось ли с ним чего худого?

– Будьте живы, люди добрые! – приветствовал русов Плетина, когда те оказались на гребне берега. – Вы чьи будете? К чему пожаловали?

– Это Драговиж, да? – Какой-то из русов, что шел среди первых, показал плетью на городец.

– Драговиж, – с недоумением ответил Плетина: чему еще здесь быть-то?

– Кто у вас старший?

– Я, Плетина, Радолюбов сын, и еще со мной мужи – Имач, Мякуша и вот Жизнобуд.

– Сейчас наш боярин с вами говорить будет.

Сквозь ряды русов проехал один – на гребне берега он снова сел в седло и теперь взирал на драговижичей сверху вниз. Те жадно его разглядывали: и впрямь видно, что боярин, хоть и молодой. Шапка с шелковым верхом была оторочена бобром, из-под кожуха на лисе виднелся подол кафтана, отделанный шелком с черными орлами среди красно-желтого хитрого узора. Красный плащ с цветной каймой заколот серебряной застежкой, слева видна рукоять меча в ножнах, блестящая черненым серебром. В головах не укладывалось, что в такой богатой одежде, прямо княжеской, кто-то не сидит на пиру, а разъезжает сквозь снега.

«Уж не сам ли это князь?» – мельком подумал Плетина и вгляделся в лицо всадника.

Брат, Жизнобуд, со значением подтолкнул его локтем, тоже вглядываясь в лицо под бобровой шапкой. Боярину едва пошел третий десяток – как и Святославу. Собой он был недурен: продолговатое лицо заметно сужалось книзу, рыжеватая бородка не скрывала свежего румянца на щеках. Глаза из-под широких темных бровей смотрели отстраненно, но пристально, и от взгляда их старейшинам стало неуютно. Пришелец взирал на них, как на свою добычу.

– Вы старшие здесь? – с седла спросил он.

Скорее надменно, чем почтительно, как прилично было бы тому, кто возрастом уступает вдвое. Но даже эта надменность казалась отстраненной, показной. Во внешности и речи пришельца не было ничего заморского. Он, как видно, был из полянских русов – тех потомков Кия, что приняли имя, принесенное с севера дружинами князей-завоевателей.

– Мы, – Плетина повернул голову налево и направо, будто призывая сородичей в свидетели. – А ты кто будешь? Какого отца сын?

– Я – Унерад, Вуефастов сын. По повелению князя моего, Святослава киевского, собираю дань с земли Бужанской. Слыхали, что с лета вы – Святославовы данники? Дань берем пока обычную – по кунице с дыма. Беру любой скорой – куницей, бобром, лисой, хоть веверицей, если хороша. Серебро возьму на вес…

Он оглядел женщин, не задержавшись взором ни на одном лице и лишь пытаясь по их уборам оценить богатство поселения. Но в этот обычный день ни на ком не было узорочья – не жарить же лепешки с заушницами на очелье!

– Если нет кун или скоры хорошей – скотом возьму, – добавил Унерад, вновь глянув на Плетину. – Вы ж небось не готовились… да кормите меня сегодня с людьми, – он указал концом плети себе за спину, на замерший в ожидании отряд. – Быстро управитесь – ночевать не буду, как соберете, так уйду.

– Ты про что толкуешь? – не выдержал Жизнобуд. – Прямо сейчас, что ли, вынь тебе сто куниц и положь?

– Жду до вечера. – Унерад взглянул прямо ему в лицо, и во взгляде его была холодная, как железо на морозе, равнодушная решимость. – А к вечеру не получу сполна – возьму сам, и уже все, что найду.

Для драговижичей это событие было чем-то новым, но для Унерада Вуефастича сбор дани с бужан продолжался уже месяц. Он мог бы наперед рассказать весь разговор, который сейчас состоится, и его последствия, да только надоело ему все это до зубной боли.

Драговижичи стояли, не зная, что подумать. Суровый, оскорбительный смысл Унерадовых речей не вязался с обыденностью этого утра. Гром не гремит, рога не трубят – все как всегда. И вот поди ж ты – чужие дань требуют с вольных мужей-гориничей, разорением грозят…

– Так не водится… – начал Плетина.

– Разбежался, удалой! – одновременно буркнул Мякуша.

Из ближних рядов толпы, где сумели расслышать слова киянина, долетел ропот – пока более изумленный, чем тревожный.

– Ты откуда выскочил? – возмутился Имач. – Как с дерева слетел, а тоже – куны подавай! Сперва пусть твой князь людей нарочитых соберет, ряд им даст, их выслушает, роту принесет…

– Ряд вам князь положит, когда будет его воля, – перебил Унерад. – А мне велено дань собрать, я и соберу. Расходись, отцы, открывай укладки. В обчине протопите, пусть бабы поесть приготовят, у меня люди голодные.

– И кони, – сказал кто-то из-за его спины.

– И кони. Быстрее управитесь, быстрее разойдемся.

– Да не делается так! – Плетина начал горячиться. – Откуда нам знать, кто ты и откуда!

– Я сказал, кто я и откуда! – Унерад повысил голос. – Глуховаты, отцы?

– Да так любой шишок болотный придет и скажет…

– Покажите мне того шишка, что вздумает себя за Святославова человека выдавать без права! Я с ним сам переведаюсь! А ваше дело – дань давать. Вот и давайте.

– Пока ряд не положен по закону – не будет дела…

– Да поймите вы, дурьи головы! – Унерад в досаде хлопнул свернутой плетью по бедру. – В каждой луже одна и та же гудьба! Я уже язык стер вам толковать! Святослав Етона на поединке одолел, а ряд меж ними был такой, что вся земля Етонова Святославу отходит! И дани, что Етон брал, теперь Святослав берет! Етон же брал у вас куницу с дыма?

– Ну, брал. Так то наш…

– Теперь Святослав – ваш! Етон еще и в гощение ходил![6] В этот год гощения не будет, князю нынче недосуг, а далее поглядим. Как Святослав пожелает. Что Етону давали, то сейчас Святославу давайте. Для Етона же приготовили? Вот это и несите. Поживее, отцы, а не то мои отроки сами поищут. Мне с вами здесь до весны круги[7] водить недосуг.

Унерад с трудом сдерживал досаду. Святослав покинул Плеснеск во время жатвы и пустился в объезд своих владений на правом берегу Днепра: по землям бужан, лучан, волынян, далее собирался к древлянам и дреговичам. Своих доверенных людей с дружинами он рассылал по рекам, и молодые бояре состязались меж собой, кто привезет дань больше и лучше. Сам князь собирался вернуться в Киев через Припять, а Унераду досталось идти назад по южной окраине этих земель, вдоль Моравской дороги. Он и его отроки не были дома уже больше полугода. Все устали, измучились от каждодневных переездов, от споров и раздоров с упрямыми весняками[8], не желавшими принять перемены. Но этот утомительный объезд близился к концу: впереди Горина, за ней – земля Деревская, а древляне покорены десять лет назад и свыклись со своим положением.

Обещана глядела почти из первых рядов – из-за плеча Городеи, но та была ниже ее ростом, и Обещане было все хорошо видно. Теперь, когда киянин почти кричал на Плетину, ракрасневшись от злости, Обещана вдруг уловила воспоминание, что уже какое-то время скреблось в сознании.

…В последнее свое девичье лето Обещана видела огненного змея. Ничего более жуткого она не встречала за всю жизнь: пламенный столп носился над заросшей делянкой, пожирая сухую траву и молодые, едва в человеческий рост поднявшиеся деревца. Столп огня стремительно вращался, закручивался вокруг своего нутра, будто в неутолимой ярости пытался пожрать и себя самого; в нижней части его пламя было ослепительно-желтым, как солнце, а выше делалось рыжим, и ветер трепал его, будто стоящую дыбом косу самой Марены. Огненный змей яростно шипел, не переводя дыхания, метался над окутанной серым дымом землей. Обещана с братом Хотишкой наблюдали за ним с другой стороны реки – лежа за кустами и вцепившись в мох. Окаменевшие от ужаса, они не хотели смотреть на злого духа, но боялись отвести глаза.

Через реку змей не перебрался – пометавшись и сожрав все способное гореть, ослабел, опал и втянулся в землю. Лишь серый дым висел над старой делянкой, через реку несло душным запахом гари. Тогда выгорел большой участок леса на той стороне – лето выдалось жарким.

Не день и не два Обещана содрогалась, вспоминая огненного змея и его яростное шипенье. Жуткий мир злых богов опалил ее своим дыханием – не в сказании, не в басне, а наяву, светлым летним днем. И как день было ясно – жди беды…

И вот сегодня она вспомнила его. Огненный змей. От киянина Унерада веяло гарью – не от одежды его, но от глаз. Он нес с собой искры пожара. В нем был тот пламенный столп, что шипел, метался, погруженный в дым, и бешено вращался, будто пытался в неутолимой ярости сожрать и самого себя…

– Мы тебе не холопы! – Плетина расправил плечи и положил руки на пояс. – Вы, кияне, нас еще не били – а мы на Горине-реке перед Купалиями били вас! Погоди распоряжаться…

– Взять этих! – приказал Унерад.

Плетина даже не расслышал негромкий голос киянина за собственной речью, которую Унерад и не собирался слушать. И совсем того не ожидал, когда к нему и к каждому из троих других старейшин подскочили по два отрока, заломили руки назад и мигом утянули за свои ряды. И там, пока ему сноровисто вязали руки, Плетина успел лишь пожалеть – да какого лешего они все в Драговиже были так беспечны! Ждали русов, посмеиваясь, будто русалочий обход полей по весне. Что же Воюнко не упредил! Могли бы людей из весей собрать, вооружиться, домочадцев, скот и припасы спрятать в городец… Вышли волкам навстречу с голыми руками… а те путы мочальные наготове держали.

– Соберем до ночи все положенное – отпустим ваших отцов! – кричал Унерад, перекрывая вопли возмущенных и испуганных драговижичей. – А не соберем – головы им срубим. Расходись! Расходись по домам! Готовьте дань – мы сами по дворам пройдем. Не толпись! Живее! По домам!

Топоры и копья в руках его людей делали эту речь весьма убедительной.

– А ну пусти отца моего! – Домарь, красный от возмущения, выбился из толпы и бросился на русский строй, как на стеночном бою, пытаясь пробить плечом с разбегу.

Но красные щиты с белым соколом сомкнулись перед ним и сильным толчком отбросили назад. Все это отроки Вуефастича проделывали уже много, много раз.

– А ну, парни! – С трудом удержавшись на ногах, Домарь оглянулся к родичам и махнул рукой. – Давай! Что стоите, пока отцов наших бесчестят!

Толпа дрогнула. Драговижские отроки и молодцы уважали Домаря и слушались: в ответ на призыв человек десять устремилось вперед, даже не думая, что из этого выйдет.

И тут же, едва сделав шагов пять, резко подались назад – перед глазами сверкнули жала выставленных копий, вознеслись топоры. Драговижские молодцы качнулись назад, разведя пустые руки.

– Топоры! – крикнул Домарь и первым пустился бегом к себе, в свою новую избу на краю предградья.

Толпа рассыпалась: одни побежали в городец, другие – по улице предградья. Среди суеты и криков Обещана со всех ног пустилась вслед за мужем. В смятении она не понимала, что происходит и что будет дальше, но Домарь знал, что делать, и она бездумно следовала за ним.

Однако догнать его не сумела. Когда она, запыхавшись и на ходу поправляя сложно намотанную намитку с бахромой на лбу и длинными концами за спиной – все же пышный убор молодухи не очень удобен для бега, – вбежала в избу, Домарь уже рылся в углу, где стояла его охотничья рогатина и висел на стене лук. Лук был не готов к бою, и Домарь, поставив рогатину около двери, выбрасывал все из короба, отыскивая кошель со свернутыми тетивами. Когда-то он объяснял ей: тетивы, что жильные, что из льняной нити, нужно хранить в избе, где сухо и тепло, иначе отсыреют, будут тянуться, гнить и пропадут. Ее отец тоже делал так, но Обещана слушала мужа с чувством, будто он открывает ей истины, которыми владеет лишь он один. Для нее в эту осень вся жизнь началась сначала.

На шум шагов жены Домарь лишь слегка обернулся и вернулся к своему делу.

– Где мои тетивы? – Глаза у него были такие, будто он ее не узнал. – Ты никуда их не девала?

– Да на что мне? – Обещана всплеснула руками. – Что ты хочешь делать?

– Найди! – Домарь вытряхнул весь короб прямо на пол, а сам снял со стены лук.

Обещана торопливо присела и стала искать кожаный кошель. Но едва протянула руки, как у двери послышался шум шагов и еще какие-то непривычные звуки – постукивание, позвякивание…

Она вскочила – что же засов не накинула-то? Дверь открылась, и в нее просунулся сперва щит, потом голова в шлеме. И вот они уже стояли в избе – четверо в шлемах, все на одно лицо. Боярина в красном плаще с ними не было.

– Показывай, что есть, – велел один Домарю из-под кольчужной сетки, закрывавшей всю нижнюю часть лица, так что на виду оставались одни глаза. – А ковыряло свое поставь.

– Напорешься еще с испугу, а мы отвечай за тебя, – добавил другой, в шлеме с наносником, – юный, лет семнадцати, но самый рослый из всех.

По-славянски они говорили совершенно свободно, как на родном языке, лишь выговор немного отличался от волынского. Это удивляло Обещану, считавшую, что все русы – варяги из заморья.

Прижавшись к стене, Домарь быстро переводил взгляд с одного лица на другое, но видел только железо полумасок и бороды: русую, рыжеватую. Стоявший ближе двинул топором, показывая на рогатину в его руке. Домарь медленно прислонил копье к стене.

– Укладку открывай, хозяйка, – велел первый Обещане.

Она вопросительно глянула на мужа, но Домарь не отрывал глаз от русов. Тогда она придвинулась к скрыне и дрожащими руками подняла крышку.

Русин с кольчугой на лице шагнул ближе, сорвал и отбросил холстину, которой было прикрыто содержимое скрыни. Обещана задрожала: казалось, в самое ее нутро лезут эти чужие руки. Там ее приданое – все то, что родители отправили к Плетине на другой день после того, как отпустили из дому саму дочь. Для чего? Чтобы русин рылся в ее нажитках, будто в сору, выбирая, что поценнее?

– Хорошо живешь! – Рус выдернул из-под свертков тканины связку куньих шкурок – десяток на ивовом пруте. – Тут на десять лет хватит. Чего ж сразу за копье хвататься – тебе ж есть чем заплатить!

– Мы вам не должны! – сквозь зубы ответил Домарь. – Сперва надо ряд положить…

– Вот мой ряд! – вразумительно, как дитяте, ответил русин и показал рукоять меча в ножнах. – И куда мы приходим, там уже все нам должны. Чем крепче уразумеешь – тем целее будешь. Пошли, дренги! – бросил он своим и подался к двери, держа в руке десяток куниц.

– Куда все-то понес! – вскрикнула изумленная такой наглостью Обещана. – Одну же вам…

– Соберем что нужно – лишнее вернем, – бросил русин на ходу.

Но Обещана поверила ему не больше, чем он сам верил в эти свои слова.

– А ну отдай!

Обещане будто огнем полыхнуло в лицо – так она возмутилась. Ее куницы, отцом ей данные на будущее приращение хозяйства, какой-то выползок подхватил, будто пук сена, и уносит! Без ряда, без закона! Она метнулась следом и вцепилась в своих куниц, даже почти вырвала – русин не ждал нападения от молодухи.

– Ого! – Одной рукой хватая шкурки, другой он отпихнул ее; его спутники засмеялись. – Бойкая куница какая!

– Отдай, не твое! Это приданое мое, это не на дань!

– Приданое? – Русин прищурился, и Обещана впервые увидела его глаза между верхней кромкой шлема и кольчужной завеской. Немного опухшие, покрасневшие от недосыпа, эти усталые глаза цвета железа впервые взглянули на нее, как на живое существо. – Ты ж только год как замуж вышла, да? – Он оценил ее убор с красной бахромой. – А «княжое» платили со свадьбы?

– Кому платить было? – Обещана попятилась.

«Княжое право» она приготовила самым первым – едва в двенадцать лет плахту надела. Думала, что приведется самому Етону дар подносить, старалась, как для бога. «Княжое право» выплачивают с каждой свадьбы и с рождения каждого дитяти – отрезом беленого льна на рубаху, и чем лучше тканина, тем больше чести.

– «Княжое право» своему князю платят. – Домарь подошел к ним, стараясь заслонить собой жену. – А наш князь – Етон. Как придет гостить, так и получит. А вы берите вашу дань, а на иное пасть не разевайте.

– Богов побойтесь! – вставила негодующая Обещана. – Куниц отдай. Это мне отец в приданое дал. Да ты знаешь, кто мой отец? Обидите нас – он на вас гнев богов призовет, вас Перун треснет, мокрое место останется!

– Это кто ж такой? – спросил русин с бармицей; похоже, он из этих четверых был старшим.

– Мой отец – Воинег из Укрома, старший жрец всех укромичей и всех гориничей, потому как наш род на Горине из бужан старший!

Русины переглянулись.

– Это здешнего боярина сын, – негромко напомнил молодой и слегка кивнул на Домаря.

Пришельцы обменялись взглядами, потом тот, что стоял к Обещане ближе всех, переложил в другую руку топор, схватил ее за плечо и толкнул к двери, так что она оказалась за спинами русинов.

Обещана вскрикнула; Домарь метнулся к ней, но перед лицом его оказалось лезвие топора.

– Зарублю! – хриплым голосом пообещал тот, что ранее не произнес ни слова.

По выговору его было слышно: вот это варяг, плохо владеющий славянским языком и едва уразумевший ход беседы. Но это слово он произнес с той легкостью, какую дает прочная привычка.

И по глазам его, полным равнодушной решимости, было видно: угроза не пустая.

– Молодайка со стариками посидит, пока все дело не сладим, – сказал тот, что под бармицей. – А ты будь умником. Полезешь в драку – сиротой останешься.

– И то ненадолго! – хмыкнул молодой верзила.

Обещана молчала и не шевелилась. Вдруг оказавшись в окружении плеч и спин, обтянутых железной чешуей, она будто застыла: ее волю сковало давление чуждой, холодной силы. Было чувство, что она – птенец меж камней, вот чуть сдвинутся – и раздавят. И что им ни скажи – не все из них даже понимают человеческую речь. Голова шла кругом от потрясения. Она выросла в почете, которым был окружен ее род, в уважении к законам и обычаям – а теперь все их отбросили, будто сор смели. С ней, Воюновой дочерью, обращались, как с холопкой безродной! Но она молчала: этим людям и правда ничего не стоило сгубить и ее, и Домушку, и любого, кто встанет на пути. Ни имени, ни рода не спросят.

Русин с бармицей глянул на рогатину, прислоненную к стене, на руку Домаря, которая было дернулась в том же направлении. Видно, русин прикидывал, как бы завладеть оружием, но не решился снова вступать в жилье, откуда забрали и куны, и хозяйку.

– Сиди тихо, добра тебе желаю, – почти с сочувствием посоветовал он Домарю. – Много мы вас таких видали, бойких. Если что, жалеть не буду. Жизнь любой дани дороже. Добра наживешь, а жизнь теряют в один вздох и навсегда. Слушай меня, я знаю.

Хлопнула дверь за спиной Обещаны.

Вдоль улицы предградья ее повели в городец. Везде между избами ходили русины с разной поклажей, перед клетями суетились женщины. В городце перед избой Плетины стояли двое саней, в них лежали две медвежины, свертки шерстяной тканины, головы воска, бочонки меда, вороха лисьих, беличьих, бобровых шкур. Возле саней стоял Богуша, хозяин одной из лошадей, и отчаянно доказывал что-то боярину Унераду; тот молчал и, судя по лицу, не слушал. Потом сделал знак – и двое отроков за плечи вытолкали Богушу прочь.

Молодец с бармицей наклонился к Унераду и что-то коротко сказал, тот кивнул в ответ. Обещану повели в избу.

Знакомая изба Плетины, свекра родного, казалась новой и чужой, хотя еще стояла у печи забытая квашня, где Городея с утра поставила опару на «сладкие» лепешки. Вот тебе вышла и сладость!

Обещану трясло. «Тесто перестоит…» – мельком думала она, поглядывая то на опару, то на растерянное лицо Городеи. «Что с нами будет?» – билось в мыслях Обещаны, но рот словно заперли на невидимый замок. По разговорам Плетины с братьями, сидевшими здесь же под стражей, она понимала: они, старшие, опора племени укромичей, знают не больше нее. Пришла такая беда, от какой не спасают родовые поконы.

День тянулся без конца. Приходили русы, что-то приносили, что-то докладывали Унераду. Тот иногда заходил, садился к столу, хлебал из горшка и грыз вареную курицу – приказал Городее приготовить. Часто выходил, осматривал добытое, иногда с кем-то спорил. И чем дальше, тем больше изумление и возмущение сменялись в душе Обещаны тоской и недоумением. Это не сон. И никто не приходит на помощь. Пусть даже к ночи русы уйдут, как обещали – они, драговижичи, останутся ограбленными, униженными, оплеванными… Где их добрая слава меж бужан?

Но тут пришла еще одна мысль, от которой в груди лизнуло холодом. А что, если то же самое по всей Горине творится? По всей земле Бужанской?

Свой князь не то жив, не то мертв… Чужой князь налетел, как змей огненный… грабит, будто обры… Изба, такая всегда опрятная, была завалена пожитками, своими и чужими, пол покрылся мокрыми следами, рассыпанной соломой и даже комками навоза, что приносили на ногах. После полудня русы привели Миляту – отрока пятнадцати лет, Рыкова сына.

– А ты чего здесь? – удивился Плетина: Рык не такого хорошего рода, чтобы его отпрыска брать в таль[9].

– Так за дань меня! – Парень шмыгнул носом, с трудом удерживая слезы. – Отец скору-то попрятал, какая была. Это мать его подбила: увези да увези! А то придут, говорила, вынесут все… Он и увез все на заимку в лес. А теперь эти говорят: нет ничего – паробка возьмем в челядь. Это меня-то! В челядь!

– Да как – в челядь? С ваших куна полагается, как со всех, а человек не куну стоит!

– Они сказали, на месте взятый отрок стоит гривну. За двадцать дворов, сказали, возьмем паробка, а вы меж собой сами как хотите разочтетесь.

За оконцами уже темнело, когда русы наконец собрались восвояси. Им еще предстоял путь до Горинца – за полночь доедут.

– Ты, мать, собери молодухе что-нибудь, – велел Городее Унерад. – Она с нами.

– Куда – с вами? – не поверил Плетина. – Вы же собрали… собрали все нужное?

– Собрали кое-что, но волость еще не всю обошли. Пока молодуха с нами, Воюн укромовский смирным будет и других уймет. А пойдем за Горину – ее вам оставим.

– Да есть ли совесть у вас! – Плетина опешил от этого нового бесчестья. – Молодую, первый год замужем, в чужие люди… сором какой и ей, и роду всему!

– Не тронет ее никто… если вы дров не наломаете. Ты пойми, дурья голова. – Унерад шагнул к Плетине и сделал движение, будто хотел взять его за насов на груди, но передумал. – Я же вам как лучше хочу – чтобы все тихо, без драки, без крови… Кровавый ручей только пусти – он рекой обернется и всех смоет. Твоя невестка у нас – ты за своими последишь, чтобы сидели смирно. И разойдемся без драк – и вам хорошо, и нам.

Вполголоса причитая, Городея забегала меж укладок, собрала в короб пару сорочек, рушник, гребень, чулки, съестного. Обещана провела рукой по убору на голове, по кожуху на груди, безотчетно оправила пояс – словно хотела убедиться, что она существует во плоти, что ей не мерещится это безумие.

Вот ее повели наружу. Во дворе русины седлали отдохнувших и покормленных коней. Теперь у них появился обоз: четверо саней с разнообразной поклажей, в том числе свиная туша и две овцы со связанными ногами. За воротами толпились драговижичи, наблюдавшие, как увозят их добро. Обещана шла между русами, опустив глаза, с таким чувством, будто ее тут на позор водят. Как будто она уже заодно с чужаками. Нечто невидимое, но ощутимое провело такую глубокую борозду между нею и драговижичами – соседями, мужниной родней, – что она казалась себе мертвой среди живых. Однако даже когда ее отпустят, это не смоет с нее срама пребывания в чужих руках. Бабы будут коситься… а то и муж откажется, скажет, невесть под кем побывала… От острой обиды на глазах горели слезы. Обещана жмурилась, стараясь их удержать, и едва видела, куда идет. Хотелось всему свету белому закричать о своей обиде, но страшно было оглашать позор своего рода.

Почти первым, кого она увидела за воротами, был Домарь. Он стоял впереди ватаги парней и молодцев и ждал. Увидев жену, двинулся было к ней, но два копья преградили ему дорогу.

– Она с нами, – бросил Унерад. – Дня через три заберешь в Горинце.

– А ну оставь молодуху мою! – Домарь даже не вслушивался, понимая одно: у него уводят жену, покрывая позором на всю жизнь. – Отпусти, сказал!

– Люди, да вы поглядите! – завопила Любохна, мать Миляты – та, что подучила мужа спрятать свою охотничью добычу. – Детей наших уводят, женок уводят – а вы смотрите! Сыночек мой, дитятко мое ненаглядное, да куда же тебя ведут-то злыдни эти!

Толпа качнулась ближе. Домарь бросился на русов, норовя прорваться к Обещане, но его снова оттолкнули. Любохна вцепилась в Миляту и попыталась вытащить из строя; русы тянули парня в одну сторону, бабу – в другую, но она села на землю, не разжимая рук и непрерывно вопя. Завопил и сам Миляй, опасаясь, что его разорвут.

Обещана не сводила глаз с Домаря, но не успела увидеть, откуда в руке его взялся топор.

– Бей их! – во всю мочь закричал он.

Молодец не сидел сложа руки весь этот день, после того как русы пленили его отца и жену. Видя, как русы дерутся с Любохной, а Домарь пытается пробиться к жене, мужчины и парни, загодя подготовленные своим молодым вожаком, всей толпой устремились на чужаков.

– Щиты! – заорал Унерад, хватаясь за висящий на седле шлем.

Топоры громыхнули о крашеное дерево щитов. Драговижичи напирали густой толпой, но только первые ряды могли пустить в ход оружие. Но и этого было довольно, чтобы перейти черту. На снег брызнула кровь. Обещана взвизгнула – почти под ноги ей упал Рык; шапка слетела, на лысине ярко алела кровь.

Она присела, прячась за санями и продолжая визжать. Вокруг гремело сражение: стук топоров по щитам, хриплые крики, брань. Сперва все это навалилось почти ей на голову, и она сжалась в комок, ожидая, что вот-вот ей конец придет. Будто вдруг злые игрецы подхватили да забросили в самое сердце грозовой тучи.

Но как-то очень быстро вокруг стало свободнее. Обещана подняла голову и тут же зажмурилась: перед ней лежало уже три тела. Уступая числом, русы были гораздо лучше вооружены, защищены и более опытны; отразив первый натиск толпы, они погнали драговижичей прочь. Не войско, а вооруженная толпа, те рассыпались, как только их строй был прорван, и дальше каждый был за себя: кто яростно дрался, кто искал спасения. На истоптанном снегу позади толпы остались обильные следы крови, оброненные топоры и шапки. Были и тела. Кричали и стонали раненые. Мелькали кольчужные спины и затылки шлемов: русы продолжали бой.

Опомнившись, Обещана метнулась в сторону – бежать, пока цела! Но тут же перед ней вырос тот варяг, который знал по-славянски только слово «зарублю». Зверски выпучив глаза, он раскинул руки и схватил ее; Обещана отбивалась, но варяг закинул ее к себе на плечо, будто она ничего не весила, и бегом устремился к своей лошади. Бросил молодуху перед седлом, сам вскочил на коня и, одной рукой придерживая Обещану, подобрал поводья. Она перестал биться, боясь упасть, и лишь пыталась уцепиться за что-нибудь; а лошадь уже мчалась вниз по тропе, к реке. Вокруг мелькали люди и кони, в лицо летел снег из-под копыт, еще доносился шум схватки, но ничего видеть Обещана, зажмурившись от страха, не могла.

У реки варяг придержал коня. Русы вновь собирались в отряд, возвращаясь после схватки. Тяжело дышащие, они обменивались восклицаниями, бранились, кто-то кому-то перевязывал рану. Часть их речей Обещана понимала, часть – нет: говорили по-варяжски.

Ноздрей коснулся запах гари. Извернувшись, Обещана бросила взгляд на городец: оттуда густо валил дым, поднимаясь над частоколом. Долетали крики. Да что же это творится? Рушится весь белый свет, небо падает на землю!

Пошел снег – будто и впрямь на небе тоже что-то прохудилось. Русы подвели последние, четвертые сани с поклажей.

– Ну все, теперь будут тушить, не полезут, пес твою мать! – услышала Обещана злой голос Унерада. Шелковую шапку на бобре он успел сменить на шлем, из-под которого виднелись войлочные края подшлемника. – Трогай!

Никто на них не нападал. Драговижичей отогнали и заставили тушить пожар в избах городца – те отстали от русов. Обещана, больше не в силах висеть поперек конской спины, стала сползать – да хоть растопчите меня!

– Молодку на сани! – крикнул кто-то.

Чьи-то руки перехватили ее, пронесли несколько шагов и посадили на мешки. Обещана подобрала ноги, приподнялась, отодвигая от глаз сползшую намитку. Огляделась, переводя дыхание.

Сани ехали уже по льду. Позади высился на мысу Драговиж, над ним клубился дым. Русы верхом окружали сани. На соседних санях Обещана увидела два тела в кольчугах, но не сразу сообразила, что это – их убитые.

– Чтоб вас Мара в ступе прокатила, тролль твою в Хель! – выбранился Унерад, оглядываясь на городец. – Двое «холодных» у меня за ваших куниц клятых! Двое, Стенар! Вот опять как в тот раз!

И вдруг, на глазах у Обещаны, Унерад резко дернулся назад и завалился с седла. Стрела, пущенная из городца невидимой, но твердой мстительной рукой, ударила его прямо в лицо…

* * *

Поговорив с прибывшими боярами, Святослав велел им отправить людей в старые Олеговы дружинные дома, а самих повел к матери. Поэтому Эльге не пришлось долго мучиться от любопытства, с чем они приехали и что там вышло с бужанской данью: уже скоро княгиня, одетая в зеленое греческое платье с золотыми цветами, входила в свою гридницу, где ее ждали гости.

Челядь сновала между погребами и поварней. Эльга, пройдя к своему знаменитому престолу белого мрамора – троносу, привезенному из Царьграда, – взяла у кравчего окованный серебром рог. Прибывшие стояли перед лавками, дожидаясь, когда хозяйка пригласит их сесть. Перед вступлением в город бояре привели себя в порядок, надели чистые сорочки и дорогие кафтаны греческого самита. Из оружия при них были только рейнские мечи-корляги на плечевой перевязи, их рукояти и перекрестья украшали золотая, серебряная, медная всечка; на узких кожаных поясах блестели серебряные бляшки хазарской работы. Унерад, самый молодой и самый рослый из четверых, выглядел исхудавшим, но румянец уже проступил на его щеках над низко растущей рыжеватой бородкой. Темно-рыжие волосы над высоким лбом у него обычно стояли дыбом, зрительно делая вытянутое лицо еще длиннее, но сейчас их прижимала опрятная полотняная повязка, проходящая через лоб наискось и прикрывавшая правый глаз. Тем не менее он улыбался княгине.

Эльга, в роскошном греческом платье, с белым убрусом на голове, с ожерельем из смарагдов и жемчужин, скрепленных золотыми петельками, с золотыми греческими же подвесками на очелье, была как солнце, к которому они наконец вернулись, пройдя темные леса и сам подземный мир. Солнце, готовое вознаградить их за все испытания – лаской, честью и славой. Улыбающееся ее лицо будто испускало лучи – нигде более между Царьградом и Румом не найти никого, подобного ей.

– Да будьте благословенны в Киеве, дети мои, храбрые мужи! – Эльга искренне улыбнулась Болве, Моляте, Бергтуру и Унераду. – Рада видеть вас в доме моем, живых и… – она невольно метнула взгляд на Унерада, – сохраненных богами для родичей и князей ваших.

Сколько раз за минувшие двадцать лет она стояла перед своим престолом – сначала в старой княжьей гриднице на Щекавице, потом здесь, на Святой горе, где поставила себе новый двор, – встречая вернувшихся вождей русской дружины. Они возвращались с войн, из торговых и посольских поездок, с походов по дань. Был ли хоть раз, чтобы вернулись все, целыми и невредимыми? Подавая рог живым, она всегда отпивала из него и во славу павших. И с годами все яснее ощущала их молчаливую рать у себя за спиной. Ингвара, своего мужа, Хельги Красного, Эймунда и Олейва – своих братьев, Свенельда, который в ранние годы был ей кем-то вроде свекра. Бояр и воевод, что сложили головы на путях половины мира, от далекой жаркой Пафлагонии до холодных северных лесов. С годами их становилось больше. Но и эти, живые, что стояли перед ней, приносили ей победу, добычу и славу из все более дальних и дальних краев. Рог в ее руках был полон ратной славы руси – к ней они приобщались и ее они пополняли.

Все четверо подошли к ней: сперва Болва, затем Унерад, Молята, а после и Бергтур – по старшинству не лет, но знатности и положения. Эльга отпивала из рога, передавала боярину, потом целовала гостя. Лицо ее выражало самую живую радость, и Унерад опустил взгляд, скрывая влажный блеск в единственном глазу. После того что он перенес, ласковый привет княгини в этой гриднице, где стоял тронос белого мрамора, а на стенах висело оружие русской дружины, трогало за сердце по-особому. Никакой на свете мед не мог быть слаще того, что золотился в окованном серебром роге в ее белых руках, украшенных дорогими перстнями.

С боярами пришли только их телохранители и оружничие – те уселись за дальний конец стола, ближе к двери. Взойдя на свой тронос, Эльга сразу заметила в конце палаты молодую женщину – совсем юную, вчерашнюю деву, но на повой ее был повязан простой серый платок. Это означало, что она вдова – иначе головной убор столь молодой жены должен быть пышнее и красивее. Белая свита была из хорошей орницы, и в рядах дружины сборщиков женщина смотрелась как нивяница среди корлягов[10]. Это было неспроста, но всему свое время.

Четыре дружины под общим началом Болвы пришли в Киев последними из всех сборщиков: остальных, тех, что обходили расположенные севернее края лучан, еще раньше привел домой сам Святослав. Болва со товарищи привез более свежие новости о земле Бужанской, и Эльге о многом хотелось их расспросить.

– Угощайтесь, – сдерживая любопытство, княгиня указала на стол, где челядинки выставляли перед гостями соленую рыбу, хлеб, гороховую похлебку с салом, приготовленную к обеду ее собственным оружникам – то, что можно было подать без задержки. – Я за вашими ближиками послала, пока подойдут, вы поешьте. Потом поговорим.

Начали подходить люди, дружинные бояре и киевские старейшины. Кланяясь княгине, они здоровались с приехавшими и садились напротив, ожидая, когда начнут излагать новости. Вдруг почти все, кроме князя и его матери, встали – вошел Мистина Свенельдич, старший киевский воевода. Это звание он сумел сохранить за собой, даже когда Святослав возмужал: из приближенных молодого князя немало нашлось бы желающих его получить, но всем им приходилось много времени проводить в походах, вдали от Киева, а отстать от князя в делах славы и добычи никто не хотел. Мистина подошел обнять четверых бояр, похлопал по плечу Унерада, что-то сказал ему, улыбаясь. В сорок четыре года Мистина никому в Киеве не уступил бы как силой, так и статью; богато отделанный красно-синий кафтан, меч-корляг с дорогим золоченым набором, пояс в серебре, золотые витые обручья на обеих руках еще усиливали впечатление внушительности от его высокого роста и мощного сложения. Лицо его от возраста несколько огрубело, но стоило ему улыбнуться, задор и вызов в глубоко посаженных глазах, складки возле рта наполняли черты солнечным сиянием. С молодых лет он не утратил способности привлекать к себе всякого, а лишь усовершенствовал ее зрелым рассудком и богатым опытом. Сел он у верхнего края стола, с правой стороны, где располагались люди княгини, ближе всех к ней. Его двое молодых телохранителей устроились среди прочих оружников у нижнего края стола, обменявшись кое с кем из прибывших дружеским тычком.

Отроков за их концом стола угощали тем же, чем и бояр, – разложили хлеб, налили в большие миски похлебки, выложили ложки. Мо́лодцы не заставили себя упрашивать, но незнакомая молодая вдова, как заметила Эльга, ничего не ела. Примостившись на самом конце скамьи, она сжалась, явно чувствуя себя нехорошо.

– Что за женщину вы привезли? – на северном языке обратилась Эльга к Болве, что сидел к ней ближе всех за левым, гостевым столом.

– Таль, – коротко ответил он. – И в какой-то мере выкуп за Унерадов глаз, – он слегка усмехнулся. – Это длинная сага, госпожа моя. Дозволь нам поесть, чтобы не излагать такую занимательную повесть с набитым ртом.

– Она хорошего рода?

– Весьма. Мы так поняли, лучшего на всей Горине. Не смотри, что она так худо одета – ее отец старший жрец в тех местах.

Легким знаком Эльга подозвала Малушу и кивнула ей на незнакомку. Малуша взяла со стола ломоть хлеба, положила на него кусок окорока с блюда, стоявшего перед боярами, прихватила два печеных яйца и направилась к гостье.

– Княгиня просит откушать, – юная ключница поклонилась, подавая угощение. – Где нам хлеб, там и вам хлеб.

Женщина испуганно взглянула на Эльгу, и та располагающе ей улыбнулась, будто была рада гостье. Еще сильнее этим смущенная, та однако же не посмела ослушаться такого ясного приказа и взяла хлеб. Поклонилась в благодарность, осторожно откусила. И замерла, держа кусочек на языке. Это простое действие, которое каждый проделывает столько раз в день, внесло в судьбу Обещаны решительный перелом. Поев хлеба Ольги киевской, она приобщалась к ее дому. Здесь был дом руси, увезшей ее с Горины, самое сердце Киева, очаг хозяйки земли Русской. Проглотив этот кусочек, она, Обещана, порвет последнюю связь с собственным домом.

– Ешь, не бойся, – шепнула ей Малуша, слышавшая слово «таль». – Тебе худого не сделают. И в тальбе люди живут.

Несмотря на юность, она уже перевидала десятки взятых в тальбу – родовитых старейшин, дев и отроков, малых детей. Они жили на княжеских дворах и у бояр – порой недолго, а порой годами. Девы выходили замуж, отроки делались воеводами и, бывало, достигали весьма высокого положения. Иные и умирали в тальбе, ложились в чужую землю, одетые чужими руками, без материнской слезы над могилой. Но и так тоже можно было жить. Малуша, утратившая собственный род в пятилетнем возрасте, хорошо это знала.

Гостья взглянула на нее. По возрасту их разделял всего год-другой – будь они знакомы раньше, то зимой сидели бы на одних павечерницах и собирались бы весной в один круг «ладу петь». Даже роста они были почти одного. Однако судьба сделала их очень разными. Малуша, еще худая по-отрочески, была одета в варяжское платье, крашенное в серовато-зеленый цвет, с короткой низкой желтых стеклянных бус, с маленькими серебряными кольцами на красном очелье, с длинной и толстой светло-русой косой. Выглядела она зрелой и уверенной в этой княжеской гриднице среди бояр и отроков, будто здесь было ей самое место. Обещана, всего на два года ее старше, но уже сложившаяся женщина, лишь немного исхудавшая от всех пережитых испытаний, была одета в белый навершник и черную дергу[11], будто старухи, к которым ее приравняла смерть мужа. Вдовство же не позволяло ей носить украшений. И она себя чувствовала в этом чужом месте, среди чужих людей, хуже, чем в ночном лесу, где вокруг завывают волки.

Глядя на эту нарядную деву, что принесла ей еды, Обещана терялась, не зная, как отвечать. Кто это? Дочь княгини? Это ей казалось вполне вероятным. Однако едва ли княгиня послала бы к ней собственную дочь, за что такая честь?

– Я – Малуша, ключница младшая, – шепнула дева, видя ее недоуменный взгляд, и слегка хлопнула себя по боку, где на поясе ее висели на ремешке несколько железных ключей. – А ты кто?

– Обещана… Воюнова дочь… из Укрома.

– Это где?

– На Горине. Наш род там самый лучший… в доброй славе.

– Ясен день. Иначе бы тебя сюда не привезли.

Малуша хотела еще что-то спросить, но взгляд Обещаны метнулся от нее куда-то к столам. Малуша обернулась: там Унерад встал на ноги и повернулся к двери. Вошли двое. Первым – рослый, полный воевода в дорогом кафтане в греческих орлах, растянутом на выпирающем животе, с длинной седовато-рыжей бородой, которая сама по себе внушала почтение. За ним семенила женщина, тоже довольно полная и одетая в столь же богатую царьградскую далматику, но намного ниже ростом. Едва поклонившись княгине, она устремилась к Унераду; круглое, щекастое лицо ее ходило ходуном от сдерживаемого плача.

– Это его родители, – пояснила Малуша. – Вуефаст и Улыба Унерадовна. Ну, будет теперь крику…

Разговор о том, что и сколько собрали, прервался, пришлось сразу перейти к рассказу о том, как Унерад лишился глаза. Видя, что речь зашла о ней, Обещана снова сжалась и положила на стол хлеб и мясо, успев откусить всего-то раза два. А смотрели на нее часто: она была живым подтверждением правдивости рассказа.

Если бы она подняла глаза, то увидела бы, что сама княгиня посматривает на нее скорее с сочувствием, чем с осуждением. Эльга сама была вдовой, и, хотя она прожила с мужем четырнадцать лет, ей нетрудно было представить, каково потерять его в первую же зиму.

А вот кого злосчастья молодой вдовы занимали мало, так это Святослава. Он нарочно привел бояр прямо к матери, а не к себе, и рассказ сборщиков оправдал его надежды.

– А ты говоришь – погосты! Посадники! – воскликнул он, показывая Эльге на Унерада. – Какие там погосты, у волынян! Они на сотенную дружину с топорами кидаются, лучших моих людей калечат! Был бы я на твоем месте, Радята, – у всех мужиков тамошних правый глаз бы вышиб за твой. Чтоб знали в другой раз, как княжьим людям в спину стрелять.

– Ничего дивного, что эти люди воспротивились, – сказала княгиня. – Мы ведь говорили об этом с тобой и дружиной. Ведь не в первый раз, есть опытные люди! Этот год нужно было пропустить. Собрать в Плеснеске общее вече. Чтобы Етон сам перед всеми лучшими мужами подтвердил, что отныне земля Бужанская платит дань Киеву. Тогда бы и обсудили, сколько платить, чем и когда. Чтобы все бужане увидели тебя и твоих бояр. Принесли тебе клятвы покорности. И тогда без возмущения отдали бы то, о чем было уговорено.

– Но с них спрашивали только то, что они должны были Етону! – ответил Святослав, едва дождавшись, когда мать договорит. – Только то, что они платили Плеснеску уже сто лет! А тому князю или другому – не их собачье дело, за это право я с Етоном сам разобрался!

– Откуда им было об этом знать? Ведь старейшин Драговижа летом в Плеснеске не было.

– Им сказали! – Святослав кивнул на Болву и Унерада.

– Откуда им было знать, что это твои бояре, а не какие-нибудь лесные викинги, что пришли их грабить, твоим именем прикрываючись.

– Им не надо было ничего знать! – жестко ответил Святослав. – Им надо было только отдать приготовленное, и все! Я не собираюсь терять дань даже за один год! Ты будто не знаешь, чего стоит содержать дружину! Я не намерен всю жизнь сидеть дома, и мне пригодится каждый хвост!

– Если бы ты все сделал по закону, этого сражения не было бы. Ничего этого не было бы, – Эльга выразительно кивнула на Унерада, имея в виду, что он сохранил бы глаз. – А ведь могло выйти еще хуже. У вас могло быть больше убитых. Теперь бужане весь год будут рассказывать друг другу о беззакониях, творимых русью. Да преувеличат все в десять раз. И к следующей зиме наших людей там встретит войско.

– Етон не посмеет собрать против меня войско. А если посмеет, то это будет первая и последняя его война.

– К чему воевать на одной и той же земле каждый год заново? – воскликнула Эльга. При всем ее терпении упрямство сына выводило ее из себя. – Дани от этого больше не становится. У тебя и так есть законные права на бужанскую землю. Это уже наши люди! Тебе не нужно применять к бужанам силу, – увещевала Эльга, отгоняя мысль, что именно это ему и не нравится. – Нужно только положить ряд и обращаться с ними по закону, как со своими. Если все время творить им насилия, они никогда не сделаются частью Русской земли.

– Они не наши люди. Они – наши рабы! – гневно воскликнул Святослав. – Я выбью из них привычку своему законному князю противиться. Им еще мало досталось – надо было весь этот чертов городец спалить и всех, кто годен, в челядь взять. Пусть у древлян спросят, каково им пришлось!

– Сейчас ты продашь челядь и получишь хорошие скоты, но на другой год там будет некого обкладывать данью. И на следующий, и еще десять лет!

– К чему терять своих людей на уже завоеванной земле! – основательно заметил Мистина. – Ты же сам говоришь: незавоеванных на свете куда больше! Прошлое лето ты потратил на бужан, но и грядущее, мне так мнится, придется идти опять же к ним.

– А мы ведь так и не сговорились с Константином, – с досадой добавила Эльга. – Греки так ничего и не пообещали по поводу каганата. Мы еще не знаем, что нам ответит Отто. Вы ничего там, у бужан, не слышали о нашем посольстве? – обратилась она к Болве. – Никаких слухов не было?

Мистина тоже взглянул на Болву с ожиданием: среди глав посольства, отправленного к германскому королю Оттону, был его младший брат Лют.

– Нет, госпожа, – Болва качнул головой. – С подзакатной стороны при нас никто не приезжал.

– Пустая эта твоя затея! – в сердцах бросил Святослав. – На кой черт нам немцы? Этот Отто и его пресвитеры?

– Я же тебе толковала, – Эльга устало взглянула на него. – Нам трудно будет заставить Константина признать нашу волю поступать по-своему, пока он не испугается, что нас поддержит кто-то другой и что земля Русская получит Христову веру не от царьградского патриарха, а от епископа из Гамбурга. Ты же знаешь, Отто давно добивается, чтобы его признали августом восточных франков, равным греческим царям. А пока Константин противится ему, он не сможет противиться нам…

Она приводила не все свои доводы в пользу этого посольства, а лишь те, которые могли найти путь к сердцу Святослава. Но князь с досадой махнул рукой: он чувствовал, что в словах матери есть смысл, но вникать в него не было охоты.

– А пока мы не сговоримся с Константином, все твои замыслы превзойти Харальда Боезуба останутся пустым мечтанием, – закончила Эльга.

– Если мы не сговоримся с греками – им же хуже… – проворчал Святослав и отпил из чаши, будто хотел запить вареным медом горькую досаду.

Мать затронула самое важное для него. Воевать на одной и той же земле два, три, пять лет подряд Святослава не тянуло. Прошлое лето принесло ему немало славы: при внуках будут петь на пирах о его поединке с Етоном, когда он мечом отбил право владеть землей Бужанской. Но больше там одолевать некого, а возней в городцах из-за лишнего бобра себе славы не прибавишь. Мир огромен, а жизнь коротка. Была бы воля Святослава, он бы всякое лето покорял уже новую землю. И что эти волынские городки, где все серебро в горсти унесешь? Настоящую добычу берут в других землях – у греков. У хазар. На Гурганском море. Мысленно Святослав уже видел себя там. Но жизнь не сказание, тут по облакам ходячим не поскачешь. Снарядить дружину в дальний поход стоит очень дорого. Пройти за Гурган невозможно без согласия – или покорности – хазар, а бодаться с хазарами неразумно без уверенности, что греки не вмешаются. Греки и хазары – давние враги между собой, но, к чести Киева, русы за последние сто лет показали себя достаточно опасными противниками, чтобы ради удержания их в узде цесарь Константин выступил в пользу кагана Иосифа. Мать обещала помочь делу, но уверяла, что добиться дружбы Константина невозможно без склонности к Христовой вере. Язычникам греки не станут помогать. А вот христианам, духовным своим детям, против хазар, которые жидинской веры, – уже может быть разговор.

Но уладить все эти дела нельзя было одним наскоком. О дальних походах и настоящей добыче пока оставалось лишь мечтать. А мелкие дрязги со строптивыми бужанами и древлянами приводили Святослава в ярость – казалось, он бредет по болоту, принужденный вытягивать ноги из топи на каждом шагу, вместо того чтобы легко и споро шагать по ровному. У него неплохо получалось прорубать себе дорогу мечом, и этот способ он предпочитал всем другим. Превратить топь в ровное место он не умел. Улаживать все эти сложности – хоть с греками, хоть с немцами, хоть с древлянами, – у матери получалось куда лучше.

– Воюн, старейшина укромовский, грозил к Етону с жалобой поехать, – негромко добавил Унерад. Обещана, услышав имя отца, вскинула на него глаза, и молодой боярин тоже посмотрел на нее. – Уж верно, они там до следующей осени затеют что-нибудь…

– Ну, ладно. – Святослав отставил чашу. Спор с матерью никак не приближал его к желанным целям. – Я подумаю… может, пошлем людей к Етону, велим ему вече собрать… терять людей на эти глупости я не могу! – Он прямо взглянул на Унерада, отчасти признавая свою вину в его увечье.

– И что будет с этой женщиной? – Эльга указала на Обещану.

Сотня глаз со всей гридницы устремилась к молодой бужанке. Та охотно залезла бы под лавку, чтобы спрятаться от них, но сидела неподвижно, даже перестала дышать. Киевская княгиня, похожая на Перуницу в своем блестящем наряде, сидящая на высоком престоле из белого камня, ровно на облаке, требовала решить ее судьбу прямо сейчас.

– Ведь ее отец – нарочитый муж? – продолжала Эльга. – Поэтому вы ее сюда и привезли. Будет весьма неразумно новые обиды ему наносить! Вы и так взбаламутили всю округу, когда увели знатную жену от мужа, а потом и сделали ее вдовой!

– Возьми ее себе, – ответил Святослав. – Я тебе ее дарю. Вместо Снежицы будет. Примешь такой выкуп?

Обещана вскинула голову и широко раскрыла глаза – сама не знала, к добру или к худу решилась ее судьба. Взгляд ее скользнул в сторону тех, кого она уже знала, и упал на лицо Унерада.

Во взгляде его единственного глаза, устремленного через гридницу на Обещану, отражалось сожаление…

* * *

…Когда киевский боярин Унерад упал с седла, а на белый снег брызнула кричаще-алая кровь – Обещана была так твердо уверена, что эту стрелу пустил Домушка, как будто видела это своими глазами. Казалось, и русы должны понимать это так же ясно, а значит, они в отместку прикончат ее прямо здесь! Задохнувшись от ужаса, она зажмурилась и сжалась, прикрыла голову руками; вот-вот на затылок обрушится тяжелый, острый, не знающий промаха варяжский топор.

Но русам было не до нее. Увидев, как их боярин валится с седла, иные из них, еще не остывшие после схватки с драговижичами, кинулись было назад, к городцу.

– Стой, йотуна мать! – рявкнул какой-то из русов, и всадники послушно вернулись. – Хель с ними, боярина поднимай!

Русины соскочили с седел и бросились к своему вожаку. Обещана, едва смея приоткрыть глаза, не видела, что они делали, но вдруг ее пихнули, что-то тяжелое и жесткое упало вплотную к ней. Открыв глаза, она отпрянула сама: это рядом с ней на сани положили боярина в кольчуге. Голова его, без шлема, оказалась чуть не у нее на коленях; почему-то ее поразило, что волосы у него темно-рыжего цвета. Половина лица была залита кровью, из глазницы что-то торчало. Обещана отскочила, выпрыгнула из саней, будто это соседство грозило ей гибелью. На нее сейчас никто не смотрел, трое или четверо русинов склонились над телом.

– От наносника отскочила… – долетали обрывки речей.

– Древко расщепилось…

– Вытащить надо…

– Ветошку давай!

– Да держи его, жма!

– Ох ты, еж твою ж мышь…

Двое держали боярина за руки – он был в сознании и пытался схватиться за лицо. Обещана слышала странный звук: скрип сцепленных зубов, сквозь которые вырывался глухой протяжный вой боли. Кто-то придерживал голову Унерада, кто-то наклонился над его лицом, вынул и бросил на сани окровавленную щепку. Злополучно меткая стрела ударила в наносник шлема – в тот самый миг, когда Унерад, на горе себе, обернулся. От удара древко расщепилось, и острая щепа вошла в глаз возле переносицы.

– Прощайся с глазом… – пробормотал русин, видя, что на руки ему вместе с кровью стекает слизь разбитого глазного яйца.

Рану закрыли сложенной ветошкой, примотали льняными полосами, приложили горсть чистого снега. В это время несколько русов стояли перед санями, щитами прикрывая их со стороны городца, но больше никто не стрелял. Кто-то подобрал воеводский шлем, положил на сани рядом с хозяином. Тот, который вынимал щепку, надел собственный шлем, и вот тут Обещана его узнала – это был русин с круговой бармицей, который увел ее из дома.

– Трогай! – сердито крикнул он, вскочив в седло.

Дым над Драговижем все густел, уже мелькало пламя над кровлями. Понятно, почему русов оставили в покое – жители спешили спасти дома и свое добро. Но русы тоже не имели более охоты к битве и тронулись в путь. Довезти живым боярина было важнее, чем продолжать схватку ради мести, и тот, который теперь распоряжался, решил отступить.

В Горинец прибыли ночью. Обещана никогда раньше здесь не бывала – хоть это и не очень далеко от Укрома, но что ей было делать в княжеском городце? В прежние годы Етон, а до того его отец, Вальстен, останавливались здесь, когда обходили землю Бужанскую по дань. В обычное время здесь жила кое-какая челядь и вела хозяйство, разводила скот для пропитания дружины и держала пару десятков лодий на случай, если князь придет по сухому, а дальше на полуночь тронется по Горине. Еще год назад, в первый раз поссорившись со Святославом, старый Етон задумал укрепить Горинец, но успел только заготовить бревна для частокола. Они потом пригодились его противнику-победителю: уже после смерти Етона Святослав продолжил это дело, и его многочисленные отроки за остаток лета вырыли ров, насыпали вал, поставили частокол.

Сейчас небольшой городец был битком набит. Поначалу Обещане показалось, что здесь целая тысяча русов – все то войско Святослава, что в конце весны, перед Купалиями, пыталось взять приступом речной брод. Только на Купалиях ей и случалось видеть так много чужих людей сразу, но здесь все это были мужчины, вооруженные мужчины, чужаки, от которых она не ждала добра ни для себя, ни для рода.

Заведя сани во двор, отроки бережно подняли Унерада и понесли в избу. Тот варяг, которого Обещана про себя звала «зарублю», молча подтолкнул ее туда же. Она боялась его, как медведя: мрачного вида, с низким лбом, с черной бородой, он казался ей еще хуже дикого зверя.

Она вошла, прижимая к себе свой короб; в избе было тесно от людей, горело несколько глиняных светильников на столе. Двое или трое возились с раненым, уложенным на лавку. Обещана не знала, куда приткнуться – куда сесть, куда встать, но один метнулся к печке, погремел пустыми горшками, потом заметил Обещану и сунул ей горшок:

– Воды согрей!

Взяв горшок, она огляделась, заметила у двери кадку. Затем принялась растапливать печь. В избе было холодно: топили только утром, давно все остыло. Кто-то в полутьме колол полешки – прямо в доме. Даже при слабом свете двух-трех огонечков было видно, что изба запущенная, почти нежилая, а изредка приходящие жильцы здесь – не хозяева. Пол был завален сором, углы заплесневели, от постельников на полатях веяло холодной прелью, у печи на приступке громоздились нечищеные горшки и миски и прямо здесь же висели влажные от снега обмотки и чулки-копытца. Между горшками что-то шебуршилось.

– Умеешь за ранеными ходить?

Какой-то из русов взял у нее горшок с теплой водой – тот, который распоряжался. Кольчуги и шлема на нем уже не было, плохо расчесанные светлые волосы из небрежно связанного хвоста падали на плечи, на серую свиту с черными пятнами на подоле – от крови. Обещана не сразу поняла, почему этот совершенно чужой человек кажется ей знакомым. Лишь потом, исподлобья глянув ему в лицо, вспомнила: эти усталые глаза она видела в щели между кромкой шлема и кольчужной завеской. У себя в избе, когда они пришли и забрали ее куниц…

Но даже десяток куниц – немалое богатство! – уже казался мелочью по сравнению с жизнью. Где они теперь, куницы эти? Не обронили в суете?

Рану промыли – тот старший заварил каких-то трав из своих запасов, перевязали снова. Тем временем подошли еще несколько русов – судя по тому, как живо расступались перед ними прочие, это тоже были бояре. От простых их отличала более уверенная повадка, мечи с серебряными рукоятями, висевшие на плечевых ремнях, пояса в серебряных бляшках. У одного из-под свиты виднелся светло-синий кафтан с нашитой полосой узорного красно-розового шелка, остальные были одеты в некрашеную вотолу, как и их отроки.

– Чего с ним? – со смесью беспокойства и любопытства заговорил один и тут же схватился за собственные глаза: – Ой, йо-о-тунова рать…

– Это кто же его? – заговорили другие.

Им стали рассказывать о битве в Драговиже, они подходили посмотреть, обращались к раненому с какими-то словами, но он не отвечал. Потом отошли ближе к двери, встали тесным кружком – с ними был и светловолосый, – стали что-то обсуждать. Отроки несколько раз обращались к нему по имени, но оно было какое-то варяжское, непонятное, и Обещана его не могла ни расслышать толком, ни запомнить.

Бояре ушли, и светловолосый удалился с ними, велев перед этим:

– Следите, не будет ли огневицы.

Несколько отроков остались в избе. Про Обещану, похоже, забыли, и она села на лавку, стараясь поменьше шевелиться. Отроки принесли откуда-то со двора кашу в мисках, один съел половину, потом отдал миску Обещане: обтер ложку о подол сорочки и вручил с ловким поклоном, дескать, вежеству учены. Обещана чуть слышно поблагодарила. Сперва ей казалось диким делить с ними пищу, да еще и есть невесть с каким парнем из одной миски и одной ложкой – совсем недавно она так ела с Домушкой, за их свадебным столом… Вспомнив мужа, она едва не заплакала.

– Да ешь, не бойся! – подбодрил ее тот парень, что дал ложку. – Не отравим, я же сам ел.

– А он хоть и страшный, да не ядовитый! – засмеялся тот молодой верзила.

Веселье прервал стон с лавки.

– Тише вы! – крикнул третий отрок, самый старший. Его звали Озорь. – Растявкались…

Те и сами мигом унялись и вскочили; верзила подошел к Унераду и склонился над ним.

Обещана тоже подошла. С повязкой, закрывавшей оба глаза, раненый казался ей страшным, как мертвец – ведь мертвецы среди живых слепы. Лицо его раскраснелось, лоб блестел от пота.

– Дай чего-нибудь… – Верзила оглянулся.

Обещана намочила в кадке ветошку и подала, тот вытер лежащему лоб.

– Боярин, ты как сам? – боязливо спросил верзила.

Но Унерад не ответил. Чуть позже издал глухой стон.

– Без памяти, – шепнул другой отрок, хотя чего было шептать: Унерад их не слышал.

– Пойду Стенара поищу, – верзила взял с лавки свою шапку.

Обещана взяла ветошку и еще раз обтерла раненому лоб. Неприязнь в ней соперничала с состраданием. Не сразу она решилась к нему прикоснуться: киевский боярин-рус казался ей существом иной породы. Но теперь, когда с него был снят железный доспех и яркая одежда, в простой белой сорочке он ничем не отличался от обычных молодцев. Всего года на три-четыре постарше Домушки, отметила Обещана, украдкой его разглядывая. Судя по имени, отец его – варяг, а мать – славянка, думала она, не знавшая киевских родов. Но спросить не решалась.

Вскоре отрок вернулся и привел с собой того светловолосого, который теперь остался за главного. При его появлении Обещана вскочила и отодвинулась подальше от лучины, в темноту. Светловолосый встал перед лавкой, засунув пальцы за пояс, и воззрился на раненого. Обещана тайком разглядывала его. Внешность у него была более чем примечательная: не красавец и не урод, он не внушал ни восхищения, ни отвращения, но каждая мелочь его облика казалась Обещане настолько яркой и притом чуждой, что пробирала дрожь. Лет тридцати, чуть выше среднего роста, с очень широкими и мускулистыми покатыми плечами, он производил впечатление человека сильного и очень хорошо владеющего своим телом. Этому впечатлению не мешало даже то, что у него не сгибалась левая нога – Обещана заметила это, когда увидела его не в седле. Благодаря этому казалось, что все бесчисленные оставшиеся за спиной битвы до сих пор с ним – волочатся сзади, держась за покалеченную ногу. Он имел продолговатое лицо с крупными чертами, нижняя часть которого была укрыта в густую светлую бороду. Длинный, не раз сломанный нос с горбинкой очертаниями напоминал горный хребет и тоже наводил на мысль о множестве схваток. Русые брови неодинаковые – у левой излом круче, видно, из-за давнего шрама, но сам шрам нельзя было разглядеть в полутьме. Глаза небольшие, узкие, глубоко посаженные. Весь облик русина был летописью жизни, состоящей из одних походов, размеченной ими, как у простых людей течение жизни размечают сев и жатва. Смотрел он всякому в лицо прямо, но как бы исподлобья, взгляд был твердый и притом невыразительный, как у зверя.

– Так и я думал… – пробурчал светловолосый. – Будишка! – Он перевел взгляд на верзилу, своего оружничего. – Найди в коробе брусничный лист, завари ему, и давайте пить. Сидите с ним по очереди, а прочие, – он оторвал взгляд от лежащего и обвел притихших отроков, – спать.

Обещана глянула на совершенно темное оконце и осознала: да ведь уже глубокая ночь!

Варяг вышел, вслед за ним убрался и Будишка. Вскоре отрок вернулся, волоча большой потрепанный короб. Поставил под лучинами, откинул плетенную из бересты крышку, и в избе повеяло пряным запахом от смеси сухих трав. У Обещаны сердце затрепетало – таким родным показался этот запах. Невольно она встала – так и потянуло, будто мать, или бабка Поздына, или Медвяна, отцова сестра и лучшая в волости зелейница, заглянули в эту мрачную избу.

– Ты же в зельях понимаешь? – Будишка поднял к ней лицо, держа в каждой руке по холщовому мешку. – Сыщи, где тут лист брусничный!

Обещана опустилась на пол возле короба и принялась разбирать мешки. Будиша бросился к печи, но там уже грелась вода в горшке: Обещана поставила ее, как только услышала про брусничный лист. Иные мешочки она развязывала, иные только встряхивала и по резкому запаху с ходу определяла, где что. Уж сколько раз, чуть ли не с тех пор как она научилась ходить, Медвяна водила ее с собой в лес – и весной, едва оживут в стволах соки, и летом, на Купалии, когда все зелья входят в волшебную силу, и осенью, когда зеленые дети матери-земли накапливают свои незримые сокровища, готовясь к зиме. Учила, на какой луне что брать, как сушить, как хранить, как заваривать. От этих чужих мешков, сшитых чужим, непривычным швом, на Обещану веяло домом.

– Это гусиная трава, тоже пригодится, – бормотала она, откладывая мешок. – Она раны заживляет, жар унимает, боль прогоняет. Ивы кора… – Она помяла ее через ткань, развязала мешок, повертела в руках полоски сухой коры. – Негодная она, высушена плохо. Да ее настаивать долго, до свету не будет готово. Грушанка… тоже от огневицы полезно.

При помощи Будиши Обещана заварила зелье и поставила близ устья печи настаиваться. Отроки тем временем устроили себе лежанки: кто на лавках, кто на полу, на мешках.

– Ты давай, вот здесь ложись. – Стрёма, второй отрок, что угостил ее кашей, положил на пол возле лавки два-три мешка со шкурками, привезенные из Драговижа. – Чтобы возле него… – он кивнул на боярина, – если чего…

Третий отрок, Озорь, молча бросил на мешки свернутый плащ из толстой бурой вотолы. Он был заметно старше двух других: средних лет, зрелый мужчина, но сколько ему, тридцать или все сорок, определить не удавалось. Лицо у него было худое, костистое, а складка рта, изгиб бровей, но особенно взгляд, напряженный и притом рассеянный, наводили на мысль, что он полоумный. Будто Озорь когда-то был неприятно изумлен, да так и не сумел опомниться.

При помощи Будиши Обещана кое-как напоила Унерада отваром, снова умыла, укрыла. Но жар у него поднимался, он горел и ничего не осознавал.

– Ты спи. Я посижу, – сказал Будиша и сел на край лавки, возле головы Унерада.

Обещана огляделась: не раздеваться же здесь, в чужом доме, среди чужих отроков! Так и легла в запаске[12] и вершнике, только намитку размотала и сняла украшения молодухи с головы, оставшись в повое. Накрылась чужой вотолой, с чужим запахом. Глубоко вздохнула. Как ни мало у нее было надежд на мирный отдых, а все же она ощутила облегчение: слишком она устала, измучилась, и возможность преклонить голову уже была благом.

Несмотря на усталость, спала Обещана плохо. Ей казалось, что она вовсе не спит, а постоянно видит огонь лучин, движение теней, слышит шепот, разговоры по-славянски и по-варяжски. Ни одна еще зимняя ночь не тянулась так долго. В неведомом месте, среди незнакомых недружелюбных мужчин, рядом со стонущим раненым, Обещана чувствовала себя так близко к гибели, что, мерещилось, она может растаять в полутьме сама собой. От мрака, тревоги, бесприютности и неизвестности душила смертная тоска. Все кругом было чужое – люди, стены, каждая мелочь, и эта чуждость резала душу холодным ножом. Наверное, так себя чувствуешь, когда умираешь и сорок дней идешь через неведомые дали до обиталища дедов – не видя вокруг ничего привычного и зная, что все изменилось безвозвратно, навсегда.

Но даже заплакать не получалось: кто увидит ее слезы, кто прислушается к жалобам? Впервые в жизни Обещана чувствовала такое безнадежное одиночество – никого своих вокруг, никого, кто был бы с нею связан! Даже беднягу Миляту увели куда-то в другое место, и уже казалось, что расстались они год назад.

Пришел светловолосый – теперь она вдруг вспомнила его имя, Стенар, и ее что-то толкнуло встать, но на нее никто не обращал внимания, и она притворилась спящей. Стенар осмотрел Унерада, поговорил со Стрёмой – был его черед сидеть с раненым, – потом лег на Стрёмино место, как на свое, и мигом заснул. Тогда и Обещана, прислушиваясь к его тихому сопению, наконец заснула как следует…

И сразу увидела сон – такой удивительно уместный, что уж верно боги для нее припасли. Как будто стоит она в лесу, кругом снег, а перед нею – та самая избушка на курьих ножках, небольшая, будто ларь для дров. И Обещане нужно в нее лезть. А лаз маленький, как для собаки, полезешь – застрянешь. Но делать нечего – надо. И прямо там, во сне, Обещана точно знала, что происходит: ей нужно преодолеть границу между этим светом и тем, которая через эту самую избушку проходит. Но где она и куда ей надо попасть? Она жива, но ей черед умирать? Или она уже умерла и пришло время родиться заново?

И вот суется она в лаз и начинает протискиваться. Еле-еле идет, изо всех сил упирается. Потом опять видит свет и лесенку. Идет на лесенку – а ее там ждет огромный пес, как говорится, с теленка, серо-бурый и лохматый. И будто бы обнимает она этого пса обеими руками, потом смотрит – а у нее в руках уже человек, парень вроде молодой. Она поднимает голову, хочет лицо увидеть…

Вокруг нее тьма с огнями лучин и движение. Внезапно очнувшись, Обещана не сразу поняла, что это уже не сон. Потом вспомнила: она в Горинце, а вокруг – киевская дружина. Показалось, что проспала она лишь несколько ударов сердца. Но все здешние уже были на ногах: Стенар был одет, Будиша помогал ему натянуть кольчугу, еще какой-то отрок, незнакомый, держал шлем и щит.

Русы уехали – невесть куда. Обещана, вдвоем с Озорем оставшись на хозяйстве, чувствовала себя, как та девушка из сказки, что попала в лесную избу к Железной Бабе: та сама в ступе своей уносится на раздобытки, а гостье оставляет разные наказы. За полдень Обещана решилась поменять раненому повязку – от ветошки на глазу уже пованивало. Сделала свежий отвар брусничного листа и змеиного корня. Озорь привел еще какого-то руса, и те вдвоем держали раненого, чтобы не мешал Обещане снимать повязку и промывать рану. Из раны с кровью вытекал гной, Обещана кусала губы, но старалась не морщиться.

– Помрет… – шепнул второй русин. – Воспалилась рана – карачун боярину.

Обещана не оглянулась, но от волнения сильнее прикусила губу. Смерть Унерада не обещала гориничам ничего хорошего. А что, если русы затеют разбираться, кто выпустил ту стрелу? И что, если обнаружат вину Домушки? Но если и не обнаружат – это же убийство киевского боярина, и убили в Драговиже… Если всему Драговижу придется держать ответ, тоже хорошего мало.

* * *

Дружина вернулась почти еще засветло. Услышав шум движения во дворе, Обещана вышла, накинув кожух на плечи; она и боялась возможных новостей, и жаждала узнать хоть что-нибудь. Но еще пока она вглядывалась в толпу, выискивая кого-то знакомого, ее вдруг схватили за руки. Она ахнула, обернулась… и пошатнулась от нового изумления.

Перед ней стоял ее отец, Воюн. Никогда Обещана не видела родного батюшку таким потрясенным, потерянным – лица не было на нем.

– Деточка моя! – хрипло выдохнул Воюн, торопливо обнимая ее. – Ты жива!

– Батюшка! Ты ли это?

Обещана прижалась к нему, вдохнула от плеча отцовой свиты запах родной избы… И будто проснулась: поняла, что это не сон, не морок, не баснь и не сказание. Все ужасы случились взаправду, а что впереди – еще того хуже. И тут она заплакала навзрыд – изумление и растерянность сменились отчетливым страхом перед грозным будущим. Отец сжимал ее в объятиях, но не властен был удержать – воля чужаков, хозяев этого места, могла каждый миг расшвырять их по разным концам света.

– Бедняжечка ты моя горькая… – Воюн гладил Обещану по вздрагивающим плечам. – Вот выпала тебе судьба-недолюшка! Видно, худо мы с матерью богов молили, чуров славили – недолго тебе дали посидеть в золотом витом гнездушке! Темной ноченькой такого горюшка не приснилося, середи бела дня не привиделося!

Под это привычное бормотание знакомого доброго голоса, ощущая ласковое поглаживание знакомой руки и родной с детства запах, Обещана лила слезы, будто река в половодье. Но со слезами выходили горе и страх, на сердце делалось легче: отцовский приговор снимал с нее чужие чары, возвращал в свое гнездо.

– Я так ждала тебя… – бормотал она. – Вчера еще ждала… думала, они к тебе пошлют… ты приедешь за мной…

– А, ты уже нашел ее! – раздался рядом с ними смутно знакомый голос.

Обещана обернулась – к ним подошел тот светловолосый, Стенар. Выглядел он точно так же, как утром, еще в кольчуге поверх свиты, только шлем и щит держал Будиша.

– Ты видишь, ей не сделали никакого вреда, – продолжал десятский, обращаясь к Воюну. – А теперь пойдем боярина проведаем.

Он сделал легкий знак, но в нем сквозила такая уверенность в полном повиновении, что больше никаких усилий прилагать не требовалось. Обнимая Обещану за плечи, Воюн повел ее вслед за Стенаром. Тот шел к знакомой избе, не оглядываясь и не проверяя, идут ли они за ним.

При их появлении Озорь, сидевший возле Унерада, вскочил и поклонился Стенару. Стрёма, Будиша и еще какой-то незнакомый рус уже были здесь и шумно сгружали в углу свое снаряжение – оружие, шлемы и щиты. Что-то наперебой рассказывали Озорю, но мигом смолкли при виде десятского.

– Вуефастич… – Стенар подошел к раненому, наклонился, осторожно тронул его за плечо. Голос его смягчился и стал звучать почти ласково. – Как ты тут?

– Плохо… – донесся в ответ слабый хриплый голос; он звучал как-то придушенно, будто на груди у говорившего сидела сама злыдня-Невея, мать лихорадок. – Жжет глаза… как огнем. И темно… ничего не вижу. Я ослеп… да?

– Одного глаза у тебя не будет, – медленно вымолвил Стенар. – Стрела в наносник попала, древко расщепилось, щепка в глаз вошла – вытек начисто.

– Совсем не вижу… и вторым тоже… Стенар, прикончи меня, а? – выдохнул Унерад. – Дай мне мой меч в руку и…

Он пошевелил свешенной с лавки рукой, будто хотел найти рукоять любимого меча.

– Не спеши! – Стенар сжал его плечо, и Обещана удивилась, какой бодрой уверенностью зазвучал его голос. – Это всегда успеется. Помнишь, что сказал Один? Даже для калеки можно найти дело, а от трупа никому не будет пользы.

– Что мне… слепому… на гуслях играть, что ли? Кощуны петь? Не хочу…

– Ты из-за повязки вторым глазом не видишь. А снять пока нельзя – надо рану поберечь. Тебе зелья давали?

– Давали. Баба давала какая-то… и Озорь потом.

– Это не баба, это дева молодая, красоты несказанной. – Стенар обернулся к Обещане, хотя Унерад сейчас никак не мог проверить правдивость его слов. – Ходит за тобой, как за родным.

– Да толку с этих зелий – леший хрен…

– Эти не помогут – мы другие найдем. А ты ешь, пей и сил набирайся.

Унерад не ответил. Выглянув из-за плеча Стенара, Обещана увидела, что он по-прежнему красен, и особенно выделяется багровым пятном область вокруг выбитого глаза.

– Сорочку ему смените… – бросил Стенар отрокам и поманил Воюна в дальний угол.

Они отошли втроем. Остановились ближе к двери. Обещану трясло: слабый, прерывающийся голос Унерада и ее навел на мысль, что боярину не жить. «Прикончи меня, а?» Неужели это он взыбыль просил…

Остановившись, Стенар повернулся к Воюну и положил руки на низко расположенный кожаный пояс. Обещана поежилась; в этом человеке не чувствовалось злобы, но была решимость, которую не тронуть слезами и мольбами.

– Вот ты сам видел, что с господином моим, Унерадом, – заговорил Стенар, глядя на Воюна. – А он ведь человек не простой. Отец его, Вуефаст, у Ингвара большим воеводой был, в Царьград послом ездил. Дед его, Фарлов, из ближних у Олега Вещего был, тоже в Царьград послом ездил. Мать его – из Угоровичей, полянских бояр, что на киевских горах со времени Кия сидят и даже, как говорят, в родстве с ним были. Умри он – да весь ваш Драговиж в челядь продать и огнем спалить, и то будет мало.

– Так вы уж взяли за него… плату кровавую… – Воюн держался спокойно и сдержанно, но Обещана чувствовала, что он напряжен и сильно встревожен.

– Что плата? Он мне живой нужен. Не хочу я в Киев ехать с телом и отцу-матери сына родного мертвым везти.

– Так это как богам поглянется, – Воюн развел руками. – Кому сколько суденицы жизни напряли, столько и проживет.

На уме у него были другие молодцы, над чьими мертвыми телами уже плачут в Драговиже отцы и матери.

– Ты здешней округи старший жрец?

– Так я же. – Вспомнив, сколько людей за ним, Воюн выпрямил спину, оправил пояс и бороду и из расстроенного отца снова стал одним из лучших мужей племени гориничей.

– Ты с богами умеешь говорить. Потолкуй с ними, чтобы мой боярин жив стался. Ведь коли будет помирать, – светловолосый перевел взгляд на Обещану, – я эту молодуху Перуну в жертву отдам, Вуефастича выкуплю. Уж как сумею! – выразительно добавил он, намекая на то, что его собеседник лучше умеет приносить жертвы.

Обещана коротко охнула и закрыла рот рукой. Ее, он сказал? В жертву? Взгляд молодухи упал на длинный нож в окованных бронзой ножнах на поясе у русина. Она сглотнула. Нет. Такого же просто быть не может! Три раза в год – на Карачун, на Ярилу Молодого и на Перунов день – Воюн резал во славу богов бычков и баранов. Но о человеческих жертвах здесь слышали только в преданиях. И чтобы ее… дочь старшего жреца, какой-то чужак… умертвил на жертвенном камне родного ее Укрома ради того, чтобы Перун взамен сохранил жизнь Унераду – тоже чужаку, киянину?

Обещана бросила беспомощный взгляд на отца. Тот переменился в лице и обнял ее одной рукой, будто защищая.

– Да блуд тебя взял![13] – с возмущением воскликнул он. – Дочь мою в жертву! Она тебе не овца, не раба! Вы ее в таль брали ради меня! Так вон же я перед тобой, делай со мной что хошь, но дочь мою не трогай!

– Когда ее брали в таль, мы все были здоровы, – напомнил Стенар. – Но уже после этого твой зять набросился на наших людей с топором, а кто-то выстрелил вслед уходящим и попал боярину в глаз.

– Да кто бы стерпел – среди бела дня чужие люди жену от мужа водят, прямо из дома!

– В тальбу порой берутся очень родовитые люди, и в этом нет урона чести. Когда князья или даже царь греческий во время войны затевает переговоры, самые первые их бояре идут в тальбу. Худые родом и не стоят ничего. Это делается как раз для того, чтобы все сдерживали себя и могли разойтись мирно. Однако твои родичи оказались слишком неопытны в таких делах и потому чересчур горячи…

– Еще бы! Не плачивали мы дани чужакам уж лет сто, с аварских времен!

– Времена меняются, и чем раньше вы это поймете, тем дешевле вам обойдется. Но пока вышло так. Если наш уговор изменился не в вашу пользу, то вина в том ваших людей. Они нарушили условия. Но теперь ты здесь, и мы можем кое-что поправить. Найди средство боярина моего исцелить. Я человек простой, неученый, но уж понимаю: за такой дар, за женку молодую, да рода хорошего, Перун над ним смилуется.

– Перуну можно другую жертву принести!

Но Стенар мотнул головой:

– Я не приму другой жертвы. Ни коня, ни быка, ни челядина. Никого из тех, кого тебе будет не очень жалко. Ты – здешний жрец, здесь твоя земля и могилы дедовы. Призови их силу. Ради твоей дочери ты постараешься как следует.

– Видно, что у тебя-то дочери нет! – в сердцах воскликнул Воюн.

– Нет. Ну, или я ничего о ней не знаю, такое может быть. Мой род – это Вуефастова дружина. Унерад – мне и господин, и брат, и сын. Для него я сделаю все, что ты сделал бы для дочери. Возьмемся с тобой дружно – глядишь, и поможем горю.

Рожденный в Киеве, Стенар говорил на славянском языке не хуже самого Воюна, только выговор у него был полянский, а не волынский. Однако Воюн слушал его с таким чувством, будто языки у них совсем разные. Какое там «дружно», если его принуждают угрозой горя и унижения!

– Не помирает ведь он еще! – Воюн посмотрел на раненого. – Вот что. Погоди. Не спеши. Приведу ведунью одну. Есть у нас умная баба… Если она не справится, значит, не судьба ему жить, хоть ты десять человек умертви…

– Скоро приведешь?

– Если сейчас поеду… – Воюн прикинул, где и как быстро сможет найти все потребное, – завтра, может, привезу.

– Йотуна мать! – воскликнул вполголоса Будиша; он неслышно подошел и слушал их разговор. – А если он не дотянет?

– Так летать не умею. – Воюн развел руками.

Потом снова повернулся к Обещане и обнял ее.

– Горючая ты кукушечка моя… Не бойся. Медвяну приведу – она мертвого с того света достанет. Эх, Етон, Етон… ушел сам в Навь и все счастье-долю нашу, видать, унес. Жди, зоренька моя. Я тебя не оставлю. Хоть сами боги отступились от тебя – я не отступлюсь. Вот что, – Воюн выпустил ее из объятий и опять повернулся к русину. – Есть у меня кое-что…

Он развязал огнивицу на поясе и вынул кусочек тканины; развернул, достал что-то маленькое и протянул Стенару.

– Возьми. Перстень сей дорогой, сам князь наш, Етон, моей дочери на имянаречение подарил. Обещал даже жениха привезти ей, как подрастет, – да не дожил. По дружбе тебе дарю, только будь нам другом. Побереги мою дочь, покуда я вам ведунью доставлю.

Стенар взял перстень, повернулся к свету лучины. Блеснуло серебро, тонко замерцала крученая золотая нить… Обещана вздрогнула: жаль было княжеский дар, который всю ее жизнь казался залогом какой-то особой, доброй и щедрой судьбы… Не русу, а жениху она должна была его передать – тому, какого сам князь ей назначит.

– Не жалей! – шепнул ей отец. – Не принесло счастья нам серебро Етоново.

– Добро. – Узнав знакомую работу, Стенар надел кольцо на средний палец – ему как раз впору пришлось – и кивнул. – Будем ждать до последнего, а до тех пор никто ее не тронет. Но и ты уж не мешкай…

Воюн снова обнял Обещану, и она поняла: сейчас он уйдет. Отстранившись, отец погладил бахрому у нее на лбу, оправил намитку, заушницы с нанизанными на кольца стеклянными желтыми бусинами. Хотел что-то сказать, но передумал.

Только когда отец, еще раз кивнув ей от двери, ушел, Обещана догадалась развязать верхний пояс и снять кожух. В голове стоял звон, но не отпускало ощущение, что ей известно еще не все.

Где же все-таки Домушка? Почему она, курица глупая, не спросила отца о нем?

Подняв глаза, она вдруг встретила взгляд Стенара. Он так и стоял на прежнем месте, засунув пальцы за пояс, и смотрел на нее с таким выражением, будто знал о ее судьбе больше нее самой. На правой его руке мерцал золотой нитью Етонов обручальный перстень…

* * *

Уже стемнело, когда Воюн вновь завидел впереди родной Укром. В санях под медвежиной спала Медвяна – его сводная сестра. На первый взгляд Воюна и Медвяну легче было принять за отца и дочь, чем за брата и сестру. Их общий отец, Благун, взял вторую жену уже после того, как женил сыновей от первой, и Медвяна была моложе брата лет на двадцать пять. Однако кое-что общее было у них в очертаниях лба и в разрезе глаз, так что их родство угадать было нетрудно.

Отдав лошадь с санями сыну в городце, Воюн отослал его, а сам вместе с Медвяной пошел по расчищенной тропе к дальнему холму, где между двух оврагов располагалось укромовское святилище. Свои называли его Бабина гора или просто Гора. При нем частокола не было – вокруг площадки шел только невысокий вал, сейчас менее заметный под снегом. От Укрома туда вела тропа, и сам же Воюн следил, чтобы ее расчищали по мере надобности. Всякий день по этой тропе семенили женки, прижав к груди укутанные горшки с кашей или похлебкой, каравай в ветошке. Отроки возили волокушами дрова и хворост. Правда, пищи и топлива постоянным обитателям Горы требовалось немного.

Тропа вела к проему вала, вход обозначали воротные столбы, издали хорошо видные на белом снегу. На верхушках столбов были вырезаны головы: одна бородатая, другая с гладким лицом. Это были Дед и Баба: по великим дням Деда покрывали шапкой, а Бабе повязывали платок, и так они встречали своих далеких правнуков, приходящих к ним с дарами и угощением. Сейчас Дед и Баба спали, однако Воюн и Медвяна почтительно поклонились их неподвижным лицам. В самой их неподвижности был залог того, что деды берегут внуков день и ночь, зиму и лето, из года в год, из века в век… Ты проходишь, а они все стоят. Когда Воюна малым дитем мать приносила сюда на руках, Дед и Баба вот так же стояли и смотрели на него. Он стал седеющим мужем, отцом взрослых детей – а они не изменились.

Две обчины с внутренней стороны вала были, напротив, довольно новыми: десять лет назад их построили заново, взамен обветшавших и ставших слишком тесными. Напротив ворот, в дальнем конце площадки, стояли три деревянных идола – в середине Макошь, самая высокая, по сторонам от нее Перун и Велес. Их тоже «оживляли» по великим дням, одевая в нарочно сшитые «божьи сорочки», но сейчас убором им служил только белый снег. Не приближаясь к ним, Воюн и Медвяна свернули от ворот по узкой, проложенной двумя парами ног тропке, что вела к двери в ближнем к воротам конце обчины. Более широкая дверь к большому очагу находилась в середине строения, а здесь был отдельный закут со своим оконцем.

Воюн осторожно постучал в дверь. Выждал и постучал еще.

– Отец! – крикнул он. – Это я, Воюн. Не спишь? Отвори! Дело пытаю, не от дела лытаю!

Слегка стукнул за дверью засов, створка приоткрылась наружу. Повеяло густым теплом. Внутри было совершенно темно.

– Спал я уже, – низким, надтреснутым голосом произнесла темнота. – Заходи, да засвети огня. Кто это с тобой?

– Это я, батюшка, – Медвяна поклонилась. – Будь цел.

Они вошли и закрыли дверь. Медвяна осталась на месте, а Воюн осторожно, чтобы не наткнуться на хозяина, прошел к печи и запалил лучину от углей. Закут осветился. Вставляя лучину в светец над лоханью, Воюн обернулся и еще раз поклонился. У двери стоял невысокий, ниже него, совершенно седой старик с длинной бородой. Лицо его, несмотря на морщины, имело очень ясное выражение, лоб, довольно гладкий, был таким белым, словно на него постоянно падал особый луч. Голубые глаза сохранили удивительную яркость – будто два кусочка неба, принесенные тем самым лучом. И выражение на лице старика было не стариковское – радостное ожидание, будто в каждом он видел любезного родича, чьего появления давно ждал.

– По здорову ли, батюшка? – Медвяна подошла и поцеловала его.

– И тебе. – Старик с явным удовольствием принял ее поцелуй, а потом с улыбкой спросил: – А ты кто, красавица?

– Я – Медвяна, дочь твоя младшая, – спокойно пояснила та. – От Негосемы, второй жены твоей. У меня три брата меньших: Зорян, Стужак и Весень. Они со мной живут.

– А! – кивнул старик. – Как домашние? Матушка здорова?

– Она семь лет как умерла, батюшка.

– А муж? Детки?

– И муж мой умер, и детки. – Медвяне нередко приходилось рассказывать отцу об этом, и в голосе ее не слышалось печали. – Троих мне Макошь послала, троих и назад прибрала, да и мужа за ними увела. С братьями я ныне живу.

– Ну, ничего! – Благун потрепал ее по плечу. – Ты баба молодая, найдется еще другой муж.

Медвяна только улыбнулась. Ее мать умерла еще не старой женщиной, лет тридцати с небольшим. И, видно, унесла последние остатки удали мужа. После ее смерти Благун, до того бывший крепким, как старый дуб, одряхлел и согнулся, стал терять память, зато глаза у него сделались такие, будто через него смотрит на родичей само небо. Ясно было, что дух его уже в Нави. С тех пор он жил на Горе, храня ее покой, и покидал священное пространство только в Велесовы дни Карачуна, когда духи дедов и чуров посещают дома живых.

Воюна Благун видел очень часто и его обычно помнил.

– С чем пожаловал-то, сынок? Я уж было спать наладился.

– Прости, отец, что потревожил. Да дело у нас, до утра не могу ждать. Нужно нам… у Зари-Зареницы помощи попросить. У золотого ее веретена. Обещанка… – Воюн хотел было сказать, что дочь его опасно больна, но все же решил не лгать живому чуру, – к чужим людям она в руки попала. Исцелить нужно… русина одного, иначе грозит Обещанку на тот свет с собой забрать.

– Это как? – изумился Благун.

– Русь пришла на Горину. Не наша, а киевская. В Драговиже побоище случилось. Да пусть Медвянка делом займется, а я тебе все расскажу.

Медвяна тем временем зажгла другую лучину от первой и скользнула в дверь, ведущую из дедова закута в большую обчину.

За дверью было холодно, почти как снаружи – в большой обчине огня не зажигали с самого Карачуна. Здесь стоял тот особый холод застоявшегося воздуха, что бывает в давно нетопленных помещениях и кажется даже сильнее того, что снаружи, где есть ветер и солнечный свет. Пройти сразу дальше Медвяна не решалась, хотя знала это место с рождения. Всякий раз, если она приходила сюда одна, ей требовалось постоять и убедиться, что здесь все недвижно и тихо. Что деды и бабки не сидят невидимо за длинными столами, толкуя о делах. Что она никому не помешала… С годами ощущение их незримого присутствия у Медвяны усиливалось – сейчас оно было больше, чем в детстве, в отрочестве или во время замужества. Видимо, смерть мужа, отворившая ей дверь на тот свет, отворила и разум ее.

Но вот она прошла к очагу между двумя рядами столов и лавок, лучиной подожгла заготовленную под дровами берестяную и соломенную растопку. Отодвинула ближайшую заслонку, чтобы выходил дым. Зажгла от лучины глиняный каганец на столе, взяла его и ушла в дальний конец, где у верхнего края стола находился чуров очаг в окружении трех небольших идолов. Эти три все были женские. На велики-дни одному повязывали платок, другому намитку, а третьему надевали цветочный венок с косой из лучшего вычесанного льна.

– Матушки наши, простите, что не вовремя потревожила вас, – прошептала Медвяна чурам. – Беда случилась. Самая лучшая из дев рода нашего чужим людям в руки попала. Нужно вызволить ее, а для того исцелить русина раненого. Помогите мне силу Макоши и Живы призвать, золотую нить спрясть, науз соткать.

Она положила к подножию каждого из трех идолов по кусочку хлеба, взятого из Благуновой избы. Еще раз поклонилась, прислушалась.

По сторонам очага стояли большие резные лари, где хранились «божьи сорочки», всякая утварь и лучшая посуда для священных пиров. Медвяна, дочь бывшего старшего жреца и сестра нынешнего, знала там каждую вещь – она же на всякий велик-день доставала нужное, готовила, потом обмывала и убирала до следующего случая. Но то, что Медвяна искала, было не там. Не уловив никаких возражений от матерей рода, она обошла очаг, встала на колени и откинула черную овчину на полу. Показалась широкая дубовая доска. Медвяна просунула в щель лезвие поясного ножа и приподняла ее.

В земле оказался спрятан еще один ларь, и его не так-то легко было бы найти чужакам, окажись они здесь. Медвяна вынула сначала клок чисто-белой шерстяной кудели, уже вычесанной и готовой для прядения, отделила часть и положила к подножию чура-старухи. Потом вынула веретено и положила к чуру-матери. Последними появились старинные ножницы черного железа – их Медвяна вручила чуру-деве.

Потом немного помедлила, собираясь с духом. Богини получили орудия, чтобы участвовать в ее работе, но главное она должна сделать сама. Ей было разрешено прикасаться к величайшему сокровищу рода, но тревожили его редко. На Карачун обычно баба Поздына, самая старая в Укроме, доставала веретено Зареницы и пряла нить на счастье-долю всех гориничей в предстоящем году. А помимо этого к святыне прикасались только по очень важным поводам – для отвращения больших общих бедствий.

Вспомнив, как спешил всю дорогу Воюн и как жаждет поскорее вернуться в Горинец, Медвяна заторопилась. Вынула из подземного ларя нечто длинное, завернутое в кусок удивительной тканины – греческой паволоки, алой, как заря, вышитой потускневшим золотом. Положила себе на колени и развернула.

В куске шелка лежала довольно длинная тонкая палочка, в свете каганца сиявшая чистым золотом. Это было веретено, в локоть длиной, ничем не отличавшееся от обычных, деревянных, но только обернутое в тончайший золотой лист. Как подобное сокровище, единственное на свете, попало в Укром – об этом было целое предание, и никто не сомневался: золотое веретено, точь-в-точь такое, как прочие золотые и серебряные вещи из небесного чертога солнца, когда-то бывало в руках богов и от них перешло на землю. У Медвяны дрожали пальцы, когда она к нему прикасалась. Все внутри переворачивалось от мысли, что здесь, в этой темной клети, у нее на коленях лежит настоящий кусочек небесной силы. Это было почти то же, что прикоснуться к руке божества… Макоши, судениц, Зари-Зареницы.

Из-за спин идолов Медвяна достала прялочную столбушку с лопаской и вставила ее в отверстие на краю скамьи. Прикрепила на лопаску кудель – от белых овец, вымытую, вычесанную. И заговорила, будто рассказывая дивную сказку – самой себе, трем матерям рода, что стояли перед ней в деревянном обличье, стенам старой обчины и тем сотням незримых слушателей, чье присутствие здесь она всегда так ясно ощущала.

На море-окияне, на острове Буяне,

Лежит бел-горюч камень,

На том белом камне стоит серебряный стул,

На серебряном стуле сидит Заря-Зареница, красная девица,

Подпоясана золотым поясом,

Подперта золотым посохом…

Медвяна не то говорила, не то напевала, убаюкивая саму себя. Это хорошо получалось у нее с детства: она сама первой засыпала, когда качала зыбку с кем-то из меньших братьев. И немедленно начала видеть то, о чем пела: тьма вокруг налилась золотом и багрянцем летней зари, и там, где только что стоял липовый идол Макоши, потемневший от долгих лет, сухой и молчаливый, уже виделась ей живая юная дева со светлой косой, с голубыми очами, блестящими и яркими, как кусочки неба. У этой девы было лицо Обещаны – Зари укромовского рода.

Она прядет золотую нить,

Берет золотую иглу,

Зовет-призывает к себе сестер своих,

Зарю Утреннюю и Зарю Вечернюю.

Ой вы сестры мои, Заря Утренняя и Заря Вечерняя!

Вы берите золотую иглу,

Вдевайте золотую нить,

Зашивайте раны кровавые

Унерада, Ву-е-хвас-това сына…

Медвяна очень старалась не сбиться, произнося непривычное имя русина. А пальцы ее ловко и привычно тянули белую тонкую нить, нить скользила на веретено, пляшущее с глиняным прясленем на нижнем конце, и правая ее рука уходила все дальше от столбушки, по мере того как растягивалась нить.

Они зашивают, приказывают:

Черная птица, болезнь-трясовица,

С железными когтями, с черными крылами,

С тоской тоскучей, с болью болючей, с бедой бедучей —

Отцепись от Унерада, Вуехвастова сына!

Ты, железо, поди прочь, отстань,

А ты, кровь-руда, течь перестань!

Она шьет-расшивает,

Кровавые раны зашивает.

Тянет нить от восхода до захода,

Та нитка обрывается, кровь-руда унимается…

Такие заговоры, как колыбельные песни, можно было тянуть сколь угодно долго, повторяя с небольшими изменениями одни и те же слова, обращаясь к божествам с новыми восхвалениями с теми же самыми просьбами. Медвяна считалась даже среди старших баб великой искусницей по этой части, но не знала за собой заслуги: заговорные слова сами цеплялись одно за другое, как волоконца шерсти, она лишь выпевала голосом то, что видела перед собой.

Но вот Медвяна замолчала, будто очнулась, и посмотрела на веретено. Если начинаешь прясть, перестать трудно: нитка сама тянет за собой, и страшно оторвать ее, будто с этим оборвешь саму судьбу. Но она напряла достаточно, и ей еще немало работы предстоит.

Не хотелось останавливаться, выходить из того алого с золотом сияния, чтобы снова идти в зимнюю ночь… Но ведь сама Заря-Зареница каждое утро именно так и делает, вдруг осенило Медвяну. Она выходит в ночь, в холод, полный чудовищ, и собой освещает путь солнцу. И никто не может посветить ей – в том и состоит ее божественная суть, что свет позади нее, а не впереди. Лишь одна верная подруга поджидает ее во тьме – Утренняя звезда, чтобы Зареница видела, что она не одна на небокрае…

Убрав золотое веретено назад в подземный ларь, Медвяна вынула оттуда в мешочке десяток небольших дубовых кругляшков с двумя отверстиями в каждом и стала разматывать спряденную нить…

Уже настало утро, хотя за оконцем еще висела плотная тьма, когда вновь скрипнула дверь между Макошиной обчиной и Благуновым закутом. Благун сидел у стола; он спал ночью мало, вполовину меньше обычных людей. Воюн, видимо, только проснулся: он сидел на лавке, на расстеленном постельнике, и, зевая, продолжал говорить:

– Я сам чуть не поседел там – смотрю, на реке войско целое, да все в железе, шлемы, щиты! Уж сколько раз мы слышали, как по земле Деревской Марена погуляла! И у нас древляне живут, и в Плотвицах, и в Новинце! Выходит, не ушли они от беды своей, а нам ее на плечах принесли!

Увидев Медвяну, он прервал речь и встал.

– Готово! – Медвяна показала смотанный тонкий шнур, выкрашенный в бледно-красный цвет и еще не вполне просохший. – Ох, я умаялась!

– Давайте вы каши поешьте! – Благун встал. – Мне вчера бабы принесли горшок – одному в три дня не управиться.

И торопливо двинулся к уже растопленной печи – погреть кашу. Не имея других дел, бывший старейшина и старший жрец приноровился ловко вести хозяйство в избе, не хуже любой бабы.

Когда начало светать, Воюн простился с Медвяной перед воротами Укрома. Ему пора было заняться другими делами, а она отправилась туда, где ее с таким нетерпением ждали. Несговор, один из братаничей Воюна, уже сидел в санях. Устроившись, Медвяна как следует укуталась в медвежину, преклонила голову на свой короб с зельями и ветошками – и тут же заснула. Так и поехала, уже сонная, не слыша прощальных напутствий старшего брата…

* * *

Отец уехал, и только теперь, казалось, Обещана узнала настоящее одиночество. Она пришла сюда, в Горинец, против воли, она вовсе не хотела оставаться среди русов, этих чужих, опасных людей – но отец, заботливый и любящий, из числа лучших мужей волости, не имел власти забрать ее отсюда. Обещана мерзла от этого ощущения полного бессилия и бесправия; сидела, обхватив себя за плечи, но едва могла унять стук зубов.

– Зазябла? – окликнул ее Будиша. – Стрёмка? Ты чего спишь, угрызок? Изба простыла, а тебе нужды нет!

Стрёма молча встал и пошел за полешками. Обещана пересела ближе к печи, но здесь ее потянуло заплакать – будто тепло нагретых камней растопило источник слез в груди.

– Стенар… – позвал Унерад с лежанки. – Здесь ты?

– Я здесь. – Стенар немедленно поднялся и подошел к лавке.

– Стенар… – Унерад глубоко вздохнул. – Поклянись мне…

– Что?

– Если я насовсем ослепну… ты мне поможешь умереть.

– Что ты на тот свет торопишься? – невозмутимо ответил Стенар. – Туда не опоздаешь. А тебе куда спешить, молодой еще. Подумаешь, одного глаза не будет! Другой-то останется! Все у тебя есть – род знатный, отец уважаемый, матушка мудрая, дом изобильный… Жены вот только нет… не было. Да у нас для тебя и жена теперь есть.

Стенар обернулся к Обещане, но она не сразу поняла, почему он на нее смотрит. Русин сделал ей знак подойти, и Обещана повиновалась, все еще не понимая, при чем здесь она.

– Вот, готовая для тебя невеста. – Стенар взял ее руку и положил на грудь Унераду. – Красавица шестнадцати лет, красивая, как… как гривна золота. И она твоя навсегда теперь, – он слегка похлопал по руке Обещаны, лежащей на груди раненого, горячей и немного влажной из-за жара. – Ты будешь жить – и она с тобой будет жить, ты умрешь – и она с тобой на одно смертное ложе уляжется.

И взглянул на нее, давая понять, что ей эти слова предназначены так же, как и Унераду.

Обещана взглянула на него округлившимися глазами. Что он такое несет? Если Унерад выживет, то она домой воротится, к мужу! Они ведь так с отцом ее договорились? Да и кто мужнюю жену за другого сватает?

Но не посмела возражать. Наверное, Стенар обманывает раненого, чтобы тот не думал о смерти… К чему Унераду гибели искать, даже если он ослепнет? Он ведь богач, его дед большим воеводой был. Ему и без глаз горя мало – челядь оденет, обует, накормит, будет сказки сказывать да песни петь, чтоб не скучал. Да и жена сыщется: родовитый да богатый – и слепым будучи, тоже жених…

Как ни нелепы ей показались Стенаровы речи, Унерада они позабавили.

– Скажешь тоже! – Он почти усмехнулся. – Женил уже… сват… Это какая девка? Что вы из Драговижа привезли?

– Она рода знатного – ее отец в здешней округе старший жрец. И сама красавица, дева ловкая, умелая, приветливая. Уж и перстень обручальный приготовлен, вот он у меня. – Стенар снял с собственного пальца старый Етонов дар и вложил в ладонь Унерада, чтобы тот мог его пощупать.

Тот сжал перстень в ладони и слабо засмеялся, немного задыхаясь. Если болтовня Стенара о женитьбе имела целью поднять дух раненого, то успеха он добился. Страдая от боли, плохо соображая в жару, Унерад не задавал вопросов, почему это он вдруг должен жениться на невесть откуда взявшейся местной девице, с чего это десятский собственной дружины взялся сватать его полуживого, без ведома отца и матери. Сама мысль о свадьбе, как о высшем проявлении жизненности, зацепилась в мыслях и служила опорой, не давая соскользнуть во тьму. Казалось, он плывет через огненную реку, а когда одолеет – на том берегу ждет его новая жизнь и краса-девица. Нельзя умирать – жениться надо, невеста ждет…

Но Обещана, благо Унерад ее не видел, даже не пыталась улыбнуться.

* * *

– Стенар, ты здесь? – крикнул от двери Стрёма, оружничий. – Зелейница приехала, которую Воюн прислал.

Услышав имя отца, Обещана повернулась к источнику дневного света, но увидела не его, а Медвяну. От радости, что теперь есть кому пожаловаться, на глаза запросились слезы.

– Да вы родня! – заметил Стенар, глядя, как Обещана кидается на шею гостье.

У него был зоркий глаз: поначалу во внешности этих двух женщин были заметны только различия, и лишь потом проступало сходство. Сбивали с толку ярко-рыжие брови Медвяны, обилие веснушек, из-за чего вся ее кожа казалась золотой, и яркий, как у многих рыжих, румянец на немного впалых щеках. Очень похожи были глаза – ярко-голубые, над высокими скулами. А увидев это сходство у Благуновых потомков, легко было заметить одинаковой разрез глаз и очерк лица. Но если Обещана в свои шестнадцать так и излучала здоровье и бойкость, то Медвяна, на десять лет ее старше, не шагала, а скользила, как золотистая тень.

– Дочь брата моего эта кукушечка горькая! – ответила Медвяна, обнимая Обещану. – Цел будь, боярин.

– Я не боярин, я десятский его. Боярин вон лежит. Так ты сестра Воюна?

– Истинно.

– Рассказал тебе Воюн, что будет, коли…

– Рассказал, – ровно кивнула Медвяна. – Я услышала, из Драговижа чуть ли не бегом сбежала.

– Ты была там? – всхлипнула Обещана.

– Они еще с ночи, прямо после побоища за мной послали. Плетина догадался. У них ведь народу побито-поранено – уйма.

Обещана снова начала плакать: теперь, когда было кому жалеть ее, удержаться стало невозможно.

– Ты Домушку моего видела? – прошептала она, боясь лишний раз произносить имя мужа при русах.

– Видела. Уж обрядили. В бане лежал, завтра и на краду…

– Что? – Обещана в изумлении уставилась на нее.

В голове поплыло.

Медвяна произнесла это «уж обрядили» так обыденно, как о том, о чем знает весь белый свет. Слова эти могли иметь только одно значение, но… как их приложить к Домушке?

– Ты не знаешь, да? – Медвяна слегка коснулась заушницы на виске Обещаны. Вгляделась в ее глаза, где отражалось только недоумение. – Отец не сказал тебе? Домаря ведь еще в тот день убили. Прямо как началось это все… перед воротами. Люди и заметили не сразу, а потом, как уехали русы, нашли его. От ворот в десяти шагах. Самым первым.

Обещана услышала ее, но слова эти не сразу дошли до сознания. Сперва она поняла одно: ей наконец-то рассказали то, что она хотела знать. Вот где Домушка, вот почему не приходит за нею. Он… убит?

Напрасно она боялась, что он пустил стрелу, покалечившую Унерада. Он не мог – он был уже мертв. Он погиб почти сразу после того, как вынул из-за пояса топор и бросился на русов, уводивших его жену. Те мгновения, когда она видела его в последний раз, и были последними в его жизни. А она не узнала об этом, потому что сидела, прячась за санями, съежившись и зажмурившись. Потом ее унес прочь от городца тот рус, который говорил «зарублю», и она не смогла даже оглядеться. А если бы смогла, то увидела бы мертвое тело… своего мужа.

Образ Домаря вдруг показался далеким-далеким, как если бы они расстались сто лет назад. Его лицо еще стояло у нее перед глазами, но недавняя жизнь с ним уже казалась полузабытым сказанием, услышанным когда-то в детстве.

В бровях Обещаны возникла резкая боль, и, словно выжатые этой болью, из глаз потекли слезы. В ушах зазвенело, и от этого звона усиливалась боль в голове.

Она не хотела верить. Но вспомнился взгляд отца, его бессвязные речи. Он-то знал, что его дочь – уже вдова. Но не решился сказать ей это, когда она только что узнала о том, что ей грозит участь жертвы за жизнь Унерада.

– Ну, погоди, после потолкуем, – Медвяна сжала ее руку. – Жив этот ваш…

– Вон он, – помертвевшая Обещана кивнула ей на Унерада.

Она не понимала, как это: Унерад, чужой и враждебный ей человек, жив. А Домушка… ее муж…

Медвяна отстранила ее и прошла через избу к раненому. Пока она снимала повязки, что-то успокаивающе воркуя по своему обыкновению, Обещана сидела под оконцем, ловя воздух ртом. Хотелось закричать, запричитать, зарыдать – но она не смела шуметь, уже привыкнув, что здесь нужно быть потише.

Вот Медвяна отошла от лавки, приблизилась к Стенару и что-то негромко ему сказала. К удивлению Обещаны, русин тут же с готовностью кивнул, поднялся, подозвал Будишу и что-то приказал. Тот убежал, вскоре вернулся еще с троими, и все вместе русины передвинули скамью, где лежал раненый, под самое оконце. На удачу, Медвяна объявилась в середине дня, когда на дворе было не только светло, но даже выглянуло солнце, и сквозь пузырь через оконце в ширину бревна проникало достаточно света, хоть шей самым мелким швом.

– На вот, – Медвяна вынула из собственного короба мешочек и передала Обещане.

Сколько таких мешочков ее изготовления Обещана за жизнь свою перевидала и передержала в руках! Поднеся к носу, она встряхнула его и сразу поняла, что внутри. Это сон-трава. Ей дано Перуном исцелять раны, нанесенные оружием, но чтобы пробудить ее силу, нужна мудрость истинного зелейника.

Медвяна взялась заваривать «медвежий корень». Это дело она пока Обещане не доверяла. Сон-трава, что саму богиню погружает в сон, хитра и коварна. Свежая она ядовита, и брать ее надо только через ткань, чтобы не обжечь пальцы, а потом сушить три месяца. Корень ее усыпляет, но в руках у неумелого травника может и убить.

Видимо, Стенар об этом знал. Он стоял возле Медвяны, засунув пальцы за пояс, и внимательно наблюдал, как она отмеряет костяной ложечкой в горшок немного порезанного и высушенного корня.

– Для чего это?

– Этот корень зовут медвежьим, – привычно стала рассказывать Медвяна, осторожно наливая воду. – Когда медведю пора в спячку, находит он этот корень, лизнет раз-другой, да и заснет до весны.

– У меня тут нет медведя.

– Мне нужно рану осмотреть как следует, – прошептала Медвяна, подняв к нему лицо. – Лучше, если боярин в это время будет крепко спать.

– Это верно. Но я хочу быть уверен, что он проснется.

– Думаешь, уморить его хочу? Меня не для того к людям зовут. Вздумаю силу зелий на зло призывать – мать-земля меня силы лишит, и зелия мои вовсе бесполезными станут. Никакую силу, что богами дана, нельзя во зло применять. Не прощают боги измены своим дарам.

«А вы хоть и какие, а тоже люди», – мысленно дополнила она.

– Твоя племянница обручена с Унерадом. – Стенар постучал указательным пальцем по среднему на другой руке, где у него недавно сидело кольцо Етона. – Если он умрет, она пойдет с ним на смертное ложе. Воюн отдал мне то кольцо, которое ей оставил Етон при рождении, и теперь вся ее судьба в наших руках.

Удивленная Медвяна повернулась к Обещане, и та кивнула: про кольцо Стенар сказал правду. Про смертное ложе, надеялась, – нет.

– Вот как… – Медвяна выпрямилась и взглянула в лицо Стенару. – Брат мой – мудрейший человек. Видно, и правда… большая беда над девой нависла, коли он ее судьбу с вашей связал.

– Он хотел просто… ну, задобрить его подношением, – шепнула Обещана, глазами слегка показав на Стенара. – Кольцо – оно же дорогое…

– Через мудрого человека боги говорят, даже если сам он об этом не знает, – улыбнулась Медвяна. – А Воюнушка тогда уж знал, что ты вдова.

– Но он не мог желать, чтобы я… среди этих нового мужа нашла! – в возмущении воскликнула Обещана.

Голос ее ломался от слез.

– Ты уже у них в руках была, и отец хотел, чтобы они тебя за свою считали. Сам не мог тебя защитить – кольцо Етоново в защитники послал. Ну а чтобы смертное ложе стелить не пришлось – мать-земля поможет.

От жара Унерад мало что соображал и едва ли заметил, что возле него появилась новая женщина. Он безропотно дал напоить себя настоем медвежьего корня и вскоре впал в полное беспамятство. Стенар немного переменился в лице, но молчал, веря, что если не киевского боярина, то свою племянницу ведунья не захочет увидеть на краде.

Стенар стоял рядом с Медвяной, когда она снимала повязку с лица Унерада. Вместе с ним ей помогал старый Бергтур. Медвяна сама попросила позвать еще кого-то из знатных русов, чтобы потом ее не обвиняли, будто она нарочно причинила зло. Бергтур за долгую жизнь повидал много ран и пострашнее этой, имел богатый опыт и отличался присутствием духа.

– Унерад может считать себя избранником Одина! – сказал он, пока мыл руки у лохани. Обещана поливала ему, держа рушник на плече. – Теперь они схожи, и я надеюсь, Один пошлет ему силу выжить, чтобы оставить о себе более длинную сагу. Ведь если о тебе нет саги, то и знатный род не поможет обрести вечную славу.

Голубые глаза под седоватыми бровями сияли жизнью, и лицо казалось молодым, несмотря на морщины. Есть такие любимцы богов – кому годы лишь прибавляют опыта и мудрости, но не делают старыми.

Обещану помогать не звали, и она отошла в сторонку. Возле лавки остались трое: ведунья и два руса, державшие раненого с двух сторон. Обещане была видна спина Медвяны: ведунья, бросив на пол старые ветошки с пятнами крови и гноя, склонялась над Унерадом. Для похожих случаев у нее была особая маленькая лопаточка из медвежьей кости, она получила ее от своей покойной свекрови, тоже ведуньи. Та умерла в первую же зиму после замужества Медвяны: видно, ждала невестку, чтобы силу ей передать. О том, как произошла эта передача, Обещана ни разу не решилась спросить.

– Мы думали, не задет ли у него мозг той щепкой, – донесся до Обещаны голос Бергтура. – Там ведь, на дне глаза, кость очень тонкая, и ее легко пробить.

– Тогда он бы до сего дня не дожил, – ответила Медвяна.

– Не скажи! Человек – такая скотина, когда он хочет жить, то способен на неимоверное! Я видал живых людей с такими проломами в черепе! У Ивора в Вышгороде был один дренг, ему однажды рассадили череп топором, когда осаждали Сверкера смолянского, так он говорил: «Теперь никто не посмеет назвать меня дураком – всякий мог своими глазами убедиться, что у меня есть мозг!»

– Да… но… нет, кость цела, – объявила Медвяна. – А вот что… чуть его не убило!

Оба русина издали возгласы, но ни Обещана, ни оружничие, от двери наблюдавшие за ведуньей, не посмели подойти посмотреть.

– Мы вынули не всю щепку! – воскликнул Стенар, глядя, как на тряпочку с комком гноя выпадает часть щепки от древка; совсем маленькая, не толще сосновой иглы, она тем не менее портила кровь раненому и могла довести до гибели.

– Для этого нужны тонкие женские пальцы, привычные к мелкой работе, – сказал Бергтур. – Но теперь дело пойдет на лад!

Рану вновь промыли очищающими отварами и перевязали.

– А теперь самое важное, – сказала Медвяна. – Отойдите, здесь чужие глаза не нужны.

– Что ты хочешь делать?

– Науз я для вашего боярина спряла-соткала. Сила в нем могучая… не для всякого из своих я бы его сотворила, – вздохнула Медвяна, знавшая, что золотое веретено Зареницы не дозволяется тревожить часто. – Будет носить, покуда не поправится. Ты вот подойди, – она кивнула Стенару, – приподними его.

Стенар приподнял бесчувственное тело раненого, и Медвяна опоясала его под рубахой тонким бледно-красным шнуром, что соткала минувшей ночью во тьме обчины, под ликами трех судениц.

– Огороди меня, Унерада, Вуехвастова сына, соблюди меня, – шептала она так, чтобы даже Стенар не разбирал слов, – сбереги меня тыном железным, от земли до неба, запри, замкни силу мою тремя замками железными, тремя ключами золотыми…

Стенар напряженно вслушивался, но напрасно: это был особый знахарский шепот, когда ни одного произносимого слова разобрать нельзя. Так его сила крепче. Он знал об этом, но все же не мог быть спокоен за жизнь Унерада, полностью отданную в руки этой женщины – слишком молодой для ведуньи и все же с незримой печатью Нави на лице. Благодаря веснушкам и золотистым бровям ее голубые глаза, общее достояние всей этой семьи, казались еще ярче. У нее был удивительный голос, он заметил это при первых же словах, которые она произнесла по приезде: для женщины довольно низкий и хрипловатый, однако очень звучный, он не слишком вязался с ее легким сложением и создавал ощущение тайны. Женщина держалась просто, была приветлива, но Стенара не оставляло чувство, что она утаивает самое важное. Однако проникнуть в ее тайны было так же немыслимо, как отделить блестящую поверхность воды от ее же темных глубин.

– Пусть науз никто не трогает, а как в баню поведете, и там не снимайте, – добавила Медвяна, закончив шептать. – Когда поздоровеет, я сама сниму и все нужное сделаю. А то если снять не умеючи, то все скорби и болезни снимающий на себе переймет.

Унерад еще не очнулся, но все кияне явно повеселели и просветлели лицами.

– Как долго его нельзя будет трогать с места? – спросил у Медвяны Стенар. – Болва сказал, что не оставит его здесь, но нельзя везти раненого зимой, если этот путь грозит его убить!

– Погоди! – остановила его Медвяна. – Уже и в путь снарядился. Не отпустила его еще Невеюшка. Как жар спадет, тогда будет видно.

– Ты не уйдешь? – с тревогой шепнула Обещана, пока они собирали тряпки и горшки.

– Побуду, пока дело прояснится.

Обещана с благодарностью коснулась руки своей стрыйки. Теперь, когда она лишилась мужа, утратила связь с его родом, Медвяна казалась ей почти единственной привязанностью в жизни. Как будто, забрав ее из Драговижа, русы подрубили сам корень ее, и не прирасти срезанной ветке на старое место…

Но где ее новое место? Однажды Обещана видела молодую сосну над песчаным обрывом – та держалась неведомо как, почти все ее корни висели в воздухе. Себя она сейчас ощущала такой же сосной, пытающейся удержаться на пустоте.

* * *

Три или четыре дня прошли без особых перемен. Очнувшись, Унерад вскоре уже сказал, что чувствует себя лучше. Ночью у него еще раз поднялся жар, но затем резко упал, оставив обильный пот. Боль в глазнице тоже уменьшилась. Медвяна оставалась в Горинце, поила раненого отварами и промывала рану. Лихорадка не возвращалась, жар и боль в глазнице унялись. Еще сохранялась опасность того, что воспаление перекинулось с выбитого глаза на здоровый, из-за чего Унерад ослеп бы полностью. Ему об этом не говорили, уверяя, что он не видит из-за повязок.

– Расскажи нам что-нибудь, – иной раз приказывал Стенар Обещане. – Какие у вас тут на Горине предания есть любопытные? Давай, потешь боярина сказкой какой.

Конечно, она, дочь Воюна, знала много преданий.

– У Брегамира, пращура нашего, было три сына, – начинала она, – и младшего звали Зорник.

Дико было рассказывать чужим то, что обычно рассказывают перед свадьбами, но ослушаться она не смела, и память уцепила самое близкое.

– Был у Зорника конь, и вот однажды повел он на заре вечерней к реке коня напоить, увидел там девок красных и давай хвалиться:

«Конь мой – на свете лучше всех коней, такой он быстрый, что за один день могу на нем всю землю объехать».

А Солнце в ту пору низко стояло на небе, услыхало оно эти речи и говорит:

«Если так, давай мы с тобой поспорим, об заклад побьемся: если объедешь за день всю землю, то отдам тебе в жены сестру мою, Зарю Утреннюю. А не объедешь – коня твоего себе заберу».

Зорник согласился. И вот выходит он ранним утром, до свету еще, коня седлает и в путь отправляется. Только вставил ногу в стремя, как пустился конь бежать, раз скакнул, два скакнул, три скакнул – и гляди, половину земли уже объехал. А Солнце ведь тоже путем своим идет, и прошло уже половину пути. Палит лучами, жарко стало Зорнику, притомился он. Спешился, привязал коня у куста ракитова, а сам под тот куст лег и заснул. Конь видит – Солнце к закату клонится, а Зорник все спит. Стал он копытом бить, ржать, звать: «Проснись, Зорник, Солнце к закату клонится, не поспеть тебе за ним».

Вскочил Зорник, отряхнулся, сел в седло да ударил коня плетью шелковой. Конь раз скакнул, два скакнул, три скакнул – на третий скок всю землю обошел и прямо к Солнцевым воротам прибежал. Входит Зорник в ворота, а там его сестра Солнцева встречает – Заря Утренняя. Взяла она коня у Зорника, стала по двору водить. А тут и Солнце домой вернулось. Сели Зорник и Солнце за стол, стала им Заря ужин подавать. А как поели, Зорник и говорит: «Исполнил я уговор наш, отдавай теперь мне Зарю Утреннюю в жены».

И отдало Солнце ему Зарю Утреннюю. Посадил Зорник ее на своего доброго коня и повез домой к себе. А в приданое Солнце ей дало много всяких сокровищ: петушка – золотого гребешка, свинку – золотую щетинку, веретено золотое…

Обещана осеклась. Рассказывая, она почти забыла, где находится и для кого говорит: знакомое с детства сказание унесло ее в былые годы, в беседу Укрома, где эту же повесть от зимы к зиме рассказывала внучкам старая баба Поздына, мать Обещаны, стрыйка Медвяна… Она даже забыла о своих бедах, сердцем вернувшись домой. Очнувшись, удивилась: почему-то в этот раз Зорник виделся ей куда яснее, чем обычно, и каким-то новым: это был рослый молодец с ярким румянцем на белом лице, с темно-рыжими, как вересковый мед, волосами…

Но вот она опомнилась. Не золотые солнечные палаты вокруг нее, а угрюмая изба чужого города Горинца. При этих людях она не могла закончить сказание, как обычно.

– И стали они жить-поживать да добра наживать, – со вздохом закочнила она, подводя обычную черту повествованию.

Отроки слушали с мечтательно-рассеянным видом. Даже Стенар остался доволен.

– Вот видишь, боярин, – сказал он Унераду, – невеста твоя из внучек самой Зари-Зареницы. Выздоравливай скорее – как взглянешь на нее, сразу помирать расхочешь.

И вот однажды, когда Медвяна сняла повязку, чтобы переменить примочку, Унерад вдруг зашевелил веком второго глаза и охнул:

– Йотуна мать! Я вижу!

Медвяна отступила, чтобы не загораживать свет, отроки вскочили и бросились к нему. Унерад сидел на лежанке, держась руками за лоб, будто свет с непривычки его ранил. Но вот он опустил руки и, боязливо морщась, поморгал.

– Стенар… это же ты… я тебя вижу, хромой ты черт… – Он улыбнулся, и улыбка с трудом, казалось, втискивается в окаменевшие за время болезни черты его лица.

– Ну вот! – с удовлетворением откликнулся Стенар. – Я же говорил – один глаз останется. Скоро привыкнешь и будешь им видеть, как раньше двумя.

Унерад поднял руку и слегка притронулся к брови над поврежденным глазом. Веко тоже было разорвано стрелой и едва поджило, прикрывая пустое углубление. Вид у него был ужасный, но соратники смотрели с восхищением, как на вернувшегося с того света.

– Я теперь как лихо одноглазое… – пробормотал он.

Затем обернулся к людям в избе и сразу заметил двух женщин: одна помоложе, другая постарше – похожие, как сестры, – они стояли с двух сторон от него и с напряженным вниманием не сводили глаз с его лица.

– И которая же… – Унерад слегка улыбнулся, – из вас невеста моя будет?

– Твоя молодая, – Стенар кивнул ему на Обещану. – А тетушка мне больше в версту[14].

И приобнял Медвяну, будто собрался ее увести. Медвяна засмеялась, освобождаясь. А Обещана опустила глаза: взгляд единственного ныне Унерадова глаза смущал ее своей настойчивостью.

Убедившись, что Унерад не ослеп, все вздохнули с облегчением. А Обещана с каждым днем все с большим нетерпением ждала, как же решится ее судьба. Ведь ее увозили из Драговижа как заложницу, а потом держали как посмертную супругу для Унерада, если Навь его позовет. Но Укром и вся волость выплатили дань, Унерад выздоравливал. Русы больше не вправе держать ее здесь.

В следующий свой приезд Воюн застал Унерада сидящим под навесом избы, где тот дней десять перед этим лежал больной, и обрадовался этому немногим менее, чем если бы молодой киянин приходился ему родным сыном. Теперь только поврежденный глаз его был закрыт повязкой, а второй, вполне здоровый, наблюдал за упражнениями отроков.

– Будь цел, боярин! – Гость поклонился. – Воюн я, Благунов сын, из Укрома, – пояснил он, понимая, что внешность его Унераду незнакома, поскольку при его прошлых приездах тот еще был слеп, а то и без памяти. – Дочь моя здесь у тебя в талях, сестра ходила за тобой.

– И ты будь цел. – Унерад окинул его пристальным, однако не вызывающим взглядом единственного глаза, но не встал, хотя гость годился ему в отцы. – Слышал я о тебе от моих людей. Ты в Укроме старейшина и волости старший жрец?

– Истинно.

– Ну, пойдем, потолкуем, – Унерад поднялся, придерживая на плече наброшенный дорогой кожух на бобрах.

Будишу послали за Болвой, и с ним вместе пришел Молята. Бергтур был со своими отроками на лову. Всякий день Обещана слышала разговоры между боярами русов, что-де долгая остановка им очень вредит, они проедают собранные запасы, и когда все дружины вернутся в Киев и станут сравнивать, кто больше набрал, они опозорятся перед остальными.

Теперь, когда Унерад поднялся и мог – как он уверял – хотя бы часть дня находиться в седле, отъезд по Моравской дороге на восток стал делом одного-двух дней. И потому судьба Обещаны должна была решиться не сегодня-завтра. Ее вновь затрясло от волнения; она хотела даже уйти из избы, но взглянула на Медвяну и устыдилась. Зелейница сидела у двери, с видом скромным, но достойным, будто была на месте в собрании киевских мужчин. И Обещана присела с нею рядом, лишь тайком покусывала губу.

Когда ее приезжали сватать за Домаря, она и то волновалась меньше!

– Ну, человек добрый, рассказывай, с чем приехал! – с видом радушного хозяина предложил Болва, когда все расселись.

Боярин Болва, как уже поняла Обещана, был самым большим человеком в этой стае, не столько по родовитости – по этой части с Унерадом тут было некому тягаться, – сколько по близости к Святославу. Болва со всяким держался радушно, хотя в этом радушии Обещана чувствовала нарочитость, неискренность. Серые глаза его были прохладны, он будто бы от всякого ожидал подвоха, и приветливость его истекала не от сердца, а от убеждения, что этим вернее расположишь к себе людей и легче устроишь дела. Прочие русы относились к нему с почтением, но любили больше Бергтура, простого и дружелюбного. Обещане было жаль, что старика сейчас нет.

– Вижу, что боярин Унерад Вуехвастич почти здоров уже, – начал Воюн.

Ему было никак не выговорить северное имя Вуефаст, и в его устах оно звучало так, будто происходило из слов «вуй» и «хвастать». Но никто из киян даже не улыбнулся: они к этому привыкли, и многие русы сами нарекали детей Прастенами, как это звучало в устах славян и славяноязычных русов третьего-четвертого поколения, а не Фрейстейнами, как это было в Северных странах.

– Попросить хочу о дочери моей, – Воюн бросил короткий взгляд на Обещану. – Зелейница, сестра моя, что могла, то сделала, теперь жить боярину еще сто лет. Дань вы с наших волостей собрали, и за нами, укромскими, долга ни веверицы нет. Отпусти дочь мою, боярин. Вдова она горькая ныне, ты уж ее не обидь, отпусти в дом родной, к матушке под крыло. А я богов буду молить за тебя до самой смерти.

Русы помолчали, переглядываясь. Это молчание так давило на Обещану, что она невольно все ниже опускала голову. Яркие и пышные уборы молодухи она уже сняла и сидела в сером платке поверх повоя; этот старушечий плат, обрямляющий такое юное лицо, будто кричал о несправедливости судьбы.

– Когда мы брали виру с Драговижа, мы посчитали эту женку в уплату их долга, – заговорил Молята.

– Глаз мой теперь никакими гривнами не вернуть, – проворчал Унерад.

– Это немалое увечье, – Болва значительно поднял брови. – И раз никто не знает, чья рука выпустила ту стрелу, платить за него виру должен весь Драговиж.

– Когда та стрела была пущена и ты получил увечье, мой зять был уже мертв, – указал Воюн. – Твои же люди это подтверждают. Моя дочь уже была вдовой, когда твои люди увезли ее из Драговижа. У нее нет детей, ее ничто не связывает с родом мужа. Она возвращается ко мне, в Укром. А Укром все выплатил сполна. Она принадлежит Укрому и должна туда воротиться, раз уж уговор наш, – он кивнул на Медвяну, – выполнен.

– Она останется у нас, – буркнул Молята, будто отсекая все доводы.

– Да как так – остается? – Воюн нахмурился. – Вы, когда ее уводили, говорили, что отпустите через три… когда дань возьмете с Укрома и волости нашей. И она, и мужи драговижские подтверждают. Дань собрана. Что вам с нее? Неужто ваше слово ничего не стоит?

– Я хотел сделать все тихо и мирно! – яростно воскликнул Унерад. – Никто не посмеет сказать, что я искал напрасной крови! Я сказал: не противьтесь, и все будет хорошо! Но твой клятый зять, ее клятый муж, не хотел послушать доброго совета! Он принес топор и подбил свою ораву напасть на нас! Какого лешего он это сделал! Сидел бы тихо – и сам был бы жив, и жена была бы на свободе!

Первая радость выздоравливающего, что выжил и не потерял зрение полностью, у него уже прошла. Зато теперь Унерад осознал свою потерю: он окривел, и этого никакой зелейник не поправит. Даже на царьградском торгу ему нового глаза не купить. Раньше он был весьма хорош собой, и при своем высоком роде мог выбирать любую, хоть самую лучшую невесту в Киеве – потому и оставался до сих пор неженатым, что сделать выбор при таком богатстве никак не мог. Но теперь это в прошлом. В двадцать с небольшим он оказался искалечен, изуродован. В иных отношениях уподобился старикам, что уже частью находятся на том свете, и утратил иные права знатного человека: к примеру, ему больше нельзя было участвовать в принесении жертв. Не зная, кто выпустил ту злополучную стрелу (Воюн тоже не сумел это выяснить, в Драговиже никто не сознавался), Унерад сосредоточил свою злобу и досаду на Домаре, зачинщике драки.

Воюн молчал, меняясь в лице. Не так чтобы он одобрял решение покойного зятя, но понимал его. Попади ему самому сейчас в руки топор… нелегко было бы одолеть искушение немедленно освободить дорогую ему женщину, вырвать дочь из рук чужаков, чтобы она не оставалась среди них ни мгновения больше.

– Выкуп назначьте, – попросил он наконец. – Я соберу…

– Пойми, старинушка, – Болва наклонился ближе к нему. – Мы не можем оставить ее ни в Укроме, ни в Драговиже. На сей год вы дань выплатили. Так ведь будет новый год. И новая дань. Какая – это князь решит. До следующей зимы уведомит вас. Ты человек родовитый, уважаемый. Твоя дочь пойдет не в челядь, а в таль. Поверь мне, это гораздо лучше. Ее не продадут за Греческое море или сарацинам за Гурган, она будет жить в Киеве… почти как свободная женщина. А ты будешь сидеть здесь и следить за тем, чтобы твоя волость готовила дань к сроку.

– И чтобы больше ни одному угрызку не пришло в голову нападать на наших людей, – добавил Молята.

Воюн обвел глазами лица русов, будто еще надеялся найти поддержку. Но ответил на его взгляд только Стенар: молча постучал указательным пальцем по среднему на другой руке – там, где раньше было кольцо Етона, теперь сидевшее на пальце Унерада. Словно напоминал: за ее жизнь ты расплатился, вручив нам ее судьбу.

– Я… не смирюсь с этим, – сказал Воюн и встал. – У нас, бужан, свой князь имеется. Етон в Плеснеске.

– Ты вольный человек, – Болва тоже встал. – Ищи поддержки у твоего князя. Этого тебе никто не запрещает. А Святослав разберет вашу жалобу и вынесет решение.

Часть вторая

В Плеснеске, стольном городе земли Бужанской, Лют Свенельдич бывал много раз и неплохо его знал. Правда, не любил: ни в каком другом городе его не пытались столько раз убить, но так уж, видно, суденицами напрядено. В течение десяти лет он раз за разом приближался к широкому холму, где высился упрятанный за крепкими стенами многолюдный город, с одной и той же мыслью: как там Етон? Жив ли, говядина старая? Все знали повесть о том, как сам Один лет шестьдесят назад пообещал Етону три срока человеческой жизни, но никто не ждал, что именно так и будет. Мы ведь не в саге, а нынче не древние времена.

Но сейчас Лют приближался к знакомому холму с другой стороны – не с востока, а с запада, отчего сам город казался новым, – и с совершенно другой мыслью.

– Вот сейчас приедем – а его там нет, – заговорил едущий рядом с Лютом Торлейв, его девятнадцатилетний родич, приятель и спутник. Видимо, он по пути думал о том же.

– Как это – нет? – Лют обернулся к нему. – Нави назад унесли?

Подмораживало, и от разговора перед лицом клубился белый пар.

– Истовое слово! – горячо согласился Торлейв. – Что не человек то был, а морок. Я его своими глазами видел, а все не верю. Не бывает так! Не вылезают люди живыми из могилы!

– Приедем – посмотрим, – хмыкнул из саней старший боярин-посол, Острогляд. К середине пятого десятка лет он растолстел и ехать предпочитал лежа. – Если его черти унесли, мы плакать не станем. Да, Свенельдич?

Лют только хмыкнул, потирая щеку варежкой. В саксонских землях им приходилось бриться по местному обычаю; после выхода оттуда бороды у них уже отросли, но он еще чесался по привычке. Киевских послов надоумил Радай, старый знакомый Люта, что много раз бывал в землях короля Отто и знал тамошние порядки. «Вы бороды лучше обрейте, – посоветовал им Радай еще в Плеснеске. – У саксов бороды только короли носят и иные князья владетельные. Вас с бородами увидят – или за князей примут, или сочтут, что вы греческий обычай соблюдаете, а они греков не жалуют, отступниками от истинной веры полагают». Лют и сам помнил, что торговые гости из саксов и баваров, которых он всякую зиму встречал в Плеснеске, не носят бород. В юности он было принимал их за скопцов – как в Греческом царстве, где только скопцы безбороды, – но потом Ландо и Хадрат, люди Генриха Баварского, ему растолковали: восточные франки (к коим теперь причислялись и саксы с баварами) бреют лица и обстригают волосы по обычаю римлян. Подумав, послы согласились: глупо являть перед двором Отто свою приверженность «греческому обычаю», когда приехали просить римской веры.

Отчего Лют не любит Етона, а Етон не любит его, знал весь белый свет. Но, как нынешний муж бывшей Етоновой жены, Лют знал самую главную тайну Етона, известную, кроме него, еще очень немногим.

Тот рослый парень, что вылез из могилы убитого на поединке князя Етона, тот, что сидел сейчас в Плеснеске на Етоновом месте – вовсе не был погибшим и ожившим, старым и омоложенным Етоном, Вальстеновым сыном. Это был совсем другой человек, с Етоном, судя по всему, даже в родстве не состоящий, и имя отца своего он не смог бы назвать за все сокровища царьградского престола. Потому Лют точно знал: это не морок, и черти так просто его не унесут. Им придется помочь. И если бы открылся к тому приличный способ, он, Лют Свенельдич, себя бы трижды просить не заставил.

В былые годы Лют и его товарищи, въехав в Плеснеск, сразу направлялись на знакомый гостиный двор к морованину Ржиге, а уж там узнавали новости и готовились посетить князя. Теперь и это изменилось. Трое бояр – Острогляд, Лют Свенельдич и Одульв Иворович – возглавляли две сотни оружников и торговых гостей, присоединившихся к ним в поездке до Франконовурта. И размер дружины, и положение их требовали послать весть о себе и дожидаться приглашения в город. Поэтому последнюю ночь они провели в какой-то веси, не доехав до Плеснеска всего поприщ пять. В шести дворах все разместиться не могли, поэтому спали под крышей по очереди, а остальные грелись у костров на выгоне. Несли дозор. Однако ночь прошла спокойно, а утром прибыли люди: князь-де Етон приглашает бояр киевских к себе. Теперь его забота была предоставить им пристанище.

Когда впереди показались полузарытые в землю избы предградья, Острогляду подвели его нового угорского жеребца и он, покинув удобную лежанку в санях среди медвежьих шкур, с кряхтеньем забрался в дорогое хазарское седло. У ворот предградья послов уже ждали: здесь был Безрад, брат плеснецкого воеводы Семирада, и с ним десяток отроков. Поприветствовав киян, тот поехал впереди. Дорогу они знали немногим хуже, но так полагалось. Впереди дружины знаменосец вез на высоком древке «увенчанного сокола» – личный стяг Эльги, с тем же изображением птицы, что и на ее ногатах. Трубили рога. Жители наблюдали за проездом посольства от своих ворот и домишек, но особого оживления не наблюдалось. Взгляды, однако, были недобрые: настороженные, опасливые. За последний год бужане изменили отношение к киевским русам. Раньше это были соседи и соперники, на которых здесь было принято смотреть свысока: волынские русы утверждали, что пришли сюда на сто лет раньше, чем Олег Вещий – в Киев, а волыняне до сих пор попрекали полян хазарской данью. Теперь же, когда земля Бужанская подчинилась земле Русской и оказалась сама обязана платить ей дань, высокомерное соперничество сменилось ненавистью.

Дружина посольства из множества людей, лошадей и саней заняла не только весь въезд на гору, но и пустырь перед ним. Задние сани оставались еще внизу, когда трое послов, позади своих телохранителей, с трубачом и малым Святославовым стягом уже въезжали в ворота княжьего двора. Здесь их ожидал перед крыльцом воевода Семирад, готовый принести послам обычное приветствие. Держался он учтиво, но на Люта бросил тяжелый взгляд – помнил прошлую зиму.

В Етонову гридницу первым вступил Острогляд – как самый старший и наиболее родовитый из троих послов. Он происходил из старинного полянского рода, а женат был на Ростиславе Предславне, родной внучке Олега Вещего. По бокам его, на полшага сзади, шли Лют и Одульв – самый цвет дружинной Руси, сыновья и внуки прославленных киевских воевод. Все трое были одеты в кожухи из дорогого меха, крытые еще более дорогим цветным греческим шелком, подпоясаны поясами в серебряных бляшках. На плечевой перевязи у каждого висел меч-корляг с золоченым или серебряным набором. С оружием к князю входить не полагалось, но эти мечи были знаком достоинства послов.

Едва войдя, Лют сразу отметил: сколько же здесь народу! Послы шли между двумя рядами бужан – бояр и отроков Етона. Иные из тех были в кафтанах, иные в крашеных верхницах, а некоторые – в суконных насовах, какие носят старейшины земледельческих селений. Этого народа Лют здесь прежде не встречал. «Вече у них, что ли?» – мельком подумал он. Вдруг наткнулся на взгляд одного из таких «насовов» – некий средовек смотрел на него с вызывающей ненавистью, будто признал кровного врага. Но среди бужан у Люта таких врагов не было – это же не древляне. Зачесалась зажившая прошлогодняя рана на правом плече.

Но вот три посла приблизились к княжескому престолу. Етон-молодой высился там, выпрямившись во весь немалый рост, и оттого было сильнее заметно несходство с Етоном-старым, который в последние годы уже сидел скрючившись, будто длинные кости не помещались в усохшем теле. Его лицо – не особо красивое, с крупными грубыми чертами, могло быть привлекательным лишь благодаря его юности: нынешнему князю бужан было лет двадцать, и рыжеватая бородка пустила лишь первую поросль на нижнюю половину щек и подбородок. Хотя едва ли даже он сам, лесной найденыш, мог сказать, сколько точно ему лет. На нем был памятный кафтан – с красновато-бурыми греческими орлами, который Етону-покойнику дали с собой на тот свет и в каком новый Етон вышел из могилы. На лице застыло горделивое, надменное выражение.

– Присядьте, мужи киевские, – ответив на приветствие Острогляда, Етон указал послам на скамью напротив своего сиденья. – Сейчас нам подадут кое-что поесть и выпить, и хотелось бы о вашем путешествии к Оттону послушать. Он же принял вас? Вы его видели?

Несмотря на попытки хранить приличную владыке невозмутимость, на подвижном лице Етона отражалось волнение, смутная надежда, что кияне потерпели неудачу. Каковы бы ни были цели союза Эльги киевской и Отто саксонского, бужанам он ничего хорошего принести не мог.

– Съездили не напрасно, – важно кивнул Острогляд, усевшись посередине, ровно напротив князя. – Не попусту съездили, это да.

Перед ними поставили стол, ключница накрыла его белой скатертью, переставила с подноса три серебряные чаши – разные, неодинаковой величины и с отделкой то резьбой и позолотой, то чеканкой и самоцветами. Самая большая назначалась Острогляду, старшему послу. Внесли несколько блюд с соленой рыбой, копченым мясом, свежим белым сыром. Молодая челядинка подала Етону коровай на подносе, покрытом рушником, и он неловко разломил его своими длинными крупными пальцами, чтобы послать гостям их долю, а вместе с тем свое хозяйское благословение. И хотя Лют разделял с «могильным выползком» хлеб безо всякого удовольствия, приходилось терпеть: с этим хлебом он принимал от хозяина обещание достатка и безопасности под его кровом, а покон гостеприимства не нарушит даже песий сын.

Кроме челядинок, женщин в гриднице не было: Лют убедился в этом, быстро глянув в дальний конец, где при старом Етоне стояла женская скамья. Год назад там появился престол для княгини, и на нем-то он впервые увидел Величану… Невольная улыбка коснулась его жестко сомкнутых губ при мысли о том дне – он казался и близким, и далеким. Как много с тех пор изменилось! И хотя Лют был всей душой рад, что Величаны больше нет в этой гриднице и никогда не будет, тоска по ней заставляла жалеть, что он увидит ее еще так не скоро.

– Женок-то попрятал, – Одульв наклонился к нему за спиной Острогляда. Он говорил на северном языке, который, как они надеялись, здесь понимали плохо. – Боится тебя!

– Попрекнуть нас хочет, – ответил обоим сразу Острогляд, слышавший шепот у себя за спиной. – Дескать, умыкнули жену, теперь вам рог подать некому.

Лют хмыкнул:

– Обойдемся без его баб. Мне моя княгиня дома рог поднесет! А вот он пусть-ка поищет себе другую такую!

– Да уж, такой княгини, как Адельхейд, Етону днем с огнем не сыскать, – отчасти мечтательно сказал Одульв.

– Кто ж ему такую даст!

Одульв вздохнул; Острогляд ухмыльнулся и пихнул его в плечо. Знакомство с Адельхейд, Оттоновой королевой, озарило ярким светом их долгое, более чем полугодовое путешествие, и они часто ее вспоминали.

Но тут челядь закончила накрывать стол и больше не загораживала послов от князя. Острогляд чинно сложил руки перед собой. Все шло по обычаю: чаши за хозяина – плеснецкого князя, за киевского князя и его мудрую мать, за гостей, за дедов, за мужей плеснецких и бужанских. Етон первым поднимал чашу, потом старик Чудислав – старший плеснецкий жрец, потом Острогляд, потом два других посла и люди Етона. Все это было знакомо и привычно – хотя после пиров в каменном королевском дворце, где перед трапезой читали молитвы по-латыни, и казалось по-новому странным. Лют скучал бы, если бы не видел, что самому Етону этот порядок долгого приема досаждает куда сильнее. Князя плеснецкого томило нетерпение, но он не мог раньше времени приступить к расспросам.

– Рассказывайте же, не томите, – попросил Етон, когда с застольным обрядом было покончено.

На его подвижном лице было просительное выражение, но в глазах отражалась затаенная недоброжелательность. Етонова повадка приводила Люту на ум лукавого волчонка или щенка-подростка: высокий и худощавый, с длинными руками и ногами, он вроде бы заискивал перед тем, кто старше и сильнее, и при этом тайком выбирал случай вцепиться зубами в бок. Признав себя подвластным Святославу киевскому, Етон был вынужден держаться с его людьми учтиво, но доброжелательность его не обманула бы и более доверчивых людей – уж слишком явно за нею сквозила досада и тайная злоба. К тому же воспитан он был далеко от княжьей гридницы и до сих пор смотрелся чужаком, который из озорства натянул княжий кафтан и забрался на престол.

– Где вы видели Оттона? – расспрашивал он.

– Видели мы его в городе Франконовурте, стольном граде восточных королей – так они себя зовут, ибо владеют землями восточных франков и немцев, – с важностью принялся рассказывать Острогляд. – Пестряныч, – он глянул на Торлейва, который стоял среди телохранителей ближе к дверям, – подскажи, как они себя величают?

– Рекс франкорум ориенталиум, – четко выговорил Торлейв, старательно сдерживая улыбку. – Король Восточной Франкии.

– Это по-каковски? – удивился Етон.

– По-латынски. У них там ученые люди латынскую речь разумеют и грамоту даже. Ну, в Руме так говорят, – пояснил Острогляд, видя, что это объяснение Етону ровно ничего не объясняет. – Греческий тоже разумеет там кое-кто, но мало таких. Наш Пестряныч у короля мужем великой учености за то почитался.

Кияне улыбнулись, гордясь своим молодым товарищем. Торлейв по виду ничем не отличался от других отроков, но родился он в хазарском Корчеве; в челяди матери, которую она несколько лет спустя привезла в Киев, были хазары и греки, так что Торлейв еще с детства бойко изъяснялся по-гречески и по-хазарски. Позднее ключница-гречанка, Акилина, женщина непростой судьбы, научила его греческой грамоте. Братанич самой княгини Эльги, Торлейв, и без того заслужил бы хорошее положение, но знание языков обеспечило совсем молодому парню участие в важных делах с иноземцами. От болгарина Ригора он выучился и моравскому письму и в свои девятнадцать лет стал без шуток одним из ученейших людей в Киеве. За несколько месяцев во Франконовурте Торлейв начал кое-как понимать и по-немецки, и по-латыни; при Оттоновом дворе нашлось немало желающих беседовать с ним, поскольку в царстве латинской учености греческий язык считался роскошью, мало кому доступной.

– Сказывают тамошние люди, будто Карл Магнус был на войне в земле германской, спасался от врага сильного и не мог реку перейти, – продолжал Острогляд. – Тут вышел из чащи олень и по броду на другой берег пошел. Так за ним войско Карлово все перешло невредимо. В память о том повелел Карл поставить близ того брода двор себе и город построить. Ныне город сей велик и богат, стенами из камня и рвами глубокими обведен. Стоит там высокий остров, на острове твердыня, королевская усадьба из камня, и церковь большая, прямо как в Царьграде самом, только вот украшено не так хитро. Живут в нем издавна короли, и лучших мужей своих со всей земли туда собирают на совет, и церковных мужей тоже. Украшен он дворцами, палатами, церквями и монастырями. Мы, пока королевского прибытия ждали, не раз все это осматривать ездили.

– И долго ждали? Чего не принимал вас? – любопытствовал Етон. – Недосуг было?

– Когда прибыли мы, самого Оттона дома не случилось – уехал он на войну, с полабами воевать. Ждали мы его в тех палатах до самого листопада месяца. Зато была дома жена его, королева Адельхейд, и она принимала нас и не раз ласковые и мудрые беседы с нами вела.

Лют с трудом удержался, чтобы не покоситься на Одульва. Острогляд ничуть не преувеличил: с королевой Адельхейд они виделись несколько раз. Эта женщина была прославлена среди восточных франков не менее, чем Эльга – на Руси. Прежний Етон при упоминании Оттоновой королевы уже верно отпустил бы некое ехидное замечание… но напрасно Лют вглядывался в глаза Етона нынешнего – в них отражалось только любопытство. После своего возрождения Етон не знал очень многого из того, что было ему известно до смерти…

– Король с войны воротился к самой Коляде, то есть к Рождеству Господню, – рассказывал Острогляд. – Принял нас хорошо. Грамоту нашу взял и дал ответ: дескать, сам Бог всемогущий на него, Оттона, возложил долг заботиться о вере Христовой и всем народам ее нести. Таковое дело сам Карл Магнус всем своим потомкам и наследникам завещал. Призвал Оттон к себе мужа одного ученого и честного, именем Либуций, и повелел архиепископу прямо там, во Франконовурте, того монаха поставить епископом для Руси.

– Где же он? – Етон бросил взгляд на киевских телохранителей и купцов, слушавших беседу стоя, ближе к двери. – Вы не привезли его?

– Не готов он еще в дорогу. Епископу собраться – не просто подпоясаться. Надобно ему книги богослужебные отыскать или же начертать велеть, сосуды приготовить, покровы и все иное, что для службы богу потребно. Мощей святых отыскать, чтобы на Руси церкви ставить. Других мужей добрых сыскать и к себе призвать, чтобы их священниками поставить. Это все дело долгое.

– Когда же он приедет к вам?

– Обещал поспешать, как сумеет, а то сказал, на все воля божья, – Острогляд развел руками. – Ну да Оттон нам слово свое дал и богом поклялся, что обещанное исполнит, и в подкрепление послал некие дары княгине нашей Эльге.

Видно было, что Етон очень хочет спросить про дары, но не смеет, а Острогляд хранил важный вид, не собираясь раскрывать все свои тайны.

– Ладно, не буду вас томить долго, – сказал Етон. – Для вас уж и баня, и отдых приготовлены, ступайте. Как отдохнете, еще побеседуем. Многое мне любопытно. А может, и сам кое-какие весточки в Киев с вами отправлю.

Проходя мимо скамьи, где сидели нарочитые мужи плеснецкие, Лют вдруг заметил знакомое лицо. Скуластый русобородый мужчина примерно его лет не отрывал от него тяжелого взгляда. И Лют заставил себя улыбнуться, будто в ответ на самое дружеское приветствие. Он знал, что его улыбка больнее ранит давнего знакомого, чем самое жестокое проклятье.

* * *

Когда Летава возвратилась домой, и муж, и гости с нетерпением ее ждали.

– Ну? – Берест встал со скамьи, едва она вошла. – Видела их?

– Приходили все трое бояр, и с людьми своими, с оружниками и с купцами, – Летава сняла кожух и повесила на вбитый в щель у двери крюк, вырезанный в виде головы утки. – Барашка принесли. Мне бабка хороший кусок отдала – возьми, сказала, покорми гостей твоих, все им утешенье! – Она усмехнулась. – Я Добычихе оставила, к ужину велела зажарить. Хороший барашек. У Коланца они купили сразу пяток.

– Так чего им для богов жалеть – они люди не бедные, – хмыкнул Берест. – Весь белый свет ограбили, данью обложили – у них серебра, что звезд на небе!

– Девицу, значит, не просили у Етона для жертвы? – подхватил гость, Плетина из Драговижа. – Что же так поскромничали? Прямо не узнаю киян.

В Плеснеск укромичи отправились почти сразу после того, как Унерадова дружина ушла с Горины на восток. Здесь они намеревались искать правосудия и защиты у князя Етона – живой он или мертвый, а его прямой долг защитить своих людей от грабежа и поношения! Приехали целой дружиной: Воюн с семью родичами, Плетина с родичами, люди от иных городцов Укромской волости. Ехали пять дней, а прибыв на место, застали в Плеснеске множество народу, собравшегося с той же целью: пожаловаться на насилия русов и потребовать защиты. Пристав на гостином дворе, гориничи в первый же вечер наслушались пугающих сказов. То же, что у них в волости, в эту осень и зиму творилось по всей земле Бужанской. Кое-где обошлось еще хуже: передавали, что два или три городка вовсе были сожжены, хорошо, если не вместе с жителями. У бужан появился новый хозяин и сразу дал понять, что с ним шутки плохи.

Омоложенный князь Етон принял укромичей ласково, но ничего утешительного сказать им не мог. После поединка минувшим летом на всех бужан легла обязанность платить дань Святославу киевскому. Вину в том, что их не собрали и не обсудили с ними это дело, Етон целиком перекладывал на Святослава: тот не желал терять дань даже за один год. Плетина жаловался на убийство сына, Воюн – на увод дочери, и Етон соглашался, что это дело необходимо рассудить. Но для этого требовалось присутствие виновных, то есть людей Святослава.

И вот они появились в Плеснеске – три посла, вернувшиеся от короля Оттона, значит, киевские мужи из числа самых знатных. На второй день после приезда они отправились с жертвами на Божью гору: чтобы боги хранили их на земле Бужанской и помогли благополучно достичь родных своих краев, до которых оставалось еще полмесяца пути. Мужи хорошего рода, опытные и наученные вежеству, кияне не тянули с жертвами и взялись за это сразу после бани. Теперь, когда жертвы были принесены и приняты, кияне оказались под покровительством не только князя, но и самих богов. Любой, кто вздумал бы причинить им вред, стал бы врагом князя и всех бужан. Такая их расторопность причиняла Бересту сильную досаду, хотя тяжелый опыт его научил: дела мести с наскоку не делаются.

– Пойдем завтра же, Воюня, спросим с них наши обиды! – восклицал Плетина. – Пусть князь рассудит! Требовались ему Святославовы люди – так вот они тут!

– Лучше этих не сыскать, – бросил Берест. – Они к князьям киевским самые близкие. Родичи даже. Я этого, который в брусничном кафтане был, много лет уже знаю. Он киевского воеводы младший брат, и с Ольгой они в свойстве.

Летава тоже узнала человека, о котором говорил Берест. Первая попытка Береста отомстить Свенельдичу-младшему, предпринятая десять лет назад, и свела ее с будущим мужем. Она хорошо понимала, почему Берест не хочет даже имени его произнести. Сев у стола, Летава опустила руки на колени и устремила на мужа взгляд, в котором сожаление мешалось с тоской. Она все еще любила его – сама не зная, чем ее так пленил этот неразговорчивый, довольно угрюмый парень, оставшийся без родни, без дома и только с тем богатством, что было на нем надето в то давнее осеннее утро, когда Лют Свенельдич разорил его родной город Малин. Она надеялась, что со временем озлобленность и тоска пройдут, но нет: жажда мести так и осталась его главным стремлением. В то давнее утро Берест, внезапно лишившись всей родни, словно родился заново. За несколько дней он стал сам себе род, сам себе отец и глава. С тех пор он не знал иной цели и другой мечты, кроме как вернуть отнятую киянами мирную жизнь. Но давно заросли лопухами и бузиной заброшенные малинские избы, скрылся под высокой травой родовой жальник близ вымершего поселения. Здесь, в Плеснеске, у Береста имелся новый дом, жена и трое детей; теперь он принадлежал к уважаемому роду Бегляновичей, что состояли, через Летавину бабку Бегляну, в родстве с самим Етоном. К Бересту Бегляна благоволила, Летава по-прежнему помогала ей в святилище. Берест работал в кузнице, чему учиться начал еще дома, при отце, и порой сам ездил с товарами в землю Деревскую – после разорения десять лет назад там ощущалась нехватка хороших изделий. Летава оставалась красивой, лишь потеряла после родов пару зубов. У них было три коровы, овцы, свиньи, птица, челядь. Ни в чем семья не знала нужды: ни в имуществе, ни в уважении. Но сам Берест жил будто в чужом доме, мысли его стремились, как птицы в Ирий, к новым сражениям с ненавистной киевской Русью. Когда в Плеснеске появились укромичи, он позвал Воюна с ближиками поселиться у него. У них была с ним общая месть, а потому он видел в них братьев.

На другой день Воюн, Плетина с двумя родичами и с ними Берест отправились на княжий двор. К концу третьего десятка лет Берест возмужал, раздался в плечах, обзавелся окладистой русой бородой. Если бы Лют в минувшие годы не видел его в Плеснеске, то мог бы не узнать того чумазого, осунувшегося парня, бежавшего из дома в лес в одной сорочке.

Сам Лют Свенельдич в глазах Береста тоже изменился мало. Лют тоже стал крепче и шире в плечах, немного даже подрос, хоть брата не догнал и остался среднего роста; лицо его в двадцать семь лет утратило былую свежесть, ореховые глаза смотрели с прищуром из глубоких глазниц над острыми скулами, резче обозначились на загрубевшей коже складки между носом и углами рта, на высоком покатом лбу проступили тонкие продольные морщинки. Но годы прошли для него не напрасно, принесли опыт и уверенность в себе. Весь облик его теперь источал спокойное мужество; неторопливая повадка, малоподвижное лицо внушали впечатление, будто под кожей он весь железный и его оружие не возьмет.

Киевские бояре с ближней дружиной жили в большом гостевом доме на княжеском дворе – в том, где Лют за последние десять лет бывал не раз и знал каждую лавку. Здесь он когда-то прошел обряд имянаречения меча – каждый раз он вспоминал тот вечер, когда видел это место у очага на земляном полу. А заодно вспоминал и Береста, который именно в тот вечер пытался его убить. И, судя по первому взгляду, которым они обменялись, в этом стремлении Берест остался прежним.

С утра Лют с Одульвом сходили проведать своих лошадей, а в полдень их позвали к Етону. Войдя в гридницу, русы снова застали здесь внушительное собрание. На скамье сбоку от престола сидели пятеро мужчин, и в одном из них Лют признал Береста из Малина. Остальных он не знал, но «горевые сряды»[15] на них настораживали.

– Надобно дело разобрать, – начал Етон, когда все уселись. – Вот, люди ко мне пришли, бужанские мужи. Говорят, обидели их кияне. Хотят ответа спросить.

– Какие такие русы их обидели? – Острогляд положил руки на толстые колени и наклонился вперед.

– Святославовы люди. И я, как земли Бужанской князь и отец, дело обязан рассудить.

Острогляд ухмыльнулся в кудрявую бороду, в которой нити первой седины на щеках придали внушительности: длинный нескладный Етон с его лицом недоброго щенка мало походил на отца какой бы то ни было земли.

Приглашенный изложить свое дело Плетина принялся рассказывать. Убив в тот первый день Домаря и еще четверых молодцев, русы на другой день вернулись, уже всей своей дружиной, и забрали в возмещение своих двоих покойников и Унерадова увечья по десятку отроков и девок. Трое киян слушали с невозмутимыми лицами; Одульва и Люта с самого начала подмывало возразить, но Острогляд малозаметными движениями призывал их к молчанию.

Бужане и кияне говорили одним языком, но всякий, кто увидел бы их, сидящих напротив друг друга, сразу понял бы: это люди совсем разной породы. Бужане в старинных насовах, с ткаными поясами, полные решимости отстоять древний родовой покон, по которому жили они, их отцы и деды. Лишь смертельная угроза ему, основе всего их существования, могла сорвать их с места и выгнать из дома; если не случалось такого рода бури, подобные им рождались, проживали жизнь и умирали, передав имена внукам, в той же волости, не имея никакой надобности хоть раз в жизни покидать угодья, «где дедов топор ходил». Там были их нивы и родовые жальники, белый свет и Навь, все мироздание в пределах дня пешего пути. И русы-кияне – в греческих кафтанах, с хазарскими дорогими поясами, с рейнскими мечами-корлягами, дети смешанных кровей, чьи бабки и деды рождались очень далеко друг от друга. Все они с юных лет привыкали к странствиям, бывали от Ладоги до Царьграда, от Волги до Франконовурта на реке Майне. За ними стоял новый обычай, который творили они сами, и новая держава, имеющая целью идти вперед, к новым рубежам – все дальше и дальше, так что предел ей могла положить лишь теснота земного мира. Одни были подобны корням, уходящим в земную глубь, другие – перелетным птицам.

И никто еще не знал, чей уклад победит.

– А от нас ты чего хочешь? – спросил Острогляд, когда укромичи закончили. – Суровую вам суденицы долюшку напряли, тут не поспоришь. Обидел тебя Унерад, Вуефастов сын. Надо тебе в Киев ехать и на него Святославу жаловаться. Мы тут не ответчики.

– Вы – люди Святослава, – возразил Плетина. – Он же вас в немцы посылал.

Здесь укромичи совершали ошибку – перед ними сидели не люди Святослава, а люди матери его Эльги. В Киеве каждый, да и в Русской земле многие знали, что это совсем не одно и то же. Люди князя и люди княгини составляли совсем разные дружины, занимались разными делами и стремились к разным целям. Более того – во многом они противоборствовали и не любили друг друга. Но послам хватало ума понять, что данникам об этом знать вовсе не нужно.

– Князь нас в немцы посылал с Оттоном говорить, – ответил Острогляд. – Отвечать за Унерада и Болву он не поручал нам. Поезжайте в Киев – хотите, так с нами вместе. Мы вас к князю отведем, там перед ним и объявите обиды свои.

– Только ничего они не получат со своих обид, – буркнул Одульв. – Кто первый за оружие взялся, тот и виноват.

– А вы, стало быть, не желаете за своих отвечать, – Берест вызывающе глянул на Люта.

– Мы дело знаем только с ваших слов, – ответил тот. – Без послухов с другой стороны обид разбирать нельзя, это вам любой старец скажет. Ведь так, Чудиславе?

Старик кивнул и слегка развел руками: все так.

– Ну, коли так, – Воюн встал и обратился к Етону, – повели, княже, нам в Киев ехать. Я мою дочь в беде не покину, голубку безвинную. Хоть за тридевять земель за нею поеду, коли о ней, кроме меня, отца, и порадеть некому.

– Дойдем и до Киева, – Етон кивнул ему. – Такой род, как ваш, в беде оставить нельзя.

– На тебя, княже, надеюсь. Ты слово давал быть ей вторым отцом, когда только родилась она на свет, и перстень свой княжеский в залог оставил!

На подвижном лице Етона явственно мелькнуло недоумение, но тут же он усилием воли, уже привычным, его подавил. С прошлого лета, когда он якобы возродился, ему нередко случалось удивляться, слушая о том, что с ним происходило в прежней жизни.

– А ведь гости наши сей повести не знают, – быстро найдя выход, Етон взглянул на киян. – Поведай им, старче, оно ведь любопытно.

Воюн принялся рассказывать: как семнадцать лет назад старый Етон оставил его дочери перстень и обещал прислать жениха, как он уже после смерти старика выдал ее за Домаря из Драговижа. Да только замужем ей не привелось прожить и полугода – пока однажды, в Полузимник, Унерад Вуефастич не пришел по дань…

Слушая, Лют посматривал на молодого Етона, по лицу которого было видно: для него все это не менее ново, чем для киян.

– Эх… жаль… – задумчиво проговорил князь, когда Воюн закончил. – Сколько лет я… прежде… не мог навестить вас, повидать тебя и дочь твою… теперь уж я в силах… в гощение сам поеду на другой год. Да деву Змей в когтях унес за темные леса… Не печалься, старче! – Он ободряюще улыбнулся Воюну. – Слово мое княжеское крепче камня, это ты верно сказал. Вызволим дочь твою.

* * *

С этим бужане и отправились назад к Бересту на двор. Обещание княжеской поддержки подбодрило Воюна, но Плетина и его сородичи оставались мрачны. То, как быстро и буднично завершилась беседа князя с киянами, их разозлило и разочаровало. Берест был спокоен: его опыт борьбы с русью из Киева насчитывал десять лет, и он большого толка от беседы и не ждал.

– Ну, а ты как? – Когда все уселись обедать и разобрали ложки, Берест взглянул через стол на Плетину. – Тоже к Святославу поедешь милости искать?

– Что мне-то ехать, – с досадой бросил тот. – Сына моего он не воскресит. И виры не заплатит.

– Не заплатит. На другой год приедут к тебе опять по дань – ты им снова будешь должен.

Плетина сжал губы, чтобы не выбраниться в чужом доме да за столом. Возразить было нечего. Сам Етон подтвердил: на будущий год русы снова придут по дань. И он, отдавший им жизнь сына и волю дочери, должен будет безропотно выложить на стол куницу.

– Конечно, – неторопливо прожевав кусок соленой рыбы, продолжал Берест, – если бы нашлись мужи и отроки неробкие, что без княжьего изволения, сами решились бы свой суд творить… Эти трое, – он кивнул в сторону княжьего двора, – бояре-то, не пустые ведь от немцев едут. Видал их обоз? Саней под сотню, а там небось чего только нет! Вино бочонками, соли, небось узорочья разного! Жеребцов ведут с два десятка, ты же видел? Сукна хорошего. Даже мечи рейнские могут быть.

– Ну и что?

– Поедут они восвояси по Моравской дороге. Вот я и говорю: если бы нашлось мужей храбрых десятка три-четыре…

– Да где таких удальцов взять? – с недоверием спросил Плетина. – У киян отроки конные, оружные.

– А у вас будто оружия нет? Топоры, да копья, да луки. Вот наше оружие. Будет луков с два десятка – задний их дозор одним махом снимем, и вот она, добыча наша.

– Какой задний дозор?

– Смотри. – Берест отодвинул горшок с остывающей похлебкой и провел черенком ложки длинную черту по столу, обозначая дорогу. – Поедут они, допустим, через лес. Они как ездят? Здесь передовой дозор, здесь сани, сзади – еще люди. Если сосен либо елей толстых подрубить два-три ствола и сбросить, чтоб обоз на части рассечь, то иметь нам дело придется только с задним дозором. А в нем человек с десяток всего. Если умело выстрелить – положим на месте. Все задние сани тогда наши. И лошади их.

Оба старейшины смотрели на него с разным чувством: один с тревогой, другой с изумлением.

– Ты что, сват, взабыль хочешь в разбой податься? – недоверчиво спросил Воюн.

– А что же – спустить им смерть сына моего? – горячо ответил Плетина. – Чуры мне не простят. Хоть как, да посчитаюсь с ними. Может, повезет… и не куницами я долг мой возьму, а как полагается…

– Нет, вы погодите! – Воюн даже встал. – Как же я с ними тогда поеду? Я ж хотел в Киев ехать…

– Ничего ты в твоем Киеве не добьешься! – осадил его Плетина. – Гляди, сам еще воротишься ли живым?

– Так дочь моя там же! Да перебейте вы здесь хоть всех этих – дочери моей это поможет разве домой воротиться? Как бы ей хуже не было. Разозлится Святослав за ваш разбой – и ее сарацинам продаст. Нет, вы уж эти глупости оставьте. Нет моего вам согласья. Не удастся ваше дело – даром головы сложите, а удастся – русов разозлите, на другой год Святослав придет и всю волость нашу выжжет, разорит, на дым пустит!

Плетина хотел возразить, но Берест, сидевший с той же стороны, тронул его под столом за колено. Он видел, что жреца не уговорить: привычка почитать покон и страх за дочь лишают его ратного духа. Другое дело – Плетина. Мир с русами не мог ему вернуть погибшего сына. Как и сам Берест, он жаждал посчитаться с обидчиками хоть как-нибудь. Но похоже, с Воюном им уже не быть заедино. А стало быть, и знать об их замысле ему незачем.

* * *

Берест и его гости удивились бы, если б услышали, как русы между собой бранят Унерада и Болву не меньше, чем это делали сами укромичи.

– Жаба ему в рот – возмутил, йотунов сын, всю Моравскую дорогу, а нам теперь здесь ездить! – ругался Одульв, вернувшись в гостевой дом и снимая дорогой кафтан. – Замужнюю бабу из дома у мужа на глазах уволочь – тут тебе не Купалии, а Радята уж не отрок! Известное дело, дань собирать тоже умеючи надо. А они со Сфеней и с Икмошей хренами меряются, кто больше наберет, перед князем выделываются, угрызки, а как людям после них через эти места ездить и свои дела делать – им нужды нет! Один глаз ему выбили! Поделом – могли бы и два выбить! Теперь придет к бужанам в посадники человек поумнее, так еще пять лет будет это все его дерьмо разгребать, чтобы здесь толком можно было что-то взять. А, Свенельдич? Я прав?

Одульв к началу четвертого десятка уже заметно облысел, но в остальном, довольно рослый, начавший полнеть, с ровным носом, серыми глазами чуть навыкате и красивой русой бородкой выглядел весьма представительно. Дорогое платье с отделкой греческими узорными шелками сидело на нем, как родная шкура. Не в пример Люту, который в цветном платье чувствовал себя не слишком ловко, хоть и шили ему это платье очень умелые руки.

– Мне здесь дани не собирать, – Лют слегка двинул бровями. – Етон меня ненавидит и жену мне до самой крады не простит.

– Ну, ты ж – иное дело, – Одуль осекся, сообразив, что упрек насчет уведенной жены можно отнести и к Люту. – Етонову жену отсюда Святослав отослал, а тебе княгиня отдала.

– Но что назад будем ехать, озираясь на каждый треск сучка – это верно. Благо буди тому мужику укромовскому, что упредил. Как поедем, я в замыкающий дозор два десятка поставлю, пожалуй что.

Вечером явился княжий отрок – позвать Люта к князю.

– Меня? – Лют привстал, удивленный. – Меня одного?

– Просит князь Люта Свенельдича. Для тайной беседы.

– Скажи, сейчас буду.

Под удивленным взглядом Одульва и вопросительным – Острогляда Лют неохотно поднялся и потянулся к стене за кафтаном. Потом замер.

– Не приодеть ли кольчугу? – ответил он на эти взгляды. – Чего угрызку от меня понадобилось на ночь глядя?

– Был бы он бабой… – хохотнул Одульв.

– Была бы на его месте Адельхейд, я бы бегом побежал. Но чего этому недобитышу от меня надо – ума не приложу.

Через княжий двор Лют прошел с тремя телохранителями – этого требовало достоинство его рода и положения. Кольчугу он надевать все же не стал, но четвертого своего телохранителя – меч-корляг с этим же именем – повесил на плечевую перевязь. В этот поздний час гридница была пуста: бояре и старцы разошлись по своим дворам. Етон ждал гостя, сидя у стола на верхнем краю. Перед ним на столе горел глиняный светильник с двумя плавающими в масле пеньковыми фитилями, стоял кувшин, две серебряные чаши, на блюде лежали куски запеченной оленины, хлеб и белел сыр. Лют воззрился на это с удивлением: Етон был один, только Думарь, давний телохранитель еще прежнего Етона, привычно скорчился на ступенях престола, обняв длинными руками упертый в пол меч, и, похоже, дремал. Все выглядело как приглашение к самой дружеской, доверительной беседе. Но даже у Люта, не склонного впускать людей в душу, было мало знакомых, кому он доверял меньше, чем Етонову подкидышу.

В знак удивления подняв брови, Лют указал телохранителям на скамью у двери.

– Подходи! – Етон помахал ему, подзывая. – Троих товарищей привел – неужто боишься меня?

Он улыбнулся, показав крупные белые зубы. Одного снизу не хватало – потерял в превратностях своей лесной жизни, а между верхними передними виднелась щель – значит, и одного из дальних тоже нет.

Лют посмотрел на него в упор, держа брови немного приподнятыми – неужели не понимаешь?

– Положено мне так, – сказал он наконец. – Они по восемь гривен в год получают, чтобы везде со мной ходить.

– И в отхожий чулан тоже? – хохотнул Етон.

Видно, хотел задеть. Лют не ответил и даже не переменился в лице. Хотя мог бы сказать: здесь – да, и в чулан. Будто мало достойных людей именно в этом укромном месте закончили свою жизнь на чужом клинке! А тот вдвойне умен, кто способен учитывать чужой опыт.

– Садись, – Етон кивнул ему на скамью напротив себя.

Лют неспешно сел, привычно придерживая меч. Етон махнул кому-то – подошла ждавшая поодаль девка-челядинка, взяла кувшин, налила в обе чаши какого-то светлого напитка: в полутьме Лют подумал, что вареный мед.

– Ваши дары, – Етон кивнул ему на кувшин. – Попробуем, что за вино такое у Оттона варят.

Послы и правда поднесли ему три бочонка вина с монастырских виноградников на Рейне. Острогляд уверял, что греческое лучше, но Лют был с ним не согласен: надо думать, вкус греческого вина напоминал пожилому боярину подвиги молодости, когда они с Мистиной и войском гуляли по Вифинии. Но так или иначе, вино было дорогим товаром, и его, пользуясь случаем, послы закупили во Франконовурте сотню бочонков.

Етон взял чашу; Лют медлил, не прикасаясь к оставшейся.

– Что? – Етон глянул на него. – Не хочешь пить со мной?

Лют выразительно покосился на девку, что стояла у стола, ожидая приказаний.

– Ступай! – Етон махнул на нее рукой.

Девка еще миг помедлила, поджала губы, потом с неохотой поплыла прочь. Взгляд, который она бросила на Етона, был весьма красноречив. Ну что же, он парень молодой…

Лют выразительно осмотрелся, дабы убедиться, что больше их никто не слышит. Потом слегка наклонился к Етону и сказал, понизив голос:

– Когда сидят такие друзья, как мы с тобой, чашу выбирает гость.

Старый Етон знал такие мелочи. Молодого Етона научить было некому: те, кто был для этого достаточно опытен, не знали, что якобы возрожденному князю не восемьдесят, а чуть больше двадцати. И многие случаи, которые настоящий Етон видел сорок раз, с его преемником происходят впервые.

У Етона вытянулось лицо: он понял, что Лют говорит это именно ему, которому чуть больше двадцати. У него как будто была слишком тонкая кожа и все его душевные движения немедленно проступали на поверхности, хотел он того или нет. Немало времени пройдет, прежде чем он выучится скрывать свои мысли. Если успеет. Однако сейчас он лишь стиснул зубы от досады, но проглотил наставление. Что он не тот прежний Етон, а лесной найденыш, он Люту прошлым летом сказал сам. Перед ним сидел один из немногих людей, перед которым не было смысла притворяться.

– Ну, выбирай… – Етон снова поставил чашу на стол.

Лют помедлил, потом взял ту, которая и стояла ближе к нему. Не в пример Етону, у него покровы души были жесткими и сквозь них чувства не пробивались. Наоборот, если он хотел выразить что-то без слов, ему приходилось сознательным усилием приводить в движение мышцы лица. Но и сейчас, оставив позади свежесть юности, он умел улыбнуться так светло и располагающе, с оттенком лукавства, что легко внушал влечение женщинам и дружеское расположение мужчинам. Етон невольно засмеялся, хотя мог бы и рассердиться:

– Думаешь, я дурак совсем?

– А кто мне поручится, что ты умный?

– Кто-кто… Губить тебя мне толку нет. Жену из Киева уже не вернуть.

Лют качнул головой: жив он или нет, Величана в Плеснеск не вернется ни в коем случае. Мистина обещал ему полную безопасность для жены, что бы ни случилось с ним самим, а в слово брата Лют верил, как в прочность матери земли сырой.

– Ты мне, мнится, живой полезнее будешь, – продолжал Етон, отпив из чаши.

Лют снова приподнял брови, будто говоря: да ну? Это как? Он был куда менее находчив в разговоре, чем старший брат, но умением поддержать беседу без слов, пожалуй, его превосходил.

– Мне нужна жена. Знатная. – Етон невольно глянул на дверь, куда удалилась та девка. – Если не княгиня, то хоть роду хорошего. Я и Святославу, и матери его, и Олегу деревскому сколько раз кланялся, да им не до меня. Сижу на столе княжеском, а сам все как отрок.

Лют слушал с невозмутимым лицом: почему киевские князья не торопятся подыскать Етону жену, он знал. Святослав еще отчасти надеялся, что могильный выползок однажды растает, как морок, и не стремился помогать ему завести законных наследников.

– Я им говорю: жену мою в Киев забрали, так дайте мне другую! Сестру свою не хочет мне Святослав отдать. Просил Олегову внучку – тоже не отдает. Говорят, Ольга ей ключ привязала, теперь она раба ее. Это правда?

Лют кивнул.

– А я и позабыл, – с воодушевлением продолжал Етон, – что у меня здесь, у бужан, добрая невеста припасена! Воюн укромовский мне нынче напомнил. Я ведь знал, что суждено мне старым умереть и заново молодым родиться. Полсотни лет назад мне Один в тайности сие обещание дал. Потому я и перстень Воюну оставил, чтобы дочь не выдавал, ждал, пока я приеду удалым молодцем. Теперь она как раз мне в версту.

Лют хмыкнул с невольным одобрением: ловко придумано. Новый Етон и правда не дурак, хоть до старого ему, как зайцу до тура.

– Это самая по мне невеста! – увлеченно говорил Етон. – Роду хорошего, старинного, в доброй славе. Собой, люди говорят, красавица, как заря ясная. Да вот незадача – и эту в Киев уволокли. Видно, у вас в земле Русской худо с девками, красивых не родится, коли вы на наших все заритесь!

Этот выпад Лют оставил без внимания. В Киеве красивых девок хватало, но не для Етона.

– Я ее и увидеть не успел – а ведь у нее перстень мой обетный был, обручальный! Что с ней там, в Киеве? Ее Святослав замуж выдаст? Ведь не продаст же, коли она взята в тальбу, а не в челядь?

– Я не знаю. Может, и выдаст.

– Давай уговор. – Етон положил руку на стол. – Ты как в Киев воротишься, попроси, чтобы Святослав отпустил Воюнову дочь мне в жены. Она по праву моя, я с ней при рождении ее обручился! Пусть отдаст. А я тогда тебе все обиды прежние прощу и буду за брата почитать.

Лют не ответил, слегка катая в ладони чашу. Очень ему нужен такой брат, всю жизнь мечтал! И Етон не знает, что Святослав любит Люта немногим больше, чем сам плеснецкий князь. Неприязнь их имела весьма давние семейные корни, и если братья Свенельдичи обратятся к Святославу с просьбой, то он, скорее всего, поступит наоборот. Но этого Етону знать не нужно. Да и отвечать сразу отказом было бы неразумно: им здесь ездить каждый год.

Хотя… С удивлением Лют обнаружил, что замысел Етона ему скорее нравится. Почему бы и нет, если подумать? Воюнова дочь достаточно хороша, чтобы стать для Етона водимой женой, и бужане примут ее как княгиню. Но и Киев от этого брака никакого урона не понесет – Етон породнится не с кем-то из других князей, а со своими же. Но тот, кто поможет это устроить, приобретет дружбу и Етона, и Воюна, человека весьма влиятельного на рубежах Деревской и Бужанской земли.

– Если выйдет, что я ее из плена вызволю, отцу дочь возвращу, обо мне по всей земле слава добрая пойдет! – убеждал его Етон. – Хоть песню складывай: вдову молодую обидели, Змей в пещеру уволок, а я вызволил! Помоги мне, а? Ты у меня прежнюю жену забрал, ну да чуры с ней, я и вспоминать больше не буду. А то уж и не знаю, где другую искать.

– Что с вашей вдовой делать, решает только князь. Я не знаю, что с ней сейчас, и не стану гадать, как Святослав думает ею распорядиться.

– Но ты пообещай порадеть мне в этом деле, – Етон подался к нему. – Как вернешься, попроси ее у Святослава для меня. Удастся дело – век будешь мне братом. Не удастся… придется мне в другом каком месте о себе порадеть. Без жены мне ходить не пристало, я ведь не отроча.

На его лице отразилась надменность с примесью решимости. Пусть он и не имел права на жену покойного Етона… Лют стиснул зубы от тайной ярости, вспомнив кое-что. От этих воспоминаний ему захотелось убить Етона – вот этого, что сидит перед ним. И того, который давно лежит в безвестной могиле, тоже.

– Обещать ничего не буду, – боясь, что Етон тоже вспомнит лишнее, Лют поставил чашу и встал. – Но просьбу твою Святославу и Эльге передам.

– Передашь? – Етон обрадованно вскинул голову. – Попросишь за меня? Поклянись!

Лют лишь прикоснулся к рукояти своего Телохранителя. Благодаря врезанным в стальную основу тонким кусочкам медной и серебряной проволоки она, хорошо начищенная, при огне ярко блестела. Это легкое касание заменяло самую сильную клятву, какую может дать рус.

А руки он все-таки Етону не подал. И тот, надо думать, это отметил.

– На том спасибо, – бросил Етон, вновь превращаясь в князя, которому не пристало обращаться с просьбами к чужому боярину. Не встал, а лишь откинулся назад, намекая, что беседа окончена.

Попрощавшись кивком вместо поклона, Лют пошел прочь. Телохранители мигом вскочили и устремились к двери, будто составляли его неотделимую часть: Гуннульв вышел перед господином, двое других позади.

Думарь, в обнимку со своим мечом сидевший на приступке княжьего стола, проводил киянина угрюмым взглядом. В душе он так и не простил Рысенку надругательство над Етоновой могилой и обман. Но ему было некуда отсюда уйти. Между Думарем и лесным найденышем не было кровного родства, но причудливой судьбой и хитроумной волей старого Етона он был связан с его преемником не менее сильными узами, чем отец с сыном.

* * *

Удовлетворенный этой беседой, больше Етон киевских послов не удерживал. Им тоже не было смысла медлить: близкая весна грозила порушить санный путь. До Киева оставалось еще дней пятнадцать пути, но после Франконовурта уже казалось близко. И особенно торопился Лют, хотя никому не говорил о причине. Его дома ждала молодая жена, ставшая ею всего-то за месяц до его отъезда на полгода… Это было сурово, но Лют понимал, что брат, устроивший ему это путешествие, был прав: после того как он с посольством побывал у восточных франков и виделся с самим Оттоном, никто уже не посмеет сказать, что-де сын челядинки недостойный муж для женщины княжеского рода и звания.

За три дня посольский обоз дополз от Плеснеска до Укромовской волости и заночевал в Горинце, обозначавшем границу с Деревской землей. Перед тем, в Укроме, с ними простился Плетина и его люди, а Воюн, рассказав о своих делах родным, отправился с киянами дальше.

На русском участке пути киевский обоз уменьшился вполовину: остались в Плеснеске тамошние купцы со своими отроками. При боярах имелась сотня их собственных оружников, да почти столько же набиралось киевских купцов и разной челяди. Верхом ехали бояре и дозоры – передовой и замыкающий. При санях имелись возничие, но не везде: часть саней была скреплена между собой, так что один возница вел двое-трое.

После Горинца еще день ехали на восток по замерзшей Горине. В следующий раз ночевали в Веленеже, у посадника Перемила – Лютова тестя. Дав два дня на отдых людям и лошадям, тронулись дальше. Здесь дорога на восток, к Днепру и Киеву, проходила по сухому, петляя между истоками нескольких рек. Всем троим боярам эти места были памятны по Древлянской войне десятилетней давности. Близ дороги стояло несколько опустевших весей; жителей в них не было, но несколько раз в год проезжавшие купцы использовали их для постоя, не давая избам и клетям совсем пропасть в бурьяне.

Теперь обоз полз через болотистые леса вдоль верховьев Случи. Возглавлял его передовой дозор под началом Владара, опытного человека, участника еще той достопамятной поездки братьев Свенельдичей в Плеснеск десять лет назад. За ним шел со своей дружиной Одульв, за ним тянулось полтора десятка саней с самым дорогим грузом: дарами Оттона и Адельхейд Святославу и Эльге, товарами, закупленными по поручению князя и княгини. Далее ехал Лют со своими оружниками, за ним еще два десятка саней с грузом, принадлежавшим самим послам. Обычно за передовым дозором следовал Лют – в этой поездке он был главой о́берега[16], но при выезде из Веленежа Одульв предложил поменяться.

– Это у тебя среди древлян полно кровных врагов, – сказал он. – Не у меня.

Летом на этом отрезке дорога пролегала почти сплошь по гати. Вот она пошла под уклон, между деревьями показался просвет: это означало, что кончается сухая песчаная грива, поросшая ельником, и впереди болотистая пустошь. Владар велел подать рогом знак остановиться, и передовой дозор поехал по гати, проверяя, нет ли где растаявших ям. Длинный обоз стоял еще по большей части в лесу, среди густого ельника.

Но вот рог пропел снова, и Одульв дал знак своей дружине двигаться вперед.

* * *

Из густого ельника за движением обоза наблюдали внимательные глаза. Берест уехал из Плеснеска раньше киян, на другой же день после того разговора с укромичами. С ним отправились двое отроков Плетины, но сам драговижский старейшина остался, чтобы скрыть их замысел от Воюна. При жреце никто больше не упоминал о нападении на посольский обоз, и он мог думать, что дальше застольного разговора дело не пойдет. Но на деле замысел рос и близился к осуществлению. В Драговиже нашлось немало охотников сделать набег на киевский обоз: всем еще памятно было недавнее разорение, души жгло унижение и боль о потерянных родичах. К приезду Плетины уже было собрано три десятка молодцов, мужей и бойких отроков – все родичи тех, кого увели люди Унерада. Поначалу были сомнения, не навлечет ли Драговиж на себя еще худшую беду, но Берест быстро всех успокоил: дело будет сделано не близ Драговижа и не на Горыни, а далеко отсюда – в земле Деревской.

– На вас и не подумает никто. А там, где дело будет, жителей почти нет. Искать виновных русам будет негде, мстить некому. Вы уж только не сплошайте. Глядите, чтобы русы не пленили никого живыми. Мы так устроим, что боя-то прямого и не будет. Стрелами из засады их дозор снимем, они вас и не увидят, а уже все пойдут к Марене в зубы. Но кто будет добычу брать – сохрани чуры, мало ли что, упадете, споткнетесь, ранены будете, да захватят вас русы – лучше сами себя убейте, чем ждите, пока из вас всю правду выпытают. Кто не готов – лучше сейчас откажитесь. А то не только себя, а и ближиков всех погубите, и тогда уж от вашего Драговижа одно горелое место останется.

Кое-кто и правда отказался. Остальные дали клятву: стоять прочно, быть заедино, в плен не попадать. Берест и Плетина увели свою дружину на восток, пока русы отдыхали в Веленеже, и имели лишних два дня на то, чтобы выбрать место и все подготовить. Окрестности Моравской дороги Бересту были хорошо знакомы: его родные места лежали севернее, но здесь он бывал во время той войны.

Вот прибежал на лыжах гонец, и Берест повел своих людей через лес к дороге. Место он выбрал у оконечности песчаной гривы, заросшей густым ельником, у выезда из чащи на гать, пересекавшую болотистую пустошь. Своих людей он разделил на два отряда, оба должны были ждать, укрываясь в подлеске вдоль дороги: один шагов за сто до выезда из леса, другой перед самым выездом.

Сам Берест был с тем отрядом, что дальше от пустоши: здесь предстояло самое кровавое дело. Разведя людей по местам, он затаился за грудой бурелома, шагах в десяти от дороги, и стал ждать. Он сидел тихо, и среди густых лап ни один взор не различил бы бурый кожух Береста, прильнувшего к бурому толстому стволу.

Зато он видел все как на ладони. Вот они, знакомые красные пятна – щиты передового дозора. Дозор проехал, дорога опустела. Когда он шагов на сто углубился на пустошь, на дороге через ельник показался следующий отряд, уже пеший – человек тридцать. По снаряжению видно, что дружина боярская. Самого боярина найти было нетрудно: он ехал верхом, возле него еще трое всадников – телохранители. Вот эти были в полной готовности к бою: шлемы, щиты. Но сам боярин оказался не Свенельдич – выше ростом, полнее и шлем другой. Потом потянулись сани – полтора десятка, при каждой лошади свой возчик.

После первой вереницы саней показалась новая дружина оружников, и вот здесь Берест наконец увидел своего врага. Как девка на гуляньях выискивает тайком милого сердцу отрока и примечает его из любой дали, так Берест выискивал Люта Свенельдича, хотя зоркость его обостряла не любовь, а совершенно противоположное чувство. Не сладкую дрожь, а горячую ярость вызывал у него вид этого стана, этого шлема с бармицей, оставлявшей на виду только глаза. На куполе шлема прибавилось вмятин и отметин, но взгляд между нижней кромкой и бармицей казался прежним – острым и сосредоточенным.

Рядом с Лютом ехал еще один знакомец – плеснецкий боярин Стеги, посланец от Етона к Святославу, – в простом дорожном кожухе, но в куньей шапке, оточенной мехом того же светло-рыжего цвета, что и его борода. При нем тоже было трое телохранителей и десяток оружников.

Сердце замирало – один выстрел, и конец делу. Даже если под кожухом у Свенельдича кольчуга, с такого расстояния стрела пробьет ее и войдет в тело на смертельную глубину. И будет утолена десятилетняя жажда мести. За Малин, за мать и отца, за сестру и брата, за приятеля… Задорка его звали. В последний раз Берест его видел, когда полон уводили за реку – соединенный попарно и привязанный к длинной жерди. Теперь уж никого из них, верно, нет в живых.

Но еще рано начинать: здесь только середина обоза, все киевские оружники ничем не стеснены и готовы дать отпор. Если он выстрелит сейчас, все дело провалится. Позволить себе эту месть Берест смог бы, только если Лют оказался бы в замыкающем дозоре. А свались он сейчас с коня убитый – его люди бросятся в лес, живо найдут врага, осыплют стрелами. Или зарубят – общим числом киевская дружина многократно превосходила его засадный отряд. А драговижичи без вождя отступят в лес, и ничего больше не будет…

Берест поколебался, не предпочесть ли все же свою собственную месть. То, что он сам переживет Свенельдича на десять ударов сердца, нисколько его не волновало: все, что будет потом, казалось неважным. Но все же нет: чем больше людей он научит противостоять русам, тем вернее общая победа. Тогда и своя месть не уйдет.

* * *

На крик сойки русы не обратили особого внимания, и боярин Острогляд, сладко спавший в санях под медвежиной, даже ухом не повел. Зато его услышал Плетина, со своими отроками сидевший в подлеске у выезда на пустошь.

Берест давал знать, что время пришло. В ответ из подлеска раздалось несколько громких ударов топора по дереву, и на дорогу с шумом, разбрасывая снег с широких лап, завалилось сразу три ели, заранее подрубленные так, что они едва держались.

Мимо них в это время ползли Воюновы сани, они-то и попали прямо под завал. Сам старейшина, когда огромная ель над головой вдруг закачалась и стала валиться, успел соскочить и отпрыгнуть в сторону, но Колча, его молодой родич, растерялся; ослепленный снежной пылью, он был сбит с ног и скрылся под ветвями. Воюн прокатился по снегу и хотел встать на колени, но прямо над головой свистнула стрела, и он, испуганный и ничего не понимающий, пригнулся, прячась за санями. Он находился в хвосте обоза, за ним ехали пять саней, а дальше только замыкающий дозор. И вот путь вперед перегораживали упавшие ели, отрезав хвост от прочих частей обоза, в том числе от оружников Острогляда – дружина старшего посла шла последней из трех.

Из вооруженных людей здесь находились лишь двое: они ехали верхом позади вторых от завала саней. Один – тот, что находился ближе к засаде, – тут же упал с коня со стрелой в шее. Видя это, второй немедленно погнал коня к этой стороне дороги – прикрыть сани, но вторая стрела вонзилась в грудь лошади. Лошадь завалилась, придавив всадника; обутый поверх черевьев в широкие поршни, набитые соломой, как ходят зимой, он не сумел быстро выдернуть ногу из стремени. Возница тоже был убит стрелой из подлеска, едва успев повернуть голову на шум, и рухнул в сани – на груз, прикрытый большой медвежиной.

А из подлеска на дорогу тут же посыпались люди – на лицах личины, какие носят в Карачун, в руках топоры или рогатины. Разбрасывая снег, будто лоси, они выскакивали из-за кустов, стволов и груд бурелома и устремлялись к саням. Раздавался вой и крик, будто и впрямь злые зимние духи набросились на людей среди бела дня. Хватая каждый по мешку, что под руку попало, они тут же кидались назад. Помешать им было некому: уцелевшие от первого залпа двое возниц, бросив вожжи, метнулись от саней прочь, на другую сторону дороги – это были простые холопы, не обученные сражаться. От оружников Острогляда нападавших прикрывал завал поперек узкой дороги, а замыкающий дозор еще не показался из леса.

К вторым от завала саням кинулись трое. Один с ходу зарубил оружника, что пытался выбраться из-под мертвого коня, и принялся торопливо собирать оружие убитого. Второй стал выпрягать лошадь из саней.

В этот миг раздался яростный вопль. Медвежина отлетела на снег, и в санях подскочил полный мужчина с мечом в руке. По пути Острогляд, укрывшись шкурой с головой, заснул и пробудился, только когда сани встали, а на него сверху упало что-то тяжелое – это было тело холопа-возницы. Снаружи поднялся знакомый ему шум схватки. Оружие боярина ехало с ним в санях; щит лежал сзади, но меч был под боком, и Острогляд, нашарив рукоять, немедленно устремился в бой.

– Это кто тут с посвистом змеиным забавляется? Песьи дети, волчья сыть! Я вам сейчас как свистну – все лазоревы цветочки осыплются, темны лесушки к земле преклонятся, а головушки ваши мертвы полягут!

Отроки Плетины ничего подобного не ожидали. Берест обещал им, что близ саней драться будет не с кем и от них потребуется лишь побыстрее переправить добычу в лес. Неожиданностью оказалось уже то, что здесь было двое вооруженных людей, но быстрая расправа с ними воодушевила неопытных разбойников. Лежащего в санях под шкурой было совсем не видно. Когда же оттуда вдруг выскочило нечто шумное и очень злое, они даже растерялись и подались назад. Тот, который собирал оружие, упал с разрубленной головой, даже не успев разогнуться. А Острогляд соскочил на снег и второй рукой подхватил с задка саней свой щит.

Быстро оглядевшись и увидев завал, Острогляд живо сообразил, что происходит, и побежал вперед по ходу движения обоза – туда, где находились его оружники. Державший лошадь разбойник метнулся от него в ту же сторону, но Острогляд успел полоснуть его мечом по спине и ниже. Овчинный кожух смягчил удар, но все же острое лезвие корляга добралось до тела и оставило рану, неглубокую, но длинную.

Заметив, что здесь творится нечто непредвиденное, к Острогляду побежал от дальних саней сам Плетина с рогатиной в руках. Слыша за спиной шум бегущих ног, Острогляд обернулся и шагнул навстречу новому врагу.

– Уж я вас, волчью сыть, поволочу по снегу по белому! – орал он, не переставая. – Будет вам от рук моих плакати!

– Бей, бей! – кричал своим Плетина, пытаясь достать его рогатиной, будто медведя.

Но это был особенный медведь, вооруженный и обученный бою. Острогляд ловко отводил выпады щитом и пытался сблизиться на такое расстояние, чтобы рогатина стала бесполезна и он мог достать врага мечом. В этом деле он был куда опытнее Плетины, и драговижский старейшина мог бы здесь и голову сложить, если бы не подбежали ему на помощь еще двое. Теперь Острогляду пришлось сосредоточиться на защите: прикрываясь щитом и отводя выпады рогатин клинком, он пятился к засеке. Встав меж торчащих ветвей, Острогляд очутился почти как в крепости; ветви мешали его противникам нанести удар, а главное, они не могли сами подойти к засеке, чтобы, как было задумано, стрельбой отгонять от нее оружников с той стороны. Острогляд же ловко отбивал клинком жала рогатин, пытавшихся его достать. Рогатины дрожали в руках драговижичей: непрерывный яростный крик и ловкость обращения с оружием, какой они не ожидали от немолодого и полного боярина, лишали их присутствия духа. «Дюже страшно!» – так выразил общие чувства Лычак, сестрич Плетины, когда при обсуждении дела Берест сокрушался, как это они упустили старшего посла – ведь совсем был в руках!

Видя, что в ближнем бою противника не взять, Плетина попятился.

– Стреляйте же, немытики! – кричал он своим.

К завалу полетели три стрелы, но все три застряли в ветвях, не достав Острогляда. Метнули две сулицы: одну Острогляд отвел щитом, вторая задела ему ногу. Но он стоял, не собираясь сдаваться.

– Резвун! Репец! – в перерывах между угрозами кричал Острогляд. – Ко мне! Я здесь!

В суматохе он не успел увидеть тела своих отроков, которые уже не могли прийти ему на помощь.

Но еще оставался замыкающий дозор. Он шел в полусотне шагов позади и уже должен был услышать шум. Однако с той стороны, из-за елей, тоже доносились звуки схватки.

* * *

Для себя Берест отобрал полтора десятка самых крепких и решительных молодцев: им предстояло взять на себя замыкающий дозор. Выбрав место поглуше шагах в ста до выезда на пустошь, они притаились по обеим сторонам дороги – за стволами, в подлеске и за буреломом. Грязно-белые непокрытые кожухи, бурые и серые свиты делали их почти незаметными в зимнем лесу. По знаку Береста они приготовили луки и наложили стрелы. Уже были обрушены ели, спереди доносился крик и шум начавшейся драки возле саней. А лесная дорога была пуста. Мгновения тянулись невыносимо мучительно. Казалось, где-то близко бьются с врагом их родичи – крики Острогляда и шум долетали и сюда, – а они сидят попусту, ничего не делают, за кустами хоронятся…

– Ждите… – шептал Берест, по своей старой памяти понимая, как тяжело его соратникам. – Сейчас они появятся. Задние всегда отстают шагов на полста…

Вот у поворота тропы что-то мелькнуло, обозначилось движение, показались два всадника…

И тут же один повалился с седла со стрелой в груди. Случилось то, что Берест заранее пытался предотвратить, но что у необученных и неопытных ратоборцев случается сплошь и рядом: едва увидев врага, кто-то с другой стороны дороги забыл, что нужно ждать знака, и выстрелил немедленно.

– Да грызи тебя упырь!

Берест выбранился вслух. Они должны были выждать, пока весь передовой дозор оказался бы на дороге прямо между двумя полосами засады, и тогда единым залпом можно было бы снять сразу человек десять-пятнадцать – если повезет и все попадут в цель. Но кто-то особо нетерпеливый все испортил: впервые в жизни собираясь стрелять по человеку, позабыл все наставления.

Рухнули надежды снять одним залпом всех или большинство – оставалось попытаться задержать дозор на дороге, не пропустив к хвосту обоза.

– Щиты! – донесся оттуда чей-то крик. – С дороги! Рассыпься!

Старшим над двумя десятками замыкающего дозора был Торлейв. Он знал, что Лют выделяет людей больше обычного, поскольку считает эту часть пути особенно опасной: после того как здесь прошли Святославовы сборщики, окрестные жители озлобились. Горина уже осталась позади, но, едва увидев, как отрок рядом с ним падает наземь, прошитый стрелой насквозь, Торлейв сразу сообразил: это то самое, чего Свенельдич-младший ждал.

В свои девятнадцать лет сын Хельги Красного боевого опыта не имел: в зиму древлянского разорения ему было всего девять, а в лето войны с Жировитом волынским отрок, разумеющий по-гречески, ездил в Царьград с купцами. Но сейчас он сообразил: раз по ним стреляют из засады, нужно как можно скорее перестать быть удобной целью.

Однако обязанность охранять обоз никто с них не снимал, и Торлейв, уже согнав коня с дороги к деревьям и прикрываясь щитом со стороны леса, крикнул:

– Через лес вперед, к обозу!

Рассыпавшись порознь, два десятка всадников двинулись сквозь густые заросли. До них уже долетали звуки схватки и вопли Острогляда – ясно было, что там требуется помощь. Но по лесу не помчишься вскачь, особенно по глубокому снегу, и кони шли шагом. То и дело из зарослей и из-за груд бурелома вылетали стрелы. Стрельба не причиняла большого вреда: разбойникам было трудно целиться и еще труднее попасть среди ветвей. Однако самому Торлейву стрела уже ударила в щит, и краем глаза он приметил, что двое или трое из его людей ранены.

Сколько здесь этих разбойников? Враг почти не показывался на глаза – лишь качались еловые лапы и мелкие елочки, за которыми кто-то перебегал. Порой удавалось заметить, как фигура в кожухе и с личиной вместо лица, пригнувшись, с луком в руке, торопливо перебирается от одного укрытия к другому. Одного такого кто-то из отроков успел застрелить, и тело осталось лежать на виду, но остальные старались не высовываться. Поначалу стрелы летели спереди, но теперь, по мере продвижения дозора вперед, больше обстреливали сбоку.

С громким ржаньем завалилась уже вторая лошадь – в животных было легче попасть, а щитом всадник прикрывал себя. Слыша позади чью-то «йотуну мать», Торлейв понял: так только лошадей напрасно погубим.

– Назад! – крикнул он. – Спешиться!

Дозор вернулся к дороге. Кияне спешились, Торлейв оставил двух человек при лошадях, а остальных повел снова через лес вперед. Теперь у него осталось в строю менее пятнадцати человек, за вычетом одного убитого и нескольких раненых. Теперь русы, наоборот, сбились в кучу, приняв вид «боевого пятна»: внешний ряд прикрывался щитами, а из внутреннего пятеро самых лучших стрелков выцеливали каждое шевеление в завалах и зарослях. Неизвестно, удалось ли поразить кого-либо, но черти в личинах, опасаясь получить стрелу в глаз, сами прекратили стрельбу.

Прижимаясь к толстому стволу, Берест наблюдал за этим и невольно скалил зубы в досаде. Истребить замыкающий дозор не получилось, и теперь русы, пусть медленно, но продвигались вперед. Берест было подумал, не вывести ли своих людей навстречу, но отказался от этой мысли: кияне были все в шлемах и с щитами, а у них ничего этого не было – как и опыта открытой оружной схватки. Он только положил бы своих полтора десятка, этой ценой задержав русов всего на несколько ударов сердца. В двух шагах от него какой-то отрок, привыкший стрелять по зверью на охоте, слишком высунул голову над грудой бурелома, чтобы прицелиться получше, – и мигом получил стрелу в лоб.

Однако свое дело они почти сделали: не позволили дозору вовремя оказаться там, где люди Плетины обчищают сани.

Со стороны пустоши долетел звук рога: Плетина давал знать, что отходит.

– В лес! – крикнул Берест и, пригнувшись, побежал назад за бурелом.

На бегу он пошатнулся, наступив на корягу под снегом, оперся о ствол ближайшей ели. Тут же в ствол возле его плеча с хрустом впилась стрела…

* * *

– Это я всех победил! – кричал Острогляд, размахивая мечом. – От меня все деру дали! А вы где были, тролль тебе в Хель!

Опустив к ноге щит, он тяжело привалился к заснеженным стволам засеки и распахнул шубу. Возле его ноги на снегу краснели пятна крови, а ранившую его сулицу боярин держал в левой руке, опираясь на нее.

Когда Лют со своими людьми наконец пробрался через заросли вдоль обочин дороги, забитой санями, в хвосте обоза все уже закончилось. Сани были выпотрошены, только солома валялась на истоптанном снегу. Лежало несколько тел – своих и чужих, убитая лошадь. Многочисленные следы ног уводили в заросли.

Острогляд умолк, перевел дух и зарычал от ярости – дыхания кричать уже не было. Сел на снег, тяжело дыша открытым ртом. Шлем он не успел надеть, а шапку обронил в схватке, и его кудри от снега совсем побелели, будто он разом поседел.

– Давай… гони за ними… – выпустив сулицу, он махнул на лес. – Туда… поклажу… лошадей… и тканину нашу с женками…

Держа щиты перед собой, пять-шесть оружников двинулись в лес по следу на снегу. Около засеки никого из врагов уже не осталось, и Острогляда окружили его люди; подняли, повели к саням, усадили. Кто-то поднял его шапку и подал; Острогляд взял ее и вытер мокрое от пота и снега лицо. Кто-то отрезал от подола сорочки полосу, чтобы перевязать ему ногу – искать припасенные для этого случая ветошки где-то в коробах сгрудившихся саней по ту сторону завала было некогда.

– Торлейв где? – Лют глянул на дорогу, откуда уже давно должен был показаться замыкающий дозор.

– А пес его матерь знает! – выдохнул Острогляд.

Люта продрало морозом: если они потеряли Торлейва сына Хельги, любимого племянника княгини…

– Ярец! Туда! К задним!

Но тут на тропе показались всадники, и в первом ряду – Торлейв, живой и здоровый, лишь взволнованный и возбужденный. При виде разоренных саней и валяющихся на дороге тел у него расширились глаза – этого он и боялся.

– Они… засада! – выдохнул он. – Один убитый у меня. Раненых четверо.

– Где они, черти эти?

– В лес отошли.

– Свенельдич, гони за ними! – кричал с саней Острогляд, едва отдышавшись. – Чего расселся, йотуна мать! Они тканину нашу уволокли, в рот им копыто! Они моих парней положили, двоих!

– Подтягивайтесь, – велел Лют Торлейву. – А вы, – он обернулся к оружникам Острогляда, – вот этого, который орет, перевязать, в шкуру завернуть, уложить. Лошадь ему запрягите, у Торлейва есть теперь одна свободная. Увозите вперед, к Одульву. А здесь – Сольва, раненых наших перевязать, убитых тоже на сани. Вот это убрать, – он показал на засеку, – и подтягивайтесь вперед. Не копайтесь, дренги! А то засядем на ночь посреди дороги!

– Свенельдич, ты глухой! Тканину нашу утащили! С женками!

– Йотуна мать! – Лют обернулся и подъехал на три шага ближе. – Отец, тебя тут чуть на три рогатины не подняли, как медведя, а ты о женках кручинишься! Да с меня княгиня голову бы сняла за тебя! Баб у нее своих полно.

– Где ж ты был, йотунов свет? Или не слышал, что с нас тут шкуру спускают? Двоих моих ребят убили, да конюший невесть где!

– Как я тебе – по воздуху прилечу? Вся дорога в санях, объезда нет, болото, кусты, лошади ноги переломают! Эти клюи пернатые ведь знали, где ждать нас! С умом место выбрали.

– Да чтоб им этот ум кикимора в задницу затолкала!

Из леса показались всадники, ездившие по следам.

– Там шагов через двести ручей, на том берегу опять ельник, – доложил оружник. – Следы туда, вверх по склону. Идти?

– Нет, – отрезал Лют. – Труби, чтоб все назад.

– У нас пять лошадей увели, ты не видишь? – возмущался Острогляд, которому оружничий наскоро перевязывал ногу, разрезав порты.

– Вижу. Но людей мне жаль больше, а неизвестно, во что нам обойдутся эти пять лошадей. Все, дренги, везите его к Одульву.

Острогляд продолжал браниться, но потише: годы давали о себе знать, а напряжение и потеря крови оставили боярина почти без сил.

* * *

Засеку растащили, подняли Колчу, пролежавшего все это время под ней. К счастью, его накрыло не стволом – могло бы хребет сломать. Оглушенный, он был без сознания, но живой. Его положили на сани к Воюну. Пришлось подождать, пока приведут лошадей, расседлают и запрягут в двое саней. Трое саней Лют велел бросить: в них не осталось ничего, кроме соломы.

– Чего, старинушка! – на ходу крикнул кто-то из Остроглядовых отроков Воюну, который сидел на санях бледный, с опрокинутым лицом. – Не убили же? И паробок твой жив? Ну и ладно!

Вернулся Нойка, второй укромовский отрок. Он успел ускользнуть с дороги в кусты, пока тут продолжалась замятня, и осмелился показаться лишь тогда, когда увидел, что все успокоилось и обоз тронулся с места.

– Ты как, отец? – Он робко тронул Воюна за плечо. – Не зашибли тебя?

– Да лучше б мне голову сломили… – пробормотал Воюн.

– Что ты говоришь, батька! Живы мы все – и слава чурам!

– Чуры… ты видел, Нойко? – Воюн сам схватил его за рукав. – Видел, на них личины были?

– Видел, батька! Страшно – жуть, чуть порты не измочил! Будто Карачун!

Кияне вовсе не обратили внимания на то, что нападавшие были в личинах: такое зрелище им встречалось уже не раз. Но Воюн оставался сам не свой до следующего погоста, куда успели прибыть, несмотря на задержку, еще до темноты. Молчал он и весь остаток времени до сна, пока бояре и оружники вокруг него бурно обсуждали происшествие. Острогляда еще раз перевязали, напоили сбитнем и пытались уложить спать, но он все сокрушался по своим телохранителям и своей «тканине». Из Франконовурта он вез вышитый ковер, изображавший самого Оттона на престоле, в короне и во всем блеске королевского наряда, а по бокам от него стояли в виде богато одетых женщин подчиненные ему земли: Бавария, Саксония, Лотарингия, Швабия, Франкония и Тюрингия. Изготовили ковер в Кведлинбурге, в монастыре, основанном Матильдой, матерью Оттона, и он был послан в дар Эльге. Острогляд держал его на своих санях, не желая расставаться с наилучшим из всех королевских подарков, и вот его уволокла какая-то лесная шваль! Остальная поклажа на задних санях не представляла большой ценности: там были припасы и разные пожитки Остроглядовых оружников. Но тканину было жаль. Ценный залог будущего духовного союза оказался украден. И кем? Шишами лесными, кто ни об Оттоне, ни о его землях и не слышал ни разу в жизни.

Лют был огорчен не меньше – погибли трое оружников, двое возниц, две лошади застрелены и пять уведены. И это не считая десятка раненых, в том числе старшего посла! Говорил он мало, но лицо его осунулось, складки возле сжатых губ проступили резче. Казалось бы, попрекать ему себя не в чем: без ворожбы он не мог предсказать это нападение, и люди справились не худшим образом. Место для засады злодеи выбрали с умом и знанием окрестностей; была подготовлена двойная засада и пути отхода за ручей, куда преследователи, местности не знающие, отважатся соваться едва ли. Все обличало противника неглупого, решительного и опытного, и это тревожило Люта: ему будто бросали вызов. Но кто? В этой округе почти не было жителей.

– Мертвецы из Божищей, – сказал Владар, когда оружники обсуждали это меж собой. – Тут же недалеко.

– Угу, потому и в личинах, – кивнул Торлейв. – Морды-то сгнили.

Он был непривычно молчалив, переживая свой первый нешуточный бой. Лют похвалил его потом, сказал, что он все сделал правильно, однако парня до сих пор трясло. Он не был трусом, но и не ощущал того боевого ража, который Люта в его возрасте заставлял мчаться вскачь на засеку, давая уверенность, что стрелы всегда попадают в кого-то другого. Торлейв хорошо понимал: могут попасть и в него. Но для сына Хельги Красного это был не повод жаться за чужими спинами.

Колча отлеживался: он пришел в себя, но был сам не свой. Воюн сидел в темном углу и не встревал в разговоры. О произошедшем старейшина говорить не решался, но чувствовал себя так, будто каждый миг на него могли указать как на главного виновника.

У него-то был ответ на тот вопрос, что мучил Люта. Ему не требовалось гадать, кто устроил это нападение: он точно знал. Драговижичи надели личины, чтобы нагнать страху на противника, но помимо этого скрывать лицо от киян из них имело смысл только двоим: Бересту и Плетине, которых русы видели в Плеснеске и могли узнать. Зато Воюн и его родичи знали всех, и им личины Карачуна, не раз виденные, не мешали угадать своих ближайших соседей. Он лишь поначалу опешил и растерялся: не ожидая ничего подобного, не поверил своим глазам.

А ведь он знал, что замыслили Берест и Плетина. Они обманули его притворным отказом – а может, он сам обманулся, чтобы не тревожиться еще и об этом, когда душа была полна тревогой о дочери.

– Они ж могли меня убить! – бормотал старейшина, вновь и вновь вспоминая, как бежали к нему люди в личинах и как сам он хоронился под санями, пока не услышал совсем рядом голос Люта.

Из его саней тоже была вынесена поклажа, а лошадь уведена. В поклаже ничего особо ценного не было – так, дорожные пожитки, хотя теперь укромовичи остались даже без сменной рубахи. Выходит, их ограбили свои. Может, и не со зла – разбираться, где чье, неопытным разбойникам было некогда. И то, что жизни его угрожали свои же, даже сваты, хоть и бывшие, потрясло его сильнее, чем сама эта угроза.

Эту тайну требовалось сохранить во что бы то ни стало. Проболтайся он – это будет смерть Драговижу, самому Воюну и Обещане. И старейшина старался отворачиваться от света, будто боялся, что русы по лицу его угадают правду.

– Да ладно тебе, отец! – сказал наконец Лют Острогляду. – Ложись спать. Может, найдем еще тканину с бабами – диковина приметная, авось где всплывет.

– Тьфу на нее! – махнул рукой Одульв. – То, что мы княгине везем, ей куда дороже покажется. И уж этого у нас все бесы из Нави отнять не сумеют!

* * *

Послам повезло: они добрались до Киева в густых сумерках, когда ворота уже были закрыты – и на Святой горе, и на Киевой. Внутрь их, конечно, пустили, но ехать прямо к княгине, как пришлось бы делать среди дня, уже было поздно, поэтому послы отправились каждый к себе домой. Правда, княгиня узнала об их приезде довольно быстро: от ворот послали к ней на двор, где еще сидел воевода Мистина, поэтому Эльга с вечера знала, что завтра ей предстоит принимать послов. С чем они приехали – с ответом на этот вопрос, весьма ее волновавший, предстояло подождать до завтра. Лют лишь передал с отроком для брата, что «все хорошо», сняв с души Эльги тревогу об исходе такого непростого дела. Если бы он к этому прибавил, что «есть важные новости», то княгиня не спала бы ночь от волнения, но об этом Лют просто не подумал. Всего трое убитых оружников и один умерший зимой во Франконовурте от лихорадки – за полугодовой поход это небольшие потери, и для Люта это было самым важным. Случалось, если в Царьграде привязывалась нутряная хворь, так больше покойников за морем оставляли.

– Ты поедешь домой? – спросила Эльга, уверенная, что Мистина хочет поскорее увидеть брата.

Она давно знала, что на самом деле Мистина состоит с Лютом в другой степени родства, и он знал, что она это знает, но они продолжали говорить о нем как о брате, чтобы тайна ненароком не порхнула в лишние уши.

– Нет! – Мистина засмеялся. – Если я сейчас поеду домой, то он полночи будет мне о делах докладывать. Сам не сможет удержаться. Он же будет мне благодарен, если я не приду и оставлю его вдвоем с молодой женой! Будто я не помню, как сам домой из походов возвращался…

Эльга тоже засмеялась: по его взгляду, устремленному на нее, она видела: под «домой» он имеет в виду не Свенельдов двор. К ней, Эльге, он рвался, даже когда приезжал поздней ночью. Даже когда она была женой Ингвара. Или жила в Вышгороде. Зимняя тьма и дальность расстояния не могли остановить Мистину, потому что увидеть Эльгу и означало для него вернуться домой…

* * *

Обещане снился родной дом и отец. Удивительное дело – замужество и Домарь не снились ей никогда, будто эти четыре месяца сами были сном. Сон был какой-то самый простой: будто входит она в избу, а отец сидит у оконца, за щеку держится и жалуется: зубы болят, жевать не могу. А она уже идет к нему с горшочком: вот, говорит, шалфея отвар, надо полоскать, сразу полегчает… И довольная такая, что сумела родному батюшке помочь…

А потом рядом возникло движение, голоса… Обещана приоткрыла глаза, жмурясь на огонь лучины.

– Вставайте все! – раздавался повелительный, бодрый голос юной ключницы Малуши. – Все-все поднимайтесь, живо! Работы нынче невпроворот, всем хватит! Послы от немцев воротились! На обед к княгине пожалуют.

Обещана отбросила овчину, подтянула вязаные чулки и вытащила из-под изголовья сложенную дергу. Кто-то из отроков, в кожухе, уже сидел у печки, засовывая полешки в обложенное камнем жерло. В девичьей избе было холодно, но некогда ждать, пока согреется: надо за работу приниматься.

– Векоша, Веретилка, Суровка – масло сбивать! – Малуша, уже одетая и умытая, раздавала уроки челяди. – Обещана, Травея – кашу варить. Зябка, Богуша, Лиска и вы две – муку просеивать! Сегодня тесто ставим, княгиня приказала, прямо с утра!

Значит, младшая ключница уже успела получить указания от княгини; видно, госпожа пробудилась раньше всех. Обещана соскользнула с полатей на лавку, где спала Векоша, старуха, которой было уже не под силу лазать наверх, и присела, чтобы наскоро перевязать косы: чесать было некогда. Этим она займется, когда поставит воду.

– Ох ты ж! – Векоша тоже протирала глаза. – Когда ж они приехали? С вечера не было никого…

Накинув свой старый кожух и вдовий платок, Обещана сквозь густую мглу побежала по мосткам к поварне. За ней торопилась другая челядинка, Травея, женщина средних лет. Работать приходилось много: у княгини было обширное хозяйство, а припасы привозили из ее сел под Киевом, где ее же челядь пасла скотину и возделывала сады и огороды. У себя на дворе княгиня никакой скотины не держала, кроме трех лошадей для спешных поручений – не хотела вони и возни с кормлением и уборкой навоза. Всякий день с утра на двор въезжали возы с целыми тушами то бычков, то свиней или баранов; привозили битых кур, гусей и уток, репу, капусту, лук, морковь, яйца, корзины со свежей днепровской рыбой. Большими котлами варились похлебки из гороха с салом и луком, из рыбы и репы, разные каши и кисели. Бывало, что Обещана целыми днями чистила рыбу или резала лук. Или жарила что-нибудь. Для хлеба и пирогов были особые печи и отдельная клеть со своей челядью. На каждом пиру съедалось столько соленой рыбы, или сала, или мяса, или вяленой рыбы, что Обещана диву давалась – в Укроме столько расходовали на священных праздниках, три раза в год. Всякую седьмицу князь привозил с лова дичину, присылал матери туши оленей, лосей, вепрей; а диких гусей, лебедей, глухарей считали десятками. Их тоже нужно было разделывать – что-то жарить к столу, что-то солить или коптить впрок. Для княгини с дочерью и гостей за домашним столом готовили ее избяные служанки – Совка, Деянка и печенежка Инча. Они же подъедали и остатки, но иногда, по дружбе, давали той или другой то полпирога, то княжеской каши с донышка горшка.

Женской челяди на дворе было много – десятка два. Половина были такими же, как Обещана – из тальбы, иные жили здесь уже немало лет. Другие были из подарков, полученных княгиней – эти девки были самые красивые, ловкие на руку, голосистые. И тех и других княгиня порой выдавала замуж и давала им приданое. В первые дни, когда Обещана сюда попала, еще много было разговоров про какую-то Снежицу, которую у княгини со двора похитили из-за любви. Виновен был кто-то из Святославовых гридей, и взамен нее князь и подарил матери Обещану.

Работа Обещану не пугала – дома она тоже мало сидела без дела. Куда больше ее угнетало то, что она вдруг оказалась одна, как былинка у дороги, и до чести ее и доли никому не было никакого дела. Поначалу о ней было много разговоров, не раз ее звали в избу к княгине – снова рассказать про обетный перстень. Но, боясь уронить себя, Обещана избегала любопытных взглядов, а на мужчин и вовсе не поднимала глаз.

Сдружилась она только с младшей ключницей, Малушей. Эта дева с длинной русой косой подала ей первый кусок хлеба в этом доме, и Обещана дичилась ее меньше, чем всех остальных. Иногда им случалось что-нибудь делать вместе, что занимает только руки, и они подолгу разговаривали. С изумлением Обещана узнала, что младшая ключница – родная внучка бывшего киевского князя Олега Предславича и дочь бывшего деревского князя Володислава! И это еще не все: в ее предках были властители других разных земель, о которых Обещана сейчас услышала в первый раз и, изумленная, не могла поверить сразу. Дева, которой полагалось бы сидеть на княжьем столе, вместе с ней резала лук за длинными столами поварни, снимала сливки, подавала на стол княгине Эльге!

Однажды Обещана шла из поварни в гридницу с корытцем, полным жареной рыбы – отрокам накрывали ужин. Глядя под ноги, чуть не наткнулась на кого-то, едва не упала, но чьи-то руки крепко схватили ее за локти. Вздрогнув, она вскинула глаза – и охнула. Перед ней было знакомое лицо – неоднократно сломанный нос, будто горный хребет, глубоко посаженные серые глаза, одна бровь выше другой из-за давнего шрама. И чем-то таким близким на нее повеяло от этого лица, что Обещана невольно улыбнулась, глубоко вдохнула, словно хотела закричать от радости, но не сразу вспомнила имя.

– Вот ты где… бойкая куница! – сказал знакомый низкий голос, и звучал он куда мягче прежнего.

Похоже, светлобородого мужчину тоже позабавила внезапная встреча. И Обещана его вспомнила. Это боярин… то есть десятский той дружины, что привезла ее сюда. Стер… Стенар его зовут, он рус. И чего она, дура, обрадовалась?

– Как поживается? – Стенар взял у нее корыто, которое ей было тяжело долго держать на весу. – Ты теперь при самой княгине, да?

– Живу… вот, – Обещана растерялась.

В ее памяти лицо Стенара было крепко соединено с ее последними днями в родных краях – она видела рядом с ним и отца, и Медвяну. Вот почему его вид так порадовал – здесь, в Киеве, Стенар напоминал ей о доме, казался человеком из родной волости.

– Как тебе здесь? Не обижают? – продолжал Стенар. – Может, чем помочь?

– У меня… все хорошо, – Обещана отобрала назад свое корыто. – П-пусти… мне надо идти… нам нельзя… с чужими разговоры вести… мне строго наказано… чтоб ни с кем…

– Да я не собираюсь тебя обольщать! – ухмыльнулся Стенар. – А если кто привяжется, скажи – мы разберемся!

Обещана обошла его и двинулась своей дорогой. Беляница, старшая ключница, в первый же день ее строго предупредила: с чужими людьми – никаких любезностей.

В гриднице стало ясно, почему Стенар здесь – среди бояр сидел Унерад. Он уже совсем окреп, выглядел бодро, погибший глаз был закрыт умело сделанной повязкой из кожи. Унерад был уже ничуть не похож на того пышущего жаром умирающего с кровавой гнойной дырой вместо глаза, каким она узнала его в Горинце, и Обещана косилась на него, узнавая и не узнавая.

Зато он узнал ее. Конечно, боярин не мог здороваться с княгининой челядинкой и расспрашивать о здоровье, но по взгляду, который он на нее бросил, когда она подавала рыбу на стол, Обещана поняла: он отлично помнит, кто она такая и откуда здесь. И вроде даже слегка рад ее видеть. Хотя, быть может, улыбка, что померещилась в его взгляде, относилась вовсе и не к ней.

Сегодня, в день встречи послов, Унерад появился снова, в числе первых. Гости лишь стали съезжаться на княгинин двор, а челядь еще готовила столы, когда Обещана увидела в кучке людей перед дверями знакомую рослую фигуру. Она как-то узнала его даже сзади, хотя видела только спину под красным плащом и бобровую шапку, крытую малиновым шелком. Он стоял подбоченясь, разговаривая с какими-то боярами и Эльгиным десятским, но, когда Обещана проходила мимо, взглянул на нее так живо, что ей показалось – сейчас поздоровается. Однако он лишь быстро опустил веко над здоровым глазом и тут же снова поднял. Она отвернулась, сжимая губы, чтобы не улыбнуться. Против воли она радовалась этому краткому привету; Унерад погубил ее жизнь, но он же был чуть ли не единственным здесь человеком, который на самом деле знал, кто она такая, какого отца дочь. Для него она была прежней Обещаной Воюновной из Укрома, а не одной из многочисленных служанок, которую звали «эй, красотуля!», когда надо было подлить пива в чаши… Под его узнающим взглядом Обещана вновь становилась прежней, и сейчас это для нее было дорогим подарком.

Пока утром грелась вода в котлах, Обещана успела умыться и даже перечесать косы – а иные распустехи, как она уже приметила, могли и по три дня неумытые и нечесаные ходить, если бы Векоша им не указывала. Одетая просто, но опрятно – она не успела износить того, в чем приехала, да и княгиня не терпела у себя в доме драных рубах – Обещана выглядела не хуже других, но перед боярами в цветных греческих и хазарских кафтанах, отделанных узорным шелком, застыдилась своего убожества. Да, она служанка, ей этот серый плат в самый раз… но видели бы они ее год назад, в Укроме, когда она весной выходила на луг водить круги, впереди всех дев волости. Или как сидела на своей свадьбе, в вышитой рубахе, в красной узорной плахте, с дорогими снизками в три ряда – вся будто маков цвет!

Обещана вздохнула. Все не верилось, что воля и красота ее ушли и не вернутся. И даже Унерад скоро забудет, чем она когда-то отличалась от других девок княгининого двора…

В ворота въехали еще несколько всадников, и все перед гридницей оживились, обернулись туда. Обещана тоже повернула голову. Приехал воевода Мистина со своими телохранителями – его она хорошо знала, поскольку видела почти каждый день, и с ним другой боярин, помоложе и пониже ростом, но похожий на него – почти одно лицо! С ними была Величана, часто бывавшая у княгини, и Обещана догадалась: это, видать, и есть Лют Свенельдич – муж Величаны и младший брат Мистины. Один из послов, ездивший от Эльги к далекому королю Оттону.

– Пожалуйте, бояре! – приглашал у входа в гридницу тиун, Богдалец.

Послы прибыли, пора было к столам. На крыльце перед своей избой показалась Эльга – в шубе на белых горностаях, наброшенной на плечи поверх лилового греческого платья, свежая, улыбающаяся. Перед ней шел сотский, Благомысл, хотя и так все расступались и кланялись. За матерью следовал князь Святослав. Вот почему здесь Унерад, отметила про себя Обещана и посторонилась с мостков у гридницы, чтобы не стоять на пути владык.

* * *

– Новость есть наиважнейшая, – начал Острогляд, когда с приветствиями и чашами было покончено.

Того мгновения, когда можно будет приступить к разговору, и приехавшие, и те, кто их встречал, ждали с одинаковым нетерпением. Когда старший посол заговорил, возбужденный гул за столами разом стих. Эльга оперлась подбородком о сцепленные пальцы и устремила на родича внимательный взгляд.

Что есть какие-то особенные новости, она догадывалась – Мистина, входя в гридницу вместе с Лютом, послал ей многозначительный взгляд и почти подмигнул. Ничего больше он пока передать не мог, но этого хватило, чтобы еще сильнее разжечь в ней волнение об исходе затеянного ею посольства. Может, Оттон сватает Браню за своего младшего сына?

– Не томи, – улыбнулась Эльга, видя, что боярин глубокомысленно водит бровями, дабы все прониклись сознанием важности его вести.

– А такая новость, что… призвал к себе господь цесаря ромейского, Константина августа.

– Что-о? – Эльга даже привстала; над столами пролетел недоверчивый гул. – Константин умер?

– Истовое слово.

– Когда?

– А вот недавно, в предзимье.

Эльга помолчала. Да, в начале зимы русские купцы уже вернулись в Киев, и все, что случилось в Царьграде после их отъезда, в Киеве не могло стать известно ранее следующего лета.

– Вы там узнали? У Оттона?

– Истинно. К Рождеству Христову, как воротился с войны во Франконовурт сам король, прибыли к нему послы греческие – от Романа, Константинова сына, ныне единого августа ромейского.

Встреча во Франконовурте русских и греческих послов была неожиданностью для тех и для других, но обе стороны оценили ее важность. Острогляд не раз благословил предусмотрительность княгини, отправившей с ними Торлейва: при его посредстве русы могли беседовать с греками без участия кого-либо из людей Отто. Делать это часто было бы неучтиво и неосторожно – чтобы немцы не подумали, будто русы и греки сговариваются у них за спиной, – но и запрещать эти встречи не было повода. Эльга, иначе королева Хелена, как ее называли немцы, была крестной дочерью Константина и царицы Елены. Ее люди, разумеется, не могли оставить без приветствия послов от сына этих двоих – тем более по такому поводу, как смерть самого крестного отца русской княгини. Две встречи были посвящены обмену новостями, и теперь Острогляд мог довольно подробно рассказать Эльге о кончине того, кто при жизни считал себя среди других правителей тем же, чем был Христос среди апостолов.

– Сказывали греки, что в семптембрии месяце – около Дожинок то есть – отправился василевс на гору Олимп, хотел просить, чтоб святые мужи, там живущие, своими молитвами помогли ему милость Божью заслужить и в ратном деле против сарацин помочь. Только еще обмолвился мне Андрон спафарий, будто много раздоров было в последнее время меж василевсом и патриархом, вот и думал Константин убрать его и со святым старцем, Феодором Кизиком, другом своим душевным, о том деле совет держать. Там разболелся, в город стольный вернулся, страданием тяжким обремененный, и дома умер. Погребли его близ отца, Льва августа. Еще Андрон сказал, такое было в Царьграде диво: перед тем как царю умереть, ночь за ночью падали на крышу дворцовую огромные камни, гром да звон производили и украшения разные ломали. Константин уж стражу посылал, думал, враги ему назло с крыши Магнавры камни мечут, да не застали нам никого. Говорят, делалось сие по воле Божьей, как предвещание кончины царевой.

На лице Эльги поневоле отразилось сочувствие. Несмотря на крещение, сделавшее Константина ее отцом во Христе, дружбы и любви меж ними не вышло. Они несколько раз встречались и беседовали, пока она находилась в Царьграде, но место послушной дочери, во всем покорной воле кормчего христианского корабля, Эльга занять не пожелала – да и не смогла бы. Прошлогоднее посольство тоже уладить дело не помогло. И все же ей было жаль Константина. Человек этот, уже далеко не молодой, прожил долгую и трудную жизнь, с младенчества постоянно подвергаясь опасности быть убитым или искалеченным в борьбе за трон. Неудивительно, если даже в предсмертном бреду ему мерещились враги, бросающие камни на крышу дворца[17].

– Стало быть, Роман нынче один у власти остался? – спросила княгиня.

Сейчас она сидела за поперечным столом вместе с сыном, двумя воеводами – Мистиной и Асмундом – и несколькими знатными женами из числа своей родни, но невольно полуобернулась, будто хотела взглянуть на беломраморный тронос у себя за спиной. Этот тронос ей прислал именно Роман – после ее жарких споров с Константином его сын, то ли назло родителю, то ли из восхищения «архонтиссой росов», сделал ей такой подарок, желая сказать, что он-то готов признать ее равной василевсам. Хотя, как еще тогда ей дал понять Мистина, дело не в державных соображениях, а скорее в том, что Роман с юности был беспомощен перед женской красотой, а Эльга и в тридцать шесть лет сохранила ее в избытке. Однако именно подношение этого царственного дара дало толчок слухам, будто некий цесарь сватался к ней и предлагал «царствовать с нами».

И, мельком вспомнив все это, Эльга впервые подумала: возможно, Острогляд сообщил ей новость хоть и печальную, но весьма добрую… Те соглашения, которым мешало лишь упрямство гордого Константина, становились вполне достижимы.

– Ну, как ему одному-то быть? – Острогляд выразительно развел руками. – Не таковский он человек, чтобы голову делами державными сушить…

Многие мужчины в гриднице обменялись ухмылками. Мистина, Одульв, сам Острогляд, Войко – муж Держаны и зять Мистины, Святославовы посланцы Сфенкел и Градимир, – те, кто были с княгиней в Царьграде и видели Романа за столом.

– Да уж ему бы только вино дуть да с девками баловаться, – бросил Сфенкел.

Он и еще трое из числа молодых знатных русов раза два удостаивались приглашения разделить с младшим из двух василевсов его тайные развлечения и знали, о чем говорят.

– Кто ж теперь делами-то правит? – спросил Мистина.

– Дела теперь у Иосифа Вринги в руках. Он нынче паракимомен, то есть царских спальников начальник, а в подручных у него некий Иоанн, монашек бывший, тоже скопец. Андрон сказал, дрянь человечишка. Патриарх, говорят, гневался сильно, что Роман монаха из монастыря вынул, да тот упросил отступиться. Теперь живет при китоне Романовом, будто в клириках вовек не бывал…

– А снасти новые ему Роман тоже пожаловал? – не удержался Мистина.

В гриднице засмеялись.

– Золотые! – бросил кто-то из толпы гридей.

– Греки что-то хотели мне передать? – спросила Эльга.

– Почтение свое, – ответил Острогляд. – Протоспафарий Климентий, их старший посол, к тебе поручений не имел, послан-то был к Оттону. Однако Андрон мне сказал, что когда василевс новый на престол восходит, у него в обычае письма о том слать всем ромейским начальникам и чужеземным князьям. А стало быть, на другое лето и к нам Роман посольство снарядит ради дружбы. К тебе он, сказали, прежнего расположения своего доброго не переменил.

Эльга глубоко вздохнула. Новость о смерти упрямого Константина и воцарении расположенного к ней Романа, озабоченного больше развлечениями, чем своим величием, и не пытающегося стать земным «Христом среди апостолов», могла поменять очень и очень многое во внешних сношениях и целях земли Русской. Это все требовалось обдумать. Тем более что в их с Романом делах оказался, по ее же воле, замешан и третий игрок – Отто германский.

– Ну так что же Отто? – снова спросила она. – Рассказывайте, как он вас принял, о чем говорили с ним?

* * *

– Нам так мнится, Роман, как узнает, что Отто для нас, для руси, епископа поставил, так он не обрадуется, – говорил толстый боярин в роскошном желто-красном кафтане. – Он хоть родителю и не чета, а греки к нам святых мужей уж сто лет засылают, с Аскольдовых времен. Скажут, нет, шалишь, наши то угодья! Патриарх так просто не смирится, что целая держава из рук уплывает!

Разговор княгини с послами велся по-славянски, но Обещана слушала его урывками, и дальше ушей ее эти умные речи не проникали. Где Оттон, где Роман, кто они такие и ради чего между ними ждут ссоры – это все ей было куда менее понятно, чем ход звезд небесных. Появляться в палате ей приходилось часто: служанки так и сновали между поварней и гридницей, поднося новые блюда взамен опустошенных.

Вот Беляница сделала ей знак, кивая на бочонок; Обещана взяла стоявший возле него пустой кувшин, черпаком наполнила его пивом и понесла вдоль стола. Бояре и прочие гости придвигали к ней пустые чаши и протягивали рога, почти не отрывая глаз от Острогляда, княгини или других говоривших. Поэтому Обещана сразу заметила, когда кто-то взглянул на нее более внимательно, чем другие.

Когда Обещана со своим кувшином приблизилась к Унераду, он кивнул ей и даже двинул бровью. Было видно, он хочет что-то сказать, но все слушали княгиню, и он не посмел подать голос.

Но вот главное было рассказано, в гриднице поднялся шум. Теперь многие толковали о греках и Оттоне, бывавшие в Царьграде рассказывали, что помнят о Константине цесаре. То были люди, ездившие с Эльгой, – те, кто дважды посещал царский дворец, видел цесаря на его зеленом троносе и ел за его столом.

Даже Обещана прислушивалась, выходя из гридницы с пустым блюдом, чтоб принести из поварни еще жареной свинины – там вертели над очагами две туши и обрезали с них готовое. Уже направляясь назад, у порога поварни Обещана вдруг наткнулась на какого-то мужчину, вскинула глаза и вздрогнула от неожиданности – это был Унерад.

– Будь жива, куница моя, – он улыбнулся, пристально глядя на нее единственным глазом.

– Ты чего здесь, боярин? – удивилась Обещана, не показывая виду, что от волнения ее всю пронзает дрожь. – Все за столами сидят… припас кончился, так вот я несу.

– Да леший с ним, с припасом. – Унерад явно уже угостился пивом и немецким вином от души, поэтому улыбался и щурился, будто сам не очень понимал, что происходит. – Я тебя проведать пришел. Как ты здесь? Пообвыкла?

Упирая в бедро края тяжелого блюда, Обещана прислонилась плечом к стене поварни, чтобы легче было стоять. Растерянность в ней сменилась досадой и даже гневом – чувством, почти позабытым за месяц жизни среди челяди.

– А тебе что за нужда? – сердито ответила она. – Ты жизнь мою загубил, ты меня из честной жены, честного отца дочери, вдовой горькой, полонянкой, мало что не холопкой сделал!

– Да что я-то? – воскликнул Унерад, задетый ее обвинением. – Мужу своему пеняй! Было бы все, как я сказал – ты бы через три дня домой вернулась, не тронул бы тебя никто. Это он своих подбил напасть на нас. А то жили бы сейчас по-старому…

Глаза сдавило от готовых прорваться слез – от одной мысли, что все могло идти по-старому и сейчас она могла бы прясть в своей новой избе в предградье Драговижа, рядом с Домарем, живым и здоровым, а не носиться осой на чужом дворе в чужой земле.

– А ты, боярин, – подавляя желание заплакать, Обещана прищурилась, – кабы у тебя жену молодую на первом году из дома чужаки силой тянули – стерпел бы?

– Нет, – без раздумий ответил Унерад, будто иного ответа и быть не могло. – Головы бы открутил.

– Ну а муж мой был, думаешь, хуже тебя? Мы на Горине сами бояре, не плоше вас здешних!

– Значит, за честь свою муж твой с жизнью расстался, – Унерад развел руками, с таким видом, что, мол, бывает. – Его не воскресить.

– А со мной что будет? Думаешь, я хочу всю жизнь здесь в челяди быть? – Обещана тряхнула блюдом. – В дерге этой бегать, на чужой стол для чужих гостей подавать, а самой корки сухие глодать! Из-за тебя все! Ты меня из дому увез! Уж как мой отец просил тебя! Медвяна тебе хоть один глаз спасла, может, самого тебя от смерти избавила – вот ты как отблагодарил их! Перстень мой обетный, княжеский – вон он, на пальце у тебя! – Она кивнула на руку Унерада, которой тот опирался о стену поварни. – Ты все у меня отнял, как волк лесной, безжалостный, а теперь любопытствуешь, как мне поживается? Да чтоб тебе так вовек поживалось, как мне!

Унерад досадливо вздохнул, не зная, как ее унять. Пока она была при нем в Горинце, ему было не до девок – он даже не мог ее увидеть. А разглядел только перед тем, как пришлось с ней расстаться. Каждый раз, приходя на двор княгини, он невольно выискивал это округлое скуластое лицо, черные тонкие брови – как стрелки над яркими голубыми глазами, острый, немного вздернутый нос. Не так чтобы красавица оказалась его полонянка, но внешность ее была весьма выразительна, цепляла взгляд и не отпускала. Казалось, в этой рослой, крепкой девушке бьет особый источник жизненных сил. Как в малом ручье берет начало великая река, так в ней мерещился исток могучего будущего рода.

– Вуефастич, не лучше ль тебе в гридницу пойти? – около них вдруг оказался Хотигость, Эльгин десятский. – Там про вашу поездку речь как раз пошла…

Такие действа ему были привычны: княгине в услуженье отбирали самых здоровых и красивых девок, и среди мужчин, часто здесь бывавших, немало находилось охотников с ними словом перемолвиться… Но никаких вольностей с посторонними девками не позволялось – кто же даст чужим на своей лошади ездить?

Унерад бросил на Обещану хмурый взгляд и пошел по мосткам к гриднице. Она со своим блюдом направилась за ним, все еще кипя от негодования. Он что, ждал, она ему обрадуется? Пусть он здесь боярин, а она – челядинка, она помнит, кто ее такой сделал!

* * *

Обещана, на свою беду, не могла выбирать, когда ей оставаться в гриднице, а когда уйти, да и Унерад задержал ее у поварни сверх необходимого. Иначе, окажись она на месте вовремя, могла бы услышать нечто весьма для себя любопытное. Доложив главное об Оттоне, послы принялись рассказывать о том, что и им самим, и слушателям было не менее важно – о пребывании в Плеснеске. Это со всем вниманием слушал даже Святослав. Во время рассказа о немцах он сидел, небрежно покручивая в ладони стеклянный кубок, но теперь поставил его на стол.

– Нас Етон чуть к суду не притянул! – возбужденно рассказывал Лют, непривычно разгоряченный тем же белым рейнским вином. – Принесли ему жалобу какие-то шишки с Горины, так он желал, чтобы мы ему ответили за какую-то женку, что ли, уведенную? На тебя, Болва, ссылались, и на Радяту Вуефастича.

– Жаловались они еще! – Болва в возмущении поднялся. – Княже, ты слышишь? Драговиж, йотун им в рот! Сами напали на Вуефастича, сами с топорами набросились, в спину ему стреляли – глаз выбили, чуть не помер! И жалуются! Да был бы я там – я бы их Марене в ступу жаловаться послал за такие дела!

– Ну а тебя-то и не было! – закричал со своего места Одульв. – Им же все русы киевские в одну версту! Они с нас хотели виру требовать за своих убитых, за женку – старшего жреца укромовского дочь, за полон какой-то. А мы знать не знаем, что у вас за полон и кому женка чужая понадобилась! Теперь сам Стеги разбираться приехал и с ним тот жрец укромовский…

Стеги и Воюн не явились сегодня в гридницу: их дело было отдельное, и не к Эльге, а к Святославу, поэтому Лют обещал им передать князю просьбу о встрече. О том, что Обещана находится не у Святослава, у Эльги, он сам не знал.

– Где тебя ранили-то, Остряга, расскажи уже? – из-за княжеского стола спрашивал Асмунд. – Чего хромаешь?

Послы начали рассказывать о нападении в лесу.

– Ума не приложу, кто это мог! – среди гула говорил Лют, от своего места обращаясь к Эльге. – Я те края знаю, у нас десять лет назад на той дороге коней угнали. Почти то самое место! Там и десять лет назад людей почти не было, сплошная дебрь, а теперь и тех не осталось. Некому там разбойничать, а тут вдруг целая ватага, будто с дерева слетела! Вот что чудно!

– От голоду смерды могли в разбой податься, – сказал Молята, Войнилин сын. – Дань ведь берем двойную все десять лет. Может, неурожай у них.

– Смерды от голода на полянские веси порубежные напали бы, – возразил Мистина. – Но чтобы на посольский обоз – там одних оружников под сотню! Безумные они, что ли?

– Да напротив того – умные очень! – ответил ему Святослав. – Место выбрали, все рассчитали! Хвост отсекли, замыкающий дозор в засаде ждали – стало быть, знали, что он будет! Вам повезло – могли бы разом всех снять, было б у вас не три трупа, а три десятка!

– Это не на голодных смердов, это на месть похоже! – крикнул Ильмет, сын Себенега. – Свенельдич, у тебя же есть враги среди древлян? Может, твоей головы искали?

Лют мельком вспомнил Береста, виденного в Плеснеске, но тут же в голове сверкнула другая мысль, вытеснив ту, и он повернулся к Болве:

– А уж не ваши ли то были бужане? Те, с кого вы так лихо дань собрали, что они к Етону побежали жаловаться?

– Мы-то свое собрали! – уловив в его словах обвинение, Болва встал и упер руки в бока. – Мы что хотели, то и взяли, а вот вам отдать пришлось!

– Им-то задницу надрали! – захохотал Игмор, Святославов сотский. Как обычно, от пива его широкое лицо раскраснелось, а светлые волосы торчали во все стороны, как лучи встающего солнца.

– Это из-за вас! – Лют, перед тем поднявшийся, обошел свой стол и шагнул к столу напротив, где сидели люди Святослава и с ними Болва со товарищи. – Это вы гнездо разворошили, а нам за вас кровью расплачиваться пришлось! Ничего толком не можете сделать, где пройдете, там нагадите! Погляжу я, как вы сами же на другой год туда сходите по дань!

– Да мы всегда свое возьмем!

Болва и Игмор оба живо вышли из-за стола и встали напротив него. Ближайшие люди Святослава, они всегда охотно откликались на всякий вызов со стороны людей княгини.

– Чащобы вам бока намяли!

– Всю русь перед этими шишами вы опозорили! С вас едва портки не стянули, а вы и утерлись!

– Кабы вы были мужи, а не бабы, так и вам бы ничего не сделали худого!

– Это я баба?

Слегка присев, с разворота Лют с правой вдарил Игмору в челюсть. Сын прежнего Ингварова сотского, Гримкеля Секиры, Игмор был и выше, и шире Люта, но такие мелочи последнего никогда не останавливали. Боднув воздух светлой бородой, здоровяк отлетел спиной на свой же покинутый стол.

Болва был не большой любитель застольных драк, но перед всей Святославовой дружиной не мог не принять вызов: кинувшись на Люта, сгреб за горло и опрокинул на стол. Силясь освободиться, Лют шарил раскинутыми руками среди посуды, пока не наткнулся на горшок из-под каши: ухватил его за венчик, вскинул руку и вдарил Болве по голове. Был бы это тяжелый самолепный горшок, какими пользуются в весях, мог бы и череп проломить; на счастье Болвы, то был дорогой горшок гончарной работы, более легкий, с тонкими ровными стенками. Во все стороны брызнули осколки, кровь потекла с разбитого лба вперемешку с остатками каши. Лют толкнул оглушенного противника от себя и выпрямился; Болва, шатаясь, сделал пару шагов назад и сел на пол.

К Люту уже бежали со всех сторон гриди Святослава, но по пути их перехватывали его отроки и люди Острогляда, родичи и товарищи. Едва встав на ноги после полета на стол, Игмор тут же получил по затылку питейным рогом от Ильмета Себенежича. Между столами завязалась драка, полетели во все стороны пуговицы от кафтанов и клочья от бород. Челядь жалась к стенам, но иные зрелые мужи не тронулись с места и лишь с ухмылками наблюдали забаву молодежи, в какой они и сами в былые годы не раз отличались.

Когда все началось, Малуша шла к княжескому столу с кувшином вина, чтобы снова наполнить чаши князя и воевод. Падая, Игмор едва не зацепил ее; без крика Малуша, вполне готовая к такому, быстро скользнула вперед. Тут же рядом рухнул на стол Лют, придавленный за горло Болвой; Малуша метнулась в другую сторону и налетела на Святослава. Не отводя веселых глаз от дерущихся, он обхватил ее и задвинул за угол стола. Малуша было дернулась, но он не отпустил ее, и она не посмела рваться из рук самого князя. Крепко прижимая ее к себе и прикрывая от машущих кулаков и пролетающих чаш, Святослав следил за дракой и криками подбадривал своих гридей; у него чесались руки принять участие, но он понимал: княжеское достоинство не позволяет ему веселье такого рода. В борьбе с искушением он занял руки Малушей, заодно прикрывая девку, чтобы не затоптали. Это Икмошу, лося здорового, поленом не убьешь, а девке, весом с мышь, много ли надо?

Смущенная непривычной близостью повелителя земли Русской, Малуша не шевелилась и лишь краем глаза поглядывала на происходящее. Второй глаз ее был прижат к груди Святослава; кафтан его был расстегнут, сквозь тонкую шелковую сорочку она ощущала щекой его крепкие, как железо, мышцы и слышала стук его сердца. Все это было так странно… непривычно, тревожно… но в чем-то приятно. Ничего такого с ней до сих пор не случалось; тепло его тела пронизывало ее насквозь, непривычный мужской запах тревожил что-то в глубине существа, отчего ее начало слегка трясти, но при том она была как деревянная, утратила всю свою ловкость.

Тем временем Мистина подал знак десятским; отроки Эльги набежали и растащили дерущихся. Лют так сразу не дался: он стоял спиной к столу, удобно прикрытый им сзади, и из этого выгодного положения щедро угощал кулачными ударами всякого из парней Святослава, кто подворачивался. Когда к нему приступил Хотигость, десятский, желая успокоить, Лют угостил и его – разбираться было некогда.

Тогда вмешался сам Мистина: обойдя стол сзади, ухватил младшего брата за ворот кафтана и мигом перетянул на свою сторону, и тут же сжал руками, не давая двигаться. Обнаружив, что это Мистина, Лют мигом затих и даже устыдился.

Яростные крики смолкли, сменились стонами и вялой перебранкой. Святослав выпустил Малушу и прошел вперед, упирая руки в бока и со смехом оглядывая поле боя. Помятых были десятки: и участники побоища, и зрители. Боярин Добротвор пострадал вовсе ни за что: к началу драки он, с непривычки упившись белым вином, уже спал, упав на сложенные руки; звуки драки пробудили его, но, едва приподняв голову, он тут же получил невесть от кого летящей миской в лицо и теперь стонал, не решаясь тронуть сломанный нос. Цветной кафтан на груди был испятнан кровью. Игмору так больше и не привелось вступить в бой: сидя на полу после удара рогом, он уже хотел только отползти в сторонку, но тут на голову ему обрушилось деревянное блюдо – полетели жареные караси, а блюдо треснуло пополам.

– Вы, сыны Перуновы и любимцы валькирий! – крикнул Мистина. – Разойдись, дай княгине пройти.

Эльга решила, что на сегодня достаточно. Хотигость, зажимая разбитый нос, прошел через гридницу к выходу, расчищая ей дорогу, потом шла Эльга, за нею Мистина, его дочери и Одульв. Величана подталкивала Люта следом за ними – умыться и привести себя в порядок. Пытаясь отдышаться, тот расстегнул кафтан до пояса, но поглядывал вокруг с вызывающим видом, будто проверял: это все? Или есть еще охотники?

– Ладно, паробки, пошли восвояси! – крикнул своим Святослав. – Что вы, как медведи неученые, пришли княгине дом громить? Где вас вежеству учили? Срамите меня перед матушкой!

Но гриди, утирая разбитые губы, тем не менее видели: князь ими доволен. Соперничество и вражда между ними и приверженцами Эльги стали уже привычным делом, хотя до мордобоя доходило все же очень редко.

Убедившись, что пройти по гриднице уже можно безопасно, ушла и Малуша. Ей еще предстояло вместе с прочей челядью прибирать здесь, собирать грязную посуду, остатки еды и обломки. Но пока все расходились, она могла уйти во двор, в сумерки, и там постоять под легким снежком, остужая горящие щеки. И сейчас еще все ощущения от нечаянных объятий Святослава лежали на ней, будто широкий теплый плащ.

* * *

Назавтра, проходя после полудня через двор, Обещана вдруг заметила у ворот нечто знакомое. Рослый худой отрок ухмыльнулся, увидев ее, и скрылся даже быстрее, чем она вспомнила его имя. Да это же Будиша, оружничий Стенара! До Горинца она и не знала, что такое оружничий – не то что теперь, после месяца жизни на княгинином дворе. Теперь Обещана знала в лицо телохранителей и отроков обоих воевод – Асмунда и Мистины, самого князя и кое-кого из бояр, приближенных Эльги. Ни разу не высунув нос за ворота, Обещана повидала за этот месяц больше людей, чем дома – за целый год. А Горинец и все, с кем она там познакомилась, отдвинулись в памяти назад будто лет на десять.

В поварне она заметила Малушу: та значительно кивнула ей, словно хотела что-то сказать. Но нужно было приниматься за работу, и лишь после обеда, когда отроки унесли мыть котлы, Малуша поманила Обещану за собой и увела за поварню, на пятачок между стеной и тыном двора.

Земля здесь была плотно утоптана: то и дело кто-то прятался сюда, чтобы поговорить без свидетелей.

– Приходил тут сегодня отрок от среднего Вуефастича, принес кое-что для тебя, – сказала Малуша.

В Киеве Обещана узнала, что у Вуефаста трое сыновей, поэтому Унерада называют Вуефастичем-средним.

– Принес? – удивилась Обещана. – Для меня? Какой отрок?

А сама вспомнила Будишу; лицо вспыхнуло и загорелись уши от волнения, будто она ждала важной вести.

– У них моего ничего нет, – добавила она, но на уме у нее был Етонов обетный перстень.

Да нет, не может быть, чтобы Унерад, устыдившись после вчерашних упреков, вдруг решил его вернуть!

Малуша смотрела на нее с сомнением, вертя в пальцах конец своей косы.

– Вот, – наконец она развязала кожаный мешочек на поясе, возле связки ключей, и вынула тонкий ремешок с нанизанными бусинками.

Обещана взглянула. На ремешке было с десяток мелких зеленых бусин из стекла и посередине одна крупная, с вишню – черная с красными глазками.

– Тебе просил передать от боярина: дескать, кланяется и просит обиды не держать.

Обещана смотрела на снизку, будто на змею, и даже не пыталась протянуть к ней руку.

– Что он тебе сделал-то? – Малуша с любопытством смотрела на нее. – Под подол полез? Вчера на пиру, да? Я видела, он пьян был, как тролль на свадьбе. До драки еще.

– Н-нет, – Обещана замотала головой.

Вздумай Унерад вчера лезть к ней под подол, она бы грохнула его по голове тем блюдом со свининой.

– А тогда что? Эти снизки знаешь сколько стоят? Кун потянет на две-три. С чего ему тебе подарочки дорогие дарить?

– Я не знаю, – Обещана отвернулась.

– Слушай, подруга, – Малуша приобняла ее, развернув спиной ко входу в закуток. – Я не из пустого любопытства спрашиваю, добра желаю тебе. Пойди я с этой снизкой, – она взмахнула ремешком, – не к тебе, а к Белянице, она бы Благомыслу снесла. И потянули бы тебя, как рыбу на сушу. У нас нельзя с чужими молодцами водиться. Мы же из ближней княгининой челяди. Мы все про нее знаем: куда ездит, что ест, кого принимает. Вся жизнь ее у нас как на ладони, и коли захочет чужой человек ей зло причинить, так через служанок будет подходы искать. Тех, кто может и волосок достать ее, или княжны, или князя, или воеводы… следочек чей вырезать. Или кость какую наговоренную в постель подсунуть, иголку в порог воткнуть…

– Да что ты говоришь? – Обещана в испуге отстранилась.

– Понимаешь, вижу. Потому и нельзя – ни дружбу водить с кем чужим, ни подарков принимать. Я сейчас с этой снизкой пойду к Благомыслу, он меня похвалит. А с тобой будет беседы вести долгие… хорошо, если он сам, а то может ведь и Свенельдич… Удавят потом да зароют тайком в овраге…

– Но я не сделала ничего! – Обещана отшатнулась в ужасе. – Говорил он вчера со мной, да, но ни про следочки, ни про иголки речи не было!

– А про что было? – Малуша прищурилась. – Лучше мне расскажи. Коли нет беды, то никто и не проведает.

– Спрашивал, как поживается мне. Он же меня привез сюда.

– А про княгиню спрашивал что?

– Ни слова!

– Про другого кого у нас на дворе?

– Да нет же! Про мужа моего мы говорили… – Обещана запнулась, не желая пересказывать, как бранила Святославова боярина. – Что если б он сам за топор не взялся, то жили бы мы сейчас дома, по-старому…

Глаза ее наполнились слезами. За что на нее Недоля навалилась? Она свое дело знает, по сторонам не глядит – а ей уже Свенельдичем грозят! На ее памяти княгинин воевода никому не сделал зла, но его боялись, да и самой Обещане при виде этого спокойного лица со стальными глазами делалось неуютно. Уж слишком было ясно, что она для него – мошка. Будет мешать – прихлопнет и забудет. Удавят и в овраге зароют… Как собаку – ее, укромовского нарочитого мужа честную дочь! За что?

– Ну, ладно… – с сомнением сказала Малуша. – Я не доведу никому. Но снизку не могу тебе отдать. Вдруг кто у тебя увидит, пойдут допросы, тогда и меня к ответу потянут.

– Да и мне и не надо, – Обещана покосилась на снизку, будто та могла укусить. – Этакова добра…

Дома, у отца, у нее были снизки и получше. В приданое впятеро больше узорочья принесла… и Плетина ей дарил. Где теперь это все?

– Увижу кого из Вуефастовых паробков – отдам, чтобы назад снесли. Ты остерегайся, подруга. Коли будет у тебя все ладно, не провинишься ни в чем, то можешь и в княгинины ближние девки выйти. Будешь у нее в избе служить, есть с ее стола, там работа легкая, почетная. Туда таких берут – собой приглядных, ловких, рукодельных, умных, не болтливых, – а ты как раз такая. Сама себя не погубишь – и здесь счастье найдешь. Будешь у госпожи в милости – она и замуж отпустит за хорошего человека.

Обещана слегка помотала головой: куда ей сейчас и думать про мужа…

– Ты скажи им тогда, пусть больше не присылают… мне не надо от них ничего… – С замкнутым лицом Обещана водила пальцем по бревну в стене.

– Скажу, – Малуша убрала снизку назад в мешочек и затянула завязки. – Им, боярам, одна забава, а нам ответ держать. Ну, ступай, а то Векоша хватится.

Обещана ушла. Малуша еще постояла, прислонясь плечом к стене. Святослав вчера уехал, больше ни разу не взглянув на нее, но теперь она ждала его нового приезда с таким чувством, будто это могло что-то для нее изменить. Как будто тот мелкий случай во время драки должен был иметь какое-то продолжение.

Любопытно, а что Святослав принес бы ей, если бы захотел вдруг искупить обиды? У нее-то забрали кое-что подороже серебряного перстня весом в полторы куны. Забрали волю. Отца. Киевский стол. Деревский стол. У нее, наследницы пяти владетельных родов, отняли все и взамен дали звенящую связку ключей. Немало месяцев прошло с тех пор, как Малуша в полной мере осознала, в каком страшном долгу перед ней и ее родом нынешние властители Киева. Но так и не сумела смириться. Как Бог и его Пречистая Матерь допустили такую несправедливость? И долго ли еще будут ее терпеть?

* * *

Весь день после достопамятного пира Унерадова снизка не шла у Обещаны из ума. Вот бы удивились они все – Векоша, Травея, прочие девки, даже сама Беляница, – пройди Обещана по двору со снизкой на шее, какую и вольной дочери боярской надеть не стыдно. А ведь это не такая редкость и среди челяди: Малуша носит снизки, и Беляница, и ближние служанки Эльги. Даже Богуша и Зорка, когда подают на стол и разносят пиво на пиру, надевают ожерелья из мелких зеленых, желтых, синих бусинок с подвесками из бронзы или меди. У Малуши-то самой бусины дорогие, «глазастые», каждая куну стоит. Только у них это подарки или самой госпожи, или ее ближних оружников – тех, с кем девкам позволено водиться. Вздумай ей подарить что-то, скажем, Чернега, десятский – носи, будь добра, всем на зависть. Но уж всем было бы ясно, с чего такая щедрость – видно, прогулялась с оружником в пустую баню… Нет уж. «Без снизок ваших обойдемся!» – сердито думала Обещана, замешивая тесто в хлебной клети. У нее оказалась легкая рука на хлеб, и после того как она раз поработала здесь вместо захворавшей Зорки, Беляница стала отправлять ее в хлебную клеть. Как сказала Малуша, это честь – с хлебом работа более чистая и почетная.

Когда на другое утро за нею пришла Совка и поманила за собой, Обещана так испугалась, что холодная дрожь пронзила ее насквозь. Малуша все-таки выдала? Или кто-то другой прознал про снизку? Но она же не виновата!

– Руки вымой – видеть тебя хотят, – сказала Совка.

Это была немолодая – ровесница княгини – опрятная и миловидная женщина. При княгине она состояла уже лет двадцать и знала о ней, наверное, все, что могут знать о таких людях простые смертные. Но положением своим Совка не кичилась и с другими служанками была приветлива.

Обещана послушно сняла большой передник, которым повязывалась, чтобы уберечь одежду от муки, и пошла к лохани. Руки дрожали. Кто такой хочет ее видеть? Благомысл, сотский, в чьем ведении весь порядок на дворе? Или сразу Мистина Свенельдич? Сжимая зубы, чтобы унять дрожь, она собиралась с духом, чтобы отстаивать свою невиновность. Если, само собой, ее о чем-то спросят и позволят хоть слово сказать… Она ведь здесь не баяльница – она таль, челядинка, мало чем отличная от рабынь. И от злости на несправедливость судениц, безо всякой вины ввергших ее в это опасное и унизительное положение, на глазах Обещаны вскипали жгучие слезы. Но вот она привела себя в порядок, и Совка кивком предложила идти за нею. Обещана шла по мосткам от поварни к жилой избе княгини, как по мосту над Огненной рекой. У коновязи стояло с десяток лошадей, значит, у княгини гости. Подумалось, что, может, госпожа хочет еще кого-то позабавить ее повестью про обетный перстень – от сердца сразу отлегло. Но, жизнью наученная ждать от судьбы подлостей, Обещана не спешила радоваться.

Отроки под навесом встретили ее веселыми ухмылками. На скамье, где они сидели, лежал чей-то меч, подтверждая догадку, что у княгини знатный гость. Им-то чего радоваться, мельком удивилась Обещана, проходя вслед за Совкой в дверь.

Просторная изба, как ей показалось, была полна народу. По бокам от княгини сидели оба брата Свенельдичи, у каждого меч на плечевой перевязи стоял концом на полу – братья были почти единственными, кому дозволялось входить сюда с мечом. Величана и Держана Мистиновна на скамье, как две Жар-птицы, в ярких нарядах, Малуша в углу у печи, одиннадцатилетняя княжна Браня у оконца с кошкой, еще какие-то мужи…

Один из этих мужей встал ей навстречу, и Обещана увидела лицо своего отца родного…

Как человека уважаемого и в Киеве хорошо известного, плеснецкого боярина Стеги пригласили остановиться на Свенельдовом дворе. Для таких случаев там имелся гостевой дом, способный принять целую дружину, и Стеги уже не раз там останавливался во время прошлых приездов в стольный город днепровской руси. Воюн со своими двумя отроками остался при нем, еще не зная, что попал в наиболее удачное для своего дела место. Люди Эльги весьма охотно взялись поддержать его, обиженного людьми Святослава, особенно после той драки.

Сказать, что Обещана удивилась – ничего не сказать. Она видела знакомые черты, даже помнила, кто этот благообразного вида седоватый муж с широким морщинистым лбом, с волосами до плеч и опрятной бородой, но от полной неготовности встретить его здесь, в Киеве, в княгининой избе сознание отказывалось признать очевидное. Она помнила его обещание приехать в Киев, но, хотя в ее мыслях этот месяц, полный новых впечатлений, уже растянулся на целый год, ей казалось, что должно пройти года три, прежде чем отец сумеет сюда добраться. Сгрызть три железных коровая, истереть три железных посоха… Она стояла столбом, забыв даже поклониться госпоже и воеводам, даже не обняла отца, когда он подошел обнять ее – как деревянная стала. Вокруг раздавались голоса, смех, возгласы, но для нее они сливались в птичий грай.

Вот ей позволили сесть, Воюн усадил ее рядом с собой, но и теперь держал за руку, будто боялся, что дочь исчезнет. Вокруг стоял оживленный говор, но она ничего не понимала. От потрясения Обещана не могла даже обрадоваться. Ее сбивало с толку уже то, что она сидит между отцом и боярином Стеги, а не на «девичьей» скамье у двери, где служанки шили, и никак иначе они не могли сидеть в присутствии госпожи. А при гостях и подавно.

От вида явного счастья Воюна, нашедшего невредимой любимую дочь, все в избе повеселели и заулыбались.

– Это очень радостная весть для нас – что эта дева живет у тебя, княгиня, – говорил боярин Стеги. – Твоя доброта и милосердие по всем землям известны – ты не позволишь честных людей без вины обижать.

– Но мы не будем пытаться разбирать это дело без второй стороны, – ответила княгиня. – Нужно позвать этих удальцов – Вуефастича и Болву. Послушаем, что они скажут.

– Пусть все пойдет по закону, мы того только и хотим. Но если будет признано, что эта дева была взята в тальбу незаконно, то твоя справедливость не допустит, чтобы она оставалась в этом положении…

– Выслушать тех орлов, ясен день, нужно, – кивнул Мистина. – Но мало надежды, что взятие этой жены в тальбу удастся признать незаконным. Не советую вам на это рассчитывать, хотя, если бы была такая возможность, княгиня охотно помогла бы вам.

– Да уж что там, законное, незаконное! – Воюн, с влажно блестящими глазами, махнул рукой. – Я выкуп дам! Пусть бы только князь сказал, чего хочет.

– Не думаю, что он польстится на одну-две гривны. Ему нужен залог твоей покорности, а что его обеспечит лучше, чем эта дева?

Мистина улыбнулся: у него у самого были три взрослые дочери, две из них уже замужние. Не будучи очень нежным отцом, он тем не менее хорошо понимал Воюна. Но так же, если не лучше, он понимал Святослава. Чем яснее князь увидит, как привязан укромовский старший жрец к единственной дочери, тем меньше надежд, что согласится отпустить ее из Киева.

– Но тут еще такое дело, – подал голос Лют. – Ее ведь сам Етон ныне взять в жены хочет.

– Сам Етон! В жены?

Все в избе обернулись к нему, и живее всех – Величана. Уверенная, что ее саму из дома Мистины ничья чужая воля уже в Плеснеск не вернет, она тем не менее очень хотела, чтобы Етон поскорее женился на ком-нибудь и окончательно простился с мыслью о ней.

– Сам мне сказал. Говорил, одну жену забрали, – Лют весело взглянул на собственную супругу, – так подайте другую. Сестру свою или Олегову внучку, говорит, жалеет мне Святослав, так хоть пусть даст дочь нашего мужа, бужанского.

Воюн и Стеги слушали его с не меньшим изумлением, чем прочие: отцу невесты Етон ничего об этом замысле не сказал. Плеснецкий боярин хмыкнул и хлопнул себя по колену – надо же, хитрец!

Сама же Обещана только покачивала головой, будто слушала удивительное предание. Под градом всех этих неожиданностей она перестала понимать, что все это касается ее самой. Уже ждала, когда опять проснется от голоса кого-то из старших служанок, гонящих на работу…

– Мы было другую невесту ему присмотрели, – Эльга взглянула на Мистину, без совета с которым редко принимала важные решения.

– Ну да может, эта лучше подойдет, – воевода одобрительно кивнул Обещане.

– Будет ли на то твоя милость, княгиня, – обратился к Эльге боярин Стеги, – что ты поддержишь нас, когда мы пойдем с нашим делом к князю Святославу?

Эльга снова взглянула на Мистину. Она была бы не прочь поддержать Воюна, но сомневалась, к добру или к худу послужит ее вмешательство.

– Дайте-ка нам время это дело обдумать, – вместо госпожи ответил Мистина.

– Но и так уж дочь моя в неволе измаялась, – взмолился Воюн. – Хоть княгиня – добрая госпожа, а жить в чужом доме не радость, в тальбе – не на воле.

– Уж лучше ей еще пожить у доброй госпожи, чем погубить все дело спешкой. Подите пока в людскую избу, поговорите с дочерью, а мы вам потом объявим, что княгиня решила.

* * *

Дело было важным, и речь шла не только о доброте – хотя Эльга, став христианкой, очень старалась быть милосердной и помогать каждому, кому помочь было в ее силах. «Будем делать добро всем», – учил апостол Павел. Эльга знала, что ей никогда не стать хорошей христианкой – слишком много земных привязанностей и обязанностей возложила на нее судьба, – но стремилась выполнять хотя бы те заветы бога и учителей веры, что были ей по силам.

Воюн удивился бы, если бы кто-то сказал ему, что разбитую губу и содранные костяшки Лют Свенельдич получил в споре о том, как лучше управлять землей Бужанской. Но по существу речь шла именно об этом, и Воюн с его плененной дочерью привез лишь еще один кусочек того же пирога. Не имея привычки отступать с полдороги и понимая, как эта дорога длинна, Мистина и Лют быстро сошлись на том, что поддержать Воюна нужно. На следующий день оба бужанина поехали на Святославов двор на Щекавице в обществе Острогляда и Себенега, свата Мистины, – объявить о себе киевскому князю и попросить его разобрать дело.

Назад вернулись с неуспехом. Святослав потребовал настоящего истца – Плетину, ведь это его сына убили и у него из дома увели невестку. На вопрос же, почему сват не приехал сам с этой жалобой, Воюн ответить не мог. Хотя думал: тот ведь не способен был одновременно ехать в посольском обозе и грабить его, напав из засады. За минувшие дни Воюн, имея довольно времени, чтобы успокоиться и все обдумать, уверился в своих подозрениях.

– У нас есть один видок, – сказала Эльга, когда Мистина пересказал ей разговор у Святослава.

– Сама эта дева?

– Ну да. Она там была, и ведь речь идет об убийстве. Можно поискать ее сородичей – Болва увез из Драговижа с два десятка отроков и девиц. Сейчас зима, обозы не уходили, наверняка вся проданная челядь еще у жидинов сидит.

– Они теперь холопы…

– Да, но речь об убийстве. В таких делах принимают свидетельства и рабов, и женщин, если нет свободных и мужчин.

– Так-то оно так… – Мистина встал и прошелся по избе, вертя в руках маленький греческий кубок синего стекла, – но я усомнился, что полный разбор дела нам принесет пользу. Глаз не поставлю, но я почти уверен: на Острогляда напал отец ее убитого мужа. И старинушка, похоже, об этом знает. Я мог бы на него нажать, но пока не уверен, что мне стоит об этом знать, – Мистина улыбнулся. – В таких скользких делах свои догадки куда безопаснее знания.

– Я попробую сама поговорить со Святшей, – сказала Эльга чуть погодя. – Я ничего об этом нападении не ведаю и не могу догадываться, зато знаю кое-что другое. Я хочу быть госпожой великой державы, способной на великие дела. Ради этого мой стрый Олег дошел до Царьграда. Но из этого ничего не выйдет, если каждый год творить насилия в своих же собственных землях.

– А твой сын хочет прославиться как великий воин и попасть в предания. Милосердие ему только во вред.

– Если он будет каждый год ходить с войском за одной и той же данью, то протопчется на месте всю жизнь. Ведь эти же люди – бужане, лучане, волыняне – либо дадут воев для заморских походов, либо оттянут на себя и те силы, какие у нас уже есть. Две куны с дыма дорогу в предания не проложат. Может быть, мне удастся его в этом убедить.

На другой день Эльга сама отправилась на Щекавицу – навестить свою невестку, молодую княгиню Горяну Олеговну. Минувшим летом та родила своего первенца, названного Олегом в честь Вещего: и отец его, и мать по разным ветвям происходили от создателя Русской державы. После родов молодая княгиня долго болела и сейчас еще не была вполне здорова. За полтора года ей так и не удалось пережить позор своего насильственного брака. Она нигде не показывалась, кроме церкви Ильи на Ручье, мало кто в Киеве помнил, что у них есть молодая княгиня – законная Святославова жена. Эльга, отчасти чувствуя вину, что не сумела помешать насилию над собственной же родней, старалась быть к ней как можно ласковее, тем более что Горяна была ей «своя по вере», а значит, по учению апостола Павла, должна первой получать заботу и любовь.

Горяна жила в старой «Малфридиной избе» – так это строение называли даже те, кто самой Мальфрид, старшей сестры Ингвара, в Киеве не застал. Приходя туда, Эльга охотно нянчила дитятю – сейчас это был единственный ее внук, единственная надежда Олегова рода, что росла у нее на глазах. В нем, как в почке, скрывалось будущее дерево, которое Эльга надеялась вырастить, ради которого принимала все труды и тревоги своей жизни.

– Как здоровье твое? – приветливо расспрашивала Эльгу невестку.

– Сейчас лучше, только слабость, – тихо отвечала та.

Молодая женщина не отличалась красотой, имея слишком острые, неправильные черты лица, неровно сидящие, хотя и белые зубы. Белый шелковый убрус подчеркивал смуглость лица – по матери Горяна имела четверть болгарской крови. Однако Эльга помнила, какой цветущей, пылкой, уверенной была она в девушках – пока верила, что рука Господня поведет ее к чести и славе. Она мечтала о подвижничестве, о проповеди, даже о мученичестве. И вот Господь послал ей испытания, но где же помощь? Проповедовать она могла только своей челяди, а та, боясь Гнева князя, на крещение не отваживалась. Проповедь же самому Святославу приводила только к лишним ссорам. Тот давно уже тяготился второй женой, жаждал вернуть Прияну, так и сидевшую с его первенцем в Свинческе, но пока не решался отослать правнучку Вещего обратно к отцу. И Горяна знала об этом, но принимала как еще одно испытание. Гордилась последним, что ей оставалось – стойкостью в принятии божьей воли.

Надеясь расшевелить ее хоть немного, Эльга рассказывала Горяне об исканиях Воюна, когда, прослышав о приезде старшей княгини, в избу вошел Святослав. При его появлении Горяна встала и чинно поклонилась. Святослав кивнул ей в ответ, коротко спросил, здорово ли дитя, подошел поцеловать Эльгу. Встречаясь с матерью у себя дома, он всегда был ласковее и приветливее, чем у нее на Святой горе.

Но у матери он хотел спросить не только о здоровье.

– Что, старик тот укромовский не уехал еще? – Святослав уселся напротив Эльги, державшей на руках младенца.

– Не знаю, – улыбнулась Эльга, желая сперва выяснить цель вопроса.

– Сфеня меня потом надоумил: надо бы его потрясти про тех лиходеев. Если его сваты в разбой подались, то не может он совсем ничего об этом не знать! Я Иворовича видел, он рассказал: укромовские были в Плеснеске с нашими в те же дни и с них хотели ответа спросить. Ну да шиш им вышел. Я сам теперь с них спрошу. Все концы сходятся.

– Тут есть еще одно дело, – Эльга попыталась отвлечь его мысли от Воюна, – ты ведь не знаешь, что эту деву уведенную сам Етон в жены просит.

– Что-о? – Святослав даже развеселился. – Ерш твою в киль! С чего бы это?

– Он, оказывается, еще при рождении ее, пока сам был стариком, перстень ей подарил и обещал приехать, как она в годы войдет. Да ее раньше, что ли, отдали замуж, его не дождались…

– А старинушка голову сложил! – усмехнулся Святослав, своей рукой и уложивший Етона.

– Но теперь это очень удачно выходит.

Эльга кивком подозвала Малушу и отдала ей ребенка, чтобы свободнее говорить. Отправляясь к Горяне, она всегда брала с собой младшую ключницу: мать Малуши, Предслава, была старшей сводной сестрой Горяны, и Эльга не хотела упреков, что не дает им видеться. Малуша, хоть и не чувствовала к Горяне особой любви – в детстве они не знали друг друга, а сейчас Горяна была слишком сосредоточена на собственных несчастьях, – на Щекавицу ездила охотно. Сегодня она собиралась особенно тщательно: перечесала косу, надела очелье с серебром и собственные низки из разноцветных стеклянных бусин «с глазками». Проезжая по городу впереди княгини, за седлом у Хотигостя, Малуша в крашеном варяжском платье и желтом кожухе на белке выглядела не хуже любой дочери боярской. Святослав поздоровался с ней только взглядом – даже не кивнул, и то ради их дальнего родства. Однако она, приняв младенца и встав с ним поодаль, тайком разглядывала лицо Святослава и пыталась угадать: помнит ли он тот случай во время драки?

– Если мы ее отдадим, – продолжала княгиня, – то у Етона будет жена, которой он будет обязан нам. Укромовский жрец будет нам благодарен и тоже обязан – ради дочери. А в этой волости нам очень важно иметь мир. Ведь это рубеж между Деревами и Волынью. Там рядом Горинец – первая наша твержа на Волыни. Там нет мира – и мы потеряли людей, есть потери у Вуефастича, у Острогляда. Сам Унерад глаза лишился. Если тамошний старейшина будет нашим другом, то в Горинец уже можно будет послать посадника…

– Я не хочу никаких посадников! – Святослав ударил кулаком по колену. – Говорил ведь уже! Мои отроки взяли эту землю на щит, и они будут брать там дань!

– Если ты будешь каждый год посылать отроков на Волынь, то никогда не пойдешь дальше! Не ты ли хотел взять столько земель, сколько было лишь у каганов? И что? Год за годом воевать на Горине? И с каждым годом брать все меньше и меньше, пока там не останется один бурьян да пепелище? Пусть там сидит посадник, связанный с местной старейшиной, собирает дань и посылает тебе. А ты будешь брать у них воев и ходить с ними… хоть на каганат, хоть на Гурган. Разве я не то тебе предлагаю, чего хочешь ты сам?

Святослав помолчал. Слова матери звучали разумно, но из них следовало, что поборы с земель, завоеванных его людьми, пойдут ее людям. Братьям Свенельдичам, сыновьям Пестрянки, Острогляду, Себенегу и прочим прибившимся к руси полянским боярам.

– Рано там посадника… Я еще с тем разбоем дело не прояснил. Этот клюй бородатый приехал суда искать, а ни истцов, ни видоков не привез! Нечисто там у них с этим убийством, и с разбоем еще того хуже…

Доводы разума не способны были одолеть упрямства: Святослав не мог себя заставить дать Етону хоть что-нибудь из того, о чем тот просил. Не то что знатную невесту – пожаловать ему хромую курицу для Святослава означало поступиться своим достоинством победителя и владыки.

Эльга молчала, сложив руки на коленях. Она пыталась помочь своему сыну достичь именно того, к чему стремился он сам. Но сам же он мешал себе гораздо больше, чем те, кого он считал своими недругами.

* * *

Возвращаясь домой, Эльга увидела на скамье под навесом «девичьей» избы Воюна: тот сидел возле Обещаны, держа ее за руку, они тихо разговаривали, и лица у обоих были горестные. При виде княгини, въезжающей в ворота, они встали и поклонились; сойдя с коня, Эльга кивнула Воюну и молча прошла в избу. Порадовать его ей было нечем. Мистина прав: укромовскому старейшине лучше побыстрее уехать, пока Святослав за него не взялся. Но если она посоветует – или прикажет ему это открыто, то лишь раздует подозрения.

Малуша вошла в избу вслед за госпожой и остановилась у двери, ожидая, не будет ли приказаний. Ближние служанки, Совка и печенежка Инча, снимали с княгини шубу на горностаях, верхний платок, уличную обувь. В избе было тепло, сквозь пузырь на оконце с отодвинутой заслонкой пробивался рассеянный солнечный свет, и сама истобка с ее коврами, цветными покрывалами, расписной посудой, литыми светильниками и резными укладками напоминала большой ларь с сокровищами.

– Госпожа… – Когда с раздеванием было покончено, Малуша неслышно приблизилась.

– Да? – Эльга подняла глаза. Лицо у нее было невеселое и задумчивое. – Вот что… хорошо, что ты не ушла. Там сейчас на дворе Воюн с дочерью сидит. Поди к ним. Посоветуй – пусть он восвояси едет поскорее, если не хочет худших бед дождаться. Не говори, что это я передала, пусть как бы от тебя самой. Ты девушка сметливая, справишься.

– Я все исполню, что скажешь, госпожа. Только… дозволь мне слово молвить? Князь сказал, там дело неясное с тем убийством. Я про Вуефастича знаю кое-что, – ответила Малуша на удивленный взгляд княгини, никак не ждавшей, что младшая ключница участвовала, пусть и молча, в ее беседе со Святославом о столь далеких от ее разумения делах.

– И что ты знаешь?

– Он сам перед укромовскими свою вину ведает.

– Кто тебе сказал?

Эльга никак не могла представить, чтобы Унерад или его люди стали откровенничать с Малушей. Она ни с кем из Вуефастовых отроков вроде не в дружбе…

– После того пира, как послов принимали, Вуефастич отрока присылал и с ним снизку дорогую…

Малуша развязала мешочек на поясе возле связки ключей и вынула ремешок с десятком мелких зеленых бусинок и одной большой, черной, посередине. Протянула ее Эльге, и та взяла, стала разглядывать с таким изумленным видом, будто отроду не видела подобной диковины.

– Отдал мне. Просил Обещане передать и сказать, чтобы зла не держала. Я было думала, Вуефастич во время пира ее… ну… – Малуша опустила глаза и куснула губу в смущении, – на блуд хотел склонить, потом протрезвел и испугался, что она пожалуется, его бы тогда за чужую рабу к ответу потянули… Да она твердила, что не было такого.

– И снизку ты ей не отдала?

– Как я могла? – Малуша выразительно округлила глаза. – А увидели бы у нее эту снизку, стали пытать, откуда, и меня бы – с чего это я нашей девке от чужих молодцов подарочки ношу? А если бы все так было, как Болва и другие говорят, то какая его вина? Ему Обещанкины родичи глаз выбили, мог вовсе умереть. Перстень в полторы куны – за глаз это не цена. Видно, виноват Вуефастич сам, да не хочет, чтобы дело вскрылось.

– Еще что-нибудь ты знаешь? – ровным голосом спросила Эльга, скрывая удивление и волнение.

Уж из этого скромного источника она никак не ждала помощи в своих затруднениях!

– Нет, госпожа. Узнала бы – не утаила бы от тебя.

– А еще кому говорила?

– Нет. Кроме Обещанки самой, никто не ведает.

– Хорошо. И молчи дальше. А это я себе оставлю. Положи поди в большой ларец. И Воюну не говори пока, чтобы уезжал. Скажи только, чтобы сидел у Свенельдичей на дворе и на глаза никому не лез. Как будет что для него полезное, ему доведут.

Малуша убрала снизку туда же, где лежали украшения самой Эльги – и среди них эта снизка смотрелась так же, как сама Обещана в ее вдовьем платке рядом с Эльгой в царьградских паволоках. Эльга еще не решила, как ей с этим поступить, но смутно чувствовала – пригодится.

* * *

Боярин Вуефаст, сын Фарлофа, происходил из старой, еще Олега Вещего дружинной знати. За несколько лет до Олеговой смерти Вуефаст женился на девушке из рода Угоровичей – одного из самых старых и уважаемых в земле Полянской, чем приобрел сильную опору среди родовой старейшины. Когда Свенельд задумал свергнуть с киевского стола родного внука Вещего и возвести туда мужа его племянницы, Вуефаст, не сразу, но поддержал это решение – не совсем благовидное, однако выгодное для дружинной руси. Те почти двенадцать лет, что Ингвар и Эльга занимали киевский стол, Вуефаст оставался их верным соратником. Ингвар даже почтил его особо – после войны с Романом Старшим назначил послом в Царьград от лица малолетнего Святослава, уже тогда соправителя своих родителей. Все изменилось после гибели Ингвара. С самого начала Вуефаст встал на сторону Святослава – отрок, будущий муж, был для него более подходящим владыкой, чем женщина. К тому же бороться с Мистиной за влияние на Эльгу он не мог – да и никому это было не по силам, – и ему осталось бороться за влияние на Святослава. С Асмундом они находили общий язык, и эти двое, не пытаясь отодвинуться от Святослава в тень, были наиболее им уважаемы как советчики. И они же, разумеется, получали воеводские доли добычи в каждом его походе.

Поэтому Эльга чуть не подскочила среди ночи, когда в полудреме ей вдруг явилась мысль, как решить затруднения с Обещаной, не только не поссорясь со Святославом, но и заполучив верного союзника среди его ближиков. Открыв глаза, она еще раз прошлась по мысленной цепочке, прикидывая выгоды всех участников. Потом положила руку на плечо Мистине и позвала:

– Свенельдич, проснись! Я придумала.

Тихое посапывание прервалось.

– Что ты придумала? – совершенно ясным голосом спросил Мистина, будто и не спал крепким сном. Даже с любопытством, словно только и ждал всю ночь, не позабавят ли его чем.

Забава и впрямь намечалась знатная. Остаток ночи проведя в разговорах, утром Эльга послала за Вуефастом и попросила пожаловать к ней для беседы. Тот явился с двумя сыновьями, Радольвом и Унерадом. Конечно, боярин догадывался, что речь пойдет о подвигах младшего из двоих, и считал полезным иметь его при себе.

Тиун встретил их у ворот и пригласил не в гридницу, где боярин обычно бывал на пирах, а в хозяйскую избу. Вуефаст поклонился в благодарность, но, подняв рыжеватые брови, бросил значительный взгляд на сыновей – эко диво! Он еще не знал, как ему предстоит удивиться. Радольв улыбнулся, а Унерад ничего не заметил: он украдкой озирался, высматривая кого-то.

Отдав мечи отрокам на крыльце, трое мужчин вошли. В избе были только сама Эльга и Мистина – значит, беседа предполагалась тайная, доверительная. Две служанки стояли у накрытого стола, и, войдя, Унерад первым делом взглянул на них, а не на хозяйку. Это были Совка и Деянка, и тут же взгляд гостя ищуще прошелся по углам. Эльга улыбнулась и покосилась на Мистину: ты видел?

Но вот все поздоровались, и гости уселись на скамью напротив хозяйки: боярин – в середине, сыновья – по бокам. Старший, Радольв, внешностью пошел в материнский род: среднего роста, темноволосый, с округлым смышленым лицом. Унерад больше походил на отца – высоким ростом, сложением, рыжими волосами. Чтобы возместить недостаток обзора со стороны выбитого глаза, прикрытого тонкой кожаной повязкой, он приобрел привычку все время поворачивать голову из стороны в сторону, как сова.

– Мы, Вуефаст, двадцать лет с тобою знаемся и всегда в дружбе были, – начала Эльга. – Хотелось бы нам дружбу эту сохранить, не порушить из-за безделицы…

– И с чего же нам ее рушить? – Вуефаст опустил ладони на колени. – Разве мы тебя, княгиня, чем обидели?

– Помнишь, недавно случай был – умыкнули у меня со двора челядинку молодую? Святослав за гридя вступился, виру сам заплатил, обещал мне другую подарить?

– Было такое. – Вуефаст ухмыльнулся: о том случае в Киеве зимой было много разговоров.

– Подарил мне сын другую челядинку, – Эльга посмотрела на Унерада и поймала его взгляд, вспыхнувший при этих словах, – да боюсь, как бы и с ней того же самого не случилось. Умыкнет у меня деву добрый молодец, и поминай, как звали. Не хочу я больше посмешищем служить – что же за хозяйка, люди скажут, если своей челяди уберечь не может?

Вуефаст воззрился на Совку и Деянку. Совка была ровесницей княгини, Деянка – лет на десять помоложе, но все же не в тех годах, когда стоит опасаться похищения. Однако именно ему княгиня все это говорила не просто так. Для пустых бесед его сюда не звали.

– Двор стеречь у тебя дружины довольно, – ровным, осторожным голосом начал Вуефаст. – А если ее мало, – он взглянул на Мистину, – воевода подсобит.

– Тот мой обидчик, Оддгрим, был варяг, в Киеве ни ближиков, ни ужиков[18]. Но если то же самое сотворит сын хорошего рода полянского, что в доброй славе, то и вам, и нам позор напрасный. Не хочу до того дело доводить. Потому и позвала тебя, чтобы мы между собой все добром уладили. Ты ведь человек почтенный, разумный, дурной славы тебе не надобно.

Вуефаст медленно поднял брови, в чертах его полного лица отразилось показное недоумение. Эльга говорила мягко, дружелюбно, даже ласково, всем видом выражая расположение к собеседнику. И тем не менее она ясно намекнула, что опасается кражи со стороны Вуефастова дома. Тут он уже не мог прикинуться, будто не понимает ее.

Прежде чем ответить, Вуефаст повернулся сперва к старшему сыну – Радольв был удивлен не менее, – потом к младшему. А вот тот, похоже, понял княгиню лучше их всех. Унерад отворотился, отвел взгляд единственного глаза, румянец на свежих щеках от смущения заалел ярче. И когда Вуефаст снова посмотрел на Эльгу, на его лице недоумение сменилось беспокойством.

– На другого кого я б обиделся, – с суровостью, сквозь которую слегка сквозило опасение, ответил он. – Меня, в мои годы, в татьбе обвинить… Но ты, княгиня, мудра и законы знаешь. Просто так, с ветру, говорить не станешь. Не я же, старый, на твоих челядинок позарился! Неужто сыновья мои…

– Есть у меня в дому дева, – Эльга улыбнулась, – рода хорошего, знатного, собой красавица. И не диво, если молодцу запала в сердце.

– Откуда ты знаешь? – Вуефаст наклонился ближе. – Кто сказал тебе?

Эльга вынула из рукава ремешок с зелеными бусинами и покачала перед глазами гостей. Унерад покраснел, как спелая ягода, а Вуефаст прищурился, разглядывая снизку с таким выражнием, будто княгиня вдруг извлекла дохлую мышь.

– Это что за… такое?

– Сын твой прислал служанке моей. С чего бы ему дары слать чужой челяди? Уж нет ли умысла… на увод. Сам посуди.

– К… – Вуефаст хотел спросить, который сын, но глянул на Унерада и сам все понял по его смятенному виду. – Этот? Меньшой?

Эльга кивнула:

– Оно и не диво. Они с той девой знаются. Сын твой сам ее привез из земли Бужанской. Видно, там и сыскал судьбу свою. Перстень получил обручальный и отдарочек принес.

Вуефаст хмуро покосился на Унерада. Умыкание вольной девицы в былые времена приводило к кровной мести, но теперь, когда совершалось больше по взаимному согласию, обычно заканчивалось выплатой вена. Но увод чужой челядинки или ее обольщение – это кража, дело куда более позорное.

– Пока еще никто, кроме нас, об этом не знает, – добавила Эльга. – Не хочу, чтобы о тебе, муже честном, дурная слава пошла. Думаю, сговоримся-ка мы лучше добром. Мы ведь не чужие, мы все – русь Олегова, из одного гнезда славного вылетели.

– Правда, знаешь ли, Вуефаст, – вдруг подал голос Мистина, о котором гости почти забыли, пока он сидел молча, – если об этой снизке пройдет слух по городу, то истолковать ее можно и по-другому.

– Что еще? – Вуефаст взглянул на него с досадой.

– Люди могут подумать, будто в том деле с убийством в Драговиже все было не так, как рассказывают Болва и его товарищи.

– Но ведь с той стороны ни истцов, ни видоков нет! – не стерпел Радольв.

– Не скажи, – Мистина качнул головой. – В Киеве имеется четырнадцать человек, кто видел ваше сражение своими глазами. Вы, Унерад, сами их сюда и привезли. Я знаю, где они сейчас находятся. И если будет надо, устрою так, что их приведут на суд.

– Ты о челяди говоришь? – догадался Унерад.

– О ней. О полоне вашем. Если речь идет об убийстве, а нет видоков из числа свободных мужчин, то можно принимать свидельство женщин и челядинов. Думаю, Вуефаст, тебе не очень охота, чтобы против твоего сына свидетельствовали женки и рабы. Если разбор дела все же будет затеян.

– Князь уже все решил! – напомнил Радольв.

– Да, но он не видел вот этого, – Мистина кивнул на снизку, которую Эльга держала на коленях. – Когда увидит – переменит свое решение, как того требует справедливость.

– Но только врагам нашим нужно, чтобы мы, родичи и дружина Олега Вещего, из-за чужих людей между собой тягались, – сказала Эльга. – Мы ведь договоримся добром, да, Вуефаст?

– Добром? – Вуефаст насупился и сурово взглянул на нее из-под густых, пробитых сединой рыжих бровей. – А если не добром? В чем ты нас винить будешь?

Эльга мягко рассмеялась, будто услышала веселую шутку.

– А в чем хочешь, любезный мой! Хочешь – будто сборщики наши утаивают важное и от суда уклоняются, вот и хотят обиженных подкупить. Хочешь – что сын твой у меня со двора сманивает девку, грозит урон имуществу и чести моей нанести.

– Не докажете! – Вуефаст упрямо хлопнул по колену. – Эка невидаль, снизка, ей цена – белка лысая!

– Но сходить к присяге твоему сыну придется, – Мистина мельком улыбнулся Унераду. – Посылал он эту снизку бужанской заложнице или не посылал. Его отрок, который это принес, – человек вольный, тоже может отвечать. А когда выяснится, что посылали и приносили, то и мудрой чади, и самому князю будет очень любопытно – почему? Зачем?

Вуефаст сердито выдохнул, расширив ноздри. Грузный, рыжий, с полным лицом и длинной бородой, он сидел, слегка наклонившись и упираясь ладонями в бедра, будто готов был, как бык, броситься вперед. Но Эльга оставалась спокойной, зная, что никуда он не бросится. Имея на руках эту снизку, она легко добьется, чтобы Унерада повели к присяге, а когда он признает ее своей, поневоле придется отвечать и за попытки подольститься к чужой челядинке. Вина, может, обнаружится и небольшая, ничего ведь еще не случилось, но разговоров будет много, и Вуефаст останется со стыдом, как с пирогом.

– Я тебе не враг, Вуефаст, – заговорила Эльга. – Твой отец среди ближних мужей Олега Вещего был, я вам блага желаю, как и сами вы себе желаете. Коли уж так случилось, – она качнула снизкой, – то давайте ко взаимной чести дело покончим.

«Как?» – спросил мрачный взгляд Вуефаста.

– Пусть твой сын, – Эльга прямо взглянула на Унерада и улыбнулась ему, – эту деву в водимые жены берет.

– В жены? – Немота разом спала с Вуефаста. – Водимые? Рабу? Ты смеешься надо мной, княгиня?

– Она не раба! – быстро возразила Эльга. – Ее брали в таль. Ведь так?

– Так, – чуть слышно подтвердил Унерад, кивнув.

– Она – знатного рода, ее отец – боярин славного рода бужанского на Горыни, старший жрец! Замужем она была за сыном драговижского старейшины, ничем себя не уронила. Овдовела бездетной, может почти в девах считаться. Приданое у нее найдется. Да и я добавлю, коли из моего дома она будет выходить.

– Сыну моему… вдову поять…[19] – Вуефаст в возмущении оглянулся на сыновей, но Радольв быстро указал пальцем на собственный глаз: окривев, Унерад в известном смысле оказался приравнен к дряхлым старикам. Дева хорошего рода за него если и пойдет, то с большой неохотой.

– А главное-то ее приданое вот какое, – Эльга взглянула по очереди на отца и на сына, требуя особого внимания. – Ее муж будет с бужанской старейшиной на Горине в родстве. Проси, Вуефаст, чтобы Святослав сделал его посадником в Горинце.

– Он ведь глаз потерял, – заговорил Мистина, пока те трое, вновь онемев от неожиданности, пытались опомниться, – первые годы ему в ратные походы не ходить, пока не привыкнет хорошо видеть поле одним глазом. А тем временем будет княжью дань собирать. Горинец кому попало не доверишь – там ведь брод, ворота на землю Бужанскую. Мой брат прошлым летом там чуть голову не сложил.

– Князь не желает там посадника сажать, – напомнил Радольв, но уже с сомнением.

– Он не сможет отказать в награде верному своему человеку, что потерял глаз на службе ему и земле Русской! – с радостной верой в благородство своего сына возразила Эльга. – Он не хотел, чтобы там сидели мои люди. Но с чего ему не желать, чтобы это место занял его человек? Разве Святослав своей дружине не друг, не радетель? Разве вы все ему – не сыны родные? Подумай, Вуефаст. Роду вашему и чести, и добра прибавится. Сын твой в таких молодых годах в передние мужи выйдет. А невестка будет – сама по себе клад, а не женка.

Эльга сделала знак Совке. Та скользнула в соседнюю клеть, где спали ближние служанки, и тут же вернулась, ведя за собой Обещану.

При виде нее Унерад чуть не встал от изумления – да и Вуефаст с Радольвом вскинули головы, глядя на нее во все глаза. До того они видели эту женщину, из-за которой поднялось столько шуму, всего один раз – в день возвращения дружины, когда Святослав подарил Обещану матери. Едва ли они запомнили, как она выглядит. Но и Унерад, который с тех пор несколько раз видел свою заложницу на княгинином дворе, тоже не сразу ее узнал.

Вместо некрашеной рабочей дерги и мешковатого вершника на Обещане было варяжское платье – синее, с отливом в черничный. Густо-синий шерстяной пояс подчеркивал тонкий стан и позволял платью выгодно обрисовать крепкие бедра. На голове был белый убрус, повязанный тоже по-варяжски – со свободным концом, спущенным на плечо, и в обрамлении белой ткани юное лицо Обещаны выглядело и свежим, и величественным. Бужанская вдова разительно изменилась: насыщенный цвет платья подчеркивал черноту тонких бровей-стрел, румянец, еще ярче разгоревшийся от смущения. Тонкие полоски голубого шелка с золотистым узором, украшавшие ворот и рукава, перекликались с цветом глаз и придавали всему ее облику оттенок греческой роскоши. Она встала возле госпожи, скромно глядя в пол, но даже Вуефаст не сразу смог оторвать глаз от ее вздымающейся груди.

– Ты погляди, какую я тебе невестку дарю! – с гордостью продолжала Эльга. – Ее тут видели серой кукушкой, но ей всего восемнадцатый год – ее одеть хорошо да показать людям, от зависти все обомлеют. Такую красоту в тальбе томить – у самой сердце ноет. Я только объявлю, что хочу дочь боярина укромовского замуж отдать – под воротами женихи гурьбой соберутся.

Обещана подняла глаза и робко взглянула сперва на Вуефаста, в чьем праве было решить ее судьбу, потом искоса, с робким, завлекающим лукавством, – на Унерада. И глаза ее, сиявшие еще ярче от соседства с синим платьем, будто окатили мужчин напротив сине-голубой теплой волной.

– Подумай, Вуефаст, с женой посоветуйся, – закончила Эльга. – Если надумаешь – до весны свадьбу справим, а весной, как дороги просохнут, пора будет молодым и в Горинец отправляться, свое гнездо вить. Чтобы к новой зиме, как князь по дань соберется, уже служба была справлена.

– Как быстро у тебя все… – отозвался Вуефаст, тем не менее не в силах оторвать глаз от стройного, крепкого стана молодой женщины.

При взгляде на нее так и виделся исток могучего рода, десять здоровых сыновей, которых принесет она, и полсотни будущих внуков.

– Так мешкать нам некогда! Или ты не знаешь, что Святослав хочет до Гургана дойти? А туда путь неблизкий, на одном месте топтаться – время упустить.

Из гордости Вуефаст никак не мог дать ответ сразу, Эльга того и не ждала. Сперва ему нужно было уладить все дела в своем семействе: пройтись плетью шелковой по спине неразумного сына, что чуть не опозорил род постыдной тяжбой, а потом убедить жену, что это сватовство надо принять.

Через день к Эльге явился Унорог, брат Вуефастовой жены, и принес в шелковом платке яблоко – самое лучшее, какое можно было сыскать в закромах в конце зимы, а в яблоко были воткнуты семь серебряных милиарисиев Романа Старшего. Это был подарок от жениха невесте, и стало ясно, что именно так Унерад и Обещана теперь называются. Обратно боярин Унорог отправился, неся на плече длинный вышитый рушник, и это всему городу дало понять, что дело слажено.

Святослав тоже принял новость не сразу. Однако главные его возражения были предупреждены самим замыслом. Дань, завоеванную оружием его дружины, получать будут его же люди. Святослав, великодушный и щедрый к своим, не мог отрицать, что Унерад, в двадцать с чем-то лет лишившись глаза у него на службе, имеет право на хорошую награду – посадничество и красивую жену. А что ему же необходим мир в порубежной волости и свой человек в городце при броде, Святослав понимал и сам. Замысел был так хорош, что даже въедливый, не расположеный к соглашению со Святой горой Сфенкел не нашел, к чему придраться. Более того: под конец он искал подвох уже из зависти.

– Главное, тот выползок могильный, Етон, от нас и этой невесты не получит! – сказал Сфенкел, и это означало, что он замысел одобряет. – Кто ее добыл, тот и владеет.

Боярыня Улыба два-три раза посетила Эльгу, и день свадьбы уже был назначен.

– Я б не отпустил тебя! – говорил Святослав, трепля по плечу довольного Унерада. – Такой орел мне самому нужен…

– Да я и так твой, княже!

– Ты там обживайся на Горине, смердов к рукам прибирай. Я на тебя надеюсь – теперь уж мне там людей терять ни в каких сварах не придется. А стану войско в дальний поход собирать – жду тебя с дружиной.

– Уж я не замедлю, княже, чтоб мне… второго глаза лишиться!

С каждым днем и Святослав все лучше видел выгоды материной затеи: утвердившись на Горине, Унерад при надобности соберет там воев для похода в дальние края. Все только и говорили о доброте и мудрости княгини, сумевшей примирить, казалось бы, непримиримое и сделать счастливыми всех.

Воюн и Вуефаст не раз сходились у Эльги и у Святослава, обсуждая выкупы и приданое. Обещана еще оставалась среди служанок, но теперь Малуша отправляла ее только на чистые и легкие работы.

– Вот как божья воля управляет человеком! – говорила Беляница. – Была честного отца дочь, честного мужа жена – стала полонянкой, челядинкой. А была челядинкой – станет боярыней.

Сама Обещана и не знала, рада она или нет. Ее смущало уже то, что она так недолго вдовела. Молодого вдовца не осудят, если он возьмет другую жену хоть через день после похорон прежней, но вдове, пусть и молодой, обычай предписывал выждать год, а то и два. Однако княгиня не хотела и слушать о задержке. Эта свадьба нужна была для мира и благополучия Русской державы, а это великое дело не могло ждать.

Если девки приставали к Обещане с расспросами, нравится ли ей Унерад, она только кривилась, грозя расплакаться. Идти за русина ей казалось дико, как за лесного волка, но она узнала об этом замысле уже после того, как дал согласие Воюн, а не противиться же воле родного батюшки!

– И они тоже люди, хоть и свой обычай имеют, – говорил ей отец. – Все равно тебе, дочка, напряли суденицы средь руси жить, так уж лучше хозяйкой в доме быть, чем рабой! И дом-то будет завидный, их род среди руси в славе первый! А уедете жить в Горинец – ты и вовсе почти у нас окажешься, близ могил дедовых. И тебе, и нам с матерью радость.

– Вот мне Недоля напряла – не хочу за кривого идти! – твердила Обещана.

Но служанки вокруг только хохотали.

На Медвежий велик-день, когда на Святой горе «живым огнем» зажгли костер в честь наступления весны, Вуефаст и Воюн в присутствии князя с дружиной принесли совместную жертву и возложили руки на голову бычка, клянясь забыть былые раздоры. Через несколько дней предстояла свадьба, которая сделает их единым родом. С Эльгиного двора свидетелями были только Мистина и Лют – остальным, христианам, нельзя было присутствовать при жертвоприношении Перуну. Но после Святослав завернул к матери – рассказать, как все прошло.

Вместе с другими его слушала Малуша, тихо стоя на своем обычном месте у голбца. Пожалуй, никто из всех Эльгиных домочадцев не принял это удивительное дело так близко к сердцу, как младшая ключница. Втайне Малуша была горда, что все разрешилось так удачно благодаря ее вмешательстову: не отдай она Эльге снизку, та не придумала бы сосватать Унерада с Обещаной. Но такого исхода Малуша не ждала и теперь была потрясена не менее самой невесты. Люди Унерада убили мужа Обещаны, саму ее насильно увезли из дома, сделали заложницей, мало не рабой – казалось бы, ей суждено прожить жизнь в ненависти к нему и умереть, с последним вздохом призывая проклятье на него и его род. Но вот прошло всего два месяца – и княжеской волей она идет за него замуж! В свадебный дар он несет ей возвращенную волю, честь, почетное положение, а она ему – родство и влияние в своих краях.

– Ты его простила? – расспрашивала Малуша Обещану, после того как все было решено и свадьба стала неизбежной. – Ведь он мужа твоего убил.

– Ну, мужа не он сам убил… – кривясь, отвечала Обещана, которая и сама не знала, что ей сейчас приличнее – радоваться или негодовать.

Домарь уже рисовался ей смутно – будто бабкин брат, дед Копунец, что умер, когда ей было лет пять. Обилие совершенно новых чувств, впечатлений, открытий далеко отодвинуло ту Обещану, которой она была месяца три назад, и теперь она на многое смотрела другими глазами.

– Тебя саму он всего лишил! – настаивала Малуша, похоже, считавшая, что обязанность мести важнее. – Воли, родичей, очага родного!

– Чего лишил, то и назад вернет. Буду опять жить богато, не рабой, а хозяйкой в доме… боярыней. Так ведь водится. Мало ли родов детей сосватают и через то помирятся?

Но на самом деле Малуша думала не столько об Обещане, сколько о самой себе. Впервые ей пришло в голову: а может, и ее собственная тканина еще не окончена? Может быть, три ключа железных, что Эльга повесила ей на пояс, не навек замкнули ее судьбу? Как и Обещана и многие до них, она лишилась всего по вине киевских русов; перед стягом их вождя сложили головы ее, Малуши, родичи по отцу. Но, может быть, ее пленение – не конец пути, а только середина?

Будто грядущая весна промыла ей очи – Малуша глядела на Святослава с совсем новым чувством. Почти год назад она поняла, что он, киевский князь и сын Эльги, – ее, Малуши, кровный враг, погубитель ее рода и судьбы. Но теперь к чувству глухой вражды примешалось нечто новое, еще не ясное ей самой. Ожидание перемен? Надежда? Ведь она так молода – ей всего пятнадцать лет. Удивительное дело, но именно юные, у которых так много времени впереди, так мало верят в способность этого времени что-то изменить к лучшему. Только сейчас, почти невольно примеряя судьбу Обещаны к себе, Малуша задумалась: а что, если нить ее не оборвана, узелок можно развязать? Что, если Доле… или Христу и его Пречистой Матери будет так угодно, что та рука, которая ввергла ее в несчастье, неволю и безвестность, и выведет ее назад, к свету и славе?

* * *

Как вдове, особо пышных свадебных обрядов Обещане не полагалось. Боярыня Улыба, обиженная, что невесту для сына выбрали без нее, потребовала, чтобы свадьбу играли по старинным полянским обычаям, и на это все согласились – у волынян обычаи были те же. Но чем ближе был день, тем сильнее Обещана его страшилась.

Разумеется, она думала об Унераде. Поначалу ее занимали только мысли о том, как изменится ее доля: она волновалась об отце, о своей чести, о возвращении домой, о том, как примут перемены ее бывшие сваты в Драговиже. Но чем ближе к свадьбе, тем вернее все это вытеснял из ее мыслей сам новый суженый. Получив для Обещаны яблоко, Эльга отдала ей и снизку, и теперь Обещана то и дело прикасалась пальцами к гладким стеклянным бусинам, будто надеялась прочитать в них истину.

Сама свадьба занимала ее мало: у нее уже была одна, всего полгода назад, и теперь все ожидание новизны, которую принесет ей сидение на медвежине, сосредоточилось на Унераде. Обещана знала, что нравится ему – никакой иной причины дарить ей снизку и искать ее расположения у него не было. Даже и случись ей говорить перед судом о смерти Домаря, едва ли ей удалось бы обелить покойного мужа и прочих драговижичей. Но Унерад предпочел жениться, а не идти к присяге. Вспоминая его сильный стан, продолговатое румяное лицо, рыжие волосы, вечно вздыбленные над высоким лбом, Обещана с осторожностью признавала, что он довольно хорош собой. Вот только глаз… «Горе мое злосчастье, за кривым придется быть!» – ныла она мысленно, но сама же себя одергивала. Благодаря этому браку ей предстояло воротиться в родные края со славой, какой никак нельзя было предвидеть, когда она оттуда уезжала.

Но истинную причину, по которой Унерад вздумал искать ее дружбы, она узнала только в самый вечер свадьбы.

По обычаю полян, свадебный поезд тронулся со двора княгини с приближением вечера. Весенние сумерки дышали влагой, пробирало холодком, но и этот холодок бодрил, внушая нетерпеливое желание скорейшего тепла. Обещана в шубке сидела верхом на лошади, с головой укутанная большим белым покрывалом, а лошадь ее вел под уздцы Вощага – младший Эльгин тиун. Поскольку из настоящих родичей невесты имелся только отец, остальных заменяла княгинина челядь. Эльгины служанки, будто сестры, спели Обещане девичьи песни прощания с домом, ее отроки, как братья, везли невесту в мужний дом. Ехали со Святой горы на Щекавицу, где при Кие поселились Угоровичи, а при Олеге поставил себе двор боярин Фарлоф.

У порога старой Фарлофовой избы Обещану встречали Вуефаст и Улыба, оба в медвежьих шубах мехом наружу. Свекровушка – лютая медведица, так и в песнях поется. Совершили обряд посада – напротив печи поставили дежу, покрыли медвежиной, молодым связали руки поясом, трижды обвели вокруг дежи, потом Унерада посадили на дежу, а Обещану – к нему на колени. Боярыня Улыба сняла с нее старый повойник, расплела косы, расчесала их, макая резной гребень в медовую сыту, заплела заново и надела новый повойник, свой подарок, тем принимая невестку в число жен своего дома.

Перешли к столу. Родичи и гости ели, пили и шутили, как водится на свадьбах, но молодые молчали в смущении и не глядели друг на друга.

Когда совсем стемнело, их проводили в клеть. Еще лет десять назад Вуефаст пристроил к большой отцовской избе две клети по сторонам в ожидании женитьбы сыновей. Была готова постель на ржаных снопах. Шум гульбы долетал и сюда – подходили все новые гости, и едва ли веселье утихнет до утра. Сквозь бревенчатую стену доносился могучий голос поющего Вуефаста:

Подходил молодец к городу незнаему,

Он кричал да звал громким голосом,

Услыхала его красная девица,

Выходила да красная девица,

Отпирала замочки железные,

Отпирала воротья медяные,

Брала его за белые рученьки,

Повела в палаты каменныя…

Унерад подошел к постели и взял ковшик из стоящей рядом кадочки с водой. Его все это действо вымотало не меньше, чем невесту, тем более что для него-то все это происходило в первый раз. Обещана застыла у двери. До сих пор они делали то, что им предписывали обстоятельства и те люди, кто имел над ними власть. Но теперь они остались вдвоем. Наступали первые мгновения их будущей общей жизни. И Обещана, несмотря на все смятение, ясно сознавала: она очень хочет, чтобы эта жизнь была долгой и доброй. Однажды она потеряла мужа, едва успев его узнать. Нет, она не желала, чтобы это случилось снова.

Но еще не окончилось то время, в котором каждый шаг заклинает и создает облик будущего.

Она приблизилась; Унерад обернулся на движение и взглянул на нее, держа в руке ковш.

– Сядь… друг мой любезный, – мягко предложила Обещана.

Поскольку для нее эта свадьба была уже второй, она чувствовала себя увереннее, чем ее супруг новобрачный. И все-таки сердце стучало возле самого горла. Хочет ли муж быть добрым к ней? Может быть, станет на ней срывать досаду, что отец принудил его к браку ради избежания позора? Припомнит ей свое увечье, к чему она невольно оказалась причастной?

– Я теперь тебя разуть должна, – она взглянула на его ноги в новых черевьях.

– Что?

– Черевьи снять.

– А, – Унерад беспокойно улыбнулся и поставил ковшик на место. – Черевьи. Успеется. Ты вот лучше что с меня сними.

Он стал расстегивать пояс. Положил его на лавку, взялся за мелкие золоченые пуговки кафтана. Стянул кафтан и тоже положил на лавку. Обещана ждала, не очень понимая, чего он от нее ждет.

А потом поняла. Унерад поднял подол сорочки – и она увидела, что под сорочкой по голому телу он опоясан тонким, как стебель цветка, шерстяным тканым шнуром, неровно выкрашенным в блекло-красный цвет. Шнур уже вылинял и обтрепался, однако девять хитрых узлов на нем держались, а по узлу, что соединял концы, было видно – его не развязывали ни разу за много дней.

– Что это? – удивилась Обещана.

Но тут же охнула – она вспомнила. Она ведь видела, как в Горинце Медвяна опоясывала этим шнуром Унерада, когда он лежал в жару и без памяти. Когда Стенар и другие русины думали, что он может умереть, а ее, Обещану, держали при нем как будущую «посмертную жену».

И так ясно ей вспомнился зимний мрак тех дней, тогдашний страх, недоумение, возмущение. У нее на глазах Стенар расписывал ее Унераду как завидную невесту, а она думала, что и так замужем – она не знала, что Домарь уже мертв. Унерад тогда даже не мог ее видеть – второй его глаз тоже был под повязкой, он пребывал во мраке Огненной реки, сам не зная, жив или нет. И не желая жить… «Стенар… дай мне в руку мечь и прикончи меня…»

И, вспомнив это все, Обещана едва не разрыдалась. Молчаливый десятский оказался вещуном – она взабыль стала женой Унерада. Только не для смерти, а для жизни.

– Науз Медвянин… Ты так его и носишь? – Забыв смущение, она подошла к Унераду вплотную и прикоснулась к шнуру.

– Так ведь она… та зелейница ваша, мне сказала: носи, сам не снимай, а пусть сыновица моя снимет, как срок придет. Попроси ее, дескать, она умеет.

– Я забыла… – со стыдом прошептала Обещана.

Как она могла забыть про науз – ведь это важно! Но где уж ей было помнить – столько всего навалилось.

– Когда срок придет – я же не знал. Думал, может, мать снимет или из наших бабок кто. А мать говорит, нет, кто надел, пусть те и снимают, а то беды не оберешься. Возьми, говорит, снизку какую, отнеси ей, чтобы она зла не держала, и попроси… – Унерад замолчал и глубоко вздохнул, словно глубиной этого вздоха оценивая последствия того совета. – А оно вон что из этого вышло…

– Но ты что же… – Обещана подняла к его лицу широко раскрытые от изумления глаза. – Если ты ради науза… Жениться… не нужно же было. Ты сказал бы… княгине… про науз. Она добрая, она бы разрешила…

– Я… не сказал. – Унерад притронулся к ее боку, словно не решаясь обнять. – Она велела – женись… Ну, чего же не жениться-то? Оно дело хорошее…

Обещана вгляделась в его лицо, пытаясь понять. Не мог ведь он, сын боярина из такой могущественной семьи, жениться только потому, что не посмел сказать княгине о своей истинной нужде!

Постилала столы скатерью браною,

Сажала его за столы дубовые,

Угощала его вином заморскиим,

Говорила ему слово ласковое… —

долетало через стену. Там уже подыгрывали рожки, и судя по топоту, кто-то пошел плясать.

– Так чего – срок-то пришел? – спросил Унерад. – Пора науз снимать? Или еще поносить? Может, еще какая беда-кручина стережет?

Обещана мягким движением обвила руками его стан, где науз. Она вовсе не ждала, что Унерад признается, но догадывалась: науз – только предлог. Женился он на ней, потому что она понравилась ему в тот самый день, когда он, придя в себя, впервые ее разглядел своим единственным глазом.

Перед мысленным взором ее мерцало, как молния, золотое веретено, спрятанное перед чуровым очагом на Бабиной горе близ Укрома. Медвяна – истинно мудрая женщина. Истинная дочь Макоши. Не зря она ехала через снега, дремала в санях, влекомых усталой лошадью, под медвежиной прячась от зимнего холода. Не зря пряла наговоренную нить в пустой темной обчине перед ликами деревянных «бабок». Она пряла жизнь и здоровье незнакомого ей парня – и спряла судьбу своей сестреницы.

– Теперь уже можно снять, – прошептала Обещана, подняв лицо к лицу Унерада. Она стояла к нему вплотную, и теперь лица их оказались так близко, что он чувствовал тепло ее дыхания, но не отстранялся, глубоко дыша. – То была для тебя одного судьба. А теперь у нас другая началась, единая. И будет она долгой да ровной – сама Заря-Зареница, Заря Утренняя и Заря Вечерняя сотворили для нас ее…

Часть третья

Адальберт приветствует возлюбленную сестру во Христе Бертруду

Не ведаю, как жил бы я после горькой нашей разлуки, если бы не верил, что Господь всемогущий милосердно позволит тебе прочесть «сердца моего письменные знаки», как говорил Валахфрид. Даже сейчас, среди тех красот, что тебя окружают, я уверен, ты не забыла его «Садик», по которому мы с тобой так часто бродили вместе. С тех пор я неизменно вспоминаю о тебе, стоит на глаза мне попасться лилии либо розе. Едва лишь «время весны настает»[20] и монастырский наш сад Господь одевает цветами, прелестное личико твое я вижу в каждом из них. А впрочем, мне не нужно видеть цветов, чтобы помнить тебя. Ты сама – роза моего сердца, лилия райского сада, и любовь к тебе наполняет благоуханием розы каждый мой вдох.

Но не об этом я хотел тебе поведать – хотя, надеюсь, тебе так же в радость внимать свидетельствам неизменной верности моей любви, как мне – приносить их тебе. Какое счастье, что на то, чтобы писать тебе эти письма, мне не требуется разрешение доброго отца нашего Лейдрада и мне не приходится думать о сбережении пергамента, иначе, боюсь, ничего иного, кроме этих изъявлений, мои послания до тебя и не доносили бы.

Почтенный наш наставник получил письмо от архиепископа Вильгельма с новостями двора светлейшего и благочестивейшего короля Оттона. Когда «Гений Весны подошел, опоясан гирляндой цветочной»[21] и вознеслось на небосклон созвездие Тельца, епископ Лиутпранд послан был королем в Константинополь с поздравлениями Роману, однако и сейчас, как явствует из отчаянного его письма, еще пребывает на острове Паксос, что близ эпирского побережья, и греческие власти чинят ему всяческие препятствия для дальнейшего пути. Архиепископ полагает, что виной тому – дошедшие до Константинополя известия о посольстве Хелены, королевы ругов[22], что принимал светлейший и благочестивейший король Оттон на прошлое Рождество. Тогда, как я уже писал тебе, для страны ругов почтенным архиепископом Адальдагом поставлен был епископом Либуций, монах Святого Альбана. Архиепископ Вильгельм полагал преждевременным это решение, ибо желание Гамбургской епархии взять на себя просвещение язычников той страны неминуемо возмутит патриарха и цесаря в Константинополе, а добрые отношения с ними куда полезнее для благочестивейшего нашего короля, особенно сейчас, когда все увереннее его надежды на то, что папа возложит на него корону и помажет в императорское достоинство.

Боюсь наскучить тебе, дорогая сестра, «чье личико дорого мне, как роса для травы, как волны морские для рыб»…[23] Вижу, ты улыбнулась, прощая мне мои прегрешения. Однако предметы эти весьма занимают архиепископа, дорогого моего брата, а потому не могут не заслужить некоторого места и в моих досужих размышлениях. Ум мой слишком слаб, дабы разобраться во всем этом, однако мне точно известно, что Либуций, уже получив и паллий, и пастырский жезл, еще не отправился в страну ругов и напрасно ожидает распоряжений к отъезду…

Колокол! Пора мне идти на вечерю, поэтому прощай, возлюбленная, желаю тебе, чтобы ты хорошо жила в Господе и возрастала день ото дня в очах Его. «Не успокоюсь, пока вновь не увижу тебя»[24]. Прошу удостоить поминания среди твоих молитв и вымолить вечное спасение верному в любви твоему брату Адальберту…

* * *

В начале травеня, когда по высокой весенней воде легче было миновать пороги, к Греческому морю отправлялся первый из двух ежегодных обозов с людьми и товарами из Киева, Чернигова и от Северской земли. Старшим над дружиной был Вуефаст: для него Эльга и Святослав приготовили грамоту, где греческим письмом были перечислены по именам купцы, указано число кораблей, товары и их владельцы.

Сочиняя грамоту, в княгининой гриднице поспорили, кому ее направлять: только Роману или Константину и Роману, как обычно? Напишешь обоим – вредные греки объявят ее недействительной, поскольку василевс у них сейчас один. С них станется придраться к мелочи, не допустить на торги и сделать напрасным двухмесячное сложное путешествие через две трети Днепра и Греческое море. Но и как не упомянуть в грамоте Константина, если на Руси еще не получали уведомления от царского двора о его смерти?

– Мы ведь не должны об этом ничего знать! – говорила Эльга. – Мы и правда ничего не знали бы, если бы наши послы зимой не были у Оттона. И тогда мы написали бы обоим, как всегда.

– Но греки там тоже были, я ж тебе рассказывал, – напомнил Острогляд. – Уж верно, Климентий и Андрон своему цесарю довели, кого у Оттона повстречали.

– Не того ли ты и хотела? – улыбнулся Мистина. – Нам вдвойне повезло, что наши послы у Оттона повстречались с греческими. За зиму Роман подумал и сообразил, что не одни греки знают Христову веру и обладают правом ставить епископов.

– Нужны нам тут эти епископы, как стрела в глазу! – бросил Святослав.

– Нам уж верно нужны их товары и кое-какие обещания насчет хазар, – мягко напомнила Эльга.

Святослав скривился: если бы мать не обещала ему, что близкая дружба с греками поможет осуществлению его честолюбивых замыслов, он, пожалуй, и вовсе не допустил бы ее сближения с ними. Будучи соправителями, они имели равные права, и в общих делах ни один не мог решать единолично или приказать другому. Им приходилось искать согласия между собой, и поиски эти Святославу давались тяжелее, чем его матери. Она любила сына и верила, что рано или поздно он помудреет достаточно, чтобы понять ее правоту, и это вооружало ее терпением. Святослав же в глубине души до сих пор боялся влияния матери, которое, как ему казалось, тянуло его в тень исполинов минувшего века.

Малуша стояла за троносом Эльги и тайком наблюдала за князем. Но, сколько ни впивалась она глазами в лицо Святослава, он этого не замечал. Тот случай, когда он обнял ее во время драки своих отроков с Эльгиными, для него ничего не изменил. Он и теперь проходил мимо Малуши, не замечая ее; похоже было, что тот случай испарился из его памяти, да и вовсе ничего для него не значил. Видя, как сильно полюбила Обещана бывшего своего врага – от счастья аж светится! – Малуша, как всякая молодая девушка, хотела и для себя такого же счастья. Но напрасно она искала хоть проблеск сердечного чувства в лице Святослава – мысли его витали очень далеко от нее. И надежда, рождавшая было в сердце девушки робкое расположение к нему, сменялась досадой и озлобленностью.

Отведя глаза от Святослава, Малуша случайно взглянула на Торлейва у стола. Пока старшие спорили, тот терпеливо сидел над вощеной доской – поначалу послание составляли на воске и лишь потом, все уяснив, переносили на дорогой пергамент – и покусывал плоский конец бронзового стилуса, блуждая взглядом по сторонам. Встретив взгляд Малуши, улыбнулся и подмигнул. Торлейв унаследовал обаяние своего отца, хоть и не успел его узнать. В его широкой улыбке всякая женщина видела знак расположения к себе – да он и готов был ответить каждой, которая в этом нуждалась. Малуша невольно улыбнулась в ответ – сейчас даже такой легкий знак чьего-то внимания подбодрил ее и утишил досаду. Вот ведь, Торлейв не считает зазорным ее заметить, а ведь он тоже из числа кровной родни Олега Вещего!

– Да напишите две грамоты! – посоветовал Святослав. – Одну Константину и Роману, вторую – только Роману. Пергамента жалеете? Что у нас, золота на две печати не найдется? Так все равно Вуефаст вторую назад привезет.

Эльга кивнула, Торлейв снова взялся за стилос. Но перед тем как обратиться к посланию, еще раз украдкой взглянул на Малушу. А она вдруг заметила, что княгинин любимый братанич с его крупными грубоватыми чертами все-таки довольно хорош собой – на лицо его, отражавшее открытый и дружелюбный нрав, приятно смотреть. Он такой высокий, с широкими плечами, а крупные кисти рук одинаково ловко держат и меч, и тонкую бронзовую палочку стилоса…

И опять Малуша вздохнула. Почему один так легко откликается на первый же взгляд, а от другого не удается добиться отклика никакими уловками? Вечная загадка, терзающая девичьи души, на которую и сама древняя Улыба, Щекова дочь, при всей ее вошедшей в предания мудрости едва ли знала ответ.

Через несколько дней в присутствии киевской знати Вуефасту передали две одинаковые грамоты: ему предстояло на месте выяснить у логофета дрома[25], которая приличнее в глазах царского двора, и ее вручать. Вместе с отцом пришел и Унерад с молодой женой. Вид у обоих был довольный, Обещана сияла румянцем и блеском глаз, и глядя на них, никто не догадался бы, какие неприятные события привели к этому браку. Бояре и гриди бросали завистливые взгляды на молодую и с трудом верили, что это та самая женщина, которая когда-то сидела у порога, поникшая и погасшая в своем вдовьем платке, а потом в простой дерге разносила блюда и разливала пиво, не поднимая взора и уклоняясь от грубых рук, тянущихся под прикрытием стола к ее бедрам. Теперь же, когда она носила красивое платье и белый убрус, в глаза бросалась ее молодость, красота, здоровье; тонкие ее брови-стрелы, острый вздернутый нос, придававший ей такой живой и уверенный вид, могли бы пронзить еще не одно сердце.

Унерад с супругой ладно смотрелись вместе, и даже в лицах, чертами непохожих, появилось нечто общее; они как будто все время отражались друг у друга в глазах. Даже Эльга дивилась про себя, как угадала с этим сватовством. И вздыхала тайком: ее сыну с его второй женой о таком согласии можно было только мечтать. Унерад пришел посмотреть на проводы отца к грекам, а сам отправлялся в другую сторону – на запад. Его с дружиной ждал Горинец, и они собирались выехать сразу после ухода царьградского обоза. Вуефаст закупил для сына скотину, подобрал челядь, чтобы новый посадник в Горинце мог сразу устроиться с полным хозяйством.

Малуша стояла самой последней в череде боярских жен – Эльгиных родственниц и свойственниц. Как и прочие, она была одета в варяжское платье – серовато-зеленое с узкой, в палец шириной, отделкой желтым шелком, с желтой снизкой на шее. Шелк ей недавно подарила княгиня – после случая с Унерадовым подарком Эльга стала милостивее к Малуше, обращала на нее больше внимания, словно давая понять, что высоко оценила ее помощь. А может быть, этот случай дал княгине повод заметить, что Малуша, почти всю жизнь росшая у нее на глазах, уже не дитя, а взрослая девушка, созревшая и умом, и телом. Высокая для своих пятнадцати лет, статная, с длинной, внушительной светло-русой косой, она привлекала взгляды даже на своем скромном месте. Тонкий девичий стан ее выглядел гибким, но крепким, и весь облик, с высоколобым, немного замкнутым лицом дышал скромностью, осознающей свое достоинство. Три железных ключа на тонком тканом пояске указывали на ее подневольное положение, но и происхождение ее от пяти владетельных родов сказывалось так же ясно.

Войдя в палату следом за княгиней, Малуша сразу заметила среди бояр, поднявшихся с появлением княгини со скамей, рослую фигуру Торлейва. И он тут же слегка подмигнул ей, как будто нарочно ее ждал, как будто они оба ждали этой встречи. Неужели он запомнил ничтожный случай в тот день, когда сочиняли грамоту? У нее было чувство, что между ними протянулась некая нить и по этой нити взоры их и мысли легко устремляются друг к другу. Малуша отвела глаза, подавляя улыбку, и встала позади прочих спутниц княгини. К этому времени она научилась находить пищу для своей гордости в том смирении, с которым она, будучи по роду знатнее всех женщин и мужчин в этой палате – не исключая и самой Эльги, – занимает скромное место служанки.

«Бог гордым противится, смиренным же дает благодать», – это она хорошо запомнила из проповеди отца Ригора. Гордый унизится, смиренный возвысится, – не раз говорил священник у Святого Ильи на Ручье, и Малуша, хоть и прожила на свете всего пятнадцать лет, уже убедилась на опыте, что это правда. Пока она оставалась на низком месте, но чем дальше, тем сильнее верила – впереди ее ждет возвышение. Бог увидит ее смирение и наградит.

Явился в гридницу и Одульв, хотя он в Царьград не ехал. Он с вышгородской сотней и с Торлейвом отправлялся вместе с обозом, но только до порогов. После новостей, привезенных в конце зимы из Оттоновых земель, Эльга была уверена, что этим летом Роман пришлет к ней уведомить о смерти своего отца и о том, что отныне он единственный василевс Романии. Хеландии, морские суда, были слишком велики, чтобы пройти порожистый участок Днепра, поэтому для встречи их княгиня выслала десяток речных лодий, а также своего боярина с дружиной – для почета и охраны послов.

Второй такой же обоз, как Вуефаста, с людьми и товарами из расположенных севернее земель – Верхнего Днепра и Волхова, – ожидался в Киеве только через месяц, чтобы пуститься вдогонку за первым и сменить его в предместье Святого Мамы близ Царьграда, в пристанище купцов. Прибытия этого обоза князь Святослав ждал с особым нетерпением.

– Ой, Иворович, скучная же тебе служба выпала! – посмеивался Святослав над Одульвом, когда грамоты были вручены и все уселись за столы. – До Протолчи вниз тащиться, там ждать невесть сколько. Может, эти греки ваши к жатве только подгребут, а может, и вовсе не будет их. Только вам и останется смотреть, как отроки посмелее через мимо вас к морю идут, а потом назад с добычей хорошей возвращаются. Может, все-таки с нами, а?

Малуша хорошо слышала эту речь – она стояла с кувшином возле верхнего конца стола, вблизи княжеского. Но даже когда она наполняла его стеклянный кубок, Святослав не поднимал на нее глаз. Будто ему, как в сказке, подают пищу и питье невидимые руки!

– Не сманивай его, – улыбнулась Эльга, хотя Одульв и три вышгородские сотни принадлежали ей и только она решала, куда им идти. – Он с этим посольством будет делать ничуть не менее важное дело. Дружба с греками нам приносит много серебра, паволок и прочего, – она указала на красивый серебряный кувшин в руках Малуши, в котором было разведенное вино, – каждый год. А что выйдет из похода на угличей, покажет только гадание.

– Истовое слово! Гадание! – горячо ответил Святослав. – У них двадцать лет по-настоящему никто не был! Когда, ты говорила, отец ходил к ним по дань в последний раз?

– Двадцать лет назад, – подтвердила Эльга.

– Даже чуть больше, – добавил Мистина, – это было еще при… еще до того, как вы киевский стол получили.

Он хотел сказать «при Олеге Предславиче», но не стал упоминать человека, которого своими руками спихнул с княжьего стола. Однако Малуша отметила это – ведь Олег Предславич был ее родной дед.

– Постой, я вспомнила! В ту осень тебе исполнился год. А сейчас… идет двадцать третий. Значит, двадцать один год назад.

– Вот! Двадцать один год никто не ходил в дань туда, где мой отец сам завоевал право на эту дань. Это как называется?

– Но ты же знаешь, почему туда не ходили! – воскликнул Мистина, которому, наряду с Эльгой, Святослав явственно обращал этот упрек. – После той трехлетней войны угличи ушли от Днепра на запад и сели между Бугом и Днестром. С тех, которые остались близ Днепра, дань забирали торговые дружины, когда проходили назад от моря.

– Но что там брали? По две куны в год со всех!

– Угличей в тех местах осталось мало. А если ходить к Бугу, оно того не стоит. Слишком далеко, и нужны лошади – поход получается дорогой и дань его не оправдывает.

– Можно брать людей! – крикнул Игмор. – И сбывать печенегам, даже везти больше никуда не надо.

– Людей берут один раз! На другой год эти места вымирают. А если облагать данью людьми – говорят, хазары кое-где пробовали брать в год по отроку или девице с двадцати дымов по жребию, – то смерды бегут оттуда, и местность опять вымирает. В дальние походы стоит ходить, если там есть что взять. При Олеге ходили даже на Гурган – там шелка, серебро, золото, утварь всякая, оружие! У угличей ничего этого нет.

– Я пойду и проверю, что у них есть, – с напором возразил Святослав. Он и раньше знал, что сторонники матери не одобряют задуманный еще пару лет назад поход. – Если ничего нет – возьму людьми, и все окупится. А дальше – шиш с ними, раз уж ходить туда часто слишком далеко. Мне нужны скоты. Все, кто не глух, уже знают зачем.

– Но наемники тебе дорого обойдутся, – ровным голосом ответил Мистина.

– Тебе придется особенно крепко держать их в руках, – подавляя досаду, добавила Эльга. – Если твои расчеты не оправдаются, если добыча будет не такова, чтобы их удовлетворить…

– То что? – Святослав сидя подбоченился и прищурился, будто подзадоривал сказать, что он-де не управится с собственными людьми.

– Я не хочу, чтобы получилось, как тогда со Свенельдом, – Эльга бросила быстрый взгляд на Мистину, и он ровно улыбнулся правой стороной рта, будто говоря: ну, было. – В тот раз они тоже слишком мало взяли, дружина роптала, и Свенельд повел их через Днепр – на Корсуньскую страну! Вот там он и взяли хоро-ошую добычу. И тоже больше людьми. Продали часть печенегам, взамен взяли коней и привели сюда их и челядь. Но Олег был очень на них зол, потому что тогда еще имелся договор с греками о дружбе от моего стрыя Олега. А он не хотел с ними ссориться.

– И ты боишься, что я тоже пойду на Корсунь и рассорю тебя с твоими греками любезными? – насмешливо продолжил Святослав.

– У нас есть с ними договор, который заключал твой отец, то есть все равно что мы с тобой, и там указано – не трогать Корсуньскую страну. Мы будем выглядеть очень дурно – как люди, не умеющие держать слова. А князь, не способный держать в узде своих воинов… – Эльга запнулась, – никогда не будет принят как равный в семье могучих держав и всегда останется в их глазах полудиким лесным князьком.

– Я способен держать в руках моих воинов. И все, что я делаю, я делаю для того, чтобы эти твои могучие державы признали мою силу. Не захотят добром, так я их заставлю.

– Не ходи на Корсунь! – убедительно произнесла Эльга и немного наклонилась к сыну. – Делай что хочешь с угличами, но не трогай греков. Сейчас пора самая для нас благоприятная – я добьюсь от них чего захочу без единого удара. И тебе было бы гораздо лучше остаться и подождать Романовых послов. Договориться с Романом о том, чтобы ни он, ни его союзники, ясы и печенеги, не вмешивались, когда ты будешь решать твои дела с хазарскими данниками – это будет стоить куда дороже, чем вся дань с угличей.

– Беседы я тебе доверяю, матушка, – с насмешливым уважением ответил Святослав, откинувшись на спинку сиденья. – Ты ловка в переговорах, а я – в играх мечом и щитом, ведь я мужчина. Для того ты и ездила в Царьград, для того крестилась и стала дочерью Константина. Вот пусть теперь твой брат Роман и дарит тебе новые подарки, – он указал пальцем на беломраморный тронос, Романов подарок времен поездки.

В словах его была скрыта более жестокая насмешка, даже упрек. Крещение хоть и сделало Эльгу членом духовной Константиновой семьи, объединяющей всех христианских князей и королей, однако пользы Руси принесло пока немного. И Эльга знала, что польза эта должна появиться, иначе над ней будут смеяться и попрекать изменой богам.

– А я желаю тебе удачи во всех твоих ратных делах, – так же ласково ответила Эльга, хотя глаза ее похолодели. – Но только молю: будь благоразумен.

Святослав стиснул зубы. Эльга не просто так умоляла его воздержаться от похода на Корсунь: двухлетней давности попытка сходить туда оказалась очень неудачной, а неудача эта потянула за собой столько разных бед, что их последствия сказывались и сейчас. Красивой победой над старым Етоном Святослав отчасти искупил тот позор и убедил русь в своей удаче. Отчасти и ради этого его сборщики зимой старались выжать из бужан все, что только можно, не дожидаясь установления ряда, – ведь тот удачлив, кто богат.

– Теперь во мне старого Етона сила и удача, – напомнил Святослав. – Ему три века обещали, он, говорят, лет двадцать пять до того не дожил, да, Унемысловна? – он взглянул на Величану, и та кивнула. – Теперь и годы те – мои, и вся удача его, Одином дарованная, тоже моя.

И эти двадцать пять лет, на которые он твердо рассчитывал, сейчас казались неоглядно огромным временем, заключающим в себе тысячи будущих преданий.

– Дайте боги, чтоб и Етонов ум… – прошептал Мистина на ухо своему брату.

Малуша расслышала – или больше угадала – эти слова, потому что как раз шла вдоль почетного стола, наливая вино в серебряные и стеклянные кубки. Лют в ответ многозначительно улыбнулся, так же двинув правой стороной рта. Малуша шла дальше, исправляя свою службу и очень стараясь, чтобы руки не дрожали. Этот разговор, вернее, еще один из нескончаемых споров Святослава с матерью, взволновал ее до глубины души. Ей часто приходилось слышать такие споры – и в гриднице, и в жилой избе, здесь или на Щекавице, где жил князь. И он, и его мать – оба хотели для державы Русской силы, славы, чести и богатства. Но если Святослав шел к этому тем путем, что был проторен многими поколениями его предков, то Эльга выискивала новые. Святослав считал, что к этому ее вынуждает лишь женская слабость – ей ведь не суждено стать великим воином и склонить страны и народы под свой меч. А Эльга была убеждена, что время Харальда Боезуба прошло и нынешние державы строятся иными средствами.

– Да и не всякие смелые отроки, что уходят к морю, возвращаются с хорошей добычей! – шепнул кто-то рядом.

Малуша очнулась: она уже дошла до самого края того стола, где полагалось лучшее жареное мясо с пряностями и вино. Здесь сидели молодые родичи бояр и среди них Пестрянычи, Вальга и Торлейв. Это сказал Торлейв, причем именно для нее – вскинув глаза от кувшина, Малуша встретила его веселый взгляд.

– Да неужели тебе-то неохота на войну сходить? – поддел его Алман, младший сын Себенега.

– Я во Франконовурте зимой был, – Торлейв насмешливо и снисходительно взглянул на приятеля. – Каменные палаты и церкви видал – с гору величиной! Что мне теперь какие-то вшивые угличи! А вот что выйдет из того, когда и греки, и немцы наперебой примутся нас вере учить – вот на это я бы хотел поглядеть!

И снова бросил выразительный взгляд на Малушу, будто приглашал ее разделить это веселье.

– Грех тебе так говорить, ты же крещен! – Малуша с трудом сдерживала улыбку, но в глубине души была недовольна этими шутками.

Ведь речь шла не о безделице и даже не о добыче одного похода – об удаче Святослава, а с ним вместе и всей Русской земли. Спорили не просто князь и его мать – через них спорили боги. Спорили владычицы судеб, решая, куда и как тянуть нить всей руси и земли Русской. По пути Харальда Боезуба или святого Константина? Мечом и щитом создавать великую, невиданную еще в той части света державу или крестом и стилосом? Первый путь был всем хорошо известен, описан во множестве преданий, опробован и понятен. Он требовал лишь отважного, честолюбивого и удачливого вождя с сильной, многочисленной и верной дружиной. Второй был смутен, незнаком и непривычен. Даже сама Эльга, расспрашивая послов и слушая переданные ей речи Оттона, хмурилась, трепеща перед огромностью задачи. Из множества народов и языков выстроить единый империум, основанный на общности веры и укладе управления, было даже более сложной – и долгой – задачей, нежели мечом завоевать эти земли.

Малуша, часто бывая свидетельницей этих разговоров и споров, поневоле склонялась на сторону Святослава. Она верила: он завоюет все народы, до которых сможет дотянуться, станет величайшим воином и правителем… и счастлива будет та, к чьим ногам он бросит золото и шелка со всех частей света, чьи сыновья унаследуют это все после него. Поневоле воображение ставило ее на место той прекрасной девы, с которой Святослав захочет разделить свою славу и добычу. И себя в этих мечтах Малуша видела куда величественнее и красивее, чем была. Именно это указывало ей на несбыточность мечтаний, на то, как далека она, ключница, рабыня, от той будущей владычицы мира… И он на нее даже не смотрит.

Вздохнув, она бросила взгляд на Святослава… и вздрогнула: его пристальный взгляд ударил ее, будто стрела. Словно он угадывал, что отроки говорят о нем.

Опустив глаза, Малуша поспешно отошла со своим кувшином. Но сердце билось изнутри о грудь, едва не разрываясь от волнения.

* * *

Потом Малуша бранила себя: и чего убежала, надо было остаться, еще чуток поболтать с Пестрянычами. Пусть князь видит, что они не считают зазорным с ней словом перемолвиться, а ведь они родом не хуже самого Святослава.

Но было поздно: через пару дней обоз ушел вниз по Днепру. Малуша еще раз видела Торлейва – и он, и Лют на правах родичей приходили проститься с княгиней. Эльга улыбалась, глядя на братанича с чувством щемящей нежности в груди: уже несколько лет ей приходилось смотреть на подросшего отрока снизу вверх, как двадцать лет назад она смотрела на его отца, своего сводного брата. А давно ли, казалось, Хельги задерживался с дружиной в Корчеве, пока Ингвар и прочие ждали его в устье Дуная со всем войском, потому что хотел дождаться родов жены? И на вопрос «ну как?» с гордостью ответил «Торлейв», радуясь, что боги послали сына и что он имеет право дать ему имя в честь младшего брата самого Вещего? А теперь тот новорожденный – мужчина, знающий три языка, кроме родного славянского, мечтающий овладеть как следует еще и латинским, умеющий писать по-моравски и по-гречески. Сотням длиннобородых старцев об этом нечего и мечтать.

Разговаривая с Эльгой, Торлейв иногда посматривал на застывшую возле печи Малушу, и глаза его улыбались ей. Собираясь уходить, он слегка кивнул ей отдельно. А когда парень вышел, Малуша с трудом подавила желание тоже выйти и сказать ему несколько слов во дворе, не на глазах у княгини. Почему-то казалось, что он тоже этого ждет. Та невидимая нить натянулась и влекла за ним, сердце билось, но от волнения ноги онемели и Малуша не смела сдвинуться с места. Если она не выйдет – упустит нечто важное, чего потом не догнать; а если выйдет – это будет почти гласное признание, что он ей небезразличен… Однако ее подневольное положение делало такое признание еще более опасным, и Малуша осталась на месте. Даже в оконце старалась не глядеть, чтобы не увидеть его во дворе. Уехал так уехал…

Назавтра, когда Торлейва уже не было в Киеве, Малуша жалела, что все же не вышла. Но вскоре сообразила, что грустить особо не о чем: Эльга ведь отправила его с дружиной Одульва, который едет не в Царьград, а только в Протолчу, за пороги, чтобы встретить там греческих послов. Вместе с Одульвом и послами он и вернется, а этого Эльга ждала намного раньше, чем возвращения Вуефаста и купцов. «Если они приедут, эти твои греки, – насмешливо говорил Святослав. – А то проторчат отроки понапрасну в Протолче до самого снега…»

Малуша надеялась, что он неправ, но поневоле боялась, что так и будет. В Святославе была истинно княжеская уверенность, отчего каждое его слово казалось весомым, как приговор судьбы. При мысли о нем Малушу пробирала дрожь: в Святославе ей виделось нечто пугающее, но в то же время притягательное; от его безразличия ее душила досада, а ум все же невольно выискивал способы обратить на себя его внимание. Кто она для него? Служанка матери, младшая ключница, невидимый дух при погребах и кринках. Даже кошка, которую Сванхейд несколько лет назад прислала Эльге в подарок из Хольмгарда, занимала его больше.

Куда приятнее было думать о Торлейве – он хороший человек, добрый и приветливый. Часто, занимаясь разными делами по хозяйству, Малуша вспоминала его глаза, широкую улыбку, и ей становилось тепло, как от мысли, что у нее есть друг. Тот, кто ее уважает и ценит, несмотря на эти вот ключи…

Северный обоз прибыл в Киев точно на Ярилин день. Уже назавтра к Эльге явился знатный гость – Ингвар сын Хакона, посадник ладожский. Малуша никогда раньше его не видела: в последний раз он появлялся в Киеве много лет назад, когда она была малым дитем и еще жила с родителями в Искоростене. Сама Эльга с тех пор встречала его лишь однажды и так обрадовалась, что даже прослезилась, обнимая рослого, как сам Мистина, золотобородого красавца с открытым и честным лицом.

– Посмотри, а это Малуша, – утирая слезы, Эльга высвободилась из его объятий и повернулась к девушке у голбца. – Ты ведь ее и не знаешь. Она Деляны сыновица.

– Да ну что ты? – Ингвар улыбнулся и подошел поцеловать девушку. – Ну, будь цела, племянница.

Изумленная Малуша даже не сумела ответить. Кто такая Деляна? Это имя она слышала в первый раз; неужели она не знает еще кого-то из своей родни?

Эльга поняла, что так потрясло Малушу.

– У отца твоего… – негромко начала она, явно не испытывая охоты об этом говорить, – была сестра Деляна. Она здесь, в Киеве, росла, была в тальбе – такой у нас был ряд с Доброгневом и Багряной. И когда Ингвар двенадцать лет назад здесь был, он на ней женился и с собой увез. Ты о ней и не слышала никогда?

Малуша покачала головой.

– Как же мне было слышать, если вы мне ничего не говорили?

– Она уже умерла, – добавил Ингвар, ласково положив руку ей на плечо, будто желая смягчить это известие.

И снова Малуша не нашла ответа. У нее была стрыйка… родная сестра отца, это значит, княжна деревская. Она была замужем за племянником самого Ингвара, Святославова отца, жила с ним в Ладоге, за тридевять земель, и там же умерла. До этого мгновения ничего не зная об этой женщине, Малуша не могла горевать об ее смерти – к тому же случившейся давно, поскольку Ингвар не носил «печальной сряды». Куда ярче в ее сознании вспыхнула другая мысль: вот еще одна семейная связь между ее отцовским родом и Олеговым. И ее саму отделяет от этих людей, князей и посадников, богатых и могущественных властителей, лишь едва заметная черта… Шириной вот с этот девичьий поясок, на котором висят три железных ключа, знаменуя ее подневольное положение… Не будь их, она уже могла бы быть замужем за князем или посадником. За кем-то вроде Ингвара – рослого, красивого, внушительного. Душа ее будто билась о стеклянную стену, не пускавшую туда, где ей надлежит быть.

Княгиня усадила Ингвара, стала расспрашивать.

– Госпожа Сванхейд жива, хотя здоровье ее за эту зиму совсем расстроилось, – говорил он, и теперь Малуша сама отметила: Сванхейд – ее прабабка из Хольмгарда, мать Мальфрид и бабка Предславы. Пережившая почти всех своих детей, она должна быть уже совсем старой. – Госпожа Соколина все летает, у нее родилась еще одна дочка в конце осени. Вестим хотел идти в этот поход со Святославом, но Сванхейд его не отпустила: сказала, вдруг помру, кто здесь будет управляться?

– А Прияну ты видел? – спросила Эльга, и Малуша вскинула глаза, услышав это имя.

– Видел, – Ингвар кивнул.

– Что она? Как дитя?

– Госпожа – или я должен сказать, княгиня? – здорова, и дитя ее тоже. Дитя уже говорит какие-то слова, хотя я, признаться, ничего не разобрал, – Ингвар улыбнулся. – Она… – он поколебался, – передала мне кое-что для князя… но ему я это уже сказал и, думаю, не будет беды, если ты тоже услышишь.

– Ну? – Эльга в волнении подалась вперед.

Малуша с трудом сдержала желание сделать то же. Ингвар говорил о первой жене Святослава, почти два года назад уехавшей в свои родные края, в Свинческ, вместе с их первенцем. Среди своих смутных мечтаний Малуша отмахивалась от образа Прияны – та легко могла бы вернуться в Киев года полтора назад, так, может, она и вовсе не думает возвращаться? Святослав никогда не говорил о Прияне, и от этого создавалось впечатление, будто он вовсе о ней позабыл.

– Прошлым летом князь передавал ей, что очень желает ее возвращения и ждет, – продолжал Ингвар, не подозревая, что эти слова как нож режут сердце молчаливой слушательницы у печи. – И она велела мне передать ответ: условие ее возращения князю хорошо известно, и она с большим нетерпением ждет, когда оно будет исполнено.

Это условие и Малуше было хорошо известно – как обоим княжьим дворам, на Святой горе и на Щекавице. Прияна отказалась возвращаться, пока в Киеве у Святослава живет другая жена – Горяна Олеговна. Она требовала ее удаления, но Святослав пока не мог решиться отослать правнучку Вещего. Эльга качала головой: она хорошо относилась к обеим молодым женщинам, к Прияне и Горяне, и Святослав против воли матери поставил их в положение соперниц. И как выйти из этого положения, неудобного и постыдного для всех, пока не знала даже мудрая княгиня Эльга.

Они говорили о чем-то еще, а Малуша сидела, застыв, с оледенелым сердцем и горящими от стыда щеками. У Святослава есть две водимые жены-княгини, и она преотлично об этом знает. Она просто закрыла глаза на их существование, позволила себе о них забыть, чтобы не мешали мечтать. Казалось бы, все к тому располагало: Прияна была далеко и многие в Киеве считали, что она никогда не вернется, а Горяну, Малушину тетку, Святослав не любил и браком с нею тяготился, что тоже ни для кого тайной не было. Но вот оказалось, что скидывать эти бусины с доски не стоит. Святослав ждал возвращения Прияны, но пожертвовать Горяной не решался даже ради этого своего желания. Эти две женщины, обе княжеского рода, боролись за место по левую руку от Святослава за его столом. О чем она-то размечталась, мышь погребная? Прияну он любил, хоть и не говорил об этом вслух, с Горяной вынужден был считаться. Малуша – девчонка, ключница, рабыня, пыль под его ногами! – была бы им такой же соперницей, как лучина Заре Вечерней и Заре Утренней. В то время как она воображала себя на месте той госпожи, с которой Святослав разделит будущую славу, сам он видел на этом месте другую госпожу, и звали ее Прияна. Отчаянно стыдясь самой себя, Малуша мысленно клялась, что выкинет эти глупости из головы и никогда больше не посмеет взглянуть на князя как на мужчину. И тем не менее снова встрепенулась, когда разговор зашел о близком походе.

Ингвар прибыл в Киев не просто повидать вдову своего вуя, Ингвара-старшего. Он пустился в путь, чтобы лично провести через Волхов, волоки и Днепр почти пять сотен наемников, большей частью варягов, за которыми сам же прошлым летом, по просьбе Святослава, ездил на Готланд и в Бьёрко. Сейчас наемники были размещены в Олеговых дружинных домах. Малуша хорошо знала это место: между Святой горой и Щекавицей, близ оврагов стояло шесть-семь длинных домов, из которых каждый, с его нижними лежанками и полатями, вмещал более сотни человек. Говорили, что первые дома здесь построили по приказу Олега Вещего, когда он собирал войско для похода на Царьград. Из тех первых домов сохранился только один – какие-то сгорели за минувшие полвека, какие-то обветшали и были заменены на новые, еще более просторные. Там останавливались и торговые люди по пути через Киев.

– Все варяги, кого ты привел? – спрашивала Эльга, когда речь дошла и до них. – Свеи?

– Свеи по большей части. Но есть две датские дружины, есть пруссы, венды-поморяне. И еще человек двести набрали у нас, на Волхове и Ильмене. Среди дренгов ходят слухи, будто князь идет на греков. – Ингвар сцепил крупные ладони меж колен и пристально взглянул на Эльгу. – И люди надеются на хорошую добычу.

– Но кто им мог сказать про греков? – Эльга тревожно подняла брови.

– Не я, хоть вырви глаз, – Ингвар мотнул золотоволосой головой. Волосы у него были довольно длинные, густые, пышные, и сами притягивали взгляд, будто свет солнца. – Я говорил только про угличей. Но люди помнят тот поход Свенельда, который начался близ угличей, а закончился в Корсуни. Поэтому теперь они только смеются и говорят: «Да-да, конечно! Князь идет на угличей! Знаем мы этих угличей!»

– То есть они думают, что угличи – это только предлог, а взабыль князь пойдет на Корсунь?

Ингвар слегка развел руками: дескать, ты сама все понимаешь, госпожа.

– Но это неправда! – Эльга произнесла это так, будто хотела бы убедить и себя саму. – Святослав уверял… я умоляла его не трогать греков. Только не сейчас… мне казалось, он понял… Я возьму с него клятву на мече не ходить на ту сторону Днепра! – с пробудившимся гневом от мысли, что сын может попытаться ее обмануть, воскликнула она. – И если не даст, я вовсе запрещу ему этот поход!

– Но заплатить этому йотунову племени за лето ему ведь все равно придется, – ровным голосом ответил Ингвар.

– Да нет же! – подумав, Эльга покачала головой. – Не мог он пытаться меня обмануть в таком деле! Ты знаешь, сейчас это было бы уж очень некстати! Я вот-вот жду послов от Романа. Ты слышал, что умер Константин?

Ингвар кивнул – ему вчера об этом рассказали.

– Теперь я добьюсь от Романа признания, что русь может сражаться или дружить с кем пожелает, не спрашивая Царьград. Именно этого Святослав и хочет – он ведь уже делился с тобой своими замыслами насчет остальных хазарских данников? Тех, которых не достал мой стрый Олег или которые отложились от нас после его смерти. Но нам ведь нужно, чтобы Царьград не счел такие дела нарушением нашего с ним договора и не закрыл от нас свои торги. Волынь его не беспокоит, но если речь зайдет о данниках хазар – это уже другое дело. От Константина я этого добиться не сумела. На Романа я надеюсь больше, он молодой, на уме у него всё шалости, он не такой упрямый. Главное, чтобы Святослав не разозлил греков своей удалью. Инге, я полагаюсь на тебя! Ты всегда был благоразумным человеком. Удержи его, если он там вздумает сам погубить все свои надежды!

– Я сделаю все, что в моих силах, госпожа, – спокойно заверил Ингвар. – Но все-таки надо помнить, что Святослав – князь русский, а я – всего лишь ладожский посадник и воевода. А наемники – они такие люди, им будет только на руку, если договор с греками окажется разорван. Ведь каждый из них спит и видит пойти на Царьград с отважным и удачливым вождем. А пока у нас есть договор – это невозможно.

– Ежкин пень! – Помолчав, Эльга уронила на колени сцепленные руки.

С каждым мгновением ей все яснее становилось, какая опасность нависнет над всеми ее сложными, далеко продуманными замыслами, если сын лукавит с нею.

– Инге, его нужно остановить, если это так! Ты слышал, что я посылала людей к Оттону во Франконовурт? Он принял наших благосклонно и даже обещал сам прислать нам епископа. Оставайся обедать, я велю позвать Острогляда. Он был старшим послом, мы тебе расскажем, о чем они говорили. Ты поймешь. Ты один из тех немногих людей, кто поймет, что такое империум, как это называлось еще в том, старинном Руме, который потом распался на два царства. Малуша, скажи, чтоб послали, – Эльга обернулась и сделала девушке знак в сторону двери.

Малуша поклонилась и неслышно направилась к порогу – передать приказание отрокам во дворе, чтобы послали гонца к Острогляду на Киеву гору. Ей хотелось уйти, скрыться с глаз госпожи и спрятаться где-нибудь с осколками своих разбитых девчоночьих мечтаний. Но выйдя на крыльцо, она сразу наткнулась на суету и гомон. Целая гурьба Эльгиных отроков окружила кого-то, а у коновязи близ ворот появился уставший конь. Едва успев даже мысленно задать себе вопрос – кто приехал? – Малуша натолкнулась взглядом на знакомое лицо прямо перед ступенями.

Торлейв! Она узнала его, но не поверила своим глазам – в ее мыслях он сейчас был у порогов, на полпути к Греческому морю. Пошатнувшись, Малуша ухватилась за столбик крыльца. А Торлейв шагнул еще раз и оказался прямо возле нее. Судя по пыльной дорожной одежде и запаху пота – как лошадиного, так и собственного, – он был прямо с седла. За этот месяц он сильно загорел, так что серые глаза на смуглой коже стали казаться яркими, как самоцветы, и вроде даже похудел немного. Но улыбался он так же весело, как раньше, и просиял от радости, едва увидев Малушу.

– Ты откуда? – охнула она вместо приветствия.

Даже испугалась – не случилось ли чего? Почему он здесь? Как с неба свалился! От изумления она даже не поняла, рада или нет.

Торлейв взял ее за плечи, наклонился и с чувством поцеловал в щеку.

– Княгиня там? – он кивнул на дверь. – Можно?

– Там воевода ладожский у нее. Ты откуда взялся? Ты же должен быть…

– Греки едут! – шепнул Торлейв ей на ухо, подмигнул и толкнул дверь, спеша донести свою срочную весть до княгини.

* * *

Гонца послали, но не к Острогляду, а к Святославу. Зная, что сын собирался покинуть Киев через несколько дней, Эльга торопилась его задержать. Князь появился довольно быстро – Эльгин отрок застал его в Олеговых домах, где гриди состязались с пришлыми в стрельбе. Малуша хотела спрятаться – как будто, едва ее увидев, Святослав сразу поймет и все ее глупое разочарование, – но Эльга послала ее за квасом, а потом пришлось ждать, не будет ли еще приказаний. Малуша жалась у печи, стараясь не попадаться на глаза, но могла бы и не волноваться – большим людям было не до нее.

– Мы до Асова дошли, а там Кочебуд говорит: греки прибыли, он только третьего дня от Амала из Протолчи гонца принял, – рассказывал Торлейв. До прибытия князя он успел умыться, кто-то из Эльгиных отроков дал ему чистую рубаху, а служанки спешно покормили, чем нашлось: торопясь донести княгине важную весть, он не завернул даже домой, к собственной матери. – Тогда Одульв говорит: бери десяток, одвуконь поезжайте в Киев, передай весть, княгиня, дескать, ждет. А сам он к Протолче двинулся, за греками. Теперь, видно, уже забрал и сюда везет.

– Сколько дней ты ехал? – спросила Эльга.

– Без дневок, одиннадцать дней.

– Задница небось каменная у тебя, – хмыкнул Святослав, хорошо понимавший, что значит одиннадцать дней в седле от зари до зари.

Торлейв только улыбнулся:

– У меня седло печенежское, с подкладом и «живцом»[26].

Одульву с дружиной и посольством на обратную дорогу времени понадобится вдвое больше. Преодолевать пороги им не придется – приведенные из Киева лодьи ждут их у городца Асова, у верхней границы, а от нижней посольство перевезут на лошадях по берегу. Но и так путь от Асова до Киева вверх по Днепру займет седьмицы три, и то если все будет гладко.

– Я тебя умоляю, дождись их! – взывала к сыну Эльга. – Я знаю, ты давно собирался в этот поход, но теперь мы верно знаем, что Романовы люди у нас будут, и знаем когда. Ты – князь, все, что касается войны, они должны обсуждать с тобой.

– Но ты скажи им – князь в поход ушел! – отбивался Святослав, не желавший менять свои замыслы. – Мы ведь до сих пор не знаем вроде как, что у них старый цесарь помер!

– Ты как дитя… – в досаде шепнула Эльга. – Вроде как не знаем!

– Но если ты сейчас пойдешь к угличам, – сказал Мистина, – то встретишь греков на полпути. Вам все равно на Днепре не разойтись.

– Ну, там и поговорим.

– Ты хочешь говорить с ними без меня?

– Ну, поедем им навстречу вместе.

– Ты и я, владыки такой державы, что только за три месяца из конца в конец проехать, будем вести переговоры с послами ромейского цесаря на голой земле где-нибудь за устьем Роси?

– Они такого до самой смерти не забудут!

Мужчины вокруг невольно ухмылялись, воображая такую встречу – прием, непохожий на тот, что устроил когда-то Константин для Эльги в Магнавре с Соломоновым троном зеленого порфира и золотыми рычащими львами, как только могут быть непохожи разукрашенные палаты Большого Дворца на дикие приднепровские степи.

Эльга тоже улыбнулась, но внутри у нее все кипело от досады. Не верилось, что ее сын взабыль собирается подставить под удар все плоды ее многолетних трудов – не исключая поездку в Царьград – ради еще одного похода, не сулящего ни добычи особой, ни чести. Если так, то он и сейчас недалеко ушел от того отрока, каким десять лет назад занял отцовское место на престоле.

– Если ты встретишь греков в степи, – сказал Святославу Ингвар, – они посчитают тебя за «морского конунга», ну, то есть за степного, это то же самое, но только без кораблей. Решат, что у тебя нет ни городов, ни земель, ни двора, а это йотуново племя, какое я тебе нанял, – все твои подданные. Еще подумают, что тебя из Киева изгнали, чего доброго, и вовсе разговаривать не станут!

Лицо Святослава омрачилось – он не забывал, как два года назад едва не оказался лишен киевского стола ближайшими своими родичами. И впрямь показалось, что оставлять стольный город в такое время неосторожно.

– Даже печенеги, когда к ним царевы мужи приезжают, стараются свои кибитки мантионами и кафтанами цветными увешать, чтоб похоже было на Магнавру, – усмехнулся Мистина. – Но ты-то не печенег, у тебя настоящий город есть! А для греков будешь что ты, что вошееды – обое рябое.

– Еще скажут, похуже, раз шатер мантионами не увешан, – шепнул Торлейв Малуше – он сидел на краю скамьи, возле печи, – и она невольно фыркнула от смеха.

– Святослав, пойми, – Эльга набрала в грудь воздуха, будто это могло добавить убедительности ее словам, – если ты встретишь Романовых послов в степи, ты останешься для них еще одним бродячим полудиким князьком, который вчера награбил, нынче пропил, а завтра голову сломил. И пусть пьяная дружина будет, как у Аскольда, кричать, что ты их конунг, каган и сын всех богов разом, – дальше твоих отроков это не пойдет. Чтобы на самом деле стать каганом, надо, чтобы это звание признали другие каганы и цесари. Мы должны добиться от греков признания, что мы если и не равны им – до этого еще далеко, – то можем и хотим стать равными. Без этого признания они не позволят тебе покушаться на могущество каганата. Ты так никогда и не уйдешь дальше угличей, а посмеешь нарушить их волю – они разорвут наш договор и закроют торги. И хазары закроют, из-за тех же данников, – ни в Самкрай, ни в Корчев, ни в сам Итиль нашим людям ходу не будет. Мы с отцом уже видали такое – сразу как заняли стол, ты был еще совсем мал и не помнишь. А я помню, как раздала все серебро и паволоки, что у меня имелись, себе оставила два старых платья. Даже ту далматику с орлами, помнишь, – Эльга глянула на Мистину, – что вы мне тогда из Корсуни привезли, с дырой на спине, я отдала кому-то, когда вы во второй раз на греков собирались. Ну да йотун с ними, с платьями. Но ты, Святша, будешь принужден начинать с того же, с чего начинал Вещий. И сыновья твои, и внуки! Русь будет вечно топтаться на месте, каждые десять или двадцать лет ходить воевать на Царьград, чтобы только восстановить то, что было. И где твои замыслы дойти до Гургана?

– Если ты дождешься греков здесь, то ничего не потеряешь, – сказал Мистина Святославу, пока все обдумывали эту речь. – Ты выступишь, ну, на месяц позже. У тебя хватит времени дойти до угличей. Я там был, я знаю.

– А возвращаться я буду, как ты от греков – под снегом? – хмыкнул Святослав.

– Я не жалею об этом, – усмехнулся Мистина, не глядя на Эльгу.

– Здесь, у нашего очага, у могилы Вещего, перед твоими богами, ты, князь русский, должен принять Романовых послов, – продолжала Эльга, отгоняя воспоминания, вызванные этим коротким замечанием. – И подтвердить, что договору мы верны и на Корсуньскую страну не умышляем. Если же ты уклонишься от приема, потому что уйдешь из Киева с войском, да вниз по Днепру – у нас здесь вовсе никакого разговора не будет, они решат, что ты на Корсунь и пошел. Потому с ними увидеться и не пожелал. Все прахом пойдет. И былое, и грядущее. И то, ради чего я трудилась, и то, что ты затеваешь. Святослав, ты не дитя. Ты зрелый муж, у тебя двое сыновей. Думай вперед, далее, чем про походы нынешнего лета.

– Я и думаю, – бросил Святослав, кусая губу.

Из всего, что говорила мать, он понимал одно: уговор с греками облегчит его попытки завладеть землями всех тех славян, кто еще оставался под данью каганату. Поход на угличей он задумал год назад, пока Константин был жив и надежд на соглашение почти не имелось. Тогда ему только и оставалось, что ходить на бедные области, и грекам, и хазарам безразличные.

Но смерть Константина все изменила. Впереди засиял выход на такой простор, что при мысли о нем захватывало дух. Если Роман подтвердит, что ему нет дела до хазарских данников… Мысль мигом улетала в дальние дали – к Оке, к самой Волге… А оставшись без этих земель, каганат сам превратится в набитую сокровищами клеть без одной стены…

– Ладно, – Святослав хлопнул себя по колену. – Будь по-твоему. Но только если Роман мне вина хорошего послать не догадался, мне все-таки придется пойти за ним на Корсунь, и пусть на себя пеняет!

* * *

Поддерживая Эльгу в этом споре, Ингвар ладожский проявил немалое благородство, ибо ему самому задержка похода грозила напастями. Эта задержка означала, что у него на руках оказалось пять сотен наемников, не отправленных заниматься делом, но кормить их он был обязан. Ингвар нанимал людей по поручению Святослава, но от своего имени – его на берегах Варяжского моря знали неплохо, а Святослава не знал никто. Объясняя, что за человек конунг Кёнугарда, Ингвар говорил, что это внук дроттнинг Сванхейд – так его понимали, хотя сам Святослав о своей хольмгардской бабке вспоминал очень редко. Варяжские наемники считались людьми Ингвара – он сам собирался в этот поход и должен был получить долю как вождь пятисотенной дружины, и тогда уж рассчитаться с людьми. Кормить их лишний месяц станет очень накладно – особенно в конце весны, когда и жито, и овощ самые дорогие за весь год. Спасти их от голода могла только охота – Святослав дал разрешение охотиться в ближних борах, что были собственными княжескими угодьями и оберегались для таких случаев. Эльга снабдила их сетями и прочими снастями, от каждой дружины люди всякую ночь разъезжались по Днепру чуть ли не до Вышгорода. Поездки эти считались хорошим развлечением – лучшим, пока нет войны. Но воеводы, люди опытные, понимали: если пребывание пяти сотен буйных чужаков вблизи большого города пройдет гладко, это будет не иначе, как чудо…

Обычаи и нравы «йотунова племени» Святослав понимал лучше всех, и в ближайшие седьмицы Малуша его почти и не видела. Он редко бывал у матери, едва показывался в городе. Чуть не всякий день Святослав вместе со своими гридями отправлялся на лов с очередной варяжской дружиной; в полях и лесах они оставались по три-четыре дня, переезжали с места на место, пировали, поедая добычу у больших костров, устраивали разные состязания. Но забрать из Киева всех он не мог, наемники от скуки шатались по городу. В детинцы – на Святой горе и на Киевой – их не пускали, но они и на Подоле, меж многочисленных двориков на склонах гор находили себе развлечения. Мистининым десятским то и дело приносили жалобы – где куры пропали, где поросенок, где поставленные на ночь сети к утру оказались выпотрошены. Воевода удвоил ночные и дневные конные дозоры, и однажды благодаря этому едва-едва успел предотвратить настоящее побоище.

Если раньше Мистина ездил по городу с тремя телохранителями, и то больше ради чести, то теперь неизменно брал с собой десяток в полном вооружении, чтобы, если что, иметь силу под рукой. Он теперь чаще обычного бывал у Эльги, а она часто собирала своих советников, чтобы обсудить будущие переговоры с греками. Для Ингвара она заново просила рассказать о том, что послы слышали при дворе Оттона. Из троих послов сейчас в Киеве был только старший, но Острогляд более полагался на цепкую память и красноречие своего молодого «асикрита»[27] – так он вслед за греками называл Торлейва, который помогал ему вести дела своим знанием грамоты и языков.

– Пестряныч, вещай! – величественно повелевал Острогляд, развалясь на скамье с чашей холодного пива в руке.

– В незапамятные времена, когда еще был в славе тот древний Рум, который потом на восточное и западное царство распался, – начинал рассказывать Торлейв, – в подчинении у него множество разных народов было, говоривших на всяких языках. Жили они одним обычаем, одним законом, и все едино подчинялись верховному владыке своему, который в Руме сидел. Себя ромеи оберегали, от соседей оборонялись. И было у них так положено, что их уклад, как жить, на свете самый правильный, а кто его не знает, тот дикий человек. А им, они мнили, сами боги велели сей уклад по всем странам нести, чтобы везде был один порядок и вечный мир стоял под рукой владык ромейских. Потом Христос явился, приняли ромеи благую весть, и тогда вера Христова их всех в один народ, одну державу соединила. Ну а так как Христос – единственный бог истинный, то владыки Рума хотели все народы Христовой вере научить. Того же и греческий василевс желает, и германский король тоже. Владыка ромейского царства, христианского, для бога свят, и божьей силою царство его продлится, покуда мир стоит и белый свет держится. Потому Оттон и хочет, чтобы папа в Руме его на императорское звание помазал – значит, он тоже, как василевс в Царьграде, свят и держава его вечна, нерушима.

– Я правильно понял – ты хочешь принести сюда Христову веру, чтобы Руси тоже досталась эта вечность и святость? – спросил Ингвар у Эльги.

О величии христианских держав ему можно было не рассказывать – он сам бывал в Царьграде. В этот раз он дал понять, что сам не прочь креститься здесь, в Киеве, если это угодно княгине, за что Эльга полюбила его еще сильнее.

– Земли завоевывают силой оружия. Но мы же не морские конунги, чтобы пограбить и уйти! Уже три поколения мы живем на своей земле и никуда уходить не собираемся. Удерживают земли и народы вместе не мечами. А так, как ромейские царства – единым укладом, единой верой и божьей волей. На великие дела только великая держава способна, а разные племена в единый народ собрать может только единая вера. И тот единый бог, что установил земную власть и сам ее цесарю вручил, одному на всех. Эта власть – от общего единого бога, а не от чура, что у всякого рода свой. Пока всякий род будет своих чуров ставить выше, чем князя в Киеве, истинной славы и силы нам не видать. А без силы и самим не выжить. Ты же можешь понять, – Эльга подвинула к середине стола свою узорную позолоченную чашу. – Вот это – цесарь, или король германский, как его там?

– Рекс франкорум, – подсказал Торлейв.

– Ему Христос повелел благую весть нести всем народам и через то их себе подчинять, чтобы вошли они в Оттонову державу и в царство божие на земле, что будет стоять вечно, до самого Страшного суда. Вот здесь Царьград, – она показала на свою чашу, – вот здесь Франконовурт, – она взяла серебряную чашу Мистины и поставила напротив. – А вот здесь, между ними, мы. Тому и другому бог повелел расширять владения и благую весть нести. И они сей завет исполняют. Не сейчас, так через год, через десять лет, через сто – они придут и к нам со своей благой вестью. Мы для них – дикари, дивии люди. Я хочу, чтобы мы стали равны им по вере, и тогда бог уже не прикажет им идти к нам с мечом. А вот нас благословит идти с мечом дальше, еще дальше. Не того ли стрый мой Олег хотел?

– А Святослав наверняка отвечает тебе на это, что ему Один и Перун тоже повелевают взять свой меч и идти с ним как можно дальше, – проницательно заметил Ингвар.

– Перуну и Одину все равно, кто принесет им жертвы в честь своей победы. А христианских королей сам бог благословляет против язычников. И если эти христианские державы так сильны, важно не оказаться среди тех чащоб, кого они станут просвещать мечом. Важно поскорее лишить их благословения бога воевать с нами, теснить нас и пытаться подчинить. Мы не будем из тех, кого подчиняют, – мы будем из тех, кто подчиняет. У нас в руках уже столько разных племен – и чудь, и славяне, и голядь, и ясы. А сколько их еще вокруг нас сидит! Мечи у нас есть. Чтобы стать такими же, как рексы франков и цесари греков, нам не хватает только веры Христовой и благословения божьего… И это я говорю только о жизни земной.

Все помолчали, будто вслушиваясь в отзвуки этих слов и угадывая то, о чем Эльга сейчас не сказала.

В дверь торопливо постучали. И не успела Малуша метнуться, как дверь отворилась снаружи и заглянул Вощага, младший тиун.

– Госпожа! – Он спешно поклонился Эльге. – Прости! Воевода… – Он нашел глазами Мистину. – Твои отроки тебя ищут, от Ратияра. На Подоле чуть побоище не случилось, едва развели.

– Кто? – Мистина встал.

– Да эти… из Олеговых домов, с подольскими лодочниками схватились было… Ратияр спрашивает, к тебе на двор вести, кого взяли?

– Много их?

– Много? – Вощага обернулся, обращаясь к кому-то на крыльце, послушал и доложил: – Зачинщиков взяли шестерых: варягов трое, трое наших. А было, говорят, полсотни или больше, с кольями к бою изготовились…

– Давай их сюда, – велела обеспокоенная Эльга. – Быстрее разберем.

Когда Вощага закрыл дверь снаружи, Эльга испустила долгий вздох.

– Вот вам и империум… с кольями изготовились.

– Да ладно, не кручинься, – Ингвар улыбнулся. – В Царьграде на торгах тоже такие побоища бывают – Вигла растаскивать не успевает. Потому наших туда и не пускают больше полусотни зараз…

– Да уж, впусти полсотни таких зараз, как наши, – шуму будет на весь город! – согласился Мистина.

* * *

Гридница княгини была полна: пришли Ратиярова отроки, объезжавшие Подол, привели зачинщиков драки, а за ними потянулись два десятка видоков, которые сами были подозрительно потными и взбудораженными. Снаружи слышался гул – немало народу собралось к тыну княгининого дрова, и Эльга велела пока затворить ворота детинца Святой горы. По всему городу уже разошлись слухи про большую драку местных с пришлецами, все хотели знать, в чем дело. Бояре съезжались, хотя их и не звали.

Эльга сидела на своем беломраморном престоле, а Мистина, как городской воевода, в резном кресле перед троносом, возле ступенек. Рядом с ним стоял Ратияр – его десятский, старший в том дозоре, что так вовремя успел вмешаться.

– Четыре десятка или больше от Олеговых домов прибежали, все с кольями и дубьем, – рассказывал Ратияр. – И с Подола им навстречу толпа валит – такая же или больше. Хорошо, у меня два десятка было при себе, все верхом – мы между ними встали, стали конями теснить прочь. Вызнали, кто их созвал. Вот эти от варягов, – он кивнул на троих, – а вон те от подольских. Вот этот потом сам пришел, сказал, он с братьями тоже.

– В чем дело, ты знаешь?

– Нет, не успел.

– Хорошо. Давайте сначала вы. – Мистина хлопнул себя по колену и обратился к варягам: – Чьи вы? По-славянски не говорите?

Те в ответ недоуменно переглянулись, и он повторил свои вопросы на северном языке.

– Ты, говорят, здесь главный хёвдинг по городским делам, так ты должен разобрать наше дело и принять жалобу, – заговорил рослый мужчина лет сорока.

Светлые глаза на загорелом лице сияли из сетки первых морщин, светлые волосы стояли хохолком над высоким залысым лбом, а светлая борода, заплетенная в две косы, спускалась до середины груди. Вид у него был толковый, несмотря на разбитую губу.

– Как твое имя, откуда ты и кто твой вождь?

– Я Гисмунд, кормчий у Агнара из Альптанэса.

– За Агнаром послали? – Мистина глянул на Ратияра, и тот кивнул.

– Раз кормчий, значит, должен быть человек разумный. Рассказывай, что случилось. У вас жалоба?

– Да. Ваши люди из города побили меня и моих товарищей и сбросили в реку!

Мокрая одежда, кое-как отжатая, и влажные волосы Гисмунда и двоих других варягов подтверждали, по крайней мере, справедливость этого обвинения.

– Ты должен наказать их, раз уж ты конунгом поставлен следить за порядком в этом городе, или мы сами их накажем!

– Да они сами на нас набросились! – возмущенно закричали из толпы подольских, что теснились с другой стороны гридницы.

– Меня спроси, воевода! – Вперед вылез мужик, тоже средних лет, но помоложе Гисмунда. Рукава у него были засучены, рубаха надорвана у плеча, под глазом багровел кровоподтек. – Сами нам норовили морды бить! Ну а нам что – утираться? Мы не таковские! Я – Размил, Вертунов сын, нас всяк на Подоле знает! С Олеговых времен здесь сидим, и никто еще нас не бивал за просто так! Мы им не холопы, за себя тоже постоим!

– Он говорит, вы первые начали драку, – Мистина повернулся к Гисмунду. – Это так? Подумай хорошо – если ваши слова не сойдутся, вам придется пойти к присяге, да и свидетелей здесь хватает, так что мы быстро установим истину.

– Н… да, – Гисмунд без особой охоты кивнул. – Мы…

– Они смеялись! – прогундосил у него из-за плеча другой варяг, здоровенный, мордастый, с длинной рыжей бородой, тоже мокрой.

У него сильно распух красный нос, видимо, сломанный, а на груди, на влажной рубахе, розовели размытые пятна крови. Под глазами уже налились синяки.

– Смеялись? Над вами? Вид у вас не так чтобы смешной – вы ведь не выглядели смешными до того, как все началось? Так что их развеселило?

– Пусть-ка он расскажет! – Размил скрестил руки на груди и с ожиданием уставился на рыжего.

– Там…

– Ему Щедринка, Благошина дочка, рыло расквасила! – крикнул кто-то из подольских из-за спины Размила, не утерпев.

– Тебе разбили нос? – на северном языке повторил Мистина. – Как твое имя, кстати?

– Это правда, хёвдинг, – подтвердил Гисмунд.

– Мое имя Халле.

– Ты тоже из людей Агнара?

– Да. Мне причинено увечье. – Рыжий показал на свой распухший нос. – Это перелом – я знаю, у меня их уже было два. Это больно и обидно! Пролилась моя кровь! – Он ткнул пальцем в кровавое пятно на рубахе. – За это вира полагается. А они смеялись! Это было обидно! И мы решили, что поучим их смеяться, когда добрых людей калечат посреди светлого дня у всех на глазах!

– Кто причинил тебе это увечье?

– Ее тут нет, – буркнул рыжий Халле. – Я не знаю, как ее зовут.

Имя виновницы Мистина уже услышал, но хотел выслушать полный рассказ.

– Мы гуляли по берегу, а там такие мостки, чтобы сходить в воду, – начал Гисмунд.

– Это Пральники! – закричали подольские. – Там все было. Где бабы белье моют!

– Женщины стирали… – продолжал Гисмунд. – И там была такая одна… Она стояла, наклонившись, и полоскала какие-то сорочки… и нам было видно… такое… – Не находя приличных для ушей княгини слов, он повел руками в воздухе, будто обрисовывая нечто округлое и весьма крупных размеров. По гриднице пролетел разноголосый хохот – даже славяне, не понимавшие речи, догадались, что он имел в виду. – И Халле сказал, что он сейчас пойдет и с ней познакомится. Ну, он подошел… и хлопнул ее по заду. А как еще он мог познакомиться, он же по-славянски не знает ничего. А она взяла это маленькое деревянное весло, которым бьют белье в воде, оно лежало рядом с нею… Выпрямилась и нанесла удар Халле прямо по мор… по лицу. Потекла кровь, Халле закричал, что ему сломали нос. А те люди стали смеяться. Тогда мы сказали им, что поучим их смеяться…

Однако подольских отроков поблизости оказалось больше, поэтому варягов, которых с любвеобильным Халле было всего пятеро, вскоре бросили в реку. Выбравшись и отжав портки, они сказали, что сейчас сходят за подкреплением. На крик «Драка, драка!» скучающие варяги бежали изо всех дверей, и очень скоро Гисмунд и Халле вернулись на берег во главе целой дружины из полусотни человек. Близ стиральных мостков их ждала дружина, не уступающая ни числом, ни надерганным из ближайших плетней «вооружением». И если бы не вмешался Ратияр с его конными отроками, то сломанных носов, разбитых голов, а то и переломанных конечностей было бы гораздо больше.

– И поскольку нашему человеку первому было причинено увечье, – Гисмунд оглянулся на Халле, который обиженно шмыгал своим распухшим носом, – то нам полагается вира… так по закону свеев, и мы надеемся, русы имеют не менее справедливые законы.

– А за хлопок свободной женщины по заду по законам свеев что полагается? – осведомился Мистина. – Его вполне можно приравнять к срыву платка, то есть попытке бесчестья. За это тоже полагается вира.

– Присуди им поле, – негромко посоветовала ему Эльга. – И пусть Щедринка выйдет с вальком, а этот толстый будет по пояс закопан в землю, иначе мужчине с женщиной биться нельзя.

– Боюсь, она вобьет его в землю окончательно, и снова мы увидим Халле, когда он вырастет в виде дерева. Но ее на поле посылать нельзя – ведь эта отважная дева не сирота…

В это время у входа послышался шум.

– Благоша пришел, лодейщик, пускать? – крикнул от двери Вощага.

Эльга кивнула, и народ живо расступился, пропуская того, кто по закону был первым пострадавшим в деле, хотя при нем даже не присутствовал.

– Будь жива, княгиня! – Эльге поклонился немолодой мужчина, с небольшой седеющей бородой, рослый, с крепкими плечами и выпуклой грудью. – Благоша я… да ты меня знаешь. Воевода! – Он поклонился Мистине. – Девку мою обидели, опозорили! Вот эти вот! – Он живо ткнул в мокрых варягов. – На работе я был, не поспел вовремя, с этими лодьями княжескими, которые сверху пришли, с ними же мороки, как отсюда и до Змеевых валов… ну, ты знаешь. Паробок прибежал – скорее, говорит, Благоша, девку твою варяги бесчестят. Я бегом… топор твои отроки на дворе отобрали. Смотри, чтоб не пропал! – строго наказал он, обернувшись к Вощаге. – У меня такой топор, что в Царьграде не сыщешь! Я, воевода, жалобу приношу! – Он снова обернулся к Мистине. – Нас, вольных людей, ни за что бесчестят. Требую поля вот с этим! – Он указал на Халле, которого безошибочно выделил из прочих по разбитому носу. – Мы люди вольные, мы за себя постоять право имеем!

– Бесчестье было, – Мистина кивнул. – Халле, ты видишь этого мужа? Он – отец той валькирии, и он считает, что ударом по ее заднице ты нанес оскорбление всему их роду. Но увечье с пролитием крови тоже было. Она немного поспешила с кровной местью… Я предлагаю так: ты, Халле, купи на торгу отрез хорошего льна на женскую сорочку и поднеси этому мужчине, – он показал на Благошу, – для его дочери в искупление обиды, а ты, Благоша, выставь пива, чтобы вам выпить за примирение. Я думаю, лучше вам сразу сделать так, чтобы не покалечить друг друга. Ты примешь выкуп за обиду, если варяг его принесет?

– Это будет хороший выход, – мягко сказала Эльга, видя, что лодейщик колеблется, опасаясь за свою семейную честь. – Ведь твоя сторона, Благоша, первая нанесла кровавое увечье.

– Ладно, приму, – тот махнул рукой. – Ему паробки уже вломили, вижу, будет знать, как наших девок трогать.

– А у тебя, Халле, будет случай познакомиться с этой валькирией, как принято у людей. А не так, как ты обычно делаешь.

Варяги засмеялись.

– Соглашайся, Халле! – Гисмунд с сокрушенным видом хлопнул товарища по плечу. – Обидно будет погибнуть от рук корабельщика, так и не увидав Миклагарда…

С этого дня незадачливого свея стали звать Халле Стирка или Халле Валёк. Но друзья в пивном добродушии величали его Халле, Разбудивший Валькирию, что нравилось ему гораздо больше.

* * *

За несколько дней до Купалий Святослав явился к матери. У нее в это время сидели Мистина и Острогляд – последний уверял, что непременно в этот раз высмотрит себе на игрищах невесту.

– Будьте живы, бояре передние! – кивнул им Святослав. – Ну что, не стряслось больше никакой беды?

Сам он в последние три дня не был в городе, а с мелкими происшествиями киевской жизни разбираться полагалось Мистине.

– Да вроде больше никто девок по заду не хлопал, – ответил воевода.

– Или девкам понравилось, и они не жаловались, – усмехнулся Острогляд.

– Привели б их ко мне, я б велел тому свею на Щедринке жениться, – хмыкнул Святослав. – А этим его дренгам, что с ним, велел бы на их оружии поклясться, что, если его убьют, они привезут ей его долю добычи.

Эльга улыбнулась: едва ли корабельщик Благоша обрадовался бы рыжему Халле в качестве зятя. Что с него толку в деле – наемник, бродяга, живет по пословице «Убьют – хорошо, работать не надо».

– У нас под горой был шум ночью, мои бабы доносили, – сказала Держана, пришедшая заодно со своим отцом.

– Это да, – Мистина кивнул, – три угрызка из Гуннаровой дружины пошли к Суровцу, медовому купцу. Он, княже, мед варит и ведрами продает. Они все к нему ходят. Эти трое пошли да засиделись, я так думаю, они то ведро, что купили, на месте втроем и прикончили. А как побрели назад – наткнулись на Мировидов плетень. Говорят, что за йотун поставил плетень посреди дороги, дескать, когда мы шли к купцу, тут никакой ограды не было. Полезли напролом – плетень повалили, кур перепугали, пса разбудили. Вылезли со двора – у одного портки порваны, на них пес висит, и свинья почему-то у них с собой оказалась. Говорили потом, она-де сама захотела с ними пойти. Мировид на них жаловался за попытку кражи домашней живности, и говорит, не выйди я сам во двор, еще бы и клеть мне взломали, проходимцы.

Малуша тихонько смеялась за печью, воображая этот переполох и перепуганную Мировидову свинью.

– Эх, где ж там греки-то ваши! – вздохнул Святослав. – И жрут эти черти прорву, и со дня на день жду, еще какой разор случится.

– Я смотрю за ними, – сказал Мистина. – Дозоры у меня везде. Но я тоже не буду возражать, если греки поторопятся – мои отроки службу несут без отдыху, только поспать – и опять в седло.

– Вот и я про то. На Купалии ты что делать собираешься?

– Скакать через костры, бегать за девками и волочить их в кусты, – так уверенно ответил Мистина, дед шестерых внуков, что и Эльга, и Острогляд, и Держана с Малушей захохотали в голос.

Святослав тоже рассмеялся, но махнул рукой:

– Да хоть обскачись! С йотуновым племенем что делать? Они ведь всех девок да молодок по кустам растащут, тоже потом скажут – она сама захотела, и выйдет не такое еще избоище!

Мистина вздохнул.

– Я не могу запретить свободным людям участвовать в общем празднестве. У них у всех на родине середину лета тоже отмечают. Накануне вечером съезжу к ним, сам всех предупрежу, что уличенный в насилии будет немедленно продан в рабство с передачей вырученных денег жертве. Ну и все мои отроки опять же будут не веселиться, а бдить, за что они уже сейчас очень-очень благодарны…

– Я своих девок в этот раз там не оставлю, – Эльга посмотрела на Малушу с Деянкой. – Только при мне, до сумерек, а как я домой – и они все домой.

– То девки… Ты не встречалась с большухами? – спросил у матери Святослав. – Решили, кто будет Живу плясать?

– У нас завтра назначено на Девичьей горе, – Эльга вздохнула, сразу поняв трудность упомянутого дела. – Обсудим.

– И что ты думаешь?

В заклинательных обрядах главного летнего празднества богиню Живу должна представлять молодая женщина из дома князя – жена, дочь, невестка. Много лет это дело доставалось Эльге – до того, как она овдовела. При вдовстве и зрелых годах крещение уже мало что изменило, но и до того она постаралась приготовить себе замену – в лице молодой княгини, жены Святослава. Два года Прияна, дочь князя и внучка могущественной колдуньи, прекрасно справлялась со всеми обязанностями старшей жрицы Русской земли. Но Прияны в Киеве больше не было, а та, что мешала ее возвращению – Горяна, нынешняя княгиня молодая, – была христианкой и скорее умерла бы, чем стала представлять кумира и беса – зашла бы в реку в венке и позволила обливать себя водой, как землю-матушку.

– Придумала я кое-что, – поколебавшись, созналась Эльга. – Есть у нас одна… дева молодая. И собой хороша, и родом знатна…

Княгиня произнесла это неуверенно, будто сомневалась в своем решении, и Малушу бросило в жар – а вдруг княгиня говорит о ней? Ведь это для нее верно – она молода, хороша собой и высокого рода. Вот только не случалось еще такого, чтобы обязанности княгини возлагались на рабыню…

– Ну, кто? – выжидательно спросил Святослав.

– Величана. Она год назад в Плеснеске Живу плясала – она умеет, ее учили.

У Малуши отлегло от сердца, но вместе с тем уязвило разочарование. Вот опять! Опять ее заслоняет другая, во всем с нею сходная, но только свободная!

– Так ей разве можно… – с сомнением произнес Святослав. – Пока муж-то в Царьграде…

– Лют разрешил ей выходить на игрища, если разрешу я, – спокойно пояснил Мистина.

– И не боишься, что твою невестку…

– Я сам буду за ней присматривать. Она будет в такой же безопасности, как если бы с нею рядом был муж.

Мистина произнес эти слова непринужденно, но всем стало немного неловко. После случая с Горяной, силой вырванной из рук жениха, который к тому же приходился Святославу разом и сводным и двоюродным братом, Эльга опасалась, как бы брак Люта с Величаной вновь не внес раздор в семью. И решимость Мистины не допустить в своем доме ничего подобного только усложняла дело.

– Йотунов ты свет! – после недолгого молчания выбранился Святослав. – Да сколько ж еще эта дребедень продолжаться будет! Две жены у меня, обе княгини – а Живу плясать некому! Третью ты мне не дала! – прямо напомнил он Эльге, покосившись на Мистину, что успел перехватить у него знатную пленницу. – И что мне делать теперь? Я-то ладно, а народ возмущается! Две княгини у нас, говорят, Христовой веры, третья невесть где – боги гневаются! Случись лето неурожайное – кто виноват будет? Я же ведь, так?

Слушатели молчали. Это невеселое положение князь создал собственными руками, вопреки желанию всех тех, кому сейчас жаловался.

– Еще пара лет – и Браня подрастет, плахту наденет, – вздохнула Эльга. – Если только ты…

– Что – я? – мрачно уточнил Святослав. – Еще одну жену не возьму?

– Не отпустишь Горяну. Если уж вам не ужиться – отправь ее к отцу. Тогда Прияна воротится и будете жить, как положено.

Святослав помолчал. Все, от княгини до младшей ключницы, затаили дыхание, боясь спугнуть его решение. Если он скажет «да» – сколько сложностей наконец окажется разрешено! Чьи-то надежды оживут, чьи-то – рассыплются в прах, но все до единого из причастных к княжеской семье вздохнут свободнее!

– Ты знаешь, что будет, если я ее отпущу, – бросил наконец Святослав, и в голосе его слышалась упрямая приверженность прежним доводам.

– Ты сам это придумал, – подавляя отчаяние, ответила Эльга.

– Я ничего не придумал! – Святослав гневно взглянул на нее. – Вы ее собирались княгиней сделать – только с другим князем.

– А ты знаешь, почему мы так решили. Но теперь совсем другое дело!

– Какое – другое? Она по-старому правнучка Вещего. Не Улеб – так другой ей жених найдется и на мое место полезет. А я не могу весь век дома сидеть, свой стол сторожить!

– Горяна не хочет больше замуж. И ты можешь не разводиться с ней, а просто отпустить жить к отцу. Прияна ведь требовала только этого – чтобы Горяны не было с ней в одном городе.

– Ну, хочешь, я ее в Вышгород к тебе отпущу? Но чтобы оттуда – ни ногой.

– Заточенья она не заслужила. Ей и так худо пришлось.

– Ты же понимаешь, что такое власть! – Раззадоренный Святослав встал, подошел и остановился напротив матери. – Да обое рябое – хочет она или не хочет, разведусь я с ней или не разведусь! Она только поводом послужит, если какой-нибудь клюй пернатый захватит ее и скажет, что теперь он – князь деревский и полянский!

– Да какой… кто это может сделать?

– Кто-кто… – Святослав отвернулся. – Етон. Или из деревских псов недобитых кто-нибудь.

– И что же ты, – Эльга с тоской взглянула на него, – весь век думаешь вот так жить: на словах две жены, на деле ни одной? Чего ты выжидаешь? Пока «горе забудется, Бальдр возвратится»?[28]

Святослав только махнул рукой, не имея внятного ответа.

Вывести его из этого положения могла только смерть Горяны. Эльга понимала это и, хотя она не могла подозревать родного сына в умысле на жизнь собственной жены, думать об этом было очень тревожно.

– Ну когда уже греки эти твои приедут? – с тоской проговорил Святослав. – Хоть эту бы заботу с плеч долой да в поле…

* * *

Купалии вышли странные. Малуша явилась на луг над Днепром вместе со всем княгининым двором – с госпожой, ее дочерью, боярынями и служанками. Народу было множество – даже больше обычного, и везде кучками бродили и сидели варяги. Опасными они не выглядели – дружелюбно улыбались щербатыми ртами, шутливо кланялись проходящим девушкам и молодухам, иные даже нацепили на головы венки, стараясь показать, что пришли не браниться, а веселиться. Глядя на девичьи игры и пляски в кругах, весело кричали, выражая восхищение. Пытались подпевать – особенно занятно это выходило у тех, кто не знал славянского языка, и девки едва могли идти от смеха. Мало-помалу девки осмелели, начали улыбаться им, а самых молодых и приглядных собой варягов даже приглашали в игры. Девки – они такие: даже зная, что их чары могут навлечь беду, все-таки стараются еще кого-нибудь завлечь, а сознание опасности их только раззадоривает.

Везде вокруг луга, в тени на опушке, виднелись лошадиные морды, иной раз тоже украшенные венками, – воеводские отроки несли дозор. Им было запрещено отвлекаться на девок и на игрища, отходить от щитов и копий, кроме как по нужде. Мрачные, отроки валялись на траве близ своих лошадей и бросали на варягов далеко не дружелюбные взоры. Мало того, что пришлецы мешают им веселиться, так еще и заняли их места!

Острогляд развалился возле княгини на ковре, поблизости от привезенной бочки с пивом; его подзадоривали идти скакать через костер, он отвечал, что вот сейчас допьет и пойдет. Вот только «допью», судя по всему, относилось не к рогу в руке, а к бочке.

– Идите, погуляйте, пока светло, – сказала Эльга девушкам. – Как начнет темнеть, все домой.

Малуша чинно сошла с пригорка и направилась к девичьему кругу. В беленой сорочке с вышитыми рукавами, в красной полосатой плахте, что так привлекательно подчеркивала тонкий девичий стан и плотно обхватывала бедра, с тканым узорным поясом, с длинной светлой косой, она ступала величаво, гордо держала голову, чувствуя себя самой высокородной девой в Киеве. Девки водили широкие круги – один в другом – сложного рисунка вокруг Величаны, одетой в рубаху с рукавами до земли, и Малуша встала со всеми.

На Купалу раным-рано —

Ой Ярила, ранечко!

Солнышко рано всходило —

Ой Ярило, ранечко!

Рано всходило, поля осветило,

Девок, отроков разбудило.

Работы давало, в поле посылало,

Кабы отроки огни палили,

Огни палили, поле святили,

Кабы ведьмы залому не ломали,

У коров молока не отбирали.

А девушки чтоб цветочки рвали,

Цветочки рвали, веночки вили…

На Купалу раным-рано,

Ой, Ярило, ранечко!

Протяжное пение сотен голосов заполнило весь луг; каждый чувствовал, как эти голоса мощным потоком захватывают душу и уносят в самые небеса. Отдавшись этому чувству, Малуша ступала по траве, как по облаку, чувствуя себя разом в прошлом, настоящем и в будущем. Купалии – тот день, когда девица находит судьбу свою, и Малуша знала: ее пора пришла. Больше она не была одинока; все уже назначено и решено. Сердце колотилось, и от чувства близкого перелома было и страшно, и радостно. Исподволь поглядывая по сторонам, она точно знала, кого ищет.

Наконец близ воеводских отроков на опушке мелькнула знакомая светловолосая голова. Торлейв вышел на луг, остановился и огляделся, уперев руки в бока, будто прикидывал, что ему делать со всем этим светом. На шее у него висел венок, и Малушу кольнуло неприятное чувство – уже успела какая-то коза всучить!

Оглянувшись и заметив ее, Торлейв подмигнул, потом направился к ней. У Малуши дико билось сердце – никогда раньше она так не волновалась при виде него. Казалось, если что-то не случится вот прямо сейчас – не случится уже никогда.

Но вот песня закончилась, и Малуша вышла из круга. У нее еще не было венка, и она плавно двинулась в сторону рощи – цветочков поискать.

И на полпути встретила Торлейва. Совершенно случайно…

– Будь цела! – Торлейв улыбнулся и наклонился, чтобы ее поцеловать; Малуша не ответила, не находя слов. – Вывела вас все-таки княгиня?

– Да. Только сказала, чтобы в сумерках мы домой шли.

– Это разумно. А то я чую, к ночи без драк не обойдется, – Торлейв огляделся, будто оценивал поле будущего боя. Сам он, несмотря на венок, среди общего возбуждения выглядел таким же спокойным, как всегда. – Варяги вон своих три бочки пива привезли. Сейчас-то подольских угощают, а к ночи сами упьются… и забудут, что здесь не Царьград и они не грабить пришли.

Он вроде бы шутил, и Малуша улыбнулась.

– А ты что же – варягов боишься? – немного опомнившись, она метнула на него дразнящий взгляд. – Свенельдич сказал, если кто из них девок тронет, он его в рабство продаст.

Торлейв засмеялся.

– Если какой-нибудь глуподыр тронет меня, моя мать сама его продаст в рабство, и не ближе Гургана. У нее, знаешь ли, связи есть.

– Послушай, а откуда родом твоя мать? – Малуша вдруг сообразила, что не знает происхождения этой грозной женщины.

– Оттуда же, откуда княгиня. Когда они обе были твоих лет, то вместе ходили вот в таких же кругах, – Торлейв кивнул на играющих, – только на реке Великой. Это в земле западных кривичей, где стольный город Плесков. Мать говорила, подругами они в девичестве не были, но знали друг друга с самых первых супрядок. Стало быть, лет с восьми, да, когда там прясть начинают?

– Но она не была сама… княжеского рода?

– Нет. Рода она простого. Они в веси жили, как все, – Торлейв еще раз кивнул на круг, где смешались девки с Подола, с ремесленных улочек и ближайших к Киеву весей и выселок.

– Но как же так получилось, что она попала сюда? От кривичей! В такую даль только княжеских дочерей замуж выдают.

Торлейв присел на траву под березой, и Малуша села рядом с ним, подобрав ноги. Подол ее плахты слегка касался его бедра; такую мелочь в другой раз и не заметишь, но теперь Малуша заколебалась: отодвинуться, пока он не подумал, что она к нему на колени сесть пытается? Или сделать вид, будто не замечает?

Случайно начатый разговор внезапно увлек ее. Мать Торлейва считалась в Киеве вдовой князя, хотя ее муж никогда не имел собственных владений, и вот выходит, что до замужества она знатностью похвалиться не могла! От незнаемых людей происходит.

– Ты знаешь, что мать раньше была замужем за Асмундом? – Торлейв повернул к Малуше голову.

– Ну-у… что-то слышала, но не поняла. Как она могла быть раньше женой Асмунда – он ведь не умер!

Малуша и правда слышала толки боярынь об удивительной жизни Пестрянки, но не могла понять, как та может быть вдовой после второго брака, если первый ее муж жив, здоров и живет в том же городе!

– Они развелись. Асмунд было взял ее в жены вот так же, на Купалиях, – Торлейв снова кивнул на гуляющих, и у Малуши опять забилось сердце: Торлейв сам заговорил о том, что было у нее на уме. – Его мать очень хотела, чтобы он женился поскорее, и велела ему с Купалий без жены не приходить, – парень усмехнулся, вообразив себя на месте юного Асмунда. – Ну, он и пошел. Огляделся, видит, девка красивая, здоровая, и лицо немного знакомое. Ну, потолкались с веночками туда-сюда, он и говорит: пойдешь за меня? Она говорит, пойду. Асмунд был парень собой ничего, из семьи хорошей, богатой. Он и привел ее домой поутру.

Малуша слушала, не сводя глаз с его лица. Торлейв рассказывал ту самую сказку, в которой всякая девка мечтает оказаться. Чтобы вот сейчас, среди игрища, появился красивый парень хорошего рода и сказал те самые слова: пойдешь за меня? И чтобы сразу взял за руку и отвел домой, к своей матери с отцом. Так бывает!

– Они тогда и десяти дней не прожили, как Асмунд в Киев уехал, – негромко, уже будто самому себе добавил Торлейв. – Однако… Вальга, чучело это, вот у них успел… получиться.

– Ну, а дальше?

– Асмунд три года в Киеве пробыл, а мать все у Торлейва жила, свекра своего. А он, Асмунд, здесь уже на другой деве жениться навострился, внучке воеводы Черниги.

– Что же он… жену забыл?

– Он ее и узнать не успел. Для матери женился, не для себя. Для себя не стал бы так спешить – он ведь уже знал, что вот-вот в Киев ехать. Мать-то его думала, к молодой жене сынок поскорее воротится, а оно вот так вышло…

– Жаль… – вздохнула Малуша.

– А мне нет! – Торлейв улыбнулся и задорно толкнул ее плечом. – Если бы Асмунд с ней не разошелся, я б на свет не родился. Это же хорошо, что я родился, а? Как по-твоему?

Малуша засмеялась. Жизнь Пестрянки складывалась негладко, но из простой девки она стала женой сперва одного, а потом другого брата самой киевской княгини. И второй ее муж прославился куда больше первого, хоть и не дожил до тридцати лет.

– А тебя-то мать не посылала еще за женой? – развеселившись, лукаво улыбнулась Малуша. – Тебе года давно вышли.

– Нет, меня мать с этим не понуждает. По себе знает, как оно бывает. Сказала, что полную волю мне дает – на кого я укажу, ту она мне и высватает.

Торлейв произнес это спокойно, но у Малуши оборвалось сердце.

– А мне, видно, никогда замужем не быть, – тихо проговорила она. – Так и засохну попусту…

– Это почему? – опять Торлейв повернул к ней голову.

– Сам знаешь, какова моя судьба. В роду у меня пять князей, а живу, как холопка безродная. За простого пойти – честь уронить, а знатный рабу не возьмет. Так и прокукую всю жизнь на чужом дворе, чужими ключами позвякивая. Ни очага своего, ни детей. Помру – никто и не вспомнит, что была за Малуша такая, через год и могилку затопчут. А я ведь взабыль не Малуша, ты знаешь? Мое истинное имя – Малфредь, Мальфрид, так мою бабку звали.

– Ну… княгиня же может тебе волю дать, – сказал Торлейв, глядя куда-то в сторону луга, и по его голосу Малуше показалось, что он уже думал об этом.

– Может быть… дала бы… если бы ее попросил кто-то, кому она не захочет отказать…

Торлейв помолчал, потом снова повернул к ней голову и застыл. Малуша едва дышала от волнения; от жестокой тревоги сердце обрывалось на каждом ударе. Она будто прыгнула через пропасть и летела, летела… не зная, уцепится ли за другой край или рухнет вниз.

Торлейв медленно опустил руку и накрыл ладонь Малуши, лежащую на траве. И все решилось – она уже знала, что судьба свершена.

– Если я попрошу… может, мне она и не откажет.

Торлейв отлично знал, что Эльга любит его больше всех из молодой поросли разных ближиков и ужиков, кроме разве Люта, но у того у самого давно дети бегают.

– Ты-то что скажешь? Если княгиня отпустит – хочешь пойти за меня?

Ощущение широкой теплой ладони, накрывшей ее руку, вызывало у Малуши блаженство во всем теле и ликование на душе. В эти мгновения ей подарили весь свет – этот Днепр, зеленые луга, шумящие рощи, город на высоких горах. Она чувствовала себя богиней, что владеет всей радостью мира. Ей удалось. Бог и Его Пресвятая Матерь наконец взглянули на нее благосклонно. Вот так ее судьба наконец переменится к лучшему. Торлейв – тот самый человек, который может ее спасти. Он достаточно знатен для того, чтобы браком с ним правнучка Вещего не уронила себя, но именно поэтому он может не бояться попреков, что-де взял в жены вольноотпущенницу. Ее ж не на торгу у жидинов купили – если она станет его женой, то скоро все позабудут, что год или два перед браком дочь князей деревских носила ключи у пояса. Ведь эти ключи – случайность, узелок на нити судьбы. Его еще можно распутать.

Но она еще не ответила. Малуше казалось, что всем существом она кричит «да!», так громко, что ее слышит весь берег, вся земля, река и небо. Но уста словно оцепенели – она не могла заставить себя сказать это вслух.

Она перевернула лежащую на земле кисть и сама сжала его ладонь. Выдохнула и словно ожила.

– Хочу, – сказала она и прижалась лбом к его плечу, будто показывая, что отныне вверяет ему всю себя.

И еще раз выдохнула: сбросила гору с плеч. Теперь это плечо – каменная стена, что стоит между нею, Малушей, и всеми на свете бедами. Она вдыхала его запах, и он был ей приятен, приятно было тепло крепких мышц под тонкой сорочкой беленого льна с искусной вышивкой.

Торлейв высвободил руку и обнял Малушу за плечи. Она прижалась к нему, трепеща от волнения. Тепло мужских объятий, ощущение близости с чужим телом было для нее внове; мельком вспомнился тот миг в гриднице во время драки, когда ее почти вот так же прижимал к груди Святослав, но она отогнала это ненужное воспоминание. Непривычность этого ощущения ее смущала, но отстраниться ей не хотелось.

– Ну, я с матерью поговорю, – услышала она над ухом голос Торлейва, более низкий, чем обычно.

По части объятий он был не так неопытен, как Малуша, но не мог оставаться равнодушным к тому, что сейчас решалась судьба их обоих – и судьба всего его будущего рода.

Малуша отстранилась и попыталась засмеяться, чтобы прогнать смущение.

– А ты не можешь, как Асмунд – взять и к матери привести, дескать, вот, жена моя?

Так хотелось, чтобы все прямо сейчас решилось окончательно и безвозвратно! Разве мало она ждала?

– Не могу! – Торлейв усмехнулся и, накрыв ладонью ее затылок, слегка пригнул, будто намекая на ее неразумие. – Это ведь будет кража чужой… служанки, и все решат, что я славе того дурня Оддгрима позавидовал!

Он не назвал ее рабыней, но ликование Малуши приугасло. Ее подневольное положение пока еще тяготело над ней, втискивалось в их объятия, разделяя их и не позволяя идти тем путем, каким пойдут этой ночью не один десяток пылких отроков и взволнованных дев.

Все в ней возмутилось – захотелось одним прыжком взять и выскочить из этой проклятой неволи! А не выйдет – так упасть и разбиться насмерть!

– Сейчас Купалии! – сама дивясь своей смелости, она развернулась к Торлейву и решительно обвила руками его шею. – Сейчас нет холопов и бояр! Запрещать людям… любить друг друга – это против богов идти!

Она даже забыла о том, что уже два года ее учили законам совсем другого бога – дух древнейших брачных игрищ захватил и ее, как всех вокруг. Казалось, не поспешишь – отстанешь от своей стаи, упустишь юность, потеряешь судьбу. Ведь для молодых год – это как полжизни. Да и доживешь ли до новых Купалий, как знать?

– Сегодня – да, – Торлейв тоже обнял ее, но без особого пыла. – А завтра все станет, как всегда. Мы же с тобой хотим на всю жизнь вместе, да?

– Ну, да…

– А стало быть, спешить не станем. Тебе же лучше… и мне больше чести, если я возьму в жены не чужую рабыню тайком, а вольную деву, по всему порядку. И про детей наших никто не скажет, что мы их под кустом нашли.

Малуша засмеялась, стараясь скрыть смущение и недоумение. Девкам твердят, дескать, парням только бы вас за куст утащить – а Торлейв отвергает ее?

– А сейчас я, стало быть, тебе нехороша? – Она вскочила на ноги, и недавняя радость сменилась негодованием. – Рабыню ты любить не можешь? Боишься, госпожа забранится? Может, еще виру с тебя возьмут?

Торлейв неспешно поднялся с травы, выпрямился, потянулся и оправил пояс.

– Не глупи, – он примирительно обнял Малушу за плечи, но она скинула его руку. – Я твой род уважаю, а что ты в холопстве оказалась, твоей вины нет. Но я и свой род уважаю. Чужую рабу совратить, чужую свинью со двора уволочь – не по мне такие подвиги. – Он презрительно скривился. – Мой отец погиб, когда пытался основать за Гурганом свою собственную державу, – негромко добавил Торлейв, и Малуша поняла, что он сейчас делится с ней самыми важными мыслями своей жизни. – Храбростью его не превзошел бы никто из богов или смертных, и будь у него удачи чуть-чуть побольше… Я сейчас был бы наследником русской державы на Гургане. Я опозорю его память, если ради похоти уроню свою честь. И бесчестьем удачи себе не прибавлю.

Они помолчали. Малуша глубоко дышала, стараясь сообразить, обидел он ее или возвеличил. О Гургане она знала только, что это жуть как далеко – дальше, чем Хазария, совсем на другом краю света, где-то у сарацин. И Торлейв мог бы сейчас быть там… даже не увидел бы ее ни разу в жизни. Он жалеет, что не стал владыкой Гургана и теперь должен сидеть тут с нею под березами?

– Темнеет, – Торлейв взглянул на небо. – Пойдем-ка, я тебя к княгине отведу.

На пригорке и правда виднелась суета: челядь сворачивала ковры и собирала подушки, готовясь провожать госпожу домой. Торлейв взял Малушу за руку, и она покорно пошла за ним через луг, к своим.

– Вот ты где! – улыбнулась ей Держана, сидевшая при Эльге. – А мы уж хотели отроков посылать – искать тебя.

– Не надобно того искать, кого не теряли, – улыбнулся в ответ Торлейв, и по его веселому лицу никто не догадался бы, какой важный разговор они с молчаливой его спутницей недавно вели.

– В другой раз я бы тебя оставила с Тови, – Эльга по-своему поняла ее удрученный вид, – но сегодня боязно.

Она кивнула в сторону берега: над обрывом сидели варяги и пьяными голосами пели что-то непонятное. Один попытался ухватить за подол проходящую мимо женщину, та толкнула его, и он завалился на траву, как мешок.

– Ничего! – Торлейв улыбнулся госпоже. – Не в последний раз.

Сам он оставался на лугу и не шел с ними в город. На прощание он наклонился и нежно поцеловал Малушу в щеку возле рта. Она была полна такого разочарования – он даже не поцеловал ее ни разу по-настоящему! – что не ответила и вслед за другими служанками побрела за лошадью княгини.

И как ни убеждала себя Малуша, что сегодняшний вечер – лишь начало, а дальше ее ждет настоящая радость, любовь и счастье, на сердце оставалось пасмурно, как будто этот волшебный вечер, единственный в году, пропал зря.

С потемневшего неба потихоньку стал накрапывать дождь.

* * *

Дождь разошелся, и те, кто остались гулять, наверняка промокли до костей. Но спать в Купальскую ночь было уж слишком непривычно, и до утра девки сидели под навесом крылечек и пели разные песни. Из-за дождя по большей части грустные – про то, как «любил меня миленький, да покинул». Малуша сидела со всеми, но почти не пела – ей было о чем подумать. Под утро, когда небо посветлело, но осталось затянуто серой дождевой пеленой, девки соскучились и пошли спать. На следующий день им разрешалось лениться до полудня, прежде чем вновь вступят в права обычные порядки с их бесконечной работой.

В этот день Малуша никаких новостей не ждала. После короткого сна едва верилось, что вся та беседа с Торлейвом ей не приснилась, и в то же время она чувствовала себя не прежней Малушей, младшей ключницей, на весь век прикованной к погребам и кринкам. От прежней жизни шли самые последние дни. Вот-вот все изменится. Придет Торлейв и заберет ее. Она будет жить на собственном дворе, станет не хуже любой боярыни, и сам Святослав, встречая ее, будет дивиться и не верить, что эта вот величавая женщина когда-то прислуживала ему за столом у матери и он ее едва замечал…

Под вечер следующего же дня после Купалий довольный Вощага ввел к княгине запыленного и усталого отрока.

– Будь жива, княгиня, от воеводы Тормара тебе! – Тот поклонился Эльге. – Витичевский я! Приехал назад боярин Одульв, греков привез. Если будет твой приказ, то нынче же доставит.

И сразу все ожило, очнулось от послепраздничной одури: поскакали гонцы к Святославу, воеводам и боярам, тиунам выдали распоряжение насчет припасов, и самой Малуше завтра на заре велено было ехать в Будутино, Эльгино село близ Киева, привезти оттуда свежих яиц, масла, сливок, зелени, птицы и мяса. Принять Романовых послов следовало немедленно, не выдерживать, как в прошлый раз, полмесяца в Витичеве – в этом сразу согласились и Святослав, с досадой встречавший каждый лишний день простоя, и Мистина, мечтавший побыстрее убрать из города варягов.

– А я совсем не беспокоюсь, – смеялась Эльга, когда бояре обсуждали порядок ближайшего приема. – Прошлый год были у меня цесаревы послы, в этот год опять – я привыкла!

Торлейв тоже был в гриднице – ему предстояло от имени княгини приветствовать послов и переводить ей грамоту, которую они привезут. Но только когда бояре стали расходиться, Малуша смогла украдкой обменяться с ним парой слов.

– Ты говорил с матерью? – шепнула она ему у крыльца гридницы, отчасти ожидая, что он удивится и спросит «О чем?».

– Да, – он коротко кивнул.

– И что? – спросила Малуша.

В груди пробежал холодок: не там, на опушке, а сейчас, когда она узнает решение Пестрянки, по-настоящему решится ее судьба.

– Сказала, что поговорит с княгиней.

– Скоро?

– Когда греки уедут.

– Что? – Малуша вытаращила глаза, возмущенная такой задержкой. – Когда уедут?

– Я сам ей посоветовал. Княгине сейчас не до нас с тобой, у нее на уме торговые статьи, бискуп и посылка воев грекам на подмогу, как Константин просил. С разговорами о женитьбе нашей к ней глупо лезть – отмахнется или сразу откажет, чтобы мы под ногами не путались. А вот как греки уедут – особенно если дела наши сладятся, – вот тогда к ней и подойти нужно. Она на радостях тебе еще и приданое даст из Константиновых номисм!

Торлейв подмигнул, положив руку Малуше на плечо, но она оставалась хмурой. Даже обиделась, что он так легко принял досадную задержку. Когда еще эти греки уедут! В прошлый раз они целый месяц прогостили! А так хотелось, чтобы задуманная свадьба случилась вот прямо сейчас!

– Ждать не очень долго, – утешил ее Торлейв. – Князь спит и видит с послами развязаться и на угличей пойти – он уж постарается их избыть поскорее. Ему и дело в руки.

Это Малушу несколько утешило – уж Святослав, если чего хочет, так горы свернет, а своего добьется.

Через день Одульв привез греков, и после этого у Малуши мало оставалось времени на мысли о своем. На первый же прием собралось столько народу, что бояре и их жены, наряженные в цветное платье, стояли плечом к плечу, утеснясь так, что едва могли дышать. Пришли полянские старейшины, вожди дружин, старосты городских ремесленников. Позади могучего плеча лодочника Благоши теснились даже несколько жидинов из Козар. У дверей прижались трое-четверо самых знатных вождей наемников-варягов: тоже принаряженные, с заплетенными в косы бородами.

Эльга и Святослав сидели на возвышении – Эльга на беломраморном троне, подарке самого Романа, а Святослав на резном престоле рядом с ней – тот нарочно привезли из Олеговой гридницы. По бокам от них стояли гриди, знаменосец держал над головой Святослава стяг на длинном древке. В ближайшей к ним половине покоя бревенчатые стены были сплошь закрыты шелковыми разноцветными занавесями и покровами, в ближней – дорогими шкурами: ледового медведя, степного парда. Полная драгоценных шелков, оружия мужей и узорочья жен, гридница сверкала, как ларь с сокровищами. И жемчужиной ее была Эльга на беломраморном престоле – в буро-желтоватом платье с золотистыми львами, в сине-зеленом, как волна морская, мантионе, затканном золотом, с белым шелковым убрусом под синим очельем, где по сторонам лица покачивались длинные узорные подвески на кольцах. Цвет мантиона подчеркивал смарагдовый блеск ее глаз, и как никогда она сейчас казалась богиней, Зарей Утренней, восседающей на белом облаке рядом со своим сыном – Красным Солнцем.

Со стороны Святослава в более низком кресле сидела молодая княгиня Горяна в золотисто-красном шелковом мантионе, со стороны Эльги – одиннадцатилетняя княжна Браня в белом, расшитом золотом платье. У ступеней со стороны каждого из соправителей стояли его самые знатные приближенные: Мистина, Острогляд, Асмунд, Ингвар-младший, Игмор. Третьим со стороны Эльги стоял Торлейв: будучи ее племянником, он имел бы право на это почетное место, даже если бы и не мог принести на этом приеме никакой пользы. Малуша едва его узнала: на нем был красный кафтан, богато отделанный коричневатым шелком с золотистыми оленями, светлые волосы расчесаны и уложены, на плечевой перевязи корляг с золоченой рукоятью – будь он сам князем молодым, то не мог бы выглядеть лучше. И заново она осознала, как замечательно будет стать женой этого молодца. Даже в груди потеплело от восхищения.

Богдалец, тоже наряженный ради такого случая, ввел послов. Впереди шел среднего роста грек, еще довольно молодой, плотного сложения, с густой черной бородой и сосредоточенным лицом. Это был патрикий Диметрис, глава посольства. На нем было платье красного шелка, сплошь затканное крупными изображениями дивных крылатых зверей, то ли орлов с волчьими лапами, то ли волков с орлиными крыльями, с очень длинными рукавами – при виде него Малуше вспомнилась та рубаха, в которой Величана недавно Живу плясала. Высокая красная шапка с золотым шитьем, крупный золотой крест на груди, круглая застежка мантиона с жемчугом и самоцветами, ярко-синие сапоги – все в его облике дышало мощью и роскошью, уже само было посланием, предваряющим то, что ему поручено было передать. За ним следовали еще двое: один постарше, с заметной сединой в черной бороде – протоспафарий Ипатос, и священник, отец Ставракий, в белом камизии с голубым узорным шелком на узких опястьях широких, как мешки, рукавов, – тоже еще не старый, хотя и почти лысый мужчина с опрятной рыжеватой бородкой.

Невысокий безбородый старец с мятым лицом – сразу видно, скопец – почтительно подал послу продолговатый деревянный ящичек. Благовоние от него ощущалось шагов за пять – казалось, благоухают сами речи цесаря, запечатленные на пергаменте. Из ящичка был извлечен шелковый мешочек, а из него – свернутый в трубку лист, запечатанный красным шелковым шнуром и золотой печатью в две номисмы весом.

– Торлейв, прими, – велела Эльга.

Торлейв с поклоном взял у грека пергамент, осмотрел печать, проверяя, не повреждена ли она, показал ее Мистине и Асмунду. Те кивнули, Торлейв вернул грамоту греку, и тот, отрезав шнур, отдал печать Торлейву. Тот положил ее на мраморную ступень к ногам Эльги, а грек развернул пергамент. Глядя, как все это неторопливо проделывается, Эльга ощущала волнение, будто в письме, доставленном с такой пышностью, могло содержаться нечто очень важное, способное изменить пути земли Русской. Хотя она уже знала: здесь будут лишь обычные слова приветствия, а настоящий разговор, способный что-то изменить, пойдет потом. Однако знала она и то, какое значение придают греки торжественным укладам, поэтому постаралась представить себя, свой дом и двор во всем возможном блеске.

Лист, выкрашенный в голубой цвет, был покрыт золотыми буквами и сам напоминал узорную ткань. Грек начал читать, делая перерывы через несколько слов, а скопец повторял то же самое по-славянски.

– Роман, верный в Боге самом василевс ромеев к возлюбленной и духовной сестре нашей и от Бога рахонтиссе Росии. Мы отправили от нашего величества послание к твоему благородству, дабы уведомить, что шестого ноября шестого индикта шесть тысяч четыреста шестьдесят девятого года от сотворения мира отец мой, багрянородный Константин, почил в Бозе, оставив меня единодержавным правителем царства ромеев, самого могучего на земле, повелителем всех богатств и земных благ, коими оно владеет. Первой заботой моей было следующее: китонитов и людей своего отца почтил я званиями патрикиев и протоспафариев и, щедро наградив, удалил из дворца. Второй моей заботой было следующее: в управители и первые в Синклите назначил я препозита и друнгария флота Иосифа Врингу, коего произвел в паракимомены и вручил ему всю власть и заботу о наших подданных. Протоспафария же Иоанна про прозванию Хирин назначил патрикием и великим этериархом, дабы хранил меня от лиц подозрительных. Протоспафария Сисиния, мужа ученого и способного к державным делам, назначил патрикием и логофетом геникона. Эпархом Великого Города ныне поставлен мной патрикий Феодор Дафнопат…

Все это было весьма важно: русам требовалось знать, кто при новом государе занимает важнейшие должности в Ромейской державе, чтобы в дальнейшем русские купцы и посланцы могли в Царьграде с каждым делом обращаться к нужному человеку. Но запомнить с ходу всех эти новоназначенных патрикиев было невозможно. Потом Торлейв сядет и перепишет греческую грамоту славянским языком и моравским письмом, чтобы не только он один мог прочесть.

– Третьей заботой моей было следующее: ко всем ромейским начальникам и царским стратигам разослал я дружеские письма, равно как к цесарю Болгарии, ко всем архонтам западных и восточных народов, дабы все воспели славу судьбе и дружбе царя и заключили с нами дружеские союзы. Ибо я, любящий родину, как мать, превыше всего желаю иметь мир со всеми народами и дружбу с народом русов, а тебя, архонтисса Елена, почитать как сестру, получившую вечную жизнь из рук отца моего Константина и матери моей, царицы Елены…

Поскольку христианкой и духовной дочерью покойного Константина была Эльга, то и послов Роман прислал к ней. В том, что у русов два архонта, греки не видели ничего особенного: они давно привыкли, что василевс в расцвете лет назначает соправителем сына либо нескольких сыновей, предотвращая беспорядки в случае внезапной своей смерти. Даже то, что рядом с мужчиной на престоле сидит женщина, их не удивляло: в прошлом их собственного царства не раз бывали василиссы-правительницы.

Было похоже, что слова Романа о желании дружбы искренни: оценить это было легко по стоимости поднесенных подарков. Прекрасные многоцветные шелка работы царских гинекеев, где Эльга сама побывала несколько лет назад, золотые чаши и блюда, наполненные золотыми номисмами – Эльге и Святославу, серебряные чаши и блюда, наполненные серебряными милиарисиями – для Горяны, Брани, Ингвара-младшего и Торлейва. Торлейв, первым от имени Эльги навещавший послов в их гостевом доме, разъяснил им, кто из правящей семьи и ближайшей ее родни будет их принимать, чтобы они могли правильно распределить выделенные василевсом сокровища. Бояре и даже старшие воеводы косились на эти дары не без зависти, но знали: в ходе переговоров каждый из них, кто может повлиять на решения князей, получит свою долю.

Дружинные дома, где останавливалось прошлогоднее посольство, сейчас были заняты наемниками, и послов поместили в гостевом доме прямо на дворе у княгини. Теперь каждый день у Эльги готовили пир. С белой зари начиналась суета: подвозили из сел припасы, потрошили и опаливали птицу либо свиней, жарили и запекали мясо, рыбу, яйца, всякий овощ, пироги, лепешки. Каждый день заново ставили опару. Летний ветер носил над Святой горой вкусные запахи: то запеченных с чесноком ягнят, то медовых пирожков. К полудню собирались бояре, потом прибывали греки. Много людей сюда не пускали: со стороны русов были лишь те, чьи советы требовались князьям. В гриднице ставили столы только на половину длины: с одной стороны – для греков, с другой – для русов. Отец Ставракий читал молитву по-гречески, Святослав сам благословлял хлеб для тех, кто не был крещен, и поднимал чашу во славу Перуна. Во время обеда неспешно вели мирный разговор – о разных происшествиях и новостях, о нравах и обычаях всяких народов. В первый же день патрикий Диметрис спросил о поездке русов к Оттону, и в этот раз Торлейву почти не удалось поесть: все время ему приходилось отвечать на вопросы за себя и переводить ответы Острогляда. Малуша потом, когда все разъезжались, тайком сунула ему в руку печеное яйцо, и они посмеялись, прячась за столбом крыльца.

После обеда переходили в другую половину гридницы, где скамьи были устланы дорогими шкурами, а на низких столиках стояли блюда с ягодами, орехами в меду, сладкими печеньями и прочими лакомствами, тут же были кувшины с вином и вареным медом. Самые молодые и красивые из служанок наливали гостям, подавали воду – вымыть руки, и рушники. Малуша возглавляла их – в ее ведении были запасы вина, меда и приправ, и Эльга даже выдала ей два новых красивых платья.

Малуша видела Торлейва постоянно, но поговорить им не удавалось. Он почти не расставался с греками: не как толмач, но как племянник самой княгини, опытный, несмотря на молодость, в переговорах с чужеземцами. Глядя, как он проезжает через двор или сидит за почетным столом в гриднице – рослый, в цветном кафтане с вытканными орлами либо львами, слушая, как свободно он изъясняется на совершенно непонятном языке и непринужденно смеется каким-то греческим шуткам, Малуша едва верила, что этот молодой мужчина – тот самый парень, с которым она обручилась под березами в купальский вечер. И никогда еще она не ощущала так ясно огромного расстояния, что отделяет ее, в ее нынешнем положении, от настоящей знати.

Торлейв не совсем забыл ее за всеми этими делами, но успевал лишь подмигнуть. Раз или два шепнул «все идет хорошо», давая понять, что переговоры продвигаются.

– Что ты всякий день с ними! – как-то шепотом возмутилась Малуша, пока разливала разведенное вино. – Будто бояр больше в Киеве нет!

Торлейв улыбнулся, но не ответил. Он и сам нашел себе общество поприятнее, чем Диметрис, ежедневно угощавший его рассказами о царских попойках, но Мистина хотел, чтобы он прилепился к греку, как родной брат. Для чего – рассказывать это молодой девушке было бы лишним, она все равно не поймет.

Занятый мыслями о военных делах, Святослав заговорил об этом с самого начала. Послы привезли просьбу о военной помощи; за нею греки обращались к русам и раньше, но при последних переговорах Эльги с ее упрямым крестным отцом к соглашению прийти не удалось.

– Пришла Роману августу мысль – при помощи всесильного Бога уничтожить гордых критских сарацин, что весьма часто опустошают приморские страны Ромейской державы, – рассказывал патрикий Диметрис. – Остров Крит издавна принадлежит Романии; когда правил святой наш государь Константин Великий, остров Крит входил в диоцез Македония префектуры Иллирик. Когда же мудрые владыки наши упразднили диоцезы и разделили земли Романии на фемы, Крит сделался особой фемой, и главным городом его была…

– Гортина, – подсказал асикрит Георгий – скопец, родом славянин из Фракии.

Иногда Диметрис замолкал, сосредоточенно глядя перед собой, будто отыскивая где-то в глубине черепа потерянную нить Ариадны, способную провести его через запутанный лабиринт мыслей. Смотреть внутрь собственного черепа ему было довольно удобно благодаря легкому косоглазию. Как рассказывал Эльге Торлейв, новый василевс дал патрикию это звание и высокую должность не за способности к державным делам, а за многолетнее участие в его походах по тавернам и выездам на охоту за кабанами: судя по тому, как мало Диметрис рассказывал о первом и как много – о втором. Если же нить ускользала, то на помощь неизменно приходил Георгий – человек самой неприметной внешности, отличавшийся ясным умом и крепкой памятью. Эльга и сама видела, что отрывистые, краткие речи Диметриса в переводе Георгия становятся длиннее и складнее.

– Богат и прекрасен был сей остров, снабжавший себя и другие области зерном, вином и оливками. Увы, при Михаиле Аморийском, отце Феофила, пока войско занято было подавлением мятежа Морофомы, сарацины, прибыв из Испании на великом множестве боевых кораблей, захватили остров. Гортину, прежнюю столицу, они безжалостно разрушили и взамен выстроили свою крепость под названием Хандак. С тех пор управлял им Каирский халифат, и некогда цветущий остров ромеев сделался гнездом разбойников. Ромеи-христиане безжалостно истреблялись и продавались в рабство. Выходя с Крита на судах, разбойники стали совершать нападения на земли Романии и острова, каждодневно чиня зло и беды, захватывая добычу и пленных. Скоро будет полвека набегу их на город Салоники – славяне, живущие там, также называют его Солунь, – когда город был безжалостно разграблен и двадцать две тысячи жителей его проданы в рабство. Владычество сарацин над островом длится уже сто пятьдесят семь лет. Но Бог не позволил терпеть такое беззаконие, и властители христианского мира ведут беспощадную войну за освобождение Крита, за очищение его от безбожных сарацин и возвращение в руки христолюбивых владык. Михаил Третий, Василий Македонянин, внук его, недавно почивший Константин не раз посылали на Крит войска. Готовясь предать душу свою в руки Бога, Константин август всем сердцем желал, чтобы предпринят был новый поход ради освобождения Крита. Самодержец наш Роман, движимый божественным рвением, опираясь на помощь и здравомыслие паракимомента Иосифа, собрал отовсюду военные и иные корабли, дабы направить их к Криту. Снабжены они отборным войском из фракийцев, македонцев и слависиан. Однако война может затянуться, и самодержцу нашему понадобится еще немало людей, опытных в военном деле. Нам известно, что русы и варанги обладают большим опытом такого рода, что они храбры и хорошо вооружены. Роман август желает, чтобы во исполнение нашего договора с твоим покойным мужем, архонтисса, и твоим отцом, архонт Сфендослав, вы прислали в помощь как можно больше ваших воинов.

– Мы уже давали воинов Константину, – Эльга покачала головой. – И пяти лет не прошло, как мои люди, – она взглянула на Мистину и Ингвара-младшего, – собрали для вас шестьсот человек, но все они погибли в сражениях с сарацинами. Я не слышала, чтобы хоть один человек вернулся.

– Критским сарацинам помогают их единоверцы из Африки и Испании, – добавил Ингвар-младший, бывавший в Царьграде во времена прежних предприятий этого рода. – Когда Константин покойный снаряжал войско на Крит, ничего из этого не вышло.

– В этот раз все будет иначе, клянусь головой апостола Павла! – воскликнул другой посол, протоспафарий Ипатос. – Первое нужно отметить, что никогда еще обстановка не была так благоприятна для Божьего дела! Багдадский халифат раздирают смуты, множество эмиров и султанов отказываются признавать власть халифа над собою – в Сирии, Малой Азии, Месопотамии, Персии. Да и ту власть, что осталась у халифа, прибрал к рукам его военачальник, султан Муиз ад-Дауле. Теперь разбойники на Крите не получат никакой помощи от сирийцев, и всемогущий Бог отдаст их в наши руки. Второе, прошлый поход возглавлял Константин Гонгила, придворный евнух, человек слабый и изнеженный, как полководец неопытный и слабый. Ныне же Роман август и паракимомен Иосиф сделали полномочным вождем для сей войны Никифора Фоку, доместика схол Востока и стратига восточных фем. Муж сей деятелен, отважен, опытен в делах военных и силою непобедим! У него под началом тысяча дромонов, триста семь кораблей с продовольствием и воинским снаряжением, а главное – он ведет две тысячи огненосных судов, снабженных «текучим огнем». Нужно ли мне рассказывать вам, каково его действие!

У русов вытянулись лица – грек ясно намекал на события двадцатилетней давности, когда многие десятки судов с войском Ингвара были сожжены в Босфоре на пути к Царьграду, а в конце лета с этим же столкнулся Хельги Красный, прорываясь обратно из Пропонтиды в Греческое море.

– Именно сейчас, когда мы находимся здесь, флот магистра Никифора готовится выйти из града Константина. По пути к нему присоединятся новые суда и войска с островов: Митилена, Хиос, Самос, Фигелы будут участвовать в этом деле. Роман август предлагает вам присоединиться к христолюбивому воинству. Достойная награда за доблесть не заставит ждать: сто пятьдесят лет род критских эмиров копил сокровища, добытые самыми нечестными путями грабежа и работорговли, и после нашей победы над ними добыча будет поделена по справедливости.

– Не сейчас, – в ответ на эту речь Святослав покачал головой. Ему льстило, что василевс просит у него военной помощи, но это шло вразрез с его собственными замыслами. – Этим летом мне самому нужны опытные люди.

– Хотелось бы знать, для чего? – осведомился Диметрис.

– Мой отец еще двадцать лет назад завоевал области угличей при устье Днепра и возложил на них дань, но через несколько лет они прекратили ее платить и переселились дальше на запад. Я намерен восстановить мою власть над этим племенем, и я сделаю этого до того, как пойдет снег.

– Близ устья Днепра начинаются владения фемы Херсонес, – озабоченно заметил Ипатос. – Василевс был бы рад получить заверения, что твой поход не грозит херсонитам.

Греки тоже не забыли тот Свенельдов поход, хотя по сравнению со столетними злодеяниями критских сарацин тот набег прославленного отца Мистины был детской шалостью.

– Я не угрожаю херсонитам, – коротко заверил Святослав.

– Если бы ты послал войска в помощь магистру Никифору, василевс был бы так же уверен в этом, как в том, что Христова вера истинна.

– Насчет веры пусть у папасов спросит, – Святослав взглянул на третьего посла, иерея, отца Ставракия, – а я уверен, что собираюсь на угличей, а не на Корсунь.

Посол колебался, косясь на своих людей. Выражение мрачноватой сосредоточенности на его лице, густо заросшем черной бородой, еще усилилось.

– Я не могу раздавать людей для чужих походов, – продолжал Святослав. – У нас с ромеями есть общий враг, и вы сами его знаете – это каганат. Вы ведь так и не восстановили свою власть над Сугдеей после той войны с Песахом?

– Да, с тех про как двадцать лет назад безбожные хазары во главе с Песахом захватили эту область, она вышла из-под власти василевсов. Не говоря уж о том, что юго-восточные области Таврии с древним городом Боспором остаются в их руках. И для тебя, Сфендослав, было бы наилучшим способом доказать нам твою дружбу, после того как твой родич… – Диметрис запнулся и взглянул на Георгия.

– То был человек по имени архонт Эльг, – подсказал тот, а все русы в гриднице разом взглянули на Торлейва.

– Способствовал тому, чтобы хазары пришли в эти области и перебили во множестве пленных христиан. Хазары до сих пор взимают дань с этих областей. И то, что теперь ты собрал войско и намерен вести его к пределам фемы Херсонес, не может не вызвать озабоченности у василевса и Синклита. Мы хотели бы получить от вас клятвенные заверения, что эти войска не предназначены для нападения на владения василевса в Таврии, а также не станут посягать на владения кагана близ Боспора Киммерийского, что может привести к новой войне между ромеями и хазарами. А это особенно нежелательно сейчас…

Здесь вдруг Георгий, переводивший речи посла, прервался на полуслове и раскашлялся. Приступ продолжался довольно долго: тщедушный скопец сгибался пополам, хватался за грудь, и на его морщинистом голом лице отображалось страдание.

Эльга сделала знак Малуше, и та подала Георгию чашу с медовым вином. Тот принял – у него дрожали руки, – отпил и поклонился Эльге.

– О, прошу меня простить, архонтисса, и патрикий, и ты, архонт… – кое-как отдышавшись, пробормотал он. – Зловещий мой недуг… Силы мои подорваны долгой службой цесарям… Итак, ты сказал, патрикий, василевс желает получить заверения, что русы больше не станут своими действиями при Боспоре Киммерийском побуждать хазар напасть на владения ромеев в Таврии.

Торлейв шагнул ближе к престолу Эльги и вполголоса произнес на северном языке те слова, перевести которые Георгию «помешал» кашель:

– В то время как все силы ромеев стянуты к Криту.

Святослав посмотрел на него, нахмурясь, потом улыбнулся:

– Боятся, стало быть, что я на Корсунь пойду, пока они с сарацинами ратятся?

– Хотят от тебя клятвы, что ты не станешь подвиги твоего отца повторять, – насмешливо сказал Торлейву Сфенкел, и Святослав засмеялся.

Георгий же потянулся к уху Диметриса и шепнул что-то – так тихо, что Торлейв не разобрал слов, к тому же голоса Сфенкела и Святослава его отвлекли. Но судя по тому, что при этом посол с явным любопытством воззрился на Торлейва, скопец перевел ему слова Сфенкела.

– Ромеи должны знать, что сами вызвали те события двадцать лет назад, – без улыбки сказал Торлейв по-славянски, предоставив перевод Георгию.

– Ты… твоим отцом был тот самый архонт Эльг, который захватил Таматарху, а потом стал союзником Песаха? – спросил Ипатос.

– Который более двух месяцев удерживал Никомедию? – добавил отец Ставракий, глядя на парня с живым любопытством.

Греки знали, что Торлейв – племянник княгини, но он не стал уточнять, что его отец Хельги, брат княгини – тот самый архонт Эльг, с которым посланцы Константина двадцать лет назад вели переговоры в захваченной Никомедии. Диметрис был, пожалуй, слишком молод, а Ипатос, в чьей черной бороде под углами рта виднелись густые пряди седины, вполне мог это помнить.

– Да, – коротко ответил Торлейв.

– Это сын моего брата Хельги, который двадцать лет назад захватил Самкрай, – подтвердила Эльга.

– А через несколько лет он со своей дружиной дошел до Никомедии и два месяца ее удерживал, – добавил Мистина. – После чего ушел через Босфор в море с хорошей добычей.

В те времена успехи Хельги Красного на Пропонтиде тревожили киевских бояр – племянник Олега Вещего не скрывал своих притязаний на стол дяди, и в нем Ингвар справедливо видел опасного соперника. Но теперь, когда Хельги более пятнадцати лет как был мертв, Мистина вспоминал те дни не без удовольствия.

– Тогда вам не покажется удивительным или необоснованным опасение василевса, как бы все это не случилось вновь, – заметил Георгий, пока Диметрис собирался с мыслями.

– Василевсу стоило бы отнести свое беспокойство на счет собственных своих слуг, – ответил Торлейв.

Малуша видела, что он волнуется: самый младший в этом собрании, он не обладал правом свободно высказывать свои мысли. Но речь шла о чести его отца, которого при князьях и послах открыто винили в вероломстве, и этого Торлейв не мог стерпеть.

– Именно ромеи побудили моего отца отправиться на Таматарху, хотя, как потом стало ясно, вовсе не рассчитывали, что он добьется там успеха, – продолжал Торлейв, поощренный взглядом Эльги и ее легким кивком. – А когда он сделал то, чего, как они думали, сделать был не способен и взял город, ваши стратиги в Херсонесе пытались отнять у него половину добычи, как будто сами сражались за нее! Подобного грабежа не стерпит ни один благородный человек.

– Архонт Эльг нарушил условия! – возразил Ипатос. – Я помню, он захватил в плен жителей Таматархи – христиан, и даже, кажется, с самим епископом…

– Ему не ставилось условий не брать пленных, – Торлейв прямо взглянул в недовольные карие глаза грека.

– Между ним и стратигом Херсонеса был заключен договор, по которому он не должен был трогать в городе ни людей, ни имущества.

– Это неправда. Но нам нет нужды спорить: пусть князь прикажет позвать Асмунда, он был в том походе с моим отцом и помнит условия договора. А если этого мало, то князь и княгиня могут позвать мою мать и позволить ей рассказать, что она помнит. Она тоже была с моим отцом в том походе и видела все своими глазами.

– Не стоит нам сейчас углубляться в раздоры прошлых лет! – с улыбкой заметил Георгий, но его серые глаза в сетке морщин не улыбались и сохраняли довольно злобное выражение. – Мы для того и проделали, по воле Романа августа, наш долгий и опасный путь, чтобы раз и навсегда предать забвению все былые раздоры и заложить основания мира, прочного, как камни Великой Церкви! И как сияет над Великим Городом купол Святой Софии, как вечно будет сиять над миром Христова вера, так вечна пусть будет дружба между русами и греками – этого Роман август желает всем сердцем.

Ясно было, что греки хотят замять разговор о походе Хельги Красного на Самкрай, но и Эльга не видела смысла в него углубляться. Важнее было то, что греки, помня о том случае, испытывали непритворное беспокойство: сейчас, когда все их военные силы на море были стянуты к Криту, где Никифор Фока собирался осаждать Хандак, Святослав, вздумай он и впрямь пойти на Корсунь, мог добиться успеха, а Роман не послал бы херсонитам никакой помощи.

Зато если греки наконец разделаются со своим столетним врагом, у них будут развязаны руки для обороны других краев державы, а то и расширения ее, отметила про себя Эльга. На русские земли им, конечно, посягать незачем, но в Таврии лодья русская и греческая так тесно трутся бортами, что вполне возможно столкновение.

– Однако со времен того похода прошло почти двадцать лет, – напомнил Мистина. – С тех пор многое изменилось. Брата княгини давно нет в живых, а наш князь, Святослав, имеет совершенно другие замыслы. И если ромеи не будут мешать тому, чтобы он мог свободно их осуществить, это, я так полагаю, даст им уверенность, что между русами и хазарами не будет ни дружбы, ни союзов во вред Романии.

– Такая уверенность была бы весьма ценна для нас, – согласился Диметрис. – Но для этого нам необходимо знать об этих замыслах подробно.

Все в гриднице обратили взоры на Святослава. Говорить ли о своих замыслах грекам и сколько говорить – мог решить только он сам.

– Могу сказать вам вот что… – Святослав не спешил, давая себе время подумать, чтобы не выдать лишнего. – Мой… предок Олег Вещий, заняв стол в Киеве, освободил от дани кагану не только племя полян, но и другие племена славянских языков. Радимичей, северян. Но кое-какие земли славян и сейчас платят дань кагану и тем усиливают его мощь. Даже поставляют ему воинов. Тех самых, в которых нуждаетесь и вы. Я намерен с этим покончить. Это лучшее доказательство дружбы, что я вам могу предложить. И если вы не враги себе, то мы договоримся так: я вправе освободить от дани каганату земли любых славян, которые им платят, а вы не вмешиваетесь.

– Но где лежат земли этих славян? – воскликнул Ипатос, едва дождавшись, чтобы князь умолк.

– Там, где греков никогда не было. Далеко на север и на восток от Таврии и от других владений Романии. Пойдет такой уговор?

– Но как же воины? Ты даешь слово, что, если тебе удадутся эти замыслы, те славяне больше не будут давать воинов кагану, зато ты будешь давать их нам?

– Это вы уж больно далеко глядите, – Святослав усмехнулся и покачал головой.

– Если бы мы не умели этого, держава Ромейская не простояла бы тысячу лет, – ответил Ипатос. – Но мне кажется, что сегодня мы уже слишком долго утомляли слух архонтиссы Елены разговорами о войне, противной женскому разуму и ее доброму сердцу…

Эльга улыбнулась, будто благодаря его за чуткость, но и ей было ясно: греки не удовлетворены объяснениями Святослава и им требуется время подумать.

– Завтра матушка и отдохнет, – молодой князь кивнул. – Я на лов еду с варягами. Не хотите ли со мной? Проедемся, а то от разговоров этих каждый день голова пухнет. Тогда и дело веселей пойдет.

– Несомненно, это большая честь и удовольствие! – при упоминании об охоте Диметрис непритворно оживился. – Архонтисса же сможет провести время за беседой с отцом Ставракием, что, видит Бог, доставит ей немало радости и принесет пользу душе!

* * *

Наутро греки поднялись в непривычно раннее для них время – до зари. Торлейв, явившись спозаранку, увел их вниз по Увозу, к месту встречи со Святославом: тот брал с собой гридей и две варяжские дружины. Слыша на дворе конский топот и шум сборов, Малуша невольно вздыхала. Ей бы радоваться – предстоящий день обещал хоть немного отдыха от суеты, но она уже тосковала, зная, что за весь день не увидит никого из них – ни Святослава, ни Торлейва. Будто два солнца ушли с неба… А может, они задержатся дня на два-три, как не раз бывало. И останется ей считать окорока и яйца для будущих пиров. Малуша мало понимала в переговорах и особенно путалась из-за того, что слушала речи на трех языках, но эти дни, несмотря на усталость, пролетали быстро и были для нее полны жизни. Почти целыми днями она могла тайком наблюдать за Святославом, стоя у стены близ стола с угощеньем; при каждом взгляде на него ее охватывало непонятное волнение, от чего делалось и тревожно, и радостно. С нетерпением она ждала, когда же сбудутся ее мечты – когда она перестанет быть служанкой княгини и появится в этой же гриднице уже среди боярынь: вольных, уважаемых, красиво одетых женщин из родовитых семей. Тогда она ничем не уступит Величане или Держане; родство с княгиней позволит ей занимать место не хуже, ну а красоте ее предстоит в ближайшие годы только расцветать. И тогда даже он, владыка земли Русской, чья мощь будет расти год от года, уже не будет смотреть сквозь нее, будто она всего лишь ходячая подставка для блюд и кувшинов!

На лов уехали Диметрис и Ипатос; третий посол, отец Ставракий, остался в гостевой избе. Около полудня он прислал отрока с просьбой принять его, и Эльга согласилась: она ждала, что сейчас, когда люди Романа и паракимомена Иосифа, присланные обсуждать дела военные, уехали, у нее будет случай поговорить с посланцем патриарха.

– Я был бы рад увидеть также твою невестку, архонтиссу Зою, если будет к тому ее и твое желание, – сказал отец Ставракий, когда Эльга приняла его у себя в избе. – Я должен открыть вам нечто, по воле патриарха, что весьма вас порадует.

– Давненько мы ожидаем от патриарха радостных вестей, – Эльга улыбнулась и кивнула Малуше, чтобы снарядила гонца на Щекавицу за Горяной.

Отец Ставракий был мужчиной средних лет, довольно приятной внешности, с опрятной рыжеватой бородкой, но рано облысевший: лишь венчик волос окружал обширную лысину, однако при этом сильнее привлекали внимание большие, чуть навыкате, умные глаза. Одет он был в длинный голубой камизий, с отделкой из синего узорного шелка на широких от плеча и узких от локтя рукавах, подпоясан тонким пояском. Схожие камизии, которые носили греческие царедворцы, были отделаны куда богаче, но в скромности одеяния пресвитера было особое достоинство, словно бы отсылавшее к чему-то неизмеримо высшему, нежели пышность земных одежд…

– Ты так хорошо говоришь по-славянски, похоже, что этот язык тебе родной, – заметила Эльга; отец Ставракий пришел без толмача. – Ты родом из Фракии? Из Болгарского царства?

– Нет, госпожа, мои предки были переселены в Вифинию из Солуни несколько веков назад – при Юстиниане августе. Они называли себя сагудатами, а ромеи зовут их слависианами. Они живут в стране Никомидийской своими общинами и даже имеют своих священников, хотя, разумеется, давным-давно уже исповедуют Христову веру, как и все жители Романии.

Эльга кивнула: о слависианах она слышала от своего брата Хельги, который двадцать лет назад в Никомедии свел с ними близкое знакомство.

– Но ромеями они себя не считают?

– Ромеи, архонтисса, это не только народ, – улыбнулся отец Ставракий. – Ромеи, как и римляне, – это все, в ком живет дух греческой мудрости и римской доблести. В Ромейской державе обитает множество разных народностей – и греки, и армяне, и сирийцы, и славяне, и болгары. Но все они – ромеи, если почитают Христа и повинуются василевсу.

Эльга улыбалась, стараясь не выдать своих чувств. Так этот человек – славянин, почти такой же, как поляне, древляне и кривичи. Однако, кроме владения славянским языком, ничто не отличает его от прочих подданных цесаря. Перед ней было живое доказательство – власть единого владыки и вера в единого бога сделают одним народом огромнейшей державы даже жителей совершенно разных укладов, общающихся на чуждом друг для друга языке.

– Патриарх принимает близко к сердцу твое желание приступить поскорее к строительству церкви русов, – говорил Ставракий, – и возрождению Росской епархии, созданной около ста лет назад, при патриархе Фотии. Но, как учит нас опыт, крайне опасно делать это в стране, где повелитель привержен идолам. Христиане живут в такой стране, будто на Везувии – огнедыщащей горе, что в любой миг может выдохнуть пламя и задушить цветы истинной веры огнем и пеплом. Еще в древние времена в Риме бывало так – языческие властители поднимали гонения на детей Христа, церкви разрушались, священные книги сжигались, бесценные реликвии гибли, священная утварь подвергалась разграблению, а христиане, не желающие отречься от своего Бога, умирали в муках. Заботясь о тебе, своей дочери духовной, патриарх не желает подвергнуть тебя и немногих наших единоверцев такой опасности…

Эльга слушала его спокойно. Она видела, что епископа – и тем более архиепископа, о котором она просила прошлым летом, в посольстве нет, но это ее уже не огорчало. За два года после возвращения из Царьграда она убедилась, что очень трудно будет не только расширить число христиан на Руси, но и сохранить хоть какие-то ростки Христовой веры при князе, который милосердие считает опасной слабостью. Отец Ставракий был прав: более упорные усилия по внедрению христианства только настроили бы против нее и сына, и часть дружины, и простой люд – тот ведь всегда следует за тем, кто показывает ему силу. Пусть ей доступно лишь самой посещать службы в церкви Ильи на Ручье и по воскресным дням кормить бедняков – это тоже служение Христу, а дальше он устроит всё по своей воле.

Но вот появилась Горяна в сопровождении своей служанки-ляхини. После самого первого приема она не приезжала на Святую гору и не виделась с послами, и ничто не могло бы доставить ей большую радость, чем беседа с иереем – посланцем патриарха.

– Теперь прошу вас, архонтиссы, проследовать за мной в наше скромное жилище, – пригласил их обеих отец Ставракий. – Вы увидите нечто, что я не хотел бы слишком часто трогать с места.

Эльга взглянула на Горяну и двинула бровями: что это за чудо нас ожидает? Отец Ставракий привел их в гостевой дом и указал на стол. На нем стояло нечто, прикрытое шелковым покровом. Коротко помолившись, отец Ставракий благоговейно снял покров, и обе княгини ахнули: на столе стоял ларец, сплошь покрытый резными пластинками слоновой кости, с узором из крестов и побегов, с фигурками людей.

– Что это?

– По велению патриарха, я привез для тебя… церковь Божию.

Эльга и Горяна изумленно вздохнули, во все глаза глядя на ларец. Видом своим он напоминал маленький дворец; так и казалось, что сейчас он примется расти и на глазах вырастет до размеров настоящей церкви. В полутьме избы ларец будто испускал легкое сияние. Завороженная, Эльга невольно вспомнила, как мечтала, будучи в Царьграде, найти тот волшебный платок из сказки, которым можно накрыть золотой город и унести к себе. И вот ее несбыточное желание исполнилось. Сам патриарх прислал ей чудо – стоит поднять крышку волшебного ларца, и из него выйдет церковь Божия во всем ее блеске, с цветными мозаиками, яркой росписью, порфировыми колоннами, бронзовыми узорными светильниками, сиянием сотен свечей, благоуханием ладана… И будто хор запел где-то в отдалении… Понятно, почему грек не хочет перемещать ларчик – иначе церковь встанет прямо здесь, посреди двора, на месте гостевого дома…

– Это величайший дар тебе от патриарха, – продолжал отец Ставракий, и в голосе его слышался восторг перед их изумлением. – Здесь частица мощей святых Кирика и матери его Иулитты, и, с благословения патриарха, на камне сем воздвигнута будет для тебя, архонтисса, новая церковь.

Эльга перевела дух. Она немного опомнилась, но чувство, будто она на небесах, в волшебном сияющем царстве, ушло не сразу. Да, конечно. Это не волшебный дворец. Это реликварий – ларец для хранения мощей святых.

– Тебе ведь известно, что под престолом всякой истинной церкви должны быть сокрыты святые мощи? – обратился к ней отец Ставракий.

Эльга кивнула. Об этом ей рассказал в Царьграде сам патриарх Полиевкт, и она еще тогда подумала, как это напоминает жертву, которую испокон веков клали в основание важных построек: святилищ, крепостей. Хотя мысль эта была нечестивая, и сила здесь совершенно в другом.

– От них же… бывают чудеса и исцеления, да? – спросила она.

– Не только. Сила и важность их намного больше, чем исцеления. Спаситель даровал нам останки святых, спасительные источники, многообразно изливающие благодеяния на достойных, дабы всякая литургия происходила при участии как церкви земной – живых наших единоверцев, так и церкви небесной – при участии усопших святых. Вам известно, кто были Кирик и Иулитта и каковы их подвиги?

Эльга покачала головой.

– Я знаю… – Горяна робко покосилась на Эльгу, – про деву Феклу Иконийскую…

Эльга печально улыбнулась: когда-то до замужества Горяна просто бредила Феклой Иконийской, девой-проповедницей, равноапостольной святой. В ожидании свадьбы княгиня запретила будущей невестке о ней упоминать, чтобы не навлечь беды, но избежать невзгод не удалось…

– Расскажи нам, – попросила она грека, не сводя глаз с реликвария. – Они были матерью и сыном, ты сказал?

– Иулитта тоже была родом из Иконии, и, разумеется, тоже любила равноапостольную Феклу, – улыбнулся отец Ставракий. – Она жила почти на триста лет позже, при Диоклетиане, римском императоре. Как и ты, архонтисса, происходила она из знатной и богатой семьи, овдовела еще молодой женщиной и осталась с маленьким сыном, Кириком, но от второго брака воздерживалась, желая вести благочестивую жизнь, занимаясь делами богоугодными…

Эльга слушала, как святая Иулитта бежала с сыном и двумя служанками от гонений на христиан сперва в одну область, потом в другую, скиталась по дорогам и просила милостыню, и невольно вспоминала себя в первое время вдовства. Бежать и скитаться ей не пришлось, да и Святославу было уже тринадцать, а не три, но сердце отзывалось на страдания той давно умершей женщины. Разве мало она видела таких судеб? Предслава овдовела с двумя маленькими детьми, утратила все, что имела. А была она, княгиня деревская, не первой и не последней молодой вдовой той войны – одной из многих тысяч.

– …Младенца Кирика, вырвав из рук матери, принесли Александру. Тот посадил его на колени к себе и сказал сладким голосом: «Оставайся со мной, будешь мне сыном, и сделаю тебя наследником всех богатств моих!» Но младенец был Христом умудрен – стал он отбиваться, закричал: «Я тоже христианин!» и так ударил Александра в бок ножкой, что тот взвыл от боли. Тогда свирепость зверя сменила показную его доброту: он схватил младенца за ногу и так ударил головой о мраморные ступени, что мигом вознесся дух его невинный к Господу. И возрадовалась Иулитта, что Господь удостоил сына ее венца вечной славы…

Эльга невольно бросила взгляд на Горяну: у той сейчас был младенец, маленький Олег, почти тех же лет, что святой Кирик. И, судя по горящему лицу, молодая княгиня видела себя и своего сына в том, о чем рассказывал отец Ставракий.

– …И едва закончила она молитву, как единым взмахом меча снес палач ей голову. Тела Кирика и Иулитты бросили в яму, с телами разных преступников, но две служанки ее ночью пришли, отыскали тела и погребли в пещере неподалеку от Тарса. Позднее же, когда правил в Романии благочестивый Константин и свет истинной веры воссиял, одна из тех служанок указала место, где погребены были святые, и устремились туда толпы христиан. Мощи их извлекли, и от них произошло множество чудес и исцелений…

Отец Ставракий замолчал, наступила тишина, но Эльге казалось, что вокруг нее в этой полутемной избе грохочет сражение – между добром и злом, между свирепостью ненависти и силой любви. Та женщина жила веков семь назад и была римлянкой, но вот ромей-слависианин рассказывает о ней им, Эльге и Горяне, княгиням русов, и им кажется, что все они – Иулитта с Кириком, Константин Великий с его матерью Еленой, отец Ставракий и Горяна с ее малым чадом – члены одной огромной семьи, через века и земли связанные любовью и жаждой спасения. Эта семья была рядом, раскрывала объятия всякому, кто не убоится временных, кратких страданий ради вечного блаженства. Имя этой семьи – Иисус Христос, имя блаженства тоже – Иисус Христос. И зримая, ощутимая частица его, живое доказательство, частица мощей двух святых – здесь, в этом волшебном ларце. Будто залог царствия небесного – в двух шагах от тебя.

– А можно нам их увидеть? – едва дыша от волнения, прошептала Горяна.

– Их нельзя увидеть, – отец Ставракий качнул головой. – Частица святых мощей зашита в антиминс – это такой особый плат, на нем печать патриархова. Сей антиминс – сам все равно что честная церковь, ибо в нем благодать. Его можно хоть на пень возложить, и тогда сей пень обратится в престол. Потому я и сказал, что в сем ларце – церковь.

– Так значит, тебе дано право построить церковь и служить там, хотя у нас нет своего епископа? – спросила Эльга.

– Иерей, кому вручен антиминс, служит от имени епископа. – Отец Ставракий поклонился, и в поклоне его явственно сквозила убежденность в своем недостоинстве и гордость, что его все же признали достойным. – Полагается святые мощи доставлять крестным ходом, но патриарх повелел мне держать сию ценность в тайне, пока не будет уверенности, что она в безопасности. Поэтому я и открыл мою тайну только вам двум, благочестивым женщинам. Вы сами судите, можно ли о сем ведать прочим – язычникам, и не будет ли святыне какой опасности от нечестивых рук.

– Если князь узнает… – заикнулась Горяна и помрачнела опять.

– Пока нам лучше помолчать об этом, – заметила Эльга. – Я сообщу ему – когда будет подходящее время. Он должен знать о том, что я хочу построить церковь и теперь имею к тому возможность. Но нужно выбрать час, когда он примет это легче и не станет злиться…

– Если он только посмеет… – горячо воскликнула Горяна и встала, будто желая немедленно заслонить собой мощевик, – пусть мне тоже голову рубит своим мечом, иначе я не позволю им даже коснуться… Пусть и дитяте нашему голову разобьет о ступени – уж лучше и нам во врата райские войти к Господу, чем терпеть поругание святынь!

– Ой, что ты выдумываешь! – Эльга поморщилась. Испытания не сломили гордый дух Горяны. – Не скажи ему ничего такого. Он, ясен день, не убьет своего сына, но… это еще сильнее его восстановит против наших замыслов.

Когда Эльга вернулась к себе, там ее ждал Мистина. Ему пришлось уехать с самого утра: на заре городской дозор обнаружил близ урочища Гончары труп неизвестного варяга, с перерезанным горлом, и воеводе пришлось ехать разбирать дело.

При виде Эльги он встал и шагнул навстречу. Она поспешно подошла и обняла его, прижалась к груди и замерла, вдыхая его запах. После общения с отцом Ставракисом, всех мыслей и образов, что навеяла беседа с ним, близость Мистины давала ей чувство, будто она побывала за морем, а теперь вернулась в родной дом.

Он обнял ее, наклонился и поцеловал – не ждал сейчас проявлений любви, но откликался на них с той же охотой, что и двадцать лет назад. В каком бы настроении он ни был – усталый, раздосадованный, разгневанный, – на его любви к Эльге это никак не сказывалось. И, как и прежде, ничто на свете не было для нее приятнее, чем прикосновение его теплых губ.

Совка поклонилась – дескать, готово. Мистина, с утра не выбравший времени поесть, принялся за окорок, а Эльга просто сидела напротив за столом и смотрела на него. На сороковом году жизни ее, бабушку двоих внуков, страстное влечение уже не так сильно томило, как в юные годы, но видеть лицо Мистины с его горбинкой от старого перелома на носу, слушать его голос доставляло ей все то же удовольствие. Ей даже нравилось смотреть, как он ест.

– Так что с тем варягом? Ты выяснил, что за труп?

– Да, – Мистина кивнул. – Его опознали поморяне Далемира. Сказали, наш. Они же сказали, и кто его кончил.

– Вот как! – Эльга изумилась столь быстрому решению дела. – Это кто-то из них же, из своих, да?

– Нет. Это кое-кто из Гончаров. Они показали два дома, но не знали верно, в котором живет убийца. Но они точно знали, из-за чего все вышло.

– Из-за чего?

– А помнишь, на Купалиях драка была из-за гончаровой женки? Вот эта женка опять в деле. Лесота, варяг, кто тогда едва на нож не нарвался, в городе ее сыскал, и вот они вдвоем до сих пор… купальские круги водили. Пойдет женка будто к корове, а взабыль… Как говорится, нивушку я жала, в борозде лежала. А если ее со двора не пускали, то он по ночам прямо на двор лазил. Сейчас ведь лето, можно хоть в клети, хоть прямо под плетнем… «ладу петь». Ну вот и допелись. Гончар, хоть и бит был, отваги не растерял. Лесота ночью шел один, видоков, как все было, нет. Но живет бабенка в пятидесяти шагах от того оврага, где труп нашли.

– Повадился кувшин по воду ходить, здесь ему и голову сломить… А мужа-то нашли?

– Да. Он и не прятался.

– И что?

– Не сознается пока, но я его в поруб засадил. Варяги было заявляли, что будут искать кровной мести, но я им сказал, что Лесоте еще повезло: если бы гончар сразу пошел ко мне с жалобой и варяга бы взяли с чужой женой, то разрубили бы на пять частей при помощи плужного лемеха. А так он умер быстро и даже не понял.

– Ужас какой! – Эльга закрыла глаза, отгоняя вновь набежавшие образы мучений Иулитты. – Ты это сам придумал – про лемех?

– Нет, слышал от гостей каких-то. Так что пусть гончар в порубе тихо посидит, пока варяги не уберутся. Потом выпущу. А то будет он сейчас по городу ходить и хвастать, мол, жены полюбовника на нож поддел – так варяги не стерпят, будут драки, и трупы лягут ковром. Ох! – Мистина закрыл лицо руками и протер глаза. – Хоть бы этих избыть поскорее! Но теперь пока с греками не развяжемся, Святша их не уведет.

– Отдать бы их грекам! – осенило Эльгу. – Они как раз воев просят. Сразу бы два угодья – и им хорошо, и нам.

– Я бы их отдал хоть сейчас. Но Святша не уступит. Он хочет сам в поход идти.

– Когда он вернется с лова… – Эльга помедлила, собираясь с мыслями, – я предложу ему и грекам такой уговор: он отдает варягов на Крит, а Роман за это обещает молчать, когда Святша будет щипать хазарских данников. Разве плохо? Мы выиграем куда больше, чем потеряем. Этот поход на угличей и так много чести не сулит. А вот свобода воевать на границах каганата стоит угличанских даней за все двадцать лет. Разве не так? И разве не этого он хочет?

Мистина не ответил, постукивая рукоятью ножа по столу. В его глубоко посаженных серых глазах отражались сосредоточенность и просветленность – как бывало, когда он нападал на хорошую мысль.

– На Крит, значит… – пробормотал он. – Может статься, мы и сумеем их туда отправить. Но вот что получится… – Он отложил нож, встал и медленно прошелся по избе, двигая для разминки правым плечом; Эльга давно привыкла видеть это движение и каждый раз невольно улыбалась. – Допустим, у них все сладится на Крите, они покончат с сарацинами на Критском море и смогут свободнее распоряжаться своими силами. А Святослав, допустим, с помощью Перуна завладеет радимичами, вятичами, булгарами и выйдет к каганату. Допустим, он достигнет Боспора Киммерийского, а там уже земли, которые греки считают своими. Ты ведь знаешь – если какие-то земли когда-то принадлежали им, они от них уже не откажутся. Корчев когда-то был греческим, Самкрай тоже, и они мирятся с тем, что там хазары, только по необходимости. Эти земли они нам не уступят так легко, как радимичей и вятичей. Значит, если все добьются того, чего хотят, это неминуемо приведет нас с греками к столкновению в Восточной Таврии. Каганат – противник и им, и нам. Но союзниками мы будем только до тех пор, пока один из нас не выйдет к его границам. А тогда второй немедленно станет союзником кагана, понимаешь?

– И ты думаешь, это будут греки?

– Не знаю. Я не вещун. Но получится опять так, как было у Хельги Красного с греками и Песахом. Что василевс, что каган пытаются использовать нас против другого, а если меч русов вдруг проявляет собственную волю, дружба кончается, и нам приходится менять союзника.

Эльга помолчала, мысленно следуя по цепочке назад и отыскивая то место, достичь которого можно без опасности такой войны. Дико было думать о новой войне с греками, которые только что подарили ей чудо. Но царство Божие – на небе, а здесь на земле властвуют совсем иные силы и стремления. И как отец Ставракий открывал ей первое, так Мистина воплощал в ее глазах второе – куда более знакомое и привычное.

– Но это не мешает нам стремиться к власти над хазарскими данниками, – заметила она. – Их мы можем захватить без столкновения с греками. А там…

– Ввяжемся в драку, а там поглядим? Тогда уже нужно будет суметь вовремя остановиться. А это, когда все получается, очень трудно. Я знаю.

– До этого еще далеко. Но дружба Романа облегчит нам первые шаги, а для этой дружбы лучше отдать ему варягов. Если бы только Святша согласился! – Эльга всплеснула руками. – Господи, вразуми его!

Мистина выразительно посмотрел на нее и помолчал.

– За вашего Господа я не ручаюсь… Но кое-кто пониже, я думаю, нашего князя вразумит…

Эльга подошла к нему вплотную и положила руки ему на грудь. Мистина накрыл их своими. И снова пришло к ней чувство мира – пока он рядом, она закрыта от всех бурь.

– Пойдем отдохнем, – Мистина кивнул ей в сторону спального покоя. – Могут нам дать немного тишины, хотя бы пока князь не вернулся…

– И больше никого не убили… – подхватила Эльга.

– Ну или нам еще об этом не донесли… Девки, – Мистина глянул на Совку и Малушу, – упредите во дворе, что, если сейчас епископ от Оттона прискачет, пусть обождет.

* * *

Адальберт приветствует возлюбленную сестру во Христе Бертруду

Закончился комплеторий[29], и отныне печать молчания замыкает наши уста, однако говорить с тобою я могу и не нарушая печати. Посему спешу сообщить тебе, драгоценная моя сестра, удивительную и печальную новость. У Святого Альбана скончался почтенный Либуций – после краткой внезапной болезни предал душу свою в руки Господа. А ведь был он еще не очень стар – ему не было и пятидесяти, и довольно крепок здоровьем для этих лет, иначе архиепископ и король не избрали бы его для должности епископа ругов, каковая обязанность, конечно, требует для исполнения немалых сил духовных и телесных. Мне сообщил об этом добрый наш наставник, отец Лейдрад, по письму от архиепископа Вильгельма. Архиепископ не забыл и меня – с истинно братской любовью осведомляется о моем здоровье и благополучии. Сердце мое радуется его привету – хоть положение наше так различно, поскольку отец его неизмеримо выше моего, мать у нас общая, и она завещала нам любить друг друга по-братски. Ради ее памяти мне ценен его привет – ибо какие блага может дать архиепископ либо даже сам король, мне, который отказался от всех земных благ и ценит лишь одно, величайшее благо – новую встречу с тобой, роза души моей. А достижение этого блага зависит лишь от меня одного, от усердных моих трудов, и ни милость сильных мира сего, ни их жестокая вражда не могут ни приблизить меня к этому благу, ни отдалить.

О чем еще поведать тебе, моя дорогая, лишь бы не прерывать беседы с тобой, пока есть у меня время? Вернулся ко двору епископ Лиутпранд в расстроенном здоровье и негодующем расположении духа. Несмотря на всю мудрость и усердие, ни в чем он не преуспел и даже не сумел повидать императора Романа. Мажордом его неизменно отвечал, что император занят и не может его принять. Еще бы ему не быть занятым, как в негодовании рассказал Лиутпранд. С утра до ночи он загружен государственными делами, как раб в каменоломне – своим трудом: сидит на ипподроме, обедает с Синклитом, раздает деньги нищим. В полдень он играет в мяч, не уступая ловкостью и силой ни одному из соперников, потом с торжественной свитой отправляется на охоту и еще до ночи добывает мужественной своей рукой четырех огромных кабанов. Ну а ночью он тоже не ведает покоя от дел державных: слушает игру и пение, наблюдает за представлениями гимнастов и мимов, принимает множество женщин… Ну а другие дела, те, что касаются управления государством, он целиком отдал в руки своих скопцов – Иосифа и Иоанна, и те так заняты, что принять посла от благочестивейшего нашего короля им, разумеется, недосуг… Но лучше уж я закончу это письмо, моя нежная голубка, чем стану утомлять твой слух досадой доброго епископа, огорченного, что не из-за недостатка усердия не сумел выполнить поручение благочестивейшего нашего короля. Обещаю, когда мы встретимся, я ни слова не скажу о сих недостойных тебя предметах, а буду лишь славить Господа, чтобы дал мне вновь увидеть твое личико. Прощай, любезная сестра, процветай в глазах Господа и удостой воспоминаньем своего недостойного брата – Адальберта…

* * *

Ловцы вернулись почти ночью, когда в Киеве уже спали; Эльге пришлось подняться и вновь одеться, чтобы выйти посмотреть добычу. Привезли трех туров, уже разделанные туши и головы отдельно: одного отдали в Олеговы дома варягам, другого забрал себе Святослав, а третьего он поднес матери – для следующих пиров. Собственноручно им добытый тур, самый крупный из трех, был уже частично съеден, но мяса огромной туши оставалось столько, что часть необходимо было солить впрок, чтобы не пропало.

– Как вы, все целы? – спросила Эльга, при свете факела осматривая добычу и огромные рогатые головы лесных быков.

– Все хорошо, – отмахнулся Святослав. – Двух лошадей потеряли, да Сфеня в речке искупался. А этот, Диметрис, парень не промах оказался! Был бы я Романом, тоже бы его за ловкость патрикием назначил!

Судя по голосу, после выезда князь потеплел к старшему послу, и это уже было удачей. Следующий день мужчины отвели на отдых, а женщины – на возню с добычей: что готовить на стол, что припасать впрок. На второй день было назначено продолжение переговоров. Но еще утром, задолго до полудня, Мистине сообщили, что к нему прибыл гость. В этот раз Мистина провел ночь у себя дома, на Свенельдовом дворе. Два года живя без жены, он имел обыкновение завтракать в старой отцовской избе, где хозяйничала молодая жена его брата, и гостя провели сюда.

– Бужь жив, Пестряныч! – Величана от удивления всплеснула руками. – Тебя княгиня прислала? Случилось что?

– Нет, – Торлейв улыбнулся, – я сам по себе.

– Прошу, садись! – Величана указала за стол.

– Я не голоден, матушка покормила. Если позволишь, воевода… – он поклонился Мистине, еще сидевшему за столом.

– Так ты ко мне? – усмехнулся Мистина.

– А ты что подумал? – Торлейв засмеялся. – К тебе, воевода. Позволь слово молвить?

– Здесь или…

– Лучше или.

– Ну, если не хочешь есть, то пойдем ко мне.

Они прошли по мосткам через широкий двор, направляясь в «новую» избу, которая стала называться так двадцать с лишним лет назад, когда Свенельд поставил ее для сына после его женитьбы на Уте. Тогда же появилась еще одна – «изба Держаны», позже звавшаяся просто девичьей избой. В былые годы в ней и на дворе было не протолкнуться от ребятни: Ута родила с годами шестерых детей, и к тому же у нее воспитывались чужие дети, заложники, знатные сироты. Предслава, Деляна, Живляна, Дивуша, трое их братьев – одни появлялись, другие вырастали и уходили, но порой их бывало до десятка. Два года назад все это оживление утихло: Ута уехала, забрав младшую дочь и троих сыновей, Мистина остался в избе один. Год с лишним за хозяйством у него смотрели ключница и две Лютовы хоти, да две старшие дочери, уже замужние, заглядывали по очереди. Прошлым летом появилась Величана, двор обрел настоящую хозяйку, освободившую воеводу от всех забот. Что он сам может снова жениться, никому и в голову не приходило, хотя он был в расцвете сил.

Однако по виду его жилой избы никто не подумал бы, что за домом некому глядеть. Было чисто, пол выметен, печь вычищена, на полках блестит серебряная посуда – воплощение богатства и удачи знатного человека.

– Садись, – Мистина кивнул Торлейву на скамью и сам сел напротив. – Ты хотел меня повидать до того, как мы все увидимся с греками?

– Да.

Торлейв уже не улыбался, и по легким движениям его рук Мистина понял, что молодой его друг волнуется.

– Они вчера были у меня, то есть у матери, в гостях. Акилина им читала на память Гомера и Солона, мать рассказывала про осаду Таматархи… Ипатос так обомлел, что едва не посватался.

– К матери или к Акилине?

Торлейв фыркнул от смеха:

– К матери. Поднесли ей мафорий и паволоку, мне – вот что.

Он вынул из мешочка на поясе круглую золотую пряжку и протянул Мистине.

Тот взял и повернул к окну: золото, узор в виде листвы, самоцветы – темно-красные и бледно-зеленые.

– Богато! – Он вернул пряжку Торлейву.

– И десять номисм в мешочке.

– Ого! Посол так благодарен, что ты его от быка спас?

О случае с быком Мистина уже слышал вчера, когда вернувшиеся ловцы, усталые и довольные, наперебой повествовали о своих подвигах. Ловчие нашли для князя небольшое стадо из трех молодых быков: одного взял сам Святослав, второго его гриди – после того как бык поддел рогами Сфенкела вместе с лошадью и зашвырнул в реку.

Третий бык, самый молодой и резвый, успел пересечь поток и был настигнут у самых зарослей на другом берегу – не кем иным, как патрикием Диметрисом. Настигая быка, он с разгону ударил его копьем с широким наконечником под левую лопатку, как не раз во время царских охот бил кабанов. Но бык оказался крупнее, чем привычная греку дичь – до сердца наконечник не достал, раненый бык прянул в сторону и вырвал копье из рук ловца. От рывка Диметрис сам едва не вылетел из седла; обезоруженный, вцепился в поводья, стараясь совладать с испуганной лошадью, а бык уже развернулся к нему. Но не успел грек и подумать, что делать, как у него на глазах в открытое горло тура ударил наконечник копья – Торлейв подскакал справа и, подняв коня на дыбы, ударил с разворота прямо под челюсть. Острое железо пронзило голову быка снизу и прошло череп насквозь. Бык рухнул, не сделав больше ни шагу; земля дрогнула под ногами.

– Мы должны еще раз поблагодарить тебя за помощь, – говорил Ипатос Торлейву, когда ловцы уже расположились отдыхать. – Это был подвиг редкой силы и ловкости для человека столь юных лет.

– Роман август немногим меня старше, а тоже в таких делах отличается, – смеялся Торлейв.

– Твоя мать позволит нам завтра зайти к ней и поблагодарить за то, что вырастила такого прекрасного сына?

– Я передам ей, – Торлейв несколько удивился, – думаю, она рада будет принять таких уважаемых людей.

На другой день Торлейв отвез троих греков к своей матери. Хельги Красный оставил вдове и сыну богатое наследство: ко времени гибели он имел в Корчеве свой двор, челядь, дорогую утварь, товары, связи и немало серебра, пущенного в торговый оборот. Ради этих дел Пестрянка – она предпочитала имя Фастрид, в память о муже, который первое время знакомства называл ее так, – еще три года прожила в Корчеве уже после того, как получила весть о смерти мужа и проводила на Русь большую часть его уцелевших людей во главе с Перезваном. Часть она оставила при себе; дождалась возвращения караванов с китайским шелком, и только получив свою долю товара и прибыли, наконец отправилась морем вокруг Таврии к устью Днепра и на Русь. Когда они прибыли, Торлейву было уже шесть лет и он говорил, насколько это доступно ребенку, по-гречески и по-хазарски. Привезенная матерью челядь почти целиком состояла из греков и хазар, поэтому речь своего детства Торлейв не забыл, а только улучшил с годами; а когда ему исполнилось двенадцать, княгиня стала посылать смышленого отрока за Греческое море со своими торговыми людьми. Пестрянка и сейчас сохранила кое-какие связи, помогавшие сбывать челядь в каганат и сарацинские страны на Гурганском море, а взамен добывать редкие и дорогие шелка или булатные мечи. Замуж она больше не выходила, хотя до богатой молодой вдовы, «почти княгини», охотников было много. Они так и прожили вдвоем с сыном, но Пестрянка не жаловалась, а лишь сама дивилась своей причудливой судьбе.

Неудивительно, что греки хвалили Торлейва перед его матерью за своевременную помощь. Но Мистина и сам понимал – дело не только в этом, и не о том Торлейв приехал рассказать ему, как ключница Акилина, бывшая служанка ритора в Царьграде, бывшая блудница и бывшая монахиня, читала послам стихи мудреца Солона.

Торлейв молча взглянул на него, и у Мистины дрогнуло сердце. В этом взгляде была целая связка мыслей, которых не ждешь от молодых; пробрала дрожь от восхищения и горячей надежды.

– Опасность была так велика? – неспешно осведомился Мистина.

– Да не так чтобы. Они больше другого хотели.

– Но ты же не поддался? – Мистина улыбнулся правой стороной рта. – Твоему отцу это бы не понравилось!

Торлейв не выдержал и захохотал.

– Отца моего тоже поминали. Говорили, как много о нем слышали, а их папас[30] даже его видел, еще когда сам мальцом был, в Никомедии. Говорили, как приятно им повидать сына брата архонтиссы, который так прославился подвигами от дальних северных морей до Гургана. Что, стало быть, если бы мне была судьба самому занять престол, то я бы его только украсил и прославил свою державу.

Мистина внимательно смотрел на него своими стальными глазами и мысленно видел, как много лет назад на этом же месте напротив него сидел Хельги Красный. Лицом Торлейв напоминал скорее Пестрянку, поэтому был несколько миловиднее, чем Хельги, но глаза и брови у него были те самые. Глаза человека, который не один год стремился к обладанию киевским столом.

– А еще чего они от тебя хотели? – ровным голосом спросил Мистина.

Если уж Торлейв сам к нему пришел, значит, намерен поделиться.

– Очень их тревожит, не собирается ли князь наш на Корсуньскую страну. Он собрал наемников – греки об этом знают, – не хочет помогать войском Роману, но ведает, что все Романовы войска – на Крите.

– Но князь ведь их заверил… они ему не верят?

– Они мнят, что лукавит он.

– По себе судят?

– Нет. Там на лову… поморяне кричали, что-де бы малость – и сам посол быку в добычу пошел бы! Раззявы они все, греки, тонконогие… дровосеки! Что мы-де скоро греков на рогатины поднимем, как быков. И всякое обидное. Они и заволновались. Боятся за Корсунь.

– Откуда, йотунов свет, эти слухи про Корсунь? – Мистина хлопнул себя по колену.

– Греки спрашивали мою мать. Ну, про ее молодость, как такая молодая женщина в первый же год замужества оказалась так далеко от дома… Тогда ведь мой отец всех обманул, да?

– Мы с Ингваром, то есть князем, всех обманули. Асмунд якобы собрал войско, чтобы идти на Корсунь, а взабыль двинулся на Самкрай. А Хельги должен был открыть ему ворота, раньше всех туда попавши – с купцами-жидинами.

– Греки не знали в точности, как там было, но знали, что в тот раз великий урон понесли из-за нашего обмана. Русы для вида одно делали, а сами другое замышляли. Из-за этого у греков потеряна Сугдея, и до сих про все области, что Песах тогда захватил, платят дань кагану. Боятся греки, что Святослав опять ту же уловку затеял. Намекали, что будь он христианин, он мог бы поклясться именем Божьим и пролить мир в их сердца. Но он клянется мечом перед идолом Перуна… А я – христианин, и поэтому мне, человеку из рода архонтов, они поверят. Если я скажу им правду, то сам Роман август будет считать меня своим истинным другом и услуг моих не забудет, сколько жив…

– И что ты им сказал? – Мистина прекрасно понял, о чем ему сейчас рассказывают.

– Сказал, что хочу быть другом Роману августу, но пока мне ничего, кроме того, что в гриднице объявлялось, неведомо. Но что, если я узнаю нечто иное…

Торлейв замолчал, но это молчание было весьма красноречиво. Мистина ждал, чувствуя, как сильно бьется сердце. Это было дело как раз из тех, которые он хорошо понимал. Торлейв пришел к нему сам. Давая понять, что на его стороне. Сделал шаг навстречу. Молодой парень из числа кровной родни Вещего, с детских лет потеряв отца и оставшись старшим мужчиной в доме, он имел большие возможности, но из-за этого и подвергался опасности. Даже для греков завладеть его душой было бы вовсе не бесполезно – они имеют опыт выращивания своих притязателей на чужие престолы. Но Торлейву, что в его возрасте редкость, хватило ума понять: в одиночку он пропадет. Ему предстояло выбрать себе истинного друга – Романа, Святослава или кого-то другого. Со всей киевской русской верхушкой, не исключая и Мистину, он состоял в родстве или свойстве, но ради собственной безопасности должен был заручиться чьей-то особой дружбой. А Святослав, грубо оскорбив Улеба, своего брата, оттолкнул от себя и других.

– Беда в том… – начал Мистина, – что я тоже не знаю ничего сверх того… Но не могу поручиться за будущее. Я тоже слышал от варягов, что они жаждут пойти на Корсунь. И если их добыча с угличей не оправдает ожиданий… Они могут или вынудить Святослава пойти туда, или отправиться туда без его согласия. Не станет же он с ними драться ради херсонитов!

– Я верно понял, что ты… и княгиня вовсе не хотите, чтобы князь пошел на Корсунь?

– Ты сам можешь понять, как мало нам нужен еще один раздор и разрыв договора. Я-то помню, чего нам стоило заключение этого договора – я ради него всю Вифинию прошел и чуть на пику катафракта не сел в Ираклии, как тур на копье. Десять тысяч человек мы положили в том клятом царстве Греческом ради этого договора! Тысяча живьем сгорела на Босфоре, самого Ингвара едва живым вынесли! И теперь все это псу под хвост пустить?

– Мой отец и его люди… погибли на Гургане, – Торлейв взглянул ему в глаза. – И я хочу, чтобы Святослав занял земли всех хазарских данников. Дошел до каганата. И открыл нам дорогу на Гурган – туда, где погиб мой отец. Всем нам, всей руси. Чтобы мы могли прийти туда всей силой – и там остаться, если захотим. А если он сейчас поссорится с Романом из-за добычи в Корсуньской стране… мои дети никогда не увидят Гургана.

– Ты истинно этого хочешь?

Торлейв молча коснулся рукояти корляга на боку, потом приложил пальцы ко лбу и обоим глазам. Христианам не следует клясться крестом или именем Божьим, и он клялся своим мечом, как его отец и все знатные мужчины вокруг него.

Мистина помолчал. Эта клятва значила гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. У них с молодым братаничем Эльги были общие желания и устремления. Общее понимание того пути, по которому стоит вести корабль державы Русской. И в придачу Торлейв обладал умом и сердцем, которые делали это единение особенно ценным. Мистина проклял бы сам себя, если бы упустил такого союзника.

– Тогда вот что… – заговорил Мистина. – Сделай для меня безделицу некую. Прокатись сейчас к Олеговым домам… Ты знаешь, что поморянина одного зарезали в овраге третьего дня?

– Да. Мне мать рассказала. Нашли головника?

– Да. Но варяги еще об этом не знают. Я обещал прислать рассказать им, когда кого-то найду, но пока еще не посылал. Так вот – я хочу, чтобы ты поехал к ним, нашел Далемира, из поморян, и рассказал: взяли гончара по имени Зазим, он посажен в поруб, и князь разберет дело, когда с греками развяжется и у него досуг появится. Повидайся с этими, кто с вами на лов ездил – Камен и Видобож, да? Они тебя позовут выпить, все такое, как водится. И скажи: глуподыры вы, все на Корсунь хотите, а чего там взять, в этой Корсуни? То ли дело остров Крит – его эмиры полтораста лет все царство Греческое грабят, в полон десятками тысяч продают, вот где богатство-то! Золота по уши! Роман просит воинов в помощь, обещает добычу справедливую. Скажи, сам думаю у матери скотов попросить, дружину снарядить да на Крит с Никифором Фокой податься. Вот там будет и золото коробами, и порты шелковые возами, и девки табунами, вернусь богатым, как Фафнир…

– А-а-а… они ж не знают, да? – сообразил Торлейв. – Что Роман воев просит?

– Откуда? Греки же с ними бесед не ведут.

Торлейв помолчал, оценивая возможные последствия такой дружеской беседы. Потом хмыкнул.

– Ты этим услугу окажешь сразу всем, – добавил Мистина. – И нам с княгиней, и послам, и Роману. И даже Святославу, пусть ему лучше пока об этом не знать. Ты парень ловкий, справишься. Да?

– Я постараюсь. И если справлюсь… – Торлейв снова взглянул Мистине в глаза, и во взгляде его мелькнуло выражение ребенка, который хочет попросить о том, в чем ему, как он ожидает, откажут. – Если мне будет нужно… ты в моем деле мне подсобишь?

Мистина не удивился: его помощь могла пригодиться даже знатным людям в самых разных делах. То же посадничество – родом и умом Торлейв для него годился отлично, но был молод, и к тому же Эльге, чтобы добыть эти места для своих людей, приходилось спорить со Святославом.

– «Винум син скаль манн вин вера»[31], – Мистина улыбнулся. – А я ценю своих друзей.

Торлейв благодарно улыбнулся и встал.

– Так я поеду. В Олеговы дома.

– Поезжай. И можешь потом тайком намекнуть грекам, что делаешь для их спокойствия все, что в твоих силах. Кто у них главный взабыль, не этот же Улль[32] косоглазый? Самый старый, который к твоей матери присватывается?

– Нет, – Торлейв качнул головой. – Главный у них Георгий.

– Скопец? – Мистина поднял брови.

– Ну да. Я сразу заподозрил, как увидел, что это он решает, чего из речей переводить, а что нет, если Диметрис ляпнет лишнее. А теперь я уверен: Георгий – человек Иосифа. Иосиф со своими скопцами управляет державой, пока Роман развлекается.

– И нам надо успеть сделать свои дела, пока Роман… не доразвлекался. Ну, поезжай.

Мистина встал и проводил гостя до двери. На прощание слегка коснулся рукой плеча, будто передавая каплю своей знаменитой удачи. И подумал, стоя на крыльце и глядя, как Торлейв садится на коня: соблазнить варягов сокровищами Крита – не такое уж сложное дело, можно было кого-то из своих оружников послать. Но похоже, сегодняшний день дал ему еще одного «младшего брата» – того, которого ему порой так не хватало.

* * *

Последствия этой беседы сказались уже скоро. Первую весть об этом, как Мистина и ожидал, на княжий двор на Щекавице принес Ингвар-младший.

– Наши вожди просили меня пойти к тебе от их имени, – сказал он Святославу, имея в виду вожаков наемных дружин, – и сказать, что они считают неправильным идти походом на угличей, когда можно отдать свои мечи Роману и взять долю очень хорошей добычи на Крите. Они предлагают тебе обратить свою доблесть туда.

– Они… предлагают мне? – Святослав едва поверил ушам. – Эти шишки заморские хотят за меня решать, где им воевать?

– Я сказал им, что это не очень хорошая затея. Но они ведь не из числа твоих подданных, они сражаются за долю добычи, и вполне понятно, что стремятся туда, где добыча больше и лучше.

– Нет, – отрезал Святослав. – Когда их нанимали, им ведь было сказано, куда их поведут?

– Да, я не скрыл этого от них.

– Ну так пусть идут куда сказано и не жужжат.

– Я предвидел, что ты дашь такой ответ. И они сказали, что если так, то они желают сами говорить с тобой, здесь у тебя или в Олеговых домах, как тебе будет угодно.

Святослав стиснул зубы и перевел дух, подавляя негодование.

– Хорошо. Я выслушаю их. Пусть выберут троих самых толковых и те приходят завтра сюда.

– Я передам им.

– Я думал, ты еще в Бьёрко договорился с ними раз и навсегда! – в досаде бросил Святослав.

– Я с ними договорился и напомнил им об этом, – спокойно ответил Ингвар; он был готов к тому, что на него обрушится неудовольствие обеих сторон. – Но они сказали, что там не знали о возможности взять добычу лучше. Пусть уж они сами тебе это скажут.

Эльге племянник тоже сообщил эту новость, и она объявила грекам, что-де слишком устала от переговоров и нуждается в отдыхе. На самом деле княгиня приободрилась, но решила дать время неожиданным союзникам сделать свой ход. Каждый из этих «морских конунгов» был не особенно знатен или могуч сам по себе, но их было более двух десятков, и вместе, объединенные общей целью, они представляли силу, с которой даже князьям стоило считаться.

До конца дня в Олеговых домах шел шум и спор, но назавтра к полудню на княжий двор явились трое: поморянин Видобож, свей Агнар и датчанин Торбен. Избранники вождей были одеты в лучшие цветные одежды, с лучшим своим оружием, с расчесанными бородами; на железной шейной гривне худощавого светловолосого Агнара позвякивали нанизанные на нее «молоточки Тора», тоже железные, и шесть-семь серебряных колец разного вида и размера; у Торбена простые проволочные колечки из серебра были нанизаны на браслет, как у него на родине принято носить свои сбережения. Сразу было видно, что явились уважаемые и достойные люди, а не шваль из гавани в рубашке из одних заплат.

Первым заговорил Торбен – мужчина лет пятидесяти, очень высокий, полный, с полуседыми темными волосами и темной бородой. Он производил впечатление человека солидного, возможно, и потому, что имел под началом два морских корабля (оставшихся у Ингвара в Ладоге) и около сотни человек в дружине. Он был из тех родовитых людей, у себя на родине известных, кого выгнало из Дании несогласие с ее новым единым властителем, Харальдом сыном Горма.

– Нам стало ведомо, – начал он, – что в это лето Один и норны посылают нам возможность взять добычу получше, чем мы рассчитывали. Роман, император Миклагарда, вновь отправил войско на Крит, а там целый остров засыпан золотом.

– Разве вы не знаете, что всего три года назад там погибло целое войско греков и несколько сотен храбрецов вроде вас? – ответил Сфенкел.

Этот молодой, лет двадцати пяти, рыжеватый русин с надменным выражением в острых чертах лица был в числе наиболее уважаемых в княжеской дружине людей – и по роду своему, и по отваге. Родом он был из Хольмгарда и не входил в число киевских бояр, что разбирали судебные дела, но Святослав очень ценил его ум и прислушивался к его советам. Требуя безусловной преданности от дружины и окружения, он и сам был предан своей дружине; принимая в копья советы уважаемых людей, с чьим влиянием ему приходилось бороться, он тем не менее охотно выслушивал своих подчиненных, которые не посягали на его власть, а подкрепляли ее.

– Никто из нас не настолько глуп, чтобы рассчитывать жить вечно, – ответил Торбен. – Но этим летом все пойдет иначе. Роман собрал хорошее войско и отдал его под начало настоящему хёвдингу – а не скопцу и мужеложцу с огромной дырой в корме, как это было в прошлый раз. Такому слизняку Один уж точно не дал бы удачи, но теперь мы хотим разделить удачу Никифора Фоки.

– Вы продали мне свои мечи! – Святослав, с трудом сдерживая негодование, ударил кулаком по подлокотнику. – Теперь я один решаю, куда их направить! Я решил идти на угличей. И вы об этом знали еще там, в Бьёрко.

– Мы не продаем своих мечей, а лишь сдаем внаймы, – поправил Агнар. – Никто не может принудить свободных людей участвовать в сделке, если она оказалась невыгодна. Такую сделку или расторгают, или исправляют ее условия.

– Вы хотите отказаться от службы? – Святослав подался вперед, как сокол, нацеленный на добычу.

– Ты сам поймешь: никто не станет отдавать свой товар дешево, когда выяснилось, что на другом торгу дают цену повыше!

– Но вы уже принадлежите мне! Вас перевезли из Ладоги сюда, вас кормили более двух месяцев!

– Греки – люди богатые, – усмехнулся Видобож. – Мы возьмем у них задаток и вернем скоты Ингорю.

– И ты возьмешь? – Святослав в негодовании воззрился на ладожского родича, который пришел вместе со своими подопечными.

– Я не хотел бы ссориться с тобой, – тот развел руками, – но я ведь не купил этих свободных людей, и если они захотят вернуть мне задаток, вложенный в их дорогу и еду, мне придется его принять, чтобы не потерять свои скоты. Они ведь и правда могут взять серебра у греков, а те охотно его дадут.

– Греки, – весомо напомнил Святослав, – не имеют права нанимать людей на моей земле. У нас нет такого уговора. Это будет незаконный наем. И никто из них не сошел с ума, чтобы творить такое беззаконие в моем стольном городе, у меня на глазах! Да пусть попробуют – больше никаких договоров ни с греками, ни с вами!

– Будет жаль потерять такого отважного вождя, как ты, – Торбен усмехнулся и положил полные руки на пояс. Его небольшие глазки на полном лице весело блестели. – Но если нас наймет Роман, то другого нам и не понадобится.

– Уж не хочешь ли ты силой нам помешать? – прищурился Видобож – мужчина лет сорока, не отличавшийся ростом или видной на глаз мощью. Был он довольно щуплым, но жилистым, наполовину облысевшим, и тем не менее казался опасным благодаря пронзительному взгляду серых глаз. – Нас ведь здесь почти шесть сотен, и все – люди опытные.

– У меня здесь рядом дружина из восьми сотен, не считая гридей и местных жителей, – ответил Святослав. – Только попробуйте меня ослушаться – останетесь навсегда в моей земле. В паре локтей ниже дерна.

– Погодите! – видя, что дело дошло до взаимных угроз, Ингвар вышел вперед и встал между спорщиками. – Не стоит ссориться. Хёвдинги, конунг услышал ваши речи. Дайте теперь ему время поговорить с дружиной, спросить воли богов и посоветоваться с матерью. Приходите через два-три дня, и он даст вам ответ. Ты согласен, княже?

Святослав глянул на Асмунда – в трудных случаях он советовался со своим бывшим кормильцем и сейчас заставил себя это сделать, хотя кипел от негодования и обсуждать ничего не собирался.

– Да, – весомо ответил воевода. – Это дело не так просто, чтобы его в один присест решить. Ступайте к себе, князь пришлет за вами, когда сможет дать ответ.

– Мы надеемся на твою справедливость, конунг, – сказал Торбен, и все трое поклонились, собираясь уйти.

Но уже возле двери Торбен обернулся:

– А то ведь здесь есть и другой человек с королевской кровью в жилах, который сможет возглавить нас в этом походе… а там будет видно.

В первый миг Святослав онемел от наглости этого заявления, и только поэтому трое варягов спокойно ушли.

– Это ты… ты что, сам собрался с ними на Крит? – В гневе князь взглянул на Ингвара.

– Нет, хоть вырви глаз, – тот был озадачен. – Куда мне на Крит, оттуда, может, в три года не вернешься, а я обещал воротиться в Ладогу до зимы.

– Тогда о ком они, в рот им копыто? Здесь больше нет людей с королевской кровью!

В мыслях Святослава мелькнул образ Улеба – брата по обеим ветвям, отца и матери, как оказалось. Но Улеб был очень далеко отсюда.

– Да их тут хватает, хоть и тебе не в версту, – сердито сощурясь, напомнил Сфенкел. – Мистина хотя бы. Он тоже и от датских конунгов, и от поморских князей происходит. Этим всем выползкам дальний родич.

Мистина? Чтобы мать отпустила куда-то на Крит, к греческим чертям на рога, главного своего советника и соратника – в такое Святослав не верил. Лют? Но тот в Царьграде, и едва ли наемники хоть что-то о нем знают. От Асмунда такой пакости Святослав не ждал. Вальга – сын Асмунда и тоже потомок Вещего? Его брат Торлейв сын Хельги? Колояр Держанович, правнук кривских князей? Или кто тут еще? Потомков разного княжья в Киеве сейчас имелось немало. Да хоть Добрыня, сын клятого Володислава деревского!

Святослав сердито выдохнул. Опять все шло наперекосяк, опять судьба противилась его замыслам.

– Подумать следует, княже, – сурово сказал Асмунд. – У нас людей больше, но тебе надо побоище прямо в стольном городе? И никому не надо.

– И на Крите правда добычи больше, – буркнул Вальга. – Чего мы там не видали, в угличах этих?

* * *

На другой день к Святославу явились греки – Диметрис и Ипатос. По тому же самому делу. Они заверили, что если князю будет угодно отправить на Крит в помощь магистру Никифору тех воинов, что уже сейчас находятся в Киеве, то они, посланцы Романа, охотно возместят Ингеру (то есть Ингвару) его расходы по доставке и содержанию этих людей, а Святославу заплатят за наем каждого из шести сотен, как это водится в таких случаях. Первоначально за наем сам Святослав собирался заплатить Ингвару – после получения угличанской добычи.

Предложить Святославу вознаграждение подсказала грекам Эльга – тайком, через отца Ставракия. Она знала, что замысел заставить выступить самих наемников исходит от Мистины, но не знала, через кого он осуществляется. И мысль была удачная. На угрозы и прямое противление Святослав никогда не поддался бы; но когда у него предложили, по сути, купить то, от чего он уже рад был избавиться, – это было другое дело. Вся старшая дружина и наиболее разумная часть младшей высказалась за то, чтобы отпустить варягов, если не удастся их переубедить. У всех были в городе дворы и семьи, и никто не хотел сражения на киевских горах.

– Я подумаю, – пообещал Святослав. – На днях дам ответ.

Он уже догадывался, каким будет его ответ: трудно противиться варягам и грекам, стремящимся в объятия друг друга, и не иметь возможности перекупить неверных наемников. По договору, заключенному шестнадцать лет назад его отцом, он, русский князь, был обязан по просьбе василевса дать тому столько воинов, сколько нужно. Зато воины с Руси не имели права наниматься на службу к грекам без разрешения киевского князя. Положение складывалось совсем неприятное, кто-то должен был уступить.

– Отдай их грекам, так для всех лучше будет! – втолковывал ему Асмунд. – Пусть проваливают на свой Крит, а за это Роман нам даст свободу с хазарскими данниками… ну, а там поглядим. Что нам эти угличи? К Греческому морю нам ходить никто не мешает. Если же с Романом столкуемся – можно уже на другой год на радимичей собираться, на вятичей… Здесь-то дорожка подалее тянется.

Святослав не соглашался, но и не возражал. Мысли о хазарских данниках уже давно его занимали, а теперь к осуществлению этого замысла открылась прямая и ясная дорога.

– Еще и серебра дадут, на «коней подковать», – напомнил Радольв. – Плохо ли – за счет Романа пойдем кагана цапнем за брюхо.

– Но разве не глупо мне будет помогать Роману развязаться с сарацинами? Пока он всякое лето с ними ратится, ему не до Корсуни. А освободится…

– Послушай, если у Никифора и вправду три тыщи судов с огнеметами и прочими подсилками, то наших шесть сотен ему не сильно-то помогут. Зато Роман будет знать, что мы свое слово держим и на него зла не мыслим. У него и без нас вороги найдутся, а вот мы, имея с ним согласие… до Волги дойдем. Уж верно, мир с Романом нам полезнее будет, чем ссора.

– Поссориться с ним мы завсегда успеем, то дело нехитрое, – усмехнулся Сфенкел.

Святослав признавал разумность всех этих доводов, но медлил, из упрямства не желая уступать даже рассудку, противоречащему его желаниям. Но уже к вечеру того же дня получил еще один «довод» – и такой, что весь Киев пришел в смятение.

На княжий двор примчался верхом Семуха из Островца – мелкий торговец, что скупал по весям в округе излишки зерна и продавал в Киеве на торгу для городских жителей, что сами занимались ремеслом и не пахали пашен.

– Убили, княже, сына у меня! – начал кричать он еще у ворот, не сойдя с коня. – Убили совсем, насмерть убили!

– Кто убил? – Удивленные гриди ссадили его наземь, один придержал коня, еще двое – мужика, имевшего совсем безумный вид.

– Сына! Черняту моего! Сына убили!

– Да кто убил-то? – Гриди, недолго думая, произвели следствие. – Знаешь головника? Или тело нашел?

– Варяги убили! На глазах у меня! На глазах у отца – сына убили! Пустите меня к князю! Его ж то варяги, пусть он взыщет!

Перед очами Святослава Семуха кое-как изложил дело, дрожа и задыхаясь. Дней пять назад его сын Чернята стоял на торгу с ячменем и солодом; в эту пору, когда будущий урожай еще качался на ниве, цены на жито были высокими, но и товара осталось мало. К нему подошли два варяга, сказали: наваришь нам четыре бочки пива, хорошо заплатим. Давали куну. Обещали приехать через пять дней. Но сам Семуха рассудил, что куна за четыре бочки – это мало, на куну надо дать две, а за четыре бочки, значит, две куны. Когда варяги приехали, как обещали, он им это изложил. Но они сказали, уговор дороже. Заспорили, и в споре Чернята получил обухом топора по голове, отчего умер на месте. Сам же Семуха в драке отлетел спиной о бочки, после чего варяги закрыли его, бесчувственного, в клети, а пиво увезли, не оставив вовсе никаких кун.

– Что за варяги-то, как зовут? – расспрашивал помрачневший князь. – Чьи?

– Не ведаю. Вроде говорили, как звать, я забыл. Как меня-то зовут, из головы вон…

– Ты как с ними объяснялся? Ты же по-варяжски не разумеешь?

– По-нашему объяснялся, по-славянски. Чудно так, но я все понял.

На разбор дела Святослав отрядил самого Асмунда. Подумал было передать Мистине – это были угодья городского воеводы, но потом посчитал, что негоже князю уклоняться: варяги-то и правда его. Асмунд отправился с Семухой и отроками в весь – осмотреть тело и место. Сфенкел тем временем поехал в Олеговы дома, уже зная: искать надо людей, знающих славянский язык. То есть кого-то из поморян.

В Олеговых домах изыскания не затянулись. Датчане тут же указали, что у людей Камена весь день шла попойка. Сами Каменовы поморяне оказались пьяны так, что заснули, где упали, но найденные у них бочки Семуха признал за свои.

– А, эти могли, – сказал Торбен, прослышав, в чем дело. – У Камена есть четверо или пятеро пруссов в дружине – почти ручаюсь, без них не обошлось. Они такие лютые, я тебе скажу, хёвдинг, – мы сами их боимся.

В доме, который занимали поморяне, не нашлось никого настолько трезвого, чтобы ему имело смысл задавать вопросы, и Святослав приказал просто запереть их до утра. А сам поехал на Святую гору.

– Забирайте этих йотуновых варягов! – сказал он, велев позвать в гридницу послов. – И увозите к чертям вашим греческим на рога, чтобы я их больше здесь не видел!

– Это мудрейшее решение! – возрадовался Диметрис, выслушав перевод Георгия в духе «Архонт Сфендослав счастлив исполнить пожелание василевса и немедленно предоставить своих воинов в его распоряжение». – Роман август будет благосклонен к тебе, особенно потому что получит уверенность, что ты не вынашиваешь никаких враждебных замыслов против Романии!

Вынашивать замыслы такого рода Святославу и правда стало бы трудно: отказ от наемников означал, что ратной славы у него в это лето не прибавится.

– А тот, кого ты поставишь во главе этого войска, василевс может почтить должностью аколуфа! – добавил Георгий. – Это весьма высокая должность, и хотя аколуф находится в подчинении у друнгария флота, иные из тех, кто ее занимали, достигли звания патрикия! А среди твоих приближенных есть люди, вполне достойные и того, и другого!

День закончился среди тревожной радости. Мистина предупреждал, что слухи об этом убийстве могут вызвать волнение и смятение среди киян, и так уже озлобленных против варягов, но брался успокоить людей, раз уж князь решил избавиться от наемников в самое ближайшее время. Греки развеселились и были готовы к соглашению на тех условиях, которых добивалась Эльга. Святослав был сильно недоволен: и убийством на его земле, и тем, что ему самому приходилось отказаться от мысли о походе. Он знал, что сегодняшний отказ принесет ему большие выгоды в будущем, знал, что уже завтра оценит это по достоинству, но сейчас был очень раздосадован.

А Малуша встревожилась не шутя: в мыслях ее мигом сложилось зрелище гибели всех надежд. Пока все сидели в гриднице, она не могла подойти к Торлейву, но подстерегла его у крыльца, когда все начали расходиться, и утянула за столб. К счастью, уже почти стемнело.

– Это ты! – Торлейв засмеялся. – Будь цела!

Он наклонился, чтобы ее поцеловать, но Малуша увернулась – ей сейчас было не до нежностей. Она видела, что Торлейв весел, но это не успокаивало, а разжигало ее тревогу – ей ли не знать, что веселит мужчин!

Торлейв развернулся так, чтобы спиной загородить Малушу от выходящих с крыльца.

– Что такое это… кулуф? – шепнула она, прячась за него. – Как они сказали? Ну, кем назначат?

– Аколуф – это такое звание у греков, вожак отряда наемного из варягов.

– А что, если они… вдруг назначат тебя? Они же сказали…

– Ой, нет! – Торлейв снова засмеялся. – Этого никак не может быть. Князь никогда не позволит, чтобы на такую выгодную должность поставили меня или еще кого-то из людей княгини. У него полно своих орлов, а они удавятся за такую возможность – и кого хочешь удавят. Это будет кто-то из его паробков.

– Но почему ты – не из его паробков? – не поняла Малуша. – Ты ведь… внучатый племянник Олега Вещего, и он тоже! Вы равны!

– Тише! – Торлейв осторожно поднес ладонь к ее губам, будто хотел зажать ей рот. – Не говори об этом никому, солнышко мое.

– Но это же правда! – шепотом возмутилась Малуша, думая отчасти и о своем будущем положении.

– Да. Но совсем не нужно напоминать князю об этом сейчас. Иначе… может беда случиться.

Малуша удивленно посмотрела ему в глаза – он вовсе не шутил.

– Улеба помнишь?

Торлейв хорошо знал, как опасно выступать соперником Святослава хоть в чем-то. И понимал, что незначительное на первый взгляд поручение, данное ему Мистиной, могло привести к дурным последствиям для него самого. Но Торлейв решился на это – имея в виду и будущую торговлю за свободу Малуши, когда ему очень пригодится поддержка Мистины.

Самой девушке не следовало этого знать. Поэтому Торлейв лишь наклонился, ласково поцеловал ее и отошел, пока никто не увидел их за столбом крыльца.

* * * Возлюбленную голубку мою Бертруду приветствует верный в любви брат… почти уже епископ Адальберт!

Ты не поверишь, что случилось, не поймешь из нескладной моей речи… я сам не верю и не понимаю! Брат мой, архиепископ Вильгельм… оказал мне истинно братскую услугу… я хотел бы считать, что он сделал это из любви ко мне, ведь это высокая честь… Мне приказано немедленно покинуть тихую нашу обитель и отправиться ко двору короля нашего, благочестивейшего Оттона, где архиепископ Адальдаг уже готов… посвятить меня в епископы Ругии взамен почившего Либуция! Могла ли ты когда-нибудь подумать, дорогая моя голубка… мог ли я сам подумать… мысли у меня путаются. Только беседа с тобой и способна немного утишить бурю в моем сердце. Достоин ли я буду нести слово Божие в те дикие восточные пределы! Путь миссионерства – апостольский путь, а единственное, чему я сейчас способен радоваться, – это тому, что этот путь вернее всякого другого приведет нас к новой счастливой встрече! Мне было приказано спешно собираться в дорогу – и вот я уже в седле, можешь ли ты поверить! Три года я шагу не делал за ворота обители, а теперь скачу во Франконовурт, где ждет меня сам епископ Адальдаг, чтобы пожаловать паллий, а король – чтобы вручить пастырский жезл! Я, твой недостойный Адальберт… в мои годы! Но Господь видит, что не мирское тщеславие наполняет душу мою восторгом. Затрудняюсь излить мои чувства… лучше мне пока прибегнуть к молитве, и я вновь примусь за письмо тебе, когда водворю мир в моей душе. А пока лучше мне обратиться к Тому, Кто сказал: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим»…[33]

Часть четвертая

– Я буду по ним скучать, – насмешливо сказал Мистина, глядя, как варяги рассаживаются по лодьям.

– Особенно вот по этим, – Эльга кивнула на троих поморян и двоих пруссов из дружины Камена, которых выводили, безоружных, гриди под присмотром сурового Игмора.

После убийства Черняты, Семухиного сына, едва удалось избежать волнений; чтобы успокоить народ, было объявлено, что всех пятерых виновных посадили в поруб, а разбирать дело будет сам князь с обоими воеводами – Асмундом и Мистиной. Ясно было, что искать кровной мести с этих людей торговец Семуха не станет; сорок гривен серебра на виру у поморян не было. Виру пострадавшему выплатил сам Святослав – в тот же день, как дело разбирали, перед всеми городскими старцами, – а ему возместили убыток вскладчину все три поморянские дружины: Камена, Видибожа и Далемира. Иным пришлось все перстни поснимать, но утешали их надежды на критскую добычу. Пятеро негодяев просидели в порубе до самого ухода дружин, и гриди вывели их прямо в лодьи.

Княгиня и ее приближенные пришли к Почайне прощаться, конечно, не с варягами, а с послами и Святославом. Князь с гридями отправлялся проводить посольство до порогов, а заодно пройти по тем областям угличей, что остались близ Днепра, показаться им и самому взять дань. По пути через Витичев к нему должны были присоединиться пять тамошних сотен во главе с Тормаром. Такой путь был гораздо короче, чем Святослав изначально собирался проделать, но все же позволял ему не скучать до тех пор, пока осенью придет пора идти в гощение.

Ингвар-младший стоял рядом с Эльгой. Он пока никуда не ехал, а путь его лежал в противоположную сторону – вверх по Днепру, домой. Его место во главе варягов занял Сфенкел, Шигбернов сын. Это ему теперь грела сердце надежда получить от Романа должность аколуфа и звание если не патрикия – это уж слишком для чужака-варвара, то хотя бы протоспафария для начала. Уразумев, чем пахнет, Сфенкел сам стал уговаривать Святослава отдать варягов Роману. Что там угличи? Чего там не видели? В главном княгиня была права – дружба с греками открывала руси пути в такие далекие края, о каких отцы нынешних гридей даже не знали. Сам Олег Вещий ходил лишь до Царьграда, Аскольд – до Амастириды на южном берегу Греческого моря, а теперь Сфенкел, родившийся в Хольмгарде, шел сражаться на Критское море, что лежит много южнее Пропонтиды и где из русов не бывал еще никто – ни Аскольд, ни Олег Вещий, ни Ингвар, ни Хельги Красный, ни Мистина. А если кто и бывал, как участники похода злополучного скопца Константина Гонгилы, то не вернулись назад. Сфенкел же намерен был вернуться – со славой и не с пустыми руками.

Святослав почти жалел о том, что родился князем – это звание не позволяло ему пойти на Крит самому. Борьба с сарацинами и будущая добыча тревожили его воображение не меньше, чем у тех, кто отправлялся на Крит, однако он, князь русский, мог быть союзником Романа, но не наемником. Та прогулка в степь, что еще в молодости его отца почиталась за подвиг, теперь была лишь слабым утешением по сравнению с настоящим делом. Но его время придет. И скоро. Отец, Ингвар, не зря воевал с греками, а мать, Эльга, не зря столько лет пыталась с ними подружиться. Их усилия проложили ему, сыну, верную дорогу в будущее. И он был намерен, опираясь на их плечи, шагнуть намного выше.

Доблести у него хватит, в этом он не сомневался. Вот только доблесть и удача – не всегда одно и то же.

Вот последние белые лепестки парусов скрылись за изгибом высокого берега, и Киев показался опустевшим. Весь день княгиня была грустна и молчалива: вспоминались невольно былые годы и прежние проводы – все туда же, на полудень, точно таких же бояр и отроков. Иные воротились… а иных ей не суждено было больше увидеть.

– Я тут подумал, – обронил Мистина, когда они уже вернулись на Святую гору, и, к своему удивлению, вдруг оказались одни и ничем не заняты, – если бы этот договор с Романом заключал Ингвар… очень может быть, что людей на Крит повел бы я.

Он имел в виду князя Ингвара – своего покойного побратима.

– Скорее всего, так, – кивнула Эльга. – Ты жалеешь?

– Не знаю. В Критском море я не бывал. Это же куда дальше Пропонтиды. Там, где греки жили еще до того, как у них завелось Ромейское царство. И вот наши отроки пошли туда, а я уже слишком стар для таких походов…

– Ты? – Эльга улыбнулась. – Тот толстяк Торбен старше тебя. Но он все потерял, когда Харальд сын Горма прибрал к рукам Данию, а ты от объединения Северной Руси и Южной только приобрел. Поэтому теперь он плывет на Крит, для Романа воевать с сарацинами, а ты остаешься здесь.

– Это верно. Но все же… где-то жаль, что теперь нельзя так, как во времена Харальда Боезуба – собрать дружину, сесть на корабли и отправиться в море искать себе вечной славы.

– Мы и есть потомки Боезуба. Мы здесь именно поэтому, что его сын Ингвар поступил именно так, как ты сказал. И он нашел себе новую державу и вечную славу. И теперь… нужно жить уже по-другому.

– Ты же знаешь мужчин – каждому хочется самому начать все сначала. Первым уйти во внешнюю тьму, убить всех чудищ, разжечь огонь и стать примером для потомков. Мы с твоим сыном совсем разные люди, но в этом он бы меня понял.

– Я это понимаю. Но со времен Боезуба прошло двести лет.

– Думаешь, в наше время из жизни уже нет выходов в сагу?

– Так я не думаю. Ты же сам мне говорил: кто-то должен повторять подвиги древних, иначе вся их былая слава превратится в пустую болтовню. Кто-то должен время от времени показать богам, что у нас тут, внизу, еще жив дух доблести и мы достойны их заботы.

– Святослав именно это и пытается доказать.

– Так разве я не сделала все, что смогла, лишь бы помочь ему в этом деле?

В первые дни все ощущали облегчение – в городе и на княжьих дворах воцарилась тишина, больше не нужно было ни с кем спорить, ни о чем волноваться или кого-то опасаться. Девки и женки свободно колотили белье на мостках, даже не глядя в сторону опустевших Олеговых домов. У Эльги в гостях остался только отец Ставракий: уже было решено, что на Аскольдовой могиле появится церковь Святого Николая, Эльга распорядилась насчет постройки, но пока не нашли хорошо высушенного леса, и в ожидании будущих проповедей отец Ставракий рассказывал о Христе челяди, отрокам и всем желающим слушать. Созревали нивы, и Эльга приказала отбить и заострить старый серп – уже скоро ей придется выходить зажинать рожь на самых ранних делянках. Даже челядь поразленилась, отдыхая после беготни, и на княгинином дворе, еще недавно полном суеты и голосов, теперь в полдень под жарким солнцем стояло запустение – все прятались в тень.

Малуша томилась сильнее всех. Святослав уехал, и будто ушло что-то из мира, что придавало всему вкус и цвет. Его появление в последние месяцы будоражило ее, даже если он на нее не смотрел; а стоило ему хотя бы повернуть голову в ее сторону, ее будто молнией пробивало. Но вот он уехал, и Малуша пожалела о прежних волнениях. Князя не ждали назад ранее осени, и остаток лета казался длинным, как целый год. Без того огня в душе, что Святослав пробуждал одним своим присутствием, Малушу давила тоска.

Торлейв тоже не появлялся. Хотелось плакать от досады – все как будто заснуло на сто лет, она так состарится при этих клятых ключах! Малуша злилась: хорош женишок! Куда он подевался? На ловы поехал, что ли, от греков отдохнуть, а про нее и думать забыл? Отчаянно хотелось, чтобы все предстоящее прошло и устроилось поскорее. Два месяца – срок достаточный. К тому времени как Святослав вернется в Киев, она уже может быть замужем! Может, он заметит, что у матери во дворе нет младшей ключницы, спросит: а где Малуша? Или нет, думала Малуша, перетирая серебряные княгинины чаши и блюда смесью яичного белка, соли и уксуса: серебро быстро чернеет, и этим делом ей приходилось заниматься каждые четыре-пять дней. Чтобы Святослав вспомнил о ней и заметил ее отсутствие, должен месяц пройти, это слишком долго. Скорее, когда он вернется и придет к матери, княгиня сама ему скажет: «А Малуши-то нет у нас больше». Он удивится и спросит: «А что такое? Неужели умерла?» Может, даже огорчится. А княгиня ему: «Жива-здорова, замуж ее взяли». Он еще больше удивится и спросит: «Кто?» А она: «Пестряныч-младший, родич твой. В боярыни у нас теперь Малуша вышла»…

Или нет. Нет, нет! Малуша даже замотала головой, отгоняя эти неудачные выдумки. Будет так: Святослав вернется из похода и придет к матери добычу показывать. И соберутся его встречать все мужи нарочитые с женами. И вот оглядывается князь и видит: стоит среди жен боярских одна, красивая, статная, и платье на ней из красной паволоки, с птицами многоцветными, и убрус шелковый, и очелье с золотым тканцем, и подвески золотые – сама как Жар-птица, всех прочих затмевает. Смотрит он и думает: «Кто же это такая? Вроде лицо знакомое, а не вспомню, где видел». Может, даже подойдет к ней и спросит: «Кто ты такая, боярыня? Откуда у меня в городе взялась?» А она поднимет глаза, улыбнется так легонько и скажет: «Не признал меня, княже? Ведь это я – Малуша». Он и обомлеет. И подумает: дурень я, дурень, как такую красоту просмотрел! Только будет поздно – она уже жена боярская…

Как это обычно бывает, чем больше рисуешь некое событие в своей голове, тем менее вероятным кажется осуществление его в жизни. Поэтому, когда дней через шесть во двор вдруг въехала боярыня в зеленом платье с шелковой полосой, Малуша сперва удивилась, но потом заметила рядом еще одного всадника – Торлейва, и вздрогнула. Да это же Пестрянка, иначе боярыня Фастрид, вдова Хельги Красного! Мать Торлейва! Никакого женского сборища у княгини не намечалось, а значит…

Помогая матери сойти с коня, Торлейв украдкой подмигнул Малуше, но не улыбнулся. У нее так билось сердце, что едва не выскакивало. Вот оно и случилось. Пестрянка приехала ее сватать. Сейчас все решится…

Ей полагалось идти в избу, подавать на стол все те заедки и напитки, какие выставляют случайным гостям княгини – но Малуша не могла сдвинуться с места. Потом испугалась, что сейчас кто-то ее увидит и отправит туда, и придется ей стоять у стола с блюдами на позорище, когда речь зайдет о ее замужестве! Малуша метнулась прочь, заскочила в хлебную клеть и забилась в темный угол. Сегодня хлеб не пекли, в клети было пусто, лучи из оконца косо лежали на выскобленных до белизны дощатых столах. Пахло теплой мукой, большие каменные круги жерновов с вставленными сверху деревянными рукоятками дремали в своем углу. Молчали дежи, накрытые чистым полотном для сохранения подсохшей опары, но имели какой-то особенно значительный вид, будто что-то ей сказать хотели. Ну а как же – ведь когда замуж выдают, на дежу сажают. Потом за стол, а потом… на снопы ржаные. Когда все сладится, уже снопы появятся свежие. Самая пора для свадьбы… И сердце оборвалось от мысли, что все это может с ней произойти наяву и уже скоро. Малуше трудно было думать о себе как о невесте – за последние годы она почти свыклась с мыслью, что с нею, рабой безродной, этого всего произойти не может. Но оказалось, что мирилась она с этим, только пока была слишком юна. Теперь она взрослая и готова побороться за свою судьбу! Сама, раз уж нет при ней ни отца, ни матери!

Проводив свою мать к княгине, Торлейв вышел назад на крыльцо. Оглядел двор, но Малуши нигде не увидел. Тогда он сел на скамью, где сидели отроки, и лениво вытянул длинные ноги, будто собирался поскучать, пока мать толкует с княгиней. Оружники, сами разморенные жарой, не имели охоты к болтовне. Знать, зачем он на самом деле сюда явился, пока им было ни к чему…

А Эльга, увидев Пестрянку, сразу поняла: та приехала по делу. Они родились в близком соседстве и знали друг друга почти всю жизнь, но близкой дружбы между ними не сложилось – ни в родных краях, ни в Киеве, куда обе попали после замужества. Пестрянку, жену сперва одного, а потом другого брата Эльги, та называла «дважды невесткой»; как мать двоих Эльгиных братаничей, Вальги и Торлейва, Пестрянка могла являться к ней без приглашения. Но, гордая и довольно замкнутая, осознающая свое обособленное положение среди киевской нарочитой чади, вдова Хельги Красного приезжала не так часто – только по особым случаям.

– Мой сын жениться хочет, – заговорила Пестрянка, когда уже можно было перейти к делу.

– Вот как! – Эльга широко раскрыла глаза от удивления.

Она ничего об этом не знала. А казалось бы, княгиня, часто видя Торлейва, приметила бы у него такую склонность.

– И кого же хотите взять?

– Я по этому делу к тебе и пришла. – Пестрянка еще раз оглядела избу, хотя уже сделала это, едва ступив за порог. – Наша невеста… у тебя в доме.

– Ой, нет! – Эльга захохотала. – Моя невеста еще молода! – Она обняла Браню, прильнувшую к ней; девочка тоже озорно засмеялась. – Мы еще плахту не надели. Мою невесту ждать – парень поседеет.

Пока еще у Эльги не имелось на примете женихов для дочери: Оттон женат, Роман женат, да и стары они для этой девочки. Что же касается всякого княжья, под рукой Киева сущего, то они либо и так родня, либо платят дань, и поэтому в родню не годятся.

– Я не про эту. – Пестрянка мельком улыбнулась девочке, но глаза ее не улыбались.

Теперь Эльга разглядела, что ее гостья встревожена и вовсе не так весела, как обычно бывают вдовые матери, взявшиеся за долгожданное дело – женитьбу единственного сына.

– Так другой у меня нет. – Эльга тоже перестала улыбаться. Мельком ей вспомнилась недавняя свадьба Обещаны. – Таль хорошую раздали, что остались девки, те стары для него. Я думала, из больших бояр к кому свататься с тобой пойдем… Ты знаешь, как я Тови люблю. Как своего. Кого хочешь я ему достану, хоть звезду рассветную. Но кто…

– Малуша, – прямо сказала Пестрянка.

– Малуша? – Эльга чуть не задохнулась от изумления, как если бы кто посватался к ее серой кошке.

Про Малушу она забыла. Совсем недавно она поняла, что дочь Предславы – уже не дитя. Но в глазах Эльги любой брак Малуши вел к таким трудностям и угрозам, что она предпочла вовсе отказаться от мысли об этом. В Малуше она видела свою служанку, та была словно частью дома, так же не предназначенной для перехода в другой дом, как матица под кровлей.

– Я знаю, она рабыня, – продолжала Пестрянка. – Но ключ к ней не цепью железной прикован. Ты ведь можешь ей волю дать. Отпусти ее за Тови. Ты знаешь нас… мы не враги тебе.

– Но зачем… тебе это нужно? – Ошарашенная этой мыслью, Эльга пыталась быстро осознать все возможные последствия такого брака.

– Ты знаешь, каков наш род… то есть род Тови. По отцу он княжьего рода. И ему нужна знатная невеста. Но земель своих у нас нет, не было и не будет… пока он не вернется туда, где погиб Хельги. Едва ли я решилась бы твою дочь сватать, – Пестрянка снова мельком улыбнулась Бране, – даже будь она уже девой в возрасте. Такая невеста для нас дороговата. Но Малуша… подешевле будет. За ней ведь только и богатства, что княжеская кровь. Если она станет моей невесткой, мои внуки получат очень знатную мать. Внуки и правнуки мои гордиться будут, что происходят от моравских князей, полянских князей, древлянских князей, от конунгов Хольмгарда… Но ты ведь не ждешь, что Тови или даже его дети вздумают на какой-нибудь стол моститься…

– Погоди… – Эльга подняла руку, потом обернулась к Бране. – А ну-ка, скажи нам: Торлейву и Малуше можно жениться? Они друг другу не слишком близкая родня?

Браня приняла важный вид и выставила перед собой обе руки с растопыренными пальцами. Она любила расспрашивать мать обо всех предках и родичах и поэтому хорошо знала родовое древо во всех его направлениях.

– Малуша, – правой рукой она загнула один палец на левой, – Предслава, Олег Предславич, Венцеслава Олеговна, Олег Вещий, – это пять. – Она тряхнула кулаком. – Потом Асмунд-дед.

Разжала пальцы на левой руке и перевела взгляд на правую.

– Торлейв, Хельги, Вальгард – это три. Потом опять Асмунд-дед. – Браня показала два «лишних» пальца, оставшихся незагнутыми. – Пять и три – это восемь. Им можно жениться, – объявила девочка, будто норна, с важностью глядя на мать и тетку.

– Восемь колен, – кивнула Эльга. – Да, это можно. Но…

– Я сама не слишком желаю, чтобы мой сын, сын Хельги, женился на отпущенной рабыне, – с неудовольствием сказала Пестрянка. Сама не принадлежа к знатному роду, Пестрянка была по-своему горда и не хотела подозрений, будто она высокородной невесткой, пусть даже из рабынь, желает поправить собственную худость. – Но я обещала, что он выберет сам. Он у меня с трех лет мужчиной в доме остался, жили мы вдвоем, не мне его неволить. И он хочет, чтобы его дети происходили от самых знатных родов, а на Руси нет другой невесты, у кого в «чуровой скрыне» столько князей! Тови… он разумный парень. Он знает, чем это грозит… но она же рабыня! – Пестрянка молвила это с досадой, но и с таким выражением, будто это обстоятельство обещало благополучный исход. – Какая в ней печаль? Челядинки княжьих столов в приданое не приносят. И Тови у меня не глупец! Колен через пять-шесть уже никто не будет знать, что его жена носила у тебя ключи, но будут чтить ее, как Олега Вещего правнучку.

Эльга помолчала, потом вздохнула.

– А я и не примечала ничего… видела, они на Купалиях вместе у опушки сидели, ну да мало ли… Они же почти с пеленошных лет друг друга знают…

Настала тишина. Пестрянка сказала все, что собиралась, и теперь ждала, сама не понимая, надеется на согласие или на отказ.

– А Малуша… хочет за него идти?

– Он сказал, что хочет.

– Ну, да… Где же лучше его сыщешь…

Эльга попробовала взглянуть на Торлейва глазами юной девушки: нельзя было не признать, что он весьма хорош собой и приятен в беседе. В нем было обаяние Хельги Красного – стоило ему улыбнуться, как всякая дева уже не могла отвести от него глаз и возмутилась бы, если бы кто не счел его красивым.

– Особенно коли ты – рабыня, – не очень ласково подхватила Пестрянка.

Эльга глубоко вздохнула.

– Я не могу сразу дать ответ. Мне нужно… это обдумать.

– Девка твоя, тебе и решать, – Пестрянка встала. – А я докучать больше не стану. Освободишь ее – возьмем, приданое – на твою волю. Да у нее и дед, и мать в живых есть. Соберут нажитков кое-каких.

– Если я ее освобожу, то и выдавать ее замуж будут дед и мать.

– Как ты захочешь, так все и сладится, – Пестрянка немного наклонилась к ней, будто желая придать весу своим словам, – только ты одна, матушка.

Эльга не ответила. Она уже знала: нет, не так. В разговоре о замужестве Малуши у нее только половина решающего слова. А вторая половина – у того, кто пока не выказывал склонности осыпать милостями свою родню…

* * *

Малуша ждала, что вот-вот ее начнут искать, чтобы позвать к княгине. Но во дворе раздались голоса отроков, они с кем-то прощались; она подошла к оконцу и увидела, что Торлейв и его мать уезжают. Торлейв огляделся, но ее не увидел. Малуша отпрянула от оконца и снова села.

В голове стоял гул. Ее не позвали «колупать печку», а сваты уже уехали. Что это значит? Княгиня отказала? Или Пестрянка приезжала вовсе не за этим? Но нет. Торлейв – человек надежный. Если он обещал, что привезет мать со сватовством, значит, так все и сделал. Значит, Эльга не захотела ее отпустить…

Ворота закрылись, во дворе опять настала ленивая тишина, пронзенная солнцем и насыщенная жаром. Казалось, весь свет должен был перевернуться – а будто и не случилось ничего. Белый свет дремал, разморенные отроки лениво переговаривались под навесом, и никому не было дела до нее – рабыни, наследницы пяти княжеских родов. До ее безумных надежд взлететь к престолу Зари-Зареницы. Но что толку сидеть? Не может ведь она весь век в этой клети оставаться. Она не провинилась, чтобы прятаться и ждать, пока хозяйский гнев остынет. Нужно пойти и узнать… что теперь будет.

Малуша встала, оправила запаску – в жару в ней легче, чем в платье, – и вышла из клети. Отроки лишь повернули головы, пока она проходила, но зрелище это им было столь привычно, что покоя не возмутило. Эка невидаль – собака пробежала, младшая ключница прошла… Выше ее груди их взгляд редко поднимался.

Дверь сама открылась ей навстречу, выглянула Деянка. Увидев Малушу, невольно вытаращила глаза – ясно, уже знала. Но взглянула на отроков и передала:

– За Свенельдичем.

Червень тут же подскочил, будто пытаясь прыжком выбраться из сонной полуденной одури, и направился к конюшне, где держали трех лошадей для спешных поручений. Зачем княгине сейчас понадобился Свенельдич, если он вечером наверняка сам явится, Малуше гадать не приходилось…

Княгиня пока сидела одна. Малуша вошла и робко встала у порога, будто ожидая приказаний. Эльга обернулась на звук открывшейся двери, увидела ее, но поначалу ничего не сказала. Малуша чувствовала, как госпожа разглядывает ее, будто хочет найти нечто, до того от нее укрытое. И это были самые долгие мгновения за всю ее пятнадцатилетнюю жизнь.

– Подойди, – со вздохом сказала княгиня, и по голосу Малуша поняла: та не разгневана, но озадачена и опечалена.

Малуша приблизилась и остановилась в трех шагах.

– Ты знаешь… зачем Пестрянка приезжала?

– Нет, – подумав, ответила Малуша.

Слишком дерзко было бы ответить «знаю», когда это лишь ее догадки.

– Но ты ведь знаешь, что Торлейв… – в мыслях Эльги мелькнуло воспоминание, как эти двое сидели на опушке, погруженные в беседу, – хочет в жены тебя взять?

Почему-то ей было трудно произнести эти слова. Еще двадцать лет назад, когда до нее доходила весть, что кто-то из ее братьев хочет жениться, она могла одобрять это или негодовать. Сейчас, на сороковом году жизни, мысль о предполагаемой женитьбе любимого племянника волновала ее гораздо сильнее. Теперь она куда лучше знала цену подобных решений. Перед нею стояла суденица Торлейва – та, что определит счастье или горе всей его жизни. Святослав не слишком удачно миновал этот камень у распутья. Эльга очень хотела бы помочь Торлейву – но она не суденица, откуда ей знать, как все будет?

– Знаю… – почти прошептала Малуша, не поднимая на княгиню глаз.

Теперь ей вдруг стало ясно – и это тоже дерзость. В душе она считала себя ровней Эльгиному братаничу – а то и знатнее. Но ведь в глазах госпожи она всего лишь рабыня! И пусть они родня через Предславу и деда, Олега, – Эльга сама сделала ее рабыней, а значит, именно такой и хотела видеть. Пытаясь войти в знатную семью законной женой, она восстает против воли своей госпожи.

– И ты согласна? Ты хочешь за него выйти?

– Да, – чуть смелее ответила Малуша, при мысли о Торлейве чувствуя прилив бодрости. – Если ты позволишь…

– Но почему?

– Почему? – Малуша взглянула на нее и чуть шире раскрыла глаза. – Он… красивый, – сказала она первое, что пришло в голову. – И добрый. Приветливый всегда такой…

Тут же поняла, что угадала: взгляд Эльги смягчился, в нем мелькнуло понимание. Стало чуть легче: уж очень страшно было стоять перед госпожой и пытаться объяснить, почему не хочешь ей служить. Казалось, пытаешься залезть на крышу гридницы или еще чего-то очень высокого: да куда тебе! Торлейв сам дал понять, что видит в ней девушку, и тем навел Малушу на мысли о замужестве; но для всех прочих она была всего лишь рабыня. Ходячая подставка для ключей.

– Я… пока не дала ответа, – Эльга подавила вздох. – Это дело не простое. Пока не говори никому. Я скажу тебе, когда решу. Ступай.

Малуша поклонилась и пошла прочь. В душе разочарование мешалось с облегчением. Внутри все дрожало, и мерещилось, будто она чуть не сорвалась в пропасть, но как-то удержалась на краю.

«Неужели княгиня откажет?» – мучила Малуша себя, слоняясь по сонному двору и отыскивая, чем бы занять хотя бы руки, если не голову. И вновь все пойдет прежним чередом, опять она будет поднимать служанок на работу, проверять припасы, чистить серебро… Все глупые мечты развеются, как… как это бывает с глупыми мечтами!

И Святослав по-прежнему будет ходить мимо нее, как мимо пустого места!

* * *

Когда Мистина узнал, зачем Эльга его позвала, то вместо ответа закрыл глаза и помотал головой, будто пытался вытряхнуть услышанное из ушей или надеялся проснуться. Потом все же обрел голос.

– Да йотуна мать!

– Я помню! – воскликнула Эльга, будто признавая поражение. – Ты предупреждал! Ты говорил, что ее надо продать сарацинам!

– Вот скажи – я был прав! – не удержался Мистина.

– Нет! – Эльга закрыла лицо руками. – Я не должна была ее продавать. Она мне родня!

– Но ведь это было неизбежно! Не сейчас, так через год, не один, так другой! Но почему, йотунов крот, это должен был оказаться именно Торлейв! – Мистина в досаде грохнул кулаком по стене, так что содрогнулась полка и зазвенела серебряная посуда.

Теперь ему без объяснений стало ясно, какой помощи в ответ хотел от него Торлейв, когда он посылал парня в Олеговы дома соблазнять варягов сарацинскими сокровищами Крита. Торлейв уже тогда держал в уме эту женитьбу и понимал, что Эльга непременно посоветуется со своим воеводой. А тот сам вспомнит свое обещание помочь. Стиснув зубы, Мистина зашипел от ярости. Он дал слово! Пусть он не клялся на мече – такому, как он, это и не нужно: его слово, даже намек, угаданный взгляд стоит самых увесистых клятв, потому что он не возьмет их назад!

– Ладно, отца у него нет, – с негодованием продолжал Мистина, чувствуя, что почти загнан в ловушку. – Но почему его мать не запретила ему это клятое сватовство! У нее-то есть голова на плечах!

– Может быть, потому, что когда Хельги собрался жениться на разведенной жене своего брата, никто не стал ему этого запрещать, – напомнила Эльга. – Напротив, иные его уговаривали и награды сулили…

– Он и получил тогда хорошую награду, – проворчал Мистина, который сам и склонил Хельги на этот брак. – Но Торлейв-то чего от нее хочет? «Милую ждал я, таясь в тростниках; дороже была мне, чем тело с душой»?[34] Теперь от страсти разум мутится?

– А то ты не помнишь, как это бывает у парня в двадцать лет! – запальчиво выкрикнула Эльга; она сама досадовала на выбор своего любимца, но невольно пыталась его защитить.

– Я в двадцать лет, – Мистина легко понял намек, – хотел не рабыню! Жма, может, мне поговорить с ним? Парень же с трех лет без отца рос.

– Асмунд за ним присматривал, с Вальгой заодно.

– Что Асмунд понимает в любви?

– Он женат в третий раз!

– Вот потому и в третий…

– Пестрянка не сказала, чтобы Тови был так уж в Малушу влюблен. Он хочет, чтобы его дети были потомками пяти княжеских родов.

– Есть надежда уговорить его поискать это в другом месте? Чтобы такой парень испортил себе жизнь женитьбой на рабыне, да ёрш твою ж мышь! Пожелай он Константинову дочь – я бы сам поехал ему ее сватать, он того стоит!

– Константинова дочь за него не пойдет, греки не отдают царевых дочерей даже королям.

– И что теперь – ему искать себе жену в поварне? На звон ключей идти? Да я ему свою дочь отдал бы, если бы у них не было всего шесть колен родства. И я не хочу, чтобы Святослав попытался сделать с ним то же, что с Улебкой!

– Да что ты! – в негодовании воскликнула Эльга. – Малуша – не Горяна! Чем она ему грозит? Она – рабыня!

– Только пока ты не забрала назад эти клятые ключи.

Мистина прошелся по избе, сердито вращая локтем для разминки мышц. Эльга молча ждала, к чему он придет.

– Ты хочешь… ты думаешь, я должна ему отказать? – не выдержала она, когда Мистина уже три раза прошелся туда-обратно, а мрачная сосредоточенность всё не покидала его лица.

Неужели все так плохо?

Свенельдич-старший молчал.

Торлейв ведь не случайно просил его о помощи. Он знал о силе влияния Мистины на княгиню. Благодаря его обещанию Торлейв рассчитывал, что получит свою деву. Он понимает, что дело это сложное, но ждет, что Мистина обеспечит ему согласие Эльги. А если она все же скажет «нет»… Он, Мистина, потеряет доверие Торлейва. Потеряет в нем друга, союзника, соратника, помощника… который уже доказал свою полезность. А ведь это мелочь по сравнению с тем, что Мистина в будущем ожидал от человека с таким происхождением и дарованиями.

– Неужели ты ничего за ними не замечала? – Мистина глянул на Эльгу.

Невольно думалось, что беду можно бы было отвести, если заметить вовремя.

– Нет. Только на Купалиях этих видела, как они рядом сидели, но там не было ничего такого… Они не поцеловались даже, девки бы приметили. Так что мне делать?

Мистина испустил тяжкий вздох.

– Малуша – не Величана, – сказал он наконец. – Ты не можешь решить ее судьбу сама. Она тебе родня… и на ней слишком много всяких нитей завязано. Спроси у Святши.

– Ты думаешь, он может согласиться?

– Не знаю. Я не вещун.

Эльга помолчала, вглядываясь в его лицо; он смотрел в сторону. Но она, за эти почти двадцать пять лет хорошо его узнав, понимала, о чем он молчит.

– Ты думаешь, что он откажет. И ничего не выйдет, но это будет не наш отказ.

– Ты все равно не можешь выдать ее замуж без совета с князем. – Мистина не отрицал этого и не взглянул на княгиню. – И пока он не знает, лучше не знать никому.

– Я сказала ей, чтобы не болтала.

– Вот и хорошо.

– Да уж чего хорошего… – Эльга вздохнула.

Мистина промолчал. Кто же здесь виноват? Так водится: сначала выдаешь свою родственницу замуж во враждебный род, надеясь этим прекратить вражду, а потом не знаешь, что делать с детьми от этого брака, которые тебе и родня и враги одновременно.

– Может, Торлейв передумает, если я предложу ему все же похлопотать о Константиновой дочери, – вздохнул Мистина. – Жаль, греки уехали. Вдогон, что ли, послать? Роман ведь не родитель его, твердый, как копыто. Может, и высватали бы, какую ему меньше жалко. Диметрис уж постарался бы для нашего парня – он ему жизнь спас.

– Не так уж там было опасно – Торлейв сам сказал.

– Ну, в другой раз будет опасно! – Мистина отмахнулся, дескать, эка безделка, трудно, что ли, устроить? – А главное, вот что я тебе скажу… – Он еще раз прошелся по избе, меряя шагами знакомые половицы, и поступь его, как и в молодости, отличалась неслышной легкостью – будто у крупного хищника. – Пора заканчивать с такими женитьбами. Не помню, чтобы из них выходило что-то хорошее. Вражда никуда не девается, только ты связываешь себе руки. Ведь скажи – не были бы дети Володислава деревского заодно детьми Предславы, ты продала бы их еще тем же летом жидинам и забыла о них, да?

«А я бы дал полгривны кому-нибудь из бережатых и велел по дороге тайком их придушить для верности», – подумал Мистина и в досаде почти пожалел, что не сделал этого десять лет назад, после взятия Искоростеня.

Больше он такой ошибки совершать не собирался. Если он, воевода киевский, еще на что-то способен повлиять, на свет не родятся дети, что унаследуют славу Олега Вещего, отвагу и честолюбие Хельги Красного вместе с наследственными правами деревских и полянских князей.

* * *

Еще лишь раз в ближайшие дни Эльга заговорила с Малушей об этом деле.

– Я не смогу разрешить твое замужество без совета князя, – сказала она, выбрав время, когда они с Малушей были в избе одни. – Это дело слишком важное, ты ведь не простая челядинка. Святослав тоже должен дать свое согласие. А пока никому не нужно об этом знать. И… я велела Торлейву не приходить сюда. Могут пойти сплетни… Я не желаю дурной славы ни тебе, ни ему, ни дому моему. Жди. Когда князь вернется, все будет решено.

Малуша поклонилась, не поднимая глаз и радуясь полутьме, скрывавшей ее лицо. Это не был прямой отказ, но княгиня и не сказала, что сама желает этого брака. И она запретила Торлейву с нею видеться… Едва ли это добрый знак.

Теперь все зависит от воли Святослава… Малуша пыталась переставлять какие-то горшки в голбце, но не понимала, что делает своими дрожащими руками. Святослав… он приедет, и ему расскажут обо всем… На сердце было холодно от страха – как он это примет? Разгневается?

Но в душе ожил не только страх. Постепенно его вытесняло иное чувство, и уже вскоре Малуше стало жарко – первый испуг сменился возбуждением, как будто она собиралась прыгать через костер, осознавая опасность, но полная решимости не отступать. Святославу все расскажут… Он узнает, что другой потомок Олега Вещего хочет взять ее в жены. И тогда… ему уж придется задуматься о том, чего она стоит!

* * *

Неизменно верный в любви Адальберт приветствует сестру свою Бертруду

И вот, моя дорогая овечка, на плечах моих епископский паллий из шерсти двух белых ягнят в знак того, что отныне первый долг мой – отыскивать заблудших овец и нести их в стадо Господне. И уж верно рачительному хозяину не придется подгонять нерадивого раба – ведь награду свою я знаю, и нет ничего, чего я не претерпел бы ради нее, ради тебя, ради нашей новой счастливой встречи. Я уже еду к тебе, моя дорогая… Встречный ветер сдувает слезы радости с моих щек. Я направляюсь на восток – навстречу пламенной колеснице Гелиоса, коего римляне называли Сол Инвиктус. Страна ругов лежит на восток от Франконовурта, хотя обитатели ее похожи на норманнов – так мне рассказали при дворе те люди, кто видел посольство их королевы. Но большинство жителей в тех краях составляют склавы – это сказал мне сам епископ Адальдаг, вручавший мне паллий. Папской властью Адальдагу предоставлено право назначать епископов как в Данию, так и для прочих народов севера – и вот я один из них! Только подумай, моя дорогая, – я стану для ругов, то есть склавов, то есть росов, тем же, кем был Винфрид, что привел южных тевтонов, предававшихся поклонению идолам, к постижению веры христианской. Стану таким же, как Галл в Алеманнии, Эммерам в Баварии, Килиан в области франков, Виллиброрд во Фризии! Как Виллехад, что после кончины Винфрида прибыл во Фризию, чтобы разрушать идолов, и крестил многие тысячи человек. Моим попечением руги будут освобождены благодатью и милосердием Божиим, когда удостоит Он их светом истинной веры и приведет к почитанию имени Своего. Подумай, как велика эта миссия – нести туда, где еще нет высшей власти империи Римской, почитание божественной веры… Пусть я недостоин – ни добродетелью, ни ученостью своей, но я ведаю – и нам ежедневно говорится то, что Спаситель сказал апостолам: «Идите по всему миру; и се, Я с вами во все дни до скончания века».

Но я еще не раз успею с тобой побеседовать: мне ехать этой дорогой еще два месяца, если Господь сохранит от опасностей своего слугу хотя бы до тех пор, пока я и добродетельные мои спутники доберемся до места, где живут те дикие народы, – а там пусть бы я умер на краю земли, положив жизнь свою за Христа. Ибо ничего ведь не стоят временные страдания по сравнению с той славой, что откроется в нас! Прошу, не забывай поминать Адальберта, что готов пройти через самые дикие края, если это поможет мне вновь увидеть тебя…

* * *

Как осень пришла – Обещана и не заметила. Казалось, вчера была та тревожная зима, когда ее забрали сначала в Горинец, а потом увезли в Киев. Когда зацвел лен, она уже вернулась в Горинец женой молодого боярина Унерада, Вуефастова сына, здешнего посадника от киевского князя Святослава. Все в округе дивились такой ее судьбе – но больше всех она сама. Лето промчалось стрелой: Унерад с отроками разъезжал по округе, заглядывая в каждый малый городец и каждую весь, даже из двух дворов. Везде рассказывал, кто он такой, и определял, какого размера дань и каким товаром будет забирать. От товара зависел и срок: ячмень можно брать после молотьбы, а скору – весной, после зимней охоты. Воюн ездил вместе с новым зятем, подтверждая: да, все по ряду и закону.

Без сложностей, конечно, не обошлось, и особенно в Драговиже. После зимних событий, когда разгневанные русы в счет своих убитых забрали оттуда почти всю молодежь, городец захирел. Число работников и добытчиков в нем уменьшилось, а дани – по куне с дыма – никто ведь с них не снимал. Воюн созвал вече в святилище, предложил: в ближайшие лет пять, пока там не подрастут новые работники, брать с Драговижа половину, а доплачивать за него всей волостью. Плетина и его родичи, разозленные еще и этим унижением, бранили Воюна и винили в предательстве, но поделать ничего не могли. Зимой они были в Плеснеске у князя Етона, и тот подтвердил, что дань платить надо.

– Ограбили нас волки, обездолили, детей увели, в холопы продали! – возмущался Плетина на площадке Бабиной горы – укромовского святилища. – А ты, Воюнко, сам им продался – в родню пролез, теперь с ними заодно будешь кровь нашу пить!

– Ты о крови потише поминай! – сурово ответил Воюн. – А не то в Киеве проведают, кто на их посольский обоз набег делал и боярских отроков убивал. Мне сам Мистина Свенельдич, первый воевода, говорил: узнаю, дескать, кто виноват – изловлю и на первом дубу повешу!

Плетина встретил его сердитый понимающий взгляд и вздрогнул. Воюн не выдал его в Киеве, но придержал эту возможность на случай, если дома дела пойдут плохо. На прежний лад, когда они были сватами, теперь надеяться было нечего.

Обещана все лето и начало осени прохлопотала по хозяйству, основательно устраиваясь на новом месте. Летом Горинец выглядел не так, как зимой, и почти не напоминал ей тот заваленный снегом, темный чужой город, где она провела такие тревожные дни, послужившие поворотом во всей ее жизни. Перед воротами раскинулся зеленый выгон, окаймленный на дальнем краю лесом; с этой стороны был вырыт глубокий ров, а над ним поднят вал с тыном из толстых дубовых бревен и заборолом. Огибая крутой дугой широкий двор, тын заворачивал вдоль берега реки – эту часть стены достраивал за лето Унерад со своими людьми, и первые месяцы Обещана жила среди куч копаной земли, песка, щепы и стука топоров по дереву. Со стороны брода тоже были ворота – их называли речными, – широкая деревянная лестница от них вела к воде. Вдоль песчаного берега стояла на сваях длинная пристань, а в кустах лежали под навесом два десятка лодий. Сюда же, к берегу, челядь ходила за водой или стирать, тут поили лошадей. Вдоль тына с внутренней стороны стояли три вместительных дома, вроде обчин, только предназначались они не для пиров лучших мужей волости, а для постоя княжеской дружины, поэтому большую часть года пустовали. Теперь один заняли отроки, приведенные Унерадом из Киева. Нужно было привести в порядок крыши, печи, полати, оконца.

Первым делом починили и вычистили ту избу, где Унерад лежал раненый. Она стояла ближе к речной стороне, между двумя большими домами, и раньше здесь жил Етонов тивун. Теперь это было их с Обещаной жилье, семейный очаг. Наполовину заново переложили печь, и здесь Обещана стряпала, ожидая своего второго мужа из разъездов. Челядинок у нее пока было всего две, да и те больше ходили за скотиной. Со своей матерью она сговорилась, что укромовские часть дани выплатят обтрепанным и вычесанным льном, чтобы после первого снега можно было взяться и за пряжу.

Прошлый год в эту пору Обещана носила убор молодухи с красной бахромой. Теперь, как бывшей вдове, этот убор ей не полагался, однако нужен был сильнее: к осени она уже стала «тяжела», но обнаружила это недавно и пока ни с кем, кроме мужа и родителей, не поделилась. Вспоминая, как жила всего-то год назад, она уже не верила, что это было с ней, – та жизнь казалась далекой и чужой. Тогда ей мнилось, будто она любит Домаря, но сейчас и он казался ей чужим, едва знакомым человеком. Она стала совсем другой женщиной и не видела проку жалеть о прежней.

И вот среди домашних хлопот на голову Обещане обрушилось, будто гром с ясного неба, известие совершенно неожиданное.

– Боярыня! – В избу заглянул Озорь, Унерадов челядин. – Люди какие-то к броду приехали. Много.

Обещана обернулась в удивлении. Унерада не было дома, он объезжал поля, смотрел, у кого как идет жатва и хорош ли урожай. С ней в Горинце оставался Стенар с пятью отроками да челядь, что ходила за скотиной.

Накинув верхний платок – моросил дождь, – Обещана вышла и поднялась по широкой лестнице со двора на забороло. И сразу увидела – за рекой к броду близилась целая дружина десятков из двух-трех. Отроки на воротной веже спешно готовили луки к стрельбе. Обещана взглянула на них в удивлении: стрелять? Обычный тихий день ранней осени с долетающими от ближнего поля песнями жниц не наводил на мысли о войне – а уж она-то помнила, как это бывает! Да и пришельцы вели себя спокойно, ехали тихо. Позади всадников тянулось пять-шесть груженых повозок, позади них еще несколько конных.

А ведь в тот зимний день, когда в Драговиж русы впервые приехали за данью, тоже все было поначалу тихо… Обещану проняло холодной дрожью. Да кто же это? Зачем сюда? Мелькнула мысль о муже – он сейчас должен быть в Коегоще или в Жирятичах, воротится, может, завтра к вечеру только. Что ей делать? Как быть? Послать к отцу?

Она оглянулась – на забороло ступил с лестницы Стенар и прошел, немного припадая на левую ногу, ближе к ней. Вид у него был спокойный, как всегда, но Будишка бежал следом, неся Стенаров шлем с круговой бармицей, щит и меч, обмотанный ремнями перевязи.

– Кто такие? – Стенар вгляделся, потом перевел взгляд на Обещану. – Знаешь их?

– Впервые вижу!

– Да вроде вид у них не местный…

– Чего они хотят?

– Не знаю, но не похоже вроде, чтобы собирались на нас напасть. Тогда они бы и снаряжены были по-иному, и обоз поодаль оставили… Йотуна мать! – воскликнул вдруг Стенар. – Это ж стяг Етона плеснецкого!

Один из всадников пустил коня в воду и неспешно пересек реку, направляясь к закрытым воротам. Теперь выход с брода на дорогу находился внутри тына – ни с той, ни с другой стороны нельзя было миновать брод без согласия хозяина крепости.

– Эй, в Горинце! – закричал отрок, выехав на песок. – Где хозяин ваш? Отворяйте, князь Етон с гостями пожаловал!

– Сам князь Етон? – крикнул в ответ Стенар. – Где же он?

Всадник сделал знак, и с того берега пустились в путь еще трое.

– Это я! – Один из всадников, над которым трепетал на ветру небольшой стяг, помахал рукой. – Здесь же сидит боярин Унерад?

– Да, но его нет дома.

– Впустите нас, мы не со злом, в том мое слово княжье! – продолжал всадник, молодой и рослый. – С делом мы важным!

– Поклянись, что не мыслишь зла, – предложил Стенар, – иначе без хозяина я не смогу впустить даже князя. Этот городец, видишь ли, теперь принадлежит Святославу киевскому.

– Пусть не примет мать-земля мои кости, ежели мыслю на вас зло! – крикнул Етон. – У меня мир со Святославом.

– Всякий мир – до первой драки, – проворчал Стенар, но кивнул отрокам, чтобы отворяли ворота.

– Я и одеться не успела… – прошептала Обещана, сообразив, что сейчас предстанет перед важными гостями в том виде, в каком хлопотала у печи. – Что же так – не упредили даже…

Она только и успела сдернуть серый холщовый передник и, оставив его на забороле, пошла вниз в простой дерге, сорочке и повое.

Челядь тоже скопилась перед воротами, бросив дела.

– Чашу найди получше, пива подай! – быстро велела Обещана челядинке.

Стенар пошел встречать гостей, Обещана, волнуясь, ждала поодаль. Десятский перемолвился с приезжими и вскоре подвел к ней троих: молодого рослого мужчину, с которым говорил со стены, старца с длинной бородой и еще одного человека – такого странного вида, что Обещана широко раскрыла глаза и едва не выронила чашу.

То был мужчина лет тридцати или чуть меньше, среднего роста, худощавый, но с гладко выбритым лицом, будто отрок. Нос у него был довольно крупный и крючковатый, но тем не менее черты производили приятное впечатление благодаря выразительному дружелюбному рту и красивым карим глазам под блестящими черными бровями. На нем было длинное платье из некрашеной шерсти, на плечах накидка, а на коротко остриженной голове вязаная круглая шапочка. Сразу делалось ясно – это гость из очень далеких краев. Оказавшись во дворе, он озирался с таким видом, будто искал что-то среди построек, но не находил.

– Да благословят вас боги под кровом нашим! – Ученая вежеству, Обещана с поклоном протянула чашу Етону. – Будь нашим гостем, княже, и спутники твои! Где нам хлеб, там и вам хлеб!

– Да благословят боги дом и род ваш! – Етон принял чашу, отпил, передал старику и поцеловал Обещану. – Что, хозяина нет?

– По полям поехал.

– Скоро будет?

– Завтра, может.

– Придется нам его обождать, да, Чудиславе? – Етон обернулся к старику.

– Подите пока в дом, – Обещана показала на один из предназначенных для постоя дружины домов, который был получше прочих. – Баню затопить?

– Да можно и баню. О припасах, боярыня, не тревожься, у нас свои.

У Обещаны отлегло от сердца – чем ей прямо сейчас накормить три десятка человек, она понятия не имела.

Но вот во двор завели повозки, стали распрягать лошадей. Приезжие ушли в дом, перенесли пожитки. До вечера хлопотали – мылись, варили себе ужин. Обещана так и оставалась в недоумении, зачем к ней явился князь с верховным плеснецким жрецом и еще каким-то немцем. Что это немец, ей сказал Стенар. Он же сказал, что среди приехавших немцев еще человек двадцать. Остальные были плеснецкие – отроки Етона.

Придя в себя, Обещана велела Озорю передать, что она приглашает князя и его старших спутников на ужин к себе в избу, а потом послала его за отцом в Укром. Для чего бы ни приехал князь из Плеснеска, старшему жрецу стоило об этом знать, да и принимать таких гостей одной, при поддержке лишь Стенара, было очень неуютно. Стенара не смутило бы, явись сюда вдруг хоть Перун, хоть царь греческий, но все же он здесь не хозяин и предлагать таким гостям в собеседники простого десятского было стыдно.

Однако отец поспеет только завтра, и вечером Обещане пришлось принимать гостей самой. Они явились втроем – Етон, Чудислав и тот немец. За ними вошел Стенар, подмигнул ей и сел у двери – дескать, знаю свое место, но помогу и пригляжу.

К приходу гостей Обещана надела варяжское платье – желтой шерсти, подарок Вуефаста к свадьбе, намотала убрус, как ее научили у княгини в Киеве, надела снизки разноцветного стекла и серебряные кольца на очелье. Теперь было не стыдно показаться на глаза важным гостям – не то что днем, когда вышла, будто чащоба последняя, в серой дерге. Теперь она стояла у стола, чинно сложив руки, будто сама княгиня Ольга; когда гости вошли, шагнула навстречу, поднесла пиво в лучшей серебряной чаше, поклонилась. Етон и Чудислав поцеловали ее, немец зачем-то вытянул руку перед собой, ладонью вниз. Обещана поглядела на него в недоумении. А он озирал углы, будто искал что. Взгляд его остановился в чуровом куту – там стояли две деревянные чурочки, «дед» и «баба». Воюн сам их вырезал для дочери и ее нового дома, сам призвал в них живой дух. И чего немец на них таращится – никогда не видел, что ли?

– Садись, бискуп, – повторил Етон, указывая ему место. – Хозяйка нас к столу приглашает.

Обещана постаралась: приготовила похлебку из курицы с луком, морковью и свежими грибами, жареную рыбу, печеную репу. Всякого овоща теперь было уже много, вот только хлеба доедали последние остатки, и пиво из старого солода она варила для жатвенных обрядов. Но не каждый же день князь приезжает!

Угощая, Обещана со все большим любопытством посматривала на князя. Опомнившись, сообразила: да ведь это тот самый князь Етон, взабыль, он самый! Он тоже посматривал на нее, в серых его глазах под густыми черными бровями блестел живой молодой задор. Ей даже стало неловко: она ведь мужняя жена. В свои семнадцать Обещана, второй раз будучи замужем, чувствовала себя зрелой, опытной женщиной.

– Ты, боярыня, ведь и есть та Воюнова дочь? – вскоре сам спросил Етон.

– За батюшкой я послала, завтра приедет.

– Рад буду с батюшкой повидаться… да и тебя не менее того рад повидать, – Етон улыбнулся ей. – Ты ведь моей нареченной была, знаешь?

Обещана опустила глаза. Среди удивления и хлопот она не сразу сообразила, что сегодня настал тот самый день, которого она ждала когда-то целых шестнадцать лет. К ней приехал князь Етон. Тот самый, что при рождении оставил ей обручальный перстень и обещал привезти жениха, когда она вырастет. Сколько раз, будучи в девках, она рисовала себе этот день, эту встречу… А вышло совсем непохоже! И князь-то не сказать чтобы собой красавец, и она уже замужем, и те девичьи ожидания кажутся детскими глупостями.

Наступает в жизни пора, когда перестаешь ждать сказку. А если она вдруг приходит, то уже не знаешь, куда ее девать.

– Да разве твоей нареченной? – не поднимая глаз, пробормотала Обещана. – Ты обещал, что привезешь…

– Себя самого я и хотел привезти! Я ведь знал наперед, как все будет: что погибну я от меча Святославова, что на третий день выйду из могилы молодым. А стало быть, что молодая жена мне понадобится. Да вот оно как сложилось, – Етон покосился на спокойно сидящего у двери Стенара и улыбнулся, – увезли мою невесту кияне… А могла бы ты княгиней моей быть, а, Воюновна?

Обещана слегка растянула из вежливости углы губ, но по-настоящему улыбнуться не решалась. Ей стало неуютно: в приветливости этого рослого парня с длинными руками и ногами чувствовалось нечто хищное.

– Я ведь просил у киян, чтобы мне тебя вернули и в жены отдали, – продолжал Етон, и тут Обещана в удивлении подняла глаза: этого она не знала. – С боярами киевскими уговор такой имел.

– Князь… Святослав согласился меня на волю отпустить, только чтобы за Унерада Вуефастича выйти. За другого… – Обещана покачала головой. – Быть бы мне век в тальбе, в неволе.

– Да, вот так судьбинушка сложилась, – Етон вздохнул, изображая степенность зрелого мужа. – А ведь какая бы княгиня из тебя вышла, лебедь белая…

– Кхм! – донеслось от двери. – Знаешь, княже, – спокойно сказал Стенар, когда все обернулись к нему, – я оставлен моим господином хранить дом его и жену, и если я услышу еще хоть одно слово обольщения, то придется мне выкинуть из городца и тебя, и всех твоих спутников. Весьма то будет мне печально, но я свой долг помню.

– Ладно, ладно. Вот ведь грозный… будто пес… – пробормотал Етон, косясь на него, и вмиг стал похож на отрока, что залез за репой в чужой огород. – Уже и зубы оскалил…

Но даже слово «пес» прозвучало не как оскорбление, и сам Стенар принял его скорее как признание своих заслуг и наклонил голову, соглашаясь. При всем спокойствии в его облике было нечто настолько уверенное и решительное, что не возникало сомнений: он выкинет из городца нежеланных гостей, кто бы они ни были, и незвирая на их численность. А Обещана мысленно возблагодарила чуров, что при ней есть Стенар. Недаром говорили, что старый Етон – колдун, раз так долго живет. В нем и в молодом ощущалось нечто колдовское – тайная сила, способность подчинять и обольщать.

Вот только на Стенара эта сила натолкнулась и опала, как волна под скалой.

– Поведай лучше, княже, с чем прибыли мы, – вступил в беседу Чудислав.

Обещана раньше видела его один или два раза, когда он по разным делам проезжал через Горинец, но очень давно, и теперь едва припомнила.

– А прибыли мы, – Етон обернулся к немцу, – вот, бискупа русам везем. В Киев направляется.

Немец прямо сидел за столом, но почти не ел – взял только два-три кусочка пареной репы, и то перед тем как есть, сделал над ними какой-то знак и пробормотал что-то, сложив перед собой ладони. Вкусную подливу из меда с коровьим маслом понюхал, а есть не стал, вот чудной!

– Откуда он?

– А вы не слыхали, что Ольга, княгиня киевская, прошлой зимой посольство к Оттону в страну саксонскую снаряжала и просила прислать ей учителя веры Христовой?

– Про посольство слышали, – ответил ему Стенар, и Обещана, что-то вспомнив, кивнула.

Она хорошо помнила тот пир на Святой горе, когда принимали вернувшихся послов и люди Ольги подрались с гридями Святослава. Но все ее мысли тогда занимала первая попытка Унерада с нею объясниться, и ни во что другое она не вникала. Она и сейчас вспомнила, как бранила Унерада под стеной поварни, и подавила улыбку. Могла ли она подумать, что этот человек, которого она ненавидела как погубителя жизни своей, так скоро станет ее мужем?

– Исполнил Оттон просьбу ее – послал Адальберта-бискупа, он есть учитель веры Христовой, – продолжал Етон. – Проезжал через Плеснеск, я и подумал: человек уважаемый, направляется к Ольге и Святославу, брату моему. Надо порадеть о нем, проводить через мои земли. Тем и Оттону, и Ольге дружбу мою покажу. Может, все же смилуется княгиня киевская, сыщет для меня невесту хорошую. – Он улыбнулся Обещане и тут же покосился на Стенара: дескать, я о тебе помню, пес зубастый.

– И докуда ж будешь провожать? – спросила Обещана. – До Киева самого?

– Нет уж, мне на своей земле забот довольно! – Етон засмеялся и покрутил головой. – Здесь, за бродом, уж земля Деревская начинается, там – не мои, а Святославовы владения.

– Олеговы, вернее сказать, – поправил Чудислав.

– Так ведь и Олег деревский в Киев дань платит, и сам он – посадник Святославов, только что рода княжьего… – Етон опять взглянул на Обещану. – Ты, боярыня, когда у Ольги жила, не видала ли там Малушу, Олегову внучку?

– Видала, – Малушу Обещана вспомнила сразу. – Мы дружны с нею были. Она меня первая там приветила, ободрила, защитить хотела…

Она невольно поискала глазами Унерада, вспомнив ту маленькую снизку, которую он пытался ей передать через Будишу.

Потом Обещана сообразила, что Малуша все же выдала ее княгине. Но это привело в итоге к свадьбе, так что Обещана не держала зла на бывшую подругу. Даже ее жалела: она-то сама из княгининой челяди ушла, а Малуша, куда выше нее родом, осталась. И приведется ей, видно, состариться при княгининых ключах…

– Как поживается ей? – осведомился Етон с таким видом, будто Малуша ему чем-то близка.

– Да всем бы так в неволе жить, как ей. Одевается в платье цветное, ест с господского стола, работой ее не сильно-то морят, обращаются ласково. Не знать, кто такая, можно за княжескую дочь счесть.

– А лет ей сколько?

– Думаю, пятнадцать.

– Самая пора замуж! – Етон прямо обрадовался. – И что Ольга думает? Не присмотрела, за кого выдать?

Обещана поджала губы, не зная, что ответить.

– Не слыхала я такого разговору, чтобы ее замуж собирались отдать, – сказала она чуть погодя. – За кого же ей идти? За холопа – свой род уронить, а вольный муж рабу не возьмет.

– Жаль деву! – с чувством вздохнул Етон. – И собой хороша… она ведь хороша?

– Ну… да, верно, хороша, – подумав, согласилась Обещана.

Ей вспомнилась внушительная светло-русая коса Малуши, ее широко расставленные серо-голубые глаза, открытое скуластое лицо, высокий лоб – и нежность, и упрямство, точно у цветка, в своем желании расти способного пробить камень.

– Неужели хочет Ольга загубить ее?

– Княгиня ее возле себя держит, по-родственному обходится, – справедливость и благодарность не давали Обещане поддержать это обвинение. – Зла ей не желает. А что Малуша раба… так богам поглянулось.

– А ведь она крещена? – Етон глянул на Адальберта.

– Да, – Обещана кивнула. – С княгиней в церковь на Ручье ходила всегда.

– Скажи, добра жена, – заговорил вдруг немец. – Здесь есть, кто знает веру Христову?

Обещана почти так же удивилась, как если бы с нею заговорил столб. Оказалось, что немец знает славянский язык. Как он объяснил, мать его славянка, была дочерью Доброгостя, князя племени гаволян, но попала в плен еще лет тридцать назад, когда Генрих, король германский, вел войну со славянами. Пленница была отдана Оттону – сыну Генриха, тогда еще совсем юному. У нее родился сын Вильгельм, и теперь он – архиепископ Майнца. Через пару лет Оттон выдал наложницу замуж за некоего Хадуфрида, одного из своих слуг, и в этом браке родился Адальберт. Зная от матери славянский язык, он приходился единоутробным братом побочному сыну самого короля Оттона. В молодых годах он служил в канцелярии Оттона, но три года назад, приняв монашеское звание и облачение, вступил в монастырь. И, когда внезапно умер Либуций, уже рукоположенный в епископы для русов, Вильгельм вспомнил о своем младшем брате. Адальберт молод и здоров, имеет опыт управления делами, что необходимо для главы новой епархии; он знает язык славян и мечтает о небесном венце – сам Бог указал на него, как на того, кто станет начальником истинной римской веры в далекой восточной стране.

Но, кроме этого, говорить с Обещаной ему оказалось почти не о чем. Да, она слышала о Христе, когда жила в Киеве, но сама не крещена. Хочет ли она креститься? Как муж велит. Хочет ли муж креститься? Если князь Святослав, то и он. А если князь будет против?

– Нет, что ты! – Обещана потрясла головой. – Как князь, так и дружина. Против его воли Вуефастич не пойдет. И никто не пойдет, – добавил она, глянув на Стенара.

– Завтра хозяина увидим, тогда еще с ним потолкуешь, – с улыбкой заверил Етон Адальберта. – Нам так и так его дожидаться.

Оказалось, что здесь Етон намеревался передать Адальберта и его спутников киевскому посаднику, чтобы тот сам вез его хотя бы до Веленежа, где сидит уже следующий посадник, древлянский, боярин Перемил.

– А то у вас ведь пошаливают, – обронил Етон. – Посольский обоз, я слыхал, чуть не разграбили.

– Больше этого не будет, – заверил Стенар. – Нам ведомо, где разбой гнездится, и злодеи это знают. Если явят себя еще хоть раз, от гнезда их горелое место останется.

– Пусть Унерад решает. Я, как Святославу брат и друг верный, бискупа через свои земли проводил. А там уж забота не моя. У меня своих довольно, – Етон улыбнулся Обещане. – Я молодец холостой, неженатый, у меня только и мысли – где бы сыскать… – Тут он бросил поспешный взгляд на Стенара и воскликнул: – Да не сюда я стрелы мечу, не сюда!

– А куда?

– Есть у меня на сердце лебедушка одна… – Етон с чувством вздохнул. – Да не ведаю, судьба ли…

И устремил на Обещану долгий, значительный взгляд. Аж в груди что-то екнуло.

Когда гости попрощались на ночь и ушли, Обещана сняла узорочье и размотала убрус, но не сразу решилась лечь. Думала об отце, о муже, жалела, что никого из них рядом нет – мерещилось, будто вместе с этими гостями в городец вошло некое зло… Когда на крыльце вдруг стукнули шаги и раздался скрип двери, она сильно вздрогнула и вскочила. Едва не закричала. Но тут же выдохнула с облегчением, узнав светловолосую голову с полудлинными волосами, упавшими на невозмутимое лицо.

Войдя, Стенар бросил на пол около двери свой тяжелый зимний плащ и только после этого взглянул на нее.

– Я с тобой, хозяйка, сегодня спать буду, – объявил он и даже не улыбнулся, когда Обещана фыркнула и зажала рот рукой, сообразив, что такое он сказал. – А то не нравится мне этот князь бужанский. Мостится волком быть – а сам как пес вороватый.

Вслед за Стенаром вошел Будиша, нагруженный двумя постельниками; развернул оба на полу перед дверью и на один тоже бросил плащ.

– Что же ты, будто в лес собрался, – обронила Обещана. – Или я для тебя постельника не сыщу?

Стенар слегка повел головой, будто говоря: ну, вот так. И такая была в этом глубокая привычка спать где придется, рассчитывая только на себя, что у Обещаны защемило сердце. Она испытывала облегчение, что он пришел охранять ее, но было и жаль его – что он, будто и вправду пес, где хозяин велел сторожить, там и ляжет.

Однако повадкой своей Стенар напоминал не столько пса, сколько прирученного волка…

* * *

Проснулась Обещана от легкого стука двери. Выглянула из-за занавеси у хозяйской постели, где лежала в эту ночь одна: уже светало, постельники Стенара и Будишка исчезли – вместе с ними самими. Пора и ей было вставать, приниматься за дела…

Еще до полудня приехал Воюн, и у Обещаны отлегло от сердца. А в сумерках появился наконец и Унерад. Приезжим он удивился, но не слишком – он хорошо помнил о посольстве Эльги к королю Оттону, об этом много говорили в ту зиму у Святослава. И вот посольство принесло плоды…

– Вручаю тебе Адальберта-бискупа и людей его, – объявил Етон, встретив Унерада сразу по приезде, посреди двора. – Я по своей земле их проводил с честью, доставил невредимыми, дальше твоя забота. Повезешь их в Киев – Святославу, матери его Эльге, жене его Горяне Олеговне, дружине и боярам – от меня поклон. А Люту Свенельдичу – сердечный поцелуй! – Он скривился, не удержавшись от издевки.

– Ты поедешь в Киев? – спросила Обещана, провожая мужа в избу, чтобы он мог сменить дорожную одежду.

И расстроилась – как долго отсюда ехать до Киева, она знала.

– Вот не было печали! – Унерад недовольно хмурился. – Самая жатва, а навязался этот бискуп на голову мою! Пусть бы Эльгины отроки сами за ним приезжали! Свенельдичи пусть его провожают, хоть на руках несут! Лют небось уже из Царьграда-то воротился.

– Да кабы ему весть послать!

– Да нет, не отвязаться, видно! – Унерад в досаде, смиряясь с неизбежным, махнул рукой. – Гонца посылать, да пока оттуда приедут – до Осенин, что ли, мне тут с ним «ладой ходить», с бискупом этим? Да шел бы он погибнуть! Ты здесь как поживала, куница моя? – Он обнял Обещану, заглядывая ей в лицо. – Здорова?

– Здорова, – она улыбнулась, прижимаясь к его груди, – скучала только…

Уже давно она и не замечала, что у ее мужа один глаз. Если смотрела со стороны здорового глаза, то не могла налюбоваться его чертами, румянцем, рыжими волосами, стоящими над высоким лбом, будто темное пламя. Не видела его три дня – а соскучилась, как за три месяца.

На другой день прощались с Етоном и Чудиславом. Старший плеснецкий жрец взялся провожать бискупа от Плеснеска, чтобы приглядеть, не будет ли какой порчи земле Бужанской от служителя чужой веры, а теперь передал эту обязанность Воюну. Два жреца разговаривали, стоя во дворе возле оседланных коней; Унерад был с ними, немцы своим кружком держались поодаль. Етон, будто осматривая лошадей, неприметно приблизился к Обещане. Она давно примечала, что князь плеснецкий хочет ей слово молвить, но все их встречи происходили у людей на глазах, а слово, как видно, было тайное.

– Как поедет боярин в Киев – увидит ведь там подругу твою, Малушу? – шепнул ей Етон. – Он ведь бискупа не к Святославу, а к матери его повезет, там же, где Малуша живет?

– Да, видать, к княгине.

– Поклон передашь ей?

– Поклон передам.

– От себя и от меня, ладно?

– От тебя? – Обещана удивилась. – Разве она тебя знает?

– Знает, не знает! Слышала, уж верно, я же сватался к ней летошний год. А ей приятно будет в неволе слово ласковое услышать. Или тебе ее не жаль, молодую?

– Жаль, да что поделать?

– Ты, я смотрю, мужа любишь…

Обещана опустила глаза: ей и самой было немного стыдно, что ее любовь так ясно написана на лице.

– Неужели подруге своей того же счастья не пожелаешь?

– Пожелать мне не жаль, да я не суденица, не Заря-Зареница, – она развела руками, – что от моего слова сделается?

– Как знать? – быстро зашептал Етон. – Проси мужа – пусть вызнает, как там Малуша, что о ней княгиня думает? Ты ведь подруга ее, почему бы тебе о ней не вызнавать? А что проведаешь важное – мне передашь. Я скоро сызнова приеду к вам, как в гощение пойду. Или человека верного пришлю. А без награды доброе дело не останется. – Етон улыбнулся Обещане и с намеком добавил: – У меня ведь тот перстень серебряный не последний был.

Но тут Унерад отошел от двоих жрецов, и Обещана отпрянула – почему-то испугалась, что муж застанет ее за этой беседой, будто Етон и правда вел с ней прельстительные речи…

Но и потом, стоя рядом с мужем на забороле возле речных ворот и глядя, как удаляются на запад десяток всадников, Обещана не могла взять в толк – чего Етон от нее хотел-то? Кому другой перстень сулил – ей? Или Малуше?

* * *

Адальберт приветствует возлюбленную сестру свою Бертруду

И дня не проходит, Бертль, дорогая моя голубка, чтобы у меня не нашлось новостей для тебя. Сегодняшнюю новость, благодаренье Богу, можно счесть хорошей. Мой новый проводник обещает довезти меня и моих добрых спутников до самого Киева, и мне больше не придется каждый день объяснять, кто я такой, куда и зачем еду и откуда знаю язык славян. Этого доброго человека, хоть он и язычник, зовут Перемал или Перемиль, я еще не расслышал как следует. Город его назывался Вельнец, но теперь он уже остался у нас за спиной. Мы едем по дороге, которую здесь называют Моравской – и в самом деле, по ней я еду от самой Моравии. Перемал по виду его даже рад, что ему досталось проводить меня – не то что предыдущий мой вожатый, который всю дорогу был очень хмур. Звали его Унни или Унрад, он совсем молод, но у него всего один глаз. Когда я заговорил с ним о Христе, он спросил, может ли крещение вернуть ему глаз. Я рассказал ему о том, как святой Ансгарий, прибыв в Данию, где правил тогда король Хорик, выстроил церковь в Хедебю и крестил множество язычников, причем многие, когда они были орошены водой крещения, исцелились от всех телесных недугов. Он спросил, выросли ли у кого-то конечности, которых не было. Этого я не смог ему подтвердить, но сказал, что самое главное – отвратить от грехов душу, которая будет жить вечно, а не дополнить потерянным органом тело, которое все равно неизбежно умрет. Ах, дорогая, как бы я хотел, подобно святому Римберту, иметь власть молитвой усмирять бурю на море, разрывать железные цепи или изгонять бесов из королевских сыновей! При помощи одного лишь чуда можно легко убедить в истинности Христовой веры тысячи язычников! Впрочем, чем тяжелее мой труд, тем слаще награда. И если при кончине моей я сумею предъявить хоть одну душу, спасенную из власти сатаны, Господь дарует вечный венец и мне.

Мой нынешний спутник намного приветливее. У него в столице хорошие связи в придворных кругах, как он меня уверяет. Его дочь замужем за тем самым человеком, который был в составе посольства к королю Оттону прошлой зимой. Поэтому он привезет меня прямо к нему, а тот, как сказал Перемал, сводный брат самого могущественного вельможи при дворе королевы Хелены. Так что я могу уже считать себя защищенным от дорожных превратностей. Говорят, что если Бог пошлет ясную погоду и дороги не развезет, то мы доедем до места дней за семь или десять.

Много дней мы ехали вдоль созревших нив и всякий день видели множество народу, занятого уборкой хлебов. Везде мелькали белые рубашки склоненных к колосьям жниц, раздавались протяжные песни, но я в них не разбираю, увы, ни одного слова, хотя говорить со здешним людьми у меня почти всегда получается. Дважды мы встречали на дороге торжественную процессию: целая толпа женщин, возглавляемая одной, самой красивой; на голове у нее венок из колосьев и синих цветов, которые в изобилии растут на нивах и считаются сорняком; позади нее другие женщины несут сноп, одетый в человеческую рубашку, и у него сделаны как бы руки из колосьев, а на верхнем конце повязан платок. Я спросил у Перемала, что это означает, и он ответил, что таким образом они почитают дьявола по имени Мокоц и несут его изображение в святилище – так отмечается завершение жатвы на поле той или иной общины. Такова славянская Помона, богиня плодов. Все они очень веселы, их лица, бурые от солнца, лучатся такой радостью, что невольно завидуешь их простодушию… но если бы они могли знать истинную радость припадать к стопам Господа!

На иных полях, уже сжатых, я видел оставленную в углу часть колосьев, связанных в виде человеческой фигуры, а возле них различные подношения – кусочки хлеба или даже козлиные кости. Я мог только вздохнуть и еще раз попросить помощи Господней в том, чтобы все это как можно скорее прекратилось. На всем пути от Моравии я не встретил ни одной церкви, ни разу не видел ни креста, ни клирика, и не слышал звона колоколов. Но пока я не решился вмешиваться, ибо еще не достиг столицы и не заручился поддержкой королевы; без нее же препятствовать почитанию идолов было бы неосторожно и, пожалуй, неразумно. С каждым шагом моего скакуна я все дальше погружаюсь в полный суеверий восточный край, будто Орфей – в мрачные глубины Аида… Но Орфей знал, зачем он пришел и кого ищет; так и я подкрепляю дух свой надеждой на помощь Господню и на встречу с тобой, моя Эвридика. Ты всегда предо мною, куда бы я ни ехал, и куда бы ни направлял свою поступь мой скакун, с каждым шагом я все ближе и ближе к тебе. Молись за меня, чистейшая радость моя, ибо сейчас это как никогда потребно верному твоему Адальберту…

* * *

За десять лет боярин Перемил хорошо уразумел, как угодить своей могущественной киевской родне. Еще с предпоследнего ночлега он послал вперед отрока одвуконь, чтобы предупредить воевод о скором прибытии немецкого епископа. Запыленный гонец прискакал на Свенельдов двор уже в густых сумерках и, к счастью, обоих Свенельдичей застал дома. Лют с обозом вернулся из Царьграда лишь несколько дней назад; оба брата сидели в старой избе, обсуждая дела, а Величана молчала, почти не сводя глаз с мужа и наслаждаясь самим его присутствием. За год замужества ей этого счастья выпало всего-то месяца два. Мистина, посматривая на нее, уже собирался к себе, когда к ним постучали со двора…

– Того коня в корягу… – только и промолвил Лют, выслушав переданное.

Отвлеченный трудами и впечатлениями долгой поездки за Греческое море, про Франконовурт он совершенно забыл. О летнем посольстве Романа он все знал – дружина Вуефаста встречала греков по пути и туда, и обратно, когда те уже вели с собой шесть сотен варягов во главе со Сфенкелом. Затруднения с Царьградом уладились, надобность в немцах отпала; то, что Франконовурт вдруг напомнил о себе, поразило как гром.

Мистина огляделся, отыскивая свой кафтан.

– Пойду, – он стал одеваться. – Скажите там, чтобы коня дали.

– Ты к ней?

– Ну а куда же? Обрадую на ночь глядя…

Эльга уже сидела на краю лежанки в сорочке, неспешно заплетая косы на ночь, когда по легкому шуму в передней истобке поняла: кто-то пришел. Ну, то есть пришел тот, кто имел право явиться к ней в такой час.

Мистина шагнул в спальный покой, закрыл за собой дверь, но дальше не пошел и остановился, положив руки на пояс и глядя на нее, будто ждал, пока она сосредоточит на нем все свое внимание. Только когда она вопросительно подняла брови – дескать, что ты застыл? – он объявил:

– Я к тебе с вестью радостной. К нам едет Оттонов бискуп. Адальберт.

– Что? – Эльга встала с гребнем в руке, будто стоя лучше слышала.

Не сказать чтобы ее потянуло прыгать от радости. Сев снова на перину, она в изумлении следила, как Мистина, подойдя к постели, неспешно раздевается – не ехать же ему было назад к себе через весь город.

– Э… как – едет? – повторила Эльга.

Она тоже, радуясь успеху переговоров с греками, совершенно позабыла о немцах.

– По Моравской дороге, – глухо донеслось из недр кафтана, который Мистина стягивал через голову. – Полагаю, что на коне. Или бискупам можно только на осляти?

– Где он сейчас? Откуда ты знаешь? Кто прислал?

– Вчера ночевали в Червоничах, – Мистина бросил кафтан на большой ларь с княжеской казной, – оттуда Перемил прислал сюда гонца. Лютов тесть Перемил везет бискупа от Веленежа сюда. Здесь будут, надо думать, послезавтра – у них возы при себе. Сам бискуп, с ним два пресвитера, два или три еще каких-то черта, челядь и два десятка оружников-бережатых. Бискупа звать Адальберт. Это не тот, которого наши видели у Оттона, но тот, говорят, со страху помер, еще не выехав, и нам другого слепили, помоложе и побойчее. Ну, – сбросив сорочку, Мистина подошел, опустился на пол возле ног Эльги, положил руки ей на колени и взглянул снизу в лицо, насмешливо подняв брови. – Ты рада?

Эльга даже не знала, что ответить. Открыла рот, закрыла. Посмотрела в смеющиеся глаза Мистины и оттолкнула его в досаде. Вскочила, пытаясь уйти от этих веселых серых глаз, в которых отражалась вся глупость ее нынешнего положения.

– И что мне теперь с ним делать?

– Можно жидинам продать, – Мистина выпрямился и шагнул вслед за ней. Чем лучше он осознавал положение, тем больше оно его забавляло. – Если молодой и крепкий, то гривну за него мне Шмуэль даст. Разживемся!

– Оставь! – Эльгу всегда злило, если он смеялся над ее растерянностью. – Куда я теперь его дену, когда мы с Романом уже сговорились? И Ставракий у меня прямо на дворе сидит!

– В Олеговы дома пока посели, а там видно будет.

Эльга принялась ходить по тесному покою туда-сюда, будто надеялась убежать от такой засады или прямо тут же, на расстеленной медвежине, найти выход.

– Ну, что он едет, в том большой беды нет, – произнес Мистина, разматывая обмотки и поглядывая на нее. – Что ты просила Оттона найти тебе бискупа, Роман и так знает – поэтому и прислал нам тех троих и Ставракия с его резным ларцом.

– Мощевиком.

– Обое рябое. И вот бискуп приедет – Ставракий увидит, что Оттон обещал не попусту, что правда хочет с нами в дружбе быть. И когда он это до Романа доведет, дружба наша с греками только окрепнет.

– Ставракий до Романа доведет? – Эльга повернулась к нему.

– Ну а то зачем он здесь оставлен?

– Церковь возводить, богу служить…

– И слушать, как ты и все жены боярские ему о грехах своих рассказывают.

– Мои грехи уже известны, – Эльга улыбнулась, окинув его взглядом.

Свернув обмотки, Мистина встал и стал развязывать гашник на портах.

– Обо всех прочих он теперь будет знать больше, чем ты и я. Ну а все важное на другой же год, когда отсюда придет в Царьград обоз, узнает и Роман.

– Ты думаешь, кто-то повезет ему от папаса… тайные новости?

– Как день ясен. Только я еще не знаю – кто. Но у меня целая зима, чтобы это выяснить.

Мистина стряхнул порты, улегся на княжескую постель и вытянулся на спине – привычно, как у себя. Повернул к Эльге голову.

– Ну? Ты так и будешь стоять, пока бискуп не приедет?

Эльга улыбнулась: при виде этого тела умом ее овладевали мысли, очень далекие от царей и бискупов. И если двадцать лет назад она просто любовалась им, как самым красивым, что ей встречалось, то теперь у нее было чувство, будто она видит перед собой тот Ясень, на котором держится ее мир.

Пока она шла к постели, Мистина добавил:

– К тому же совсем нехудо будет выпустить на остров[35] обоих, бискупа и Ставракия. И пусть их бог решит, кто из них удалее…

* * *

Любезнейшей и любимой всем сердцем сестре моей Бертруде – верный в любви брат, епископ Адальберт

Я снова благодарю Бога, который даровал мне такую подругу, как ты, ибо сердце мое не выдержало бы, если бы не имел я возможности излить перед тобой мои чувства, зная, что ты всегда благосклонна ко мне. Итак, голубка моя, я в городе Киеве и нынче посещал королеву Хелену с ее приближенными. Видела бы ты этот город! Видела бы ты этот дворец! Меня и спутников моих поместили в доме вне города, где обычно стоят войска перед выходом на войну, но и по дороге в город, и в нем самом я не увидел ни одного каменного здания! Ни одного сооружения, в коем было бы больше одного этажа, ни одной крыши, которую нельзя было бы, слегка потянувшись, достать рукой. Иные из этих бревенчатых хижин зарыты в землю по самые окна, будто здесь имеют жительство некие подземные карлы, и сами окна эти можно прикрыть двумя ладонями. В таком же почти доме живет и сама королева – ее лачуга побольше прочих, но тоже из бревен. И тот зал, где она меня принимала, тоже из бревен, с деревянными колоннами и деревянными полами. Единственная, пожалуй, во всем городе вещь, сделанная из камня, – это трон королевы, он из белого мрамора. Как мне рассказали – в ответ на мое удивление при виде исключительности того, что должно быть правилом, – этот трон подарил ей константинопольский император Роман, когда она навещала его несколько лет назад. Видно, развратник этот прельстился ее красотой – надо сказать, что сама королева не так уж стара и страшна, как можно было бы подумать, глядя на ее убогое жилище. Она не молода, но сохраняет немало внешней привлекательности, осанка ее величественна, а манеры полны благородной простоты. Но как приятна ее обманчивая внешность, так черно оказалось ее сердце! Недолго мне привелось заблуждаться на этот счет.

Здесь-то, голубка моя, возле этого трона, меня поджидал величайший обман и неложное свидетельство предательства этого дикого подземного племени. Возле трона королевы я сразу заметил некоего бородатого клирика, одетого в альбу с парчовыми опястьями. Сперва я подумал, что это ее личный духовник – что неудивительно, раз уж она крещена. Но оказалось, что это священник, присланный патриархом Константинополя для устройства церкви в Киеве! Он опередил меня, прибыв на несколько месяцев раньше вместе с посольством от Романа – таким же, какое тот присылал во Франконовурт еще на прошлое Рождество. И, как приехавший ранее, он уже получил от королевы позволение возвести церковь, для чего привез все необходимое – антиминс со святыми мощами, покровы, сосуды и облачения. Я был так возмущен, что с трудом сохранил кротость, приличную мне при моем положении. После того как мне от имени римского папы вручены были паллий и полномочия по просвещению этой варварской страны, прибегать к помощи других варваров – заросших бородами греков! Но я не позволю отнять у меня мою епархию, врученную мне архиепископом Адальдагом, с благословения архиепископа Вильгельма, моего брата и папского легата. К счастью, этот Ставракий не рукоположен в епископы, он простой пресвитер, и у него нет полномочий рукополагать других пресвитеров. Преимущество остается за мной, и я, полагаясь на помощь Господню… Как счастлив я, что могу найти утешение в твоей любви! «И пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем»[36]. Молю тебя, возноси невинные молитвы твои к престолу Господню за брата твоего Адальберта, и да не покинет меня надежда и любовь к благости Божьей…

* * *

Не в пример своему германскому собрату и сопернику, отец Ставракий не был удивлен этой встречей. Он знал о просьбе Эльги прислать епископа от короля Оттона. Весть об этом, привезенная возвратившимся посольством, и побудила патриарха Полиевкта выделить для архонтиссы росов пресвитера со всем необходимым, чтобы Константинопольская патриархия не оказалась вынуждена уступить души северных соседей западным «римлянам», с коими восточная римская церковь уже около ста лет вела борьбу за чистоту веры и служения.

Главное об этом соперничестве Эльга знала еще со времен своего путешествия в Царьград. Прийти к мысли сыграть на нем, чтобы добиться от патриарха желаемого, было не так уж сложно, и расчет вполне оправдался. Княгиня киевская лишь не могла знать заранее, что Константин умрет и борьба за души русов после этой смерти так обострится, что ей придется принимать клириков от двух владык христианского мира, восточного и западного, одновременно.

И теперь Эльга оказалась в непростом положении. Как нельзя женщине иметь двух мужей, так нельзя одной церкви принадлежать двум епархиям. Оба Христова служителя прибыли в Киев по ее приглашению, но одному из них, очевидно, придется отбыть восвояси. Эльга, будто знатная невеста, могла теперь выбирать, чей «жених» из двоих небесных сватов получит ее душу в сопровождение себе, когда собственная его душа будет возноситься к престолу Господню.

Как поступить, дабы не поссориться ни с кем из могущественных соседей? Греческое царство было для Руси важнее, но и получить врага в Оттоне, хоть взор его и обращен на совсем другие края, Эльга не хотела. Мир менялся, и менялся быстро, никто не мог предсказать, чья дружба понадобится державе в будущем. И через день после первой встречи Торлейв снова отправился в Олеговы дома, чтобы пригласить епископа на беседу к княгине.

Однако, к досаде Адальберта, в гриднице снова обнаружился отец Ставракий. Он сидел в резном кресле, поставленном перед мраморным троном княгини, с одной стороны, а напротив стояло второе такое же кресло – предназначенное для Адальберта. Собралось около двух десятков человек – киевские христиане, бояре и торговые люди, посещающие Царьград (первый из двух ежегодных обозов уже вернулся). Пока что их могло хватить лишь на один приход, а ведь в Киеве имелась и более старая церковь – Ильинская. Пресвитер ее, отец Ригор-болгарин, тоже сидел здесь, позади отца Ставракия. Но кого занимали те простые кияне, что ходили, по примеру княгини, молиться в убогую церковь на Ручье? Теперь у Эльги будет своя церковь, предназначенная для лучших людей и их жен.

– Долгое время я была бедна, а теперь стала вдруг очень богата, – заговорила Эльга.

Она старалась произносить слова медленно и ясно, чтобы двое христианских вероучителей, из которых каждый знал некий славянский язык, но не слишком близкий к тому, на каком изъяснялись русы в Киеве, могли ее понимать.

– Несколько лет я желала обрести учителя Христовой веры для русов, и вот теперь Господь исполнил мое желание вдвойне. Но одна и та же держава не может иметь одну и ту же епархию, подчиненную двум разным владыкам, в Царьграде и в Руме. Как здесь быть, я не могу решить – ведь я всего лишь женщина, к тому же сейчас ровно три года, как я родилась для Христа, а в таком возрасте рано решать столь сложные задачи. Вы – мужи мудрые и смысленные, вы найдете выход, который не уронит ничьей чести.

– Что касается епархии, то первенство Константинопольского патриархата едва ли кем может быть оспорено, – сказал отец Ставракий, когда княгиня замолчала и кивком пригласила иереев высказаться. – Вот-вот исполнится сто лет, как в правление василевса Льва Мудрого патриархом Фотием была создана Росская епархия.

– Те же сто лет назад непобедимый император Карл, который покорил все страны Европы, пожелал сделать Гамбург, город трансальбингов, столицей архиепископства для всех варварских народов – данов, свеонов, склавов и других племен, – ответил Адальберт. – Что и осуществил сын его, благочестивый император Людовик, после чего множество разных варварских народов благодаря проповедникам покинуло свои грубые суеверия и сделались сонаследниками Христа в славе небесной. В то время как на вашей Росской епархии не видно благословения Господня, если за целых сто лет она так мало преуспела в возделывании сей нивы. Прошло сто лет, и что мы видим? В стольном городе нет ни церквей, ни монастырей, ни клириков, ни монахов, ни учителей, ни исповедников, и сама королева, чтобы получить новую жизнь во Христе, вынуждена ехать для этого в Константинополь! А чтобы сие грубое племя пришло к постижению имени Божьего и узнало закон жизни христианской, ей пришлось прибегнуть к содействию благочестивейшего короля нашего Оттона и святейшего архиепископа гамбургского Адальдага. И вот, стоило ей воззвать о помощи, как я здесь! Не пришлось росам ждать сто лет ответа на просьбы свои о духовном хлебе – не прошло и года, как я принес им хлеб.

– Лучше обождать чуть дольше, но получить хлеб истины, чем быстро, но взять в руку свою камень еретических заблуждений, – не без ехидства ответствовал отец Ставракий.

На лице Адальберта отразился гнев: из всех слушавших грека он один понял намек на римского папу, наследника святого Петра, чье имя означает «камень».

– Нет на свете сокровищ дороже сего камня, на каком построена мать наша святая Римская церковь! – резко ответил он. – Римский папа – наследник святого Петра, князя апостолов, коему Христос доверил свою церковь.

– Даже сии новообращенные поймут, как пусты ваши притязания на верховенство, если узнают, что есть на свете и другие церкви, учрежденные апостолами: Антиохийская – самого Петра и Павла, Александрийская – Марка Евангелиста, родина монашества. Константинопольскими патриархами были такие вселенские учители, как Иоанн Златоуст и Григорий Богослов. А еще есть Иерусалимская церковь – апостола Иакова, брата Господня во плоти. Чем вы гордитесь? А уж если мы взглянем на того, кто ныне занимает трон папы римского… – Отец Ставракий возвел глаза к кровле, будто прося помощи у Бога. – Папа Иоанн Двенадцатый – позор всего христианского мира! Погрязший в разврате, мучитель и стяжатель, жаждет богатства и славы мирской. Сей папа, княгиня, – обратился он к Эльге, – захватил в ненасытные свои руки и духовную, и светскую власть над Римом, и распоряжения по мирским делам продолжает подписывать мирским своим именем – Октавиан. И всем ведомо, что не христианин он, а поклонник Сатаны и язычник похуже сих непросвещенных детей природы: славяне и росы хоть по неведению своего Создателя поклоняются идолам, а папа Римский Иоанн, занимая престол Петра, открыто возносит хвалы Венере, Юпитеру и другим ложным римским богам. Всем ведомо, что он рукополагает епископов не за ученость и добродетельную жизнь, само имя каковой ему неведомо, но за плату. Что же касается его развратной жизни, то если бы не боялся я оскорбить слух добродетельной госпожи, то мог бы назвать немало женщин, с которыми прелюбодействовал сей Иоанн, в том числе с собственной своей племянницей. Неужели может такой научить народ новообращенный истинным правилам христианской жизни?

– Нет уж, такого учителя не надобно нам, – заявил Острогляд. – Каков князь, такова и дружина – если глава сего божьего воинства такой развратник, то…

И все в гриднице вслед за ним так взглянули на Адальберта, словно пытались в его лице найти признаки развращенности. Адальберт побледнел от негодования и стыда, тем более тяжкого, что опровергнуть эти нападки он не мог.

– Меж тем как приняв веру из рук Католической церкви, сам князь росов сделается подданным папы Римского, – продолжал отец Ставракий. – Богослужение дозволено будет вести только по-латыни, которой простолюдины не понимают и остаются глухи к слову Божию, будто камни и пни; священнослужителями будут только монахи, кому не дозволено иметь жен, и тем самым их, пребывающих в миру среди мирян, постоянно дьявол будет подталкивать к совращению и разврату. В то время как Константинопольский престол позволяет вести богослужение на родном вашем языке, а служителям божиим жить в честном браке.

– Это оно куда лучше, – одобрительно кивнул Острогляд, и остальные тоже закивали. – Иначе, конечно, разврату не оберешься.

– Я бы мог вам рассказать о ересях, гнездящихся в Риме, но это, княгиня, пока трудно для разумения малых сих, – отец Ставракий улыбнулся Эльге. – Главное, что нужно ведать: лишь на Восточных Архиерейских престолах собраны отряды мужей священных и богоносных, способных лезвием духа отсечь дурные сорняки и уготовить в чистоте возрастать ниве Церкви!

– Вы, греки, всегда умели своими змеиными языками оплести простодушных! – горячо возразил Адальберт, когда отец Ставракий умолк. – У матери святой Римской церкви не менее вашего есть мужей святых и богоносных! И они умели одерживать духовные победы над сердцами людей! Сколько их приняло славный венец мученичество от народов, которых сами же они привели ко Христу!

– Нельзя привести к Христу путем ереси! А ваша ватиканская ересь была осуждена еще Восьмым Вселенским собором, при святейшем патриархе Фотии, и предан анафеме папа Николай Первый с его латинской ересью о нисхождении Святого Духа «и от Сына»!

Все более разгорячаясь, вероучители заспорили о каком-то «филиокве», посыпались непонятные слова. Но, хотя славянский язык – для одного в полабском изводе, для другого в малоазийском – был родным, в нем просто не имелось подходящих слов для обсуждения таких предметов. Все больше собеседники сбивались на языки своих церквей, произнося все более длинные суждения один на греческом, другой на латыни; уже скоро оказалось, что не только слушатели не понимают ни слова, но и сами спорщики совершенно не понимают один другого и говорят уже каждый лишь для себя.

Обнаружив это, оба умолкли.

– Очень поучительно, – нарушил неловкую тишину Острогляд, вынырнув из тех глубин, куда увлекли его тем временем праздные мысли. – Заслушался.

Эльга едва сдержала смех. Но смешного ничего не было – ее надежды на то, что иереи как-нибудь выяснят спор между собой, не оправдались. Они не понимали друг друга и не могли понимать – как уже сто лет их церкви, полная каждая своих ученейших и святых мужей, не понимали одна другую.

– Есть одно дело, явное, как истина Господня, – снова начал Адальберт. Он дрожал от возбуждения, но старался держаться с достоинством. – На плечах моих – епископский паллий, возложенный архиепископом гамбургским Адальдагом по велению папы. Я рукоположен и благословлен святого Петра преемниками на то, чтобы наводнить дикую сию страну церквями Божиими и благочестивыми Его служителями. Сей же муж, – он кивнул на Ставракия, – не имеет рукоположения и может создать лишь одну церковь. Если ты, княгиня, и впрямь желаешь привести весь твой народ к вере Христовой, то лишь я прибыл, снаряженный, вооруженный и препоясанный мечом духовным, дабы создать Росскую епархию Гамбургского архиепископства.

– И тем самым духовно подчинить эту землю Риму, приуготовляя ее к вхождению в империю германскую, как земли тех славян, из коих происходит сей отважный муж, – с насмешкой ответил отец Ставракий. – Но только родной свой язык им придется позабыть и выучиться языку римскому. Ты сама видела, княгиня, – бискуп происходит по матери из князей славянского Бранибора, но говорить о Боге умеет только по-латыни!

Эльга и ее приближенные переглядывались с вытянутыми лицами. Ни обучаться латыни, ни ходить у стремени короля Оттона, от покровительства которого они не видели никакой пользы, им не хотелось.

– Дары святой Римской церкви стоят того, чтобы отбросить ради них грубые суеверия и грубые языки, – Адальберт с презрением взглянул на соперника. – И я привез тебе, княгиня Елена, такие дары, что, узнав о них, ты отбросишь сомнения.

– Что же это? – не без любопытства спросила Эльга.

– Я открою тебе это в другой раз. Когда ты обдумаешь, истинно ли сильно твое желание повести за собою народ к престолу Господню.

С этими словами Адальберт поднялся с кресла, давая понять, что считает встречу законченной. И гордо удалился под провожающими взглядами русов.

– Ну если это был поединок, то поле вроде как за греком осталось, – шепнул Острогляд Торлейву.

* * *

Возлюбленную Бертруду приветствует Адальберт

Вот уже несколько дней я в этом варварском городе. Королева молчит и никак не отзывается на мои речи, чем заставляет меня подозревать, что желание ее привести народ свой к Христу было ложным. Греки, похоже, глубоко запустили в умы здешних варваров свои ядовитые схизматические жала: даже научили их своему обычаю носить бороды всем мужам, кроме юных отроков, не знающих жены. Среди отроков я и нашел пока единственного доброго друга. Это племянник самой королевы, благородный юноша по имени Торлиб. Он с первого же дня не покидает меня, желая оказать мне дружескую поддержку; зимой он был во Франконовурте в составе злосчастного посольства и видел мощь королевства Восточных франков. Он уже крещен, хоть и греческой церковью; меня он умоляет не отвергать его дружбу, научить его законам христианской жизни и особливо латинскому языку. Ты удивишься, голубка моя, узнав, какую поразительную память Господь даровал сему молодому варвару: он читает длинные отрывки латинских стихов, хотя почти не понимает слов, и сбивается довольно редко. Он же свободно говорит по-гречески и по-хазарски. Неудивительно, что королева держит его среди любимейших своих родичей и царедворцев, так что дружба его мне будет весьма полезна.

Я уже просил его указать мне влиятельных людей, из христиан или желающих креститься, дабы я мог посетить их для беседы. Ибо чем больше таких людей я сумею привлечь на свою сторону, тем вернее одолею этого бородатого схизматика. Благодаря содействию Торлиба я сегодня посетил самого влиятельного советника королевы, по имени Мстислав. Имя его напомнило мне имена князей вендов, и он подтвердил, что действительно состоит в дальнем родстве с теми склавами, кого покорил могучий король Оттон. Его титул называется «воевода», что означает то же самое, что герцог, но содержание этих должностей совершенно различны. Он управляет всеми делами столицы, опираясь на воинов, которых содержит королева, а также на воинов, которых содержит он сам на часть королевских доходов. Это он объяснил мне, когда я посетил его… жилье. Они называют это «двор», но на деле это что-то вроде каструма, находящегося внутри этого города. Что же касается привычных нам должностей в государстве, то должности вроде герцогов и графов, от имени короля управляющих областями страны, здесь еще только зарождаются. Королева Хелена стоит за то, чтобы отдавать области в управление верным благородным людям, в том числе из своей родни, но и то их обязанности заключаются пока лишь в том, чтобы собирать и передавать князю подати. Отец Мстислава, уже покойный, был из таких могущественных мужей и обладал правом собирать дань с двух племен, которые покорил для князя. А на ту дань, которую собирает росский князь, он содержит войско: четыре сотни воинов в одной крепости и четыре в другой. Если же князь собирается войной на чужие земли, то созывает ополчение – всех, кто пожелает, из свободных людей страны. Признаться, голубка моя, я в растерянности. Вся эта необозримая страна делится лишь на племенные области с весьма условными, как я понял со слов Мстислава, границами. Чтобы строить здесь церковь, ее надлежит по обычаю римлян обратить в провинции и по утвержденным границам разделить между епископами. А потом мне предстоит добиться от королевы закона, по которому все вновь окрещенные жители, ради сохранения веры, должны будут освобождены от всех налогов в пользу князя и обязаны лишь платить Господу и спасителю нашему Иисусу Христу и священникам его десятину от всего выращенного ими и всего домашнего скота. О земельных пожалованиях церкви и монастырям, чтобы монахи и клирики могли прокормиться. Со слов Мстислава я понял, что добиться таких законов будет очень трудно – в иных племенных областях вся власть князя и заключается в праве собирать дань, и он, будучи язычником, не уступит своего права Богу. Остается мне молить о чуде вроде того, что убедило Хлодвига, короля франков, покинуть его языческие заблуждения.

Однако долг мой призывает поговорить об этом с королевой, когда она вновь пожелает меня принять. А пока беседа с этим Мстиславом привела меня в растерянность, несмотря на то что держался он со мной, на удивление, весьма любезно, хотя он язычник и ни разу не упомянул о собственном желании принять Христову веру. Молись за меня, единственная отрада сердца, и сам я день и ночь молюсь, прося у Бога наставлений, поддержки и помощи для соделывания столь каменистой нивы Его…

Уже закончил я мое письмо, как пришел ко мне спешно человек от Торлиба с важной вестью. Через несколько дней ожидают возвращения сына Хелены, Святослава. Сей правитель, хоть и молод годами, известен неукротимостью своей в завоеваниях, упрямством в суевериях и неумолимой своей суровостью. О себе я не тревожусь – быть может, сам Господь решит даровать мне возможность для мученической смерти. Но того опасаюсь, что сей тиран захлопнет вновь дверь веры, что едва отверзается для племени сего… Буду просить у него позволения публично проповедовать слово Божье, дабы обратить язычников, а заботу Свою Господь осуществляет как желает, когда желает и через кого желает. «Не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего…»[37]

* * *

– Мы договорились, что при тебе останется тот грек, – сказал матери Святослав, узнав, кто прибыл в Киев за время его похода. – А теперь здесь двое папасов. Это на одного больше, чем нужно. Или на двух, но ладно, одного я готов потерпеть. Второй пусть убирается восвояси. Иначе боги разгневаются на меня, и народ кого будет винить в неурожаях?

– Я не могу просто взять и выставить его из города. Мы ведь сами его позвали…

– А я тебе говорил – глупость это посольство! Ты меня не послушала!

– Это посольство вовсе не глупость! Без него Роман не пошел бы на уступки насчет хазар, которые тебе нужны не меньше, чем мне – священники.

– Ну, так если нам нужен Роман, пусть остается грек! А немец пусть проваливает! Иначе боги решат, что я намерен их предать… или что я не хозяин у себя дома!

– Не следует обходиться с бискупом грубо, – заметил Ингвар-младший. Он до сих пор оставался в Киеве, дожидаясь возвращения своих торговых людей из Царьграда. – Если Оттон договорится с Романом и сам будет возведен в императорский сан, то будет глупо получить такого врага из-за какого-то бритого немца.

– Ну, возьми на руках его унеси! – язвительно ответил родичу Святослав. – А мне только и заботы вокруг него «ладу петь».

Святослав вернулся от угличей без позору, но и без особой славы: прошелся вдоль Днепра перед порогами, собрал дань – сколько нашлось. Мыслями он был со Сфенкелом, который сейчас уже прибыл в Царьград, а то и отплыл на Крит. Вот где будет добыча! Не то что воск и веверицы…

– А пусть они на поле идут, – предложил Асмунд. – Оба молодые еще, крепкие… Кому бог поможет, за тем истина.

– Позови их ко мне, – велел Святослав. – Я им скажу мое слово княжеское.

Не без опасений Эльга исполнила его волю и позвала обоих иереев на княжий двор Щекавицы. Гридница снова была полна, как в день прибытия царьградского посольства. Не только христиане, но и дружина Святослава очень хотела видеть, что решит князь насчет двух вероучителей, которые, по его мысли, оба были здесь лишние. Однако и грубо нарушить волю матери, пригласившей их, оскорбить двоих могущественных владык христианского мира, цесаря ромеев и короля восточных франков, было бы неумно. И Святослав намеревался поступить так, как уже поступали в схожих обстоятельствах многие правители – вовсе отказаться принимать решение и переложить эту обязанность на высшие силы.

Князь и его мать сидели на двойном престоле, как прежде сидел со своей супругой Ингвар. Горяна тоже пришла и расположилась в кресле у ступеней. Народ теснился по сторонам, а два иерея стояли перед престолом. Одеты они были схожим образом: в длинные камизии с широкими от плеча рукавами, только у Ставракия она была голубая, с опястьями красного плотного шелка, а у Адальберта белая и без отделки. У одного лицо было гладко выбрито, у другого украшено опрятной рыжеватой бородкой, и именно это почему-то казалось главным знаком разницы их обычая: римского с одной стороны и греческого – с другой. Понять богословские дела русам было сложно, но эта разница в обычаях двух нынешних Римских царств бросалась в глаза.

Малуша жалась у самой двери, где собралась вся «знать» челяди – ключники и тиуны. Сердце стучало так, будто это ее собрались судить все эти люди и князья. Прошло уже несколько дней с тех пор, как Святослав вернулся, и она уже видела его однажды, когда он приехал поздороваться с матерью. Но он ее даже не заметил. Стыдно и досадно было вспоминать свои глупые мечты, что вот он приедет, а она уже будет замужем, и как он ее увидит, так и обомлеет… Так быстро дела делаются только в девичьих головах, а взабыль за два месяца сватовство их не сдвинулось ни на волос. Все зависело от решения Святослава. А он ее и не видел, даже когда смотрел на нее в упор! Взгляд у него был такой отрешенный и немного досадливый, будто он смотрит куда-то в глубину своих мыслей и очень недоволен, что его отвлекают на всякую безделицу. Однако стоило ему улыбнуться, разговаривая с матерью, как у Малуши с дрожью обрывалось сердце от какого-то болезненного восхищения. Все последние месяцы князь не шел у нее из ума; она и ненавидела его, и злилась, и досадовала, и хотела видеть его больше всего на свете. Святослав никогда не был красавцем, хотя родство с Эльгой и наделило его лицом более миловидным, чем было у его отца. Самое обычное лицо – в дружине десятки таких отроков: круглолицых, скуластых, голубоглазых, с чуть вздернутым носом. Но, как и в отце, в Святославе была внутренняя сила, которая делала неважными черты лица. И с годами эта сила проступала в нем все сильнее и заметнее.

Вблизи престола, между Мистиной и Лютом, среди самых знатных людей стоял и Торлейв. За последний год со всеми посольскими делами его положение так возвысилось, что на него уже стали коситься: ишь ты, молодой, неженатый, а среди передних мужей затесался. Сам Торлейв, правду сказать, этого почти не замечал и гордиться не думал: все это для него была работа, почти такая же тяжелая, как пахота для смерда. Дело было не в переводе речей – для этого и холоп купленный сгодился бы. От него княгиня ждала, что он сумеет донести до иноземцев ее волю, растолковать, убедить, сгладить противоречия. По воле Мистины он почти не отходил теперь от Адальберта, как раньше от Диметриса и Георгия, сопровождал во всех поездках к боярам, а потом, уложив немцев почивать, в темноте ехал к Мистине или на Святую гору – докладываться.

Порой Малуша встречала Торлейва на дворе у княгини, но всю челядь княгиня при этом удаляла из избы – разговоры были не для чужих ушей. Со времен первой попытки высватать Малушу они с Торлейвом не обменялись и двумя словами. Она лишь кланялась братаничу княгини, будто ничего между ними не было, а он кивал в ответ. Подмигивал – дескать, я тебя не забыл, – но даже не улыбнулся ни разу. Сердце щемило от его равнодушия. А Торлейву и в голову не приходило, что он чем-то ранит «невесту». Все его мысли были в делах, с немцами и греками, а Малуша… но ведь княгиня сказала, что надо ждать Святослава, добавить нечего!

И вот он приехал – господин и вершитель судеб.

– Я вникать в споры ваши не буду, – говорил обоим священнослужителям Святослав. – Мы люди простые, у нас в голове только думательная кость, чтобы было шлем на что надевать. От сына у вас там дух святой, от отца – это нам все невразумительно. Если бог ваш так силен, как говорите, – покажите нам его силу.

– Позволь мне выступить перед твоим народом со словом увещевания, – ответил Адальберт. – Позволь мне поведать твоим людям о заветах и чудесах Господних, дабы знали они, к чему я веду их. Так же ты можешь поступить, как уже однажды при святом епископе Ансгарии делали свеоны, ваши родичи: по воле короля Олава, что проводил собрание народа в Бирке, когда прибыл туда Ансгарий, бесстрашный борец Господень, бросали жребий и вопрошали своего идола, дозволяет ли он ставить церковь. И когда жребий выпал благоприятно, король дал всем позволение креститься.

– Совет, поистине достойный питомца папы Иоанна! – воскликнул отец Ставракий даже раньше, чем удивленный Святослав придумал ответ. – Папа Иоанн пьет вино в честь Венеры и Юпитера, а сей отважный муж предлагает в деле Христовом спросить желания идолов! Слепой ведет слепых! А что я скажу тебе, княже, – обратился он к Святославу, пока теперь уже Адальберт в негодовании искал ответ, – известно ли тебе, княже, что предок твой уже однажды сказал иерею некоему эти же самые слова на этом же самом месте?

Явно довольный оборотом разговора, грек улыбнулся не без торжества.

– Мой предок? – Святослав недоверчиво подался вперед. – На этом месте? Кто еще такой?

Позор для князя – перед всеми людьми спрашивать «кто такой» о собственных дедах. Но из сидевших некогда на этот самом месте Святослав знал только отца и Олега Вещего – своего «стрыя великого»[38], а про них такого не рассказывали.

– Это было весьма давно, при мудром царе Василии Македонянине – основоположнике нынешнего царского рода, и при патриархе Игнатии. Росы и тогда тревожили набегами пределы Романии, но Василий август щедро дарил им золото, серебро и шелковые одеяния и тем склонил к миру и даже убедил приобщиться к спасительному крещению.

– А, так ты про Аскольда? – сообразил Святослав.

Он слабо разбирался в царях, совсем не разбирался в патриархах, но кто и когда ходил в походы на Царьград, знал настолько хорошо, насколько это было возможно.

– Игнатий избрал из мужей своих одного, славного благочестием и ученостью. Имя сего иерея доподлинно неизвестно: одни называют его Михаилом, другие Леоном либо Алексием. И когда явился он в сию страну, князь сел перед собранием старейшин, как ты сейчас, – отец Ставракий обвел почтительным движением руки Святослава на престоле и передних мужей на длинных лавках гридницы, будто приглашая и приобщая их всех к славным деяниям минувших веков, – и стал рассуждать с ними, что лучше: старое их поклонение идолам или вера в Христа. Иерей, будучи спрошен, какие блага несет вера его и в чем ее сила, поведал им о заветах Спасителя, о разных чудесах, о трех мужах-христианах, кого царь Навуходоносор повелел бросить в горящую печь, а они вышли оттуда невредимы. И князь истинно твоими словами отвечал: пока не увидим сего сами, не поверим. Тогда взял иерей книгу святого Евангелия и бросил в костер. Прошло немало времени, когда же погас огонь, оказалось, что божественное Евангелие не претерпело никакого ущерба. Увидев это, удивились люди, но без сомнений уже приступили к крещению.

По гриднице прокатился гул, но скорее недовольный. На лицах тоже было недовольство. Чего не знал и не мог учесть хитрец Ставракий: нынешние русы, третье-четвертое поколение тех, чьи деды отняли Киев у дружины Аскольда, в глубине души до сих пор считали тех прежних русов своими соперниками и не спешили брать их за пример.

– И ты можешь то же сотворить? – Святослав насмешливо прищурился.

Он еще не знал, как поступит, если чудо удастся повторить; да и гибель крещеного Аскольда от руки Олега в его глазах куда яснее указывала, чьи боги сильнее.

– Сказал Господь: «Верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит и больше сих сотворит»[39].

– Соглашаешься, значит, – уточнил Асмунд.

– Если поистине хотите вы убедиться в силе Господней, то ради веры вашей сотворит Он чудо сие.

– Прикажи, князь, сделать два костра, – сказал Адальберт, с надменным лицом слушавший речи грека. – И я покажу тебе чудо неопалимой святой книги, дабы ты видел, что в Римской церкви – истинная сила Господня.

Гридница снова зашумела, но теперь скорее весело. Адальберт и Ставракий обменялись взглядами, в которых решимость мешалась с досадой. Никто не хотел отступать, но каждый знал, что в этом состязании вперед не выйти.

– Так там, погодите! – крикнул Игмор. – Ты про печь говорил чего-то? Не это твое, – он обвел руками в воздухе нечто прямоугольное, – пергаменты которое, а самого человека надо в печь!

– Игмор, что ты говоришь? – Эльга поморщилась. – Человек тебе не коровай!

– А он верно говорит! – оживился Острогляд. – Видели мы книги обгорелые, там еще, – он взглянул на Мистину, – в царстве Греческом. – Горят они. И церкви горят, и кресты, и папасы сами… – Он в сомнении бросил взгляд на Ставракия, понимая, что тому неприятно это слышать. – Уж что скрывать, были мы грешны и жестокосердны двадцать лет назад.

– Истинной веры служители не горят! – возвысил голос Адальберт, перекрывая усилившийся шум. – Я покажу вам чудо!

– В печь полезешь? – прищурился Святослав. – У нас такой огромной и нет…

– Созови завтра как можно больше людей. Я проведу эту ночь в молитве, а утром вели твоим людям жечь меня огнем – Господь сохранит меня невредимым.

– Нет, нет, я запрещаю! – вскрикнула Эльга, мигом очень живо представившая себе это действо.

Но ее едва услышали – такой уже стоял шум.

– А ты? – Святослав повернулся к Ставракию.

– «Нельзя искушать Господа Бога»[40], – отчеканил тот, глядя на Адальберта, как на опасного безумца.

Тайна святых книг, не горящих в огне, была прекрасно известна в обоих церквях, и восточной, и западной. Это всего лишь маленькая хитрость, уловка для пользы самих же варваров, чьи глухие и слепые души требуют чуда, которое можно потрогать. Но соваться в огонь живому человеку, когда никто тебя туда не гонит, будто насильно пытаясь пролезть в мученики, – это уже самонадеянность. Впрочем, чего еще ждать от этих папских еретиков, думающих в своем невежестве, будто их римский престол – единственный апостольский!

– Нет, ты прямо скажи – берешься? – Святослав, входя в раж, требовательно хлопнул ладонью по подлокотнику.

– Уступаю сему отважному мужу черед, – уже без улыбки, холодно ответил Ставракий. – И уж если он сделает, как обещал… Господь наставит и меня, как защитить честь наших святых престолов.

Эльга в ужасе закрыла лицо руками. На уме у нее было: вот сгорит у меня епископ, нас людоедами ославят! Адальберт станет святым, а Святослав попадет в предания о новом мученике, как тот тиран по имени Александр, который искушал богатством трехлетнего святого Кирика, пока терзали его мать…

Но в дальнем углу души поднимала голову робкая вера: а если ему удастся это чудо? А если Господь выбрал этот случай, чтобы сокрушить упрямство Святослава и его отроков? Тогда…

Эльга невольно зажмурилась, чтобы не ослепнуть от света того зрелища, что предстало духовным очам. Она и Святослав, новые Константин и мать его Елена… Их огромная держава, их могучие дружины, осененные верой в Христа… Тогда и Василее Ромеон недолго будет чем гордиться перед нами.

Однажды это чувство уже приходило к ней – три года назад в Царьграде, в гинекеях, где она беседовала с Еленой августой в мраморной палате бывших бань. «Отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его…»[41]

* * *

Возлюбленную Бертруду приветствует Адальберт

Возможно, это последнее мое письмо к тебе, драгоценная моя голубка. Если будет Господня воля, завтра душа моя предстанет перед Ним, ибо положу я жизнь за Христа. И тогда уже не будет у меня надобности писать тебе, ибо вознесусь я в вершины области небесной. Здешний тиран, Святослав, потребовал чуда для доказательства силы Господней. Этот бородатый константинопольский змей тут же рассказал, как предшественники его еще при папе Николае Первом морочили сих простодушных варваров, бросая в огонь святое Евангелие в переплете из асбестовых волокон, что еще со времен римского язычества известно как хорошее средство для защиты от огня. Неудивительно, что, как он похвалялся, даже кисточки застежек не сгорели! Но свойства асбеста известны и нам, и я обладаю святой книгой, которая выдержит испытание огнем не хуже, чем та его книга, написанная на варварском языке. Еще можно было бы мириться, если бы этот схизматик учил варваров вере по-гречески – но он ведь привез Евангелие, записанное варварским письмом на языке морован, а это уже просто ересь!

Однако я, благодаря попечению друга и брата моего, архиепископа Вильгельма, обладаю средством, которое поможет мне посрамить грека и решительно утвердить превосходство римской церкви. Он снабдил меня одеждой, изготовленной из смеси индийского хлопка и асбестовых волокон, которой, с Божьей помощью, не страшен огонь. Итак, завтра подвергну я себя славной опасности ради Христа; не огня я боюсь, но лишь злобы посрамленных именем Его язычников. «По вере вашей да будет вам»[42], сказал Спаситель наш и отверз очи двух слепцов; завтра по вере моей отверзнет Он очи всего народа росов. Ведь сколько б ни совершал Господь чудес, не иссякнут они. Вера моя тем тверже, чем сильнее с каждым днем желание поскорее вновь узреть тебя, отверзнув очи духовные для новой вечной жизни. Ныне счастливый день. Завтра я предстану перед Ним… или заслужу право явиться к Нему в иное время, но в окружении множества спасенных именем Его душ. У меня нет сомнений – я буду там, где пребываешь ты. Кто не страшится, достигнет славы в небесах. И даже если встречи нашей еще придется ждать, время это ничто по сравнению с той вечностью, что мы проведем вместе. Прощай, отрада моего сердца. До утра осталось мало времени, а мне еще предстоит молить Господа о той великой чести, чтобы через меня, ничтожного, было прославлено имя Его в сих диких варварских краях…

* * *

В одном желание епископа исполнилось с самого начала: к полудню на Святую гору собралось столько народу, что вся она не могла вместить толпы, и та занимала склоны, улицы и тропы. И кияне, и весняки ближней округи собрались, желая увидеть или хотя бы присутствовать при том, как немец войдет в огонь и выйдет обратно невредимым. Правда, мало кто понимал, зачем это надо, но уже к вечеру того дня правда выплыла наружу.

– Тот немец – колдун могучий, – рассказывала на торгу Тишанка, служанка Величаны, – и мнится князю, будто приехал он сюда порчу наводить. Вот и решил огнем его попытать, чтобы всю правду истинную выяснить. Сгорит – значит, нету в нем чар. А не сгорит – само собою ясно. Не бывает же так, чтобы добрый человек да в огне не сгорел!

– Да уж оно похоже, – соглашались люди. – Больно вид у него чудной. Говорит вроде по-нашему, а поди пойми его.

К утру уже весь Киев точно знал, что пришелец – могущественный колдун. В чужих землях таких ведь всегда водится больше, чем здесь у нас, вот они и тянутся искать себе поживы. Епископа могло бы оскорбить всеобщее убеждение в дьявольской природе его силы, однако на недостаток веры у росов, необходимой для успеха испытания, Адальберт пожаловаться не мог бы: очень многие верили, что он взабыль сделает, как обещал. Особенно из простонародья, жадного и падкого до диковин.

Князья и их приближенные к предстоящему относились с куда большим недоверием. Гриди пересмеивались, что-де завтра у нас тут будет жареный бискуп, и посмотрим, не обнаружится ли в нем Один?[43] Эльга не могла спать, все ворочалась, будто проходить испытание предстояло ей самой.

– Успокойся наконец! – Мистина, которому она мешала заснуть, повернулся и обнял ее. – Не сгорит твой бискуп! Поставим рядом людей, и, если увидим, что дело худо, его вытащат. Я горелых еще на Босфоре насмотрелся, больше не хочу!

– А вдруг он и правда не сгорит! – Эльга сама не знала, какого исхода испытаний боится сильнее. – Его на клочки разорвут! Ты уже весь город напугал! Даже до моей челяди дошло, меня Беляница спрашивала, правда ли, что немец – колдун. Как тогда выйдет… с тем… забыла, как его звали, у старого Предслава который жил…

– Ну, разорвут, заботу с плеч! У нас останется только один папас, а нам больше и не надо! И одного-то много…

Эльга сомневалась, что это будет хороший выход, но двум медведям в одной берлоге не жить, а царьградскому пресвитеру под римским епископом не служить. Так или иначе, завтра все решится. Выбор сделает сам Бог, а не она, княгиня киевская. И ни римский, ни царьградский престол не сможет ее упрекать. Адальберт либо уедет восвояси, либо… станет жертвой напуганной колдовством толпы. Но такова была судьба многих вероучителей в языческих странах.

Устраивать испытание у себя на дворе Эльга не разрешила: не хочу, она сказала, чтобы у меня здесь потом пахло горелым бискупом! Костры велели разложить за воротами, на широкой площадке перед валом старого святилища. Площадку оградили сколоченными за ночь рогатками – «как печенегов ждем», шутили отроки, но без этого напирающая толпа снесла бы и костры, и испытуемого, и нарочитую чадь. Святославу пришлось с гридями самому заехать в Олеговы дома и забрать оттуда Адальберта, иначе тот со своими немногочисленными спутниками не пробился бы через плотную толпу.

Но вот они прибыли, и Эльга с приближенными вышла со двора на площадку.

– Да благословит тебя Бог, княгиня! – Адальберт был бледен, но держался спокойно и немного отрешенно.

– Может, ты одумался? – беспокойство все же заставило Эльгу заговорить об этом. – Мало ли чего не скажешь сгоряча…

– Многие искали земной славы – и отец твой, и муж, и сын, – невозмутимо ответил Адальберт (под отцом Эльги он имел в виду Олега-старшего, которого знал как ее предшественника на киевском столе). – Немало сильных и отважных мужей полагали, что долг велит им пролить кровь ради славы или спасения отечества, и без колебаний они отдавали свою кровь и самую жизнь. Но что их слава по сравнению с вечной славой мучеников Господних! Наибольшая земная честь – венец императорский, но и сам император, как бы ни был он славен и могуч, преклоняет колени перед могилой Рыбаря[44] и с его благословения получает свой венец. Родина детей Христовых – царствие небесное, и кто же из истинно верных устрашится пролить кровь за небесное свое отечество?

Епископ был одет в широкий камизий темно-серого цвета и такой же худ с оплечьем. Голову прикрывала обычная его вязаная шапочка. На площадке уже пылали два больших костра, разложенные в трех-четырех шагах один от другого. Возле них громоздились кучи высушенных дров и стояли отроки Эльги с лопатами в руках. Принесли четыре ведра с водой и поставили поблизости, лишь с таким расчетом, чтобы вода не нагрелась от огня. С одной стороны стояли Эльга, возле нее Горяна, Мистина, Лют, Острогляд, Одульв, Торлейв; с другой – Святослав с Игмором, Асмундом, Вуефастом и еще несколькими ближиками.

– Он чего, одетый будет? – спросил Игмор. – Княже, а что, если у него под платьем обереги какие? Наузы, от огня наговоренные?

– Под таким платьем кольчугу можно спрятать! – хмыкнул Болва, хотя понятно было, что с кольчугой среди огня человеку будет еще хуже, чем без нее.

– Пусть снимает одежу, – заговорили гриди. – Чтоб уж без сомнений!

– Во всем этом ты слишком хорошо защищен от огня, – сказал Святослав, осматривая епископа: надень тот худ на голову и спрячь руки в рукава, огонь не коснется и волоска его. – Если тебя защищает бог, то столько платья тебе не нужно.

– Оставь его! – возразила Эльга. – Я не желаю видеть здесь голого бискупа!

– Пусть верхницу снимет! – сказал Вуефаст.

– Я хочу, чтобы ты снял верхнее платье, – сказал епископу Святослав. – Иначе люди будут сомневаться, и все это зря.

– Очень верное решение, князь, – заметил отец Ставракий. – Ты ведь хочешь убедиться, что бог защищает самого этого мужа, а не его одежду!

Эльга развела руками, соглашаясь с этими доводами.

Адальберт немного переменился в лице и помедлил. Но потом лицо его разгладилось: испытание стало труднее, но это была не причина отступать.

– Хорошо, – кивнул он. – Вы увидите, всевышний бог… Сорочку мне можно оставить?

– Да! – решительно сказала Эльга.

– Пусть он поклянется, что у него нет под сорочкой наузов, – добавил Болва.

– Я подтверждаю, – Адальберт перекрестился, – что под этой одеждой у меня нет ни единого оберега, кроме славного креста Господня.

– Крест можно, – сказала Эльга, пресекая возражения уже открывшего рот Игмора. – Крещеные люди носят кресты, и…

– От огня или железа они не спасают, хоть глаз поставлю, – закончил Мистина. – Я видел.

Адальберт развязал простой тонкий пояс, с помощью слуги снял худ и камизий. Теперь на нем была только длинная серовато-белая сорочка из довольно грубого на вид полотна. Снова надев шапочку, епископ сложил руки перед грудью.

– Патэр ностэр, кви эс ин цэлис, санктифицэтур номэн туум. Адвэниат рэгнум туум. Фиат волюнтас туа, сикут ин цэлё, эт ин тэрра…

Толпа негромко гудела, глядя, как бискуп произносит молитву Господню на том языке, на котором в Риме только и считали возможным обращаться к богу. Но вот он закончил. Немецкий пресвитер, отец Энгильхард, передал ему Евангелие, обложенное досками в красной ткани. Взяв его и прижав к груди, Адальберт кивнул Эльге, давая понять, что готов.

– Сейчас этот человек, Адальберт, бискуп, сядет меж двух костров, – объявил Святослав.

Толпа в ближних рядах затаила дыхание, чтобы не упустить ни слова. Подальше гул усилился: там все спрашивали друг у друга, что такое князь говорит.

– Как велит обычай, костры будут постепенно сдвигать ближе, пока… не обнаружится истина. Если сей муж не сгорит в то время… когда любой другой сгорел бы, это будет означать…

Святослав запнулся, сам не зная, как понять тот исход испытания, в который он не верил. Будет означать, что немец – злокозненный колдун? Выходит, они винят его в том же, в чем конунг Гейррёд подозревал Одина? Святослав только сейчас сообразил, что приготовил для христианского священника то самое испытание, какое проходил верховный бог его северных предков. Гримнир-Один не сгорел, хотя плащ его затлел. Если Адальберт не сгорит – это будет значит, что он равен богу?

Знай сам Адальберт, с кем его уравняли – согласился бы подражать языческому богу? Но у него огонь вызывал в памяти подвиги мучеников, и именно с ними он жаждал уравняться.

– Будет означать, что он говорит правду о силе Иисуса Христа, – закончила Эльга.

Святослав, не возражая, махнул рукой.

Адальберт ровным шагом прошел вперед и сел на землю, где ему указали. Теперь два костра горели по бокам от него, примерно в двух шагах каждый. Языки пламени еще не перекрывали расстояние между ними, но при порывах ветра почти долетали от одного до другого.

Прижав к груди Евангелие, Адальберт снова принялся шептать молитву. Сейчас он выглядел почти спокойным: его окружал со всех сторон плотный жар, но он чувствовал его только головой, шеей и кистями рук. Просушенные дрова давали мало дыма, и дышать удавалось еще почти свободно.

Закончив «Отче наш», Адальберт кивнул. Отроки взялись за лопаты и передвинули оба костра ближе к епископу.

Он снова опустил голову и принялся молиться. Приутихшее было от перемещения пламя вновь окрепло, жгучие языки почти касались его плеч и боков, но на сорочке пока не видно было никаких следов огня. Лицо епископа раскраснелось, со лба поползли на щеки капли пота. Но он продожал молиться, крепко прижимая к груди книгу в красном переплете и через каждые несколько слов судорожно хватая воздух ртом.

Вот он кивнул еще раз. Эльга беспокойно переступила с ноги на ногу. Костры сдвинули так, что горящие головни лежали почти возле ног и боков сидящего Адальберта. Языки пламени струились по его плечам и рукам, но ткань сорочки оставалась светлой.

Эльга от потрясения приоткрыла рот: лен либо шерсть не так-то легко вспыхивают, но сейчас сорочка уже должна была бы начать обугливаться. Все тело Адальберта подрагивало, но он усилием воли не шевелился и не поднимал головы. Глаза его были зажмурены, губы продолжали лихорадочно дергаться – не то в молитве, не то в попытке сдержать крик боли.

«Тогда возблагодарила Иулитта Господа и сказала, что никакие мучения не могут победить ее любви к Нему»… – вспоминалось Эльге, что рассказывал отец Ставракий.

Она стояла достаточно близко, чтобы чувствовать жар костра, но тут ее вдруг проняла холодная дрожь. Те самые мучения из любви к богу, коими прославилось множество святых, сейчас происходили у нее на глазах, перед ее воротами, с ее согласия!

«Да что же я такое? – ужаснулась Эльга. – Я сама христианка, а дозволяю, чтобы у меня на глазах христианского служителя мучили. Я кто, тиран иконийский?»

Она сделала движение, чтобы повелеть прекратить, но Мистина крепко взял ее за локоть.

– Пусть сам решит, когда, – быстро шепнул он.

Эльга немного опомнилась: ведь Адальберт сам захотел этого испытания, его не принуждали. Он имеет право встать в любой миг и выйти из огня, его не станут удерживать там насильно.

Однако Адальберт продолжал сидеть. Он уже не шептал и не кивал, а лишь, крепко зажмурясь, дергал головой вверх и вниз. Временами он ловил ртом воздух, но заглатывал лишь дым и содрогался от кашля. Отроки с лопатами в растерянности поглядывали на Эльгу, не зная, понять ли это дергание как требование еще сдвинуть костры или нет. Бискуп не выглядел как человек, который не ощущает жара, совсем наоборот. Уже долетал запах жженой шерсти, дымилась вязаная шерстяная шапочка. Лицо Адальберта побагровело, по нему ручьем тек не то пот, не то слезы, не то все вперемешку.

Вот он выпустил книгу, закрыл лицо руками: жар был слишком велик и веки служили глазам слабой защитой. Он съежился, будто пытаясь спрятаться сам в себя. У Эльги мелькнула мысль – вот так он и умрет.

Вдруг у Адальберта вспыхнули волосы. Все стоявшие рядом вскрикнули.

– Хватит! – крикнул Мистина и сделал резкий знак отрокам. – Тащи его прочь!

Отроки мигом, вскинув лопаты, отшвырнули головни от епископа, устремились к нему, подхватили под руки и выволокли из огня. На руках отроков были толстые кожаные рукавицы, однако они, опустив Адальберта наземь, спешно сбросили их и стали трясти костями. Кашляя от дыма, подхватили ведра и облили епископа с ног до головы.

– Голову, голову! – кричала Эльга среди общего гомона. – Голову еще облей!

От епископа, облитого тремя ведрами холодной воды, шел пар. Больше он не мог ни молиться, ни сохранять невозмутимость: силы воли хватило лишь на то, чтобы не кричать. Сцепив зубы, с искаженным лицом и зажмуренными глазами, Адальберт тряс головой, будто пытался уйти от жгучей боли, но и холодная вода облегчила ее лишь на миг.

На головни плеснули водой, угли зашипели, по всей площадке потянуло дымом. Толпа, ничего за дымом не видя, гудела, волновалась и кричала; отроки, стоя за рогатками, древками копий отгоняли назад самых рьяных, а иначе толпа уже прорвалась бы на площадку и стоптала все и всех. Подошла Векоша, старая Эльгина челядинка, неся в чашке особую мазь от ожогов, сделанную из пережаренного желтка вареных яиц, – Эльга велела заранее приготовить. Двадцать лет назад этой мазью спасался князь Ингвар, попавший под залп греческого «текучего огня», и многие из его людей. Векоша принялась мазать лицо и шею Адальберта – там уже вздувались волдыри. Испытание прекратили вовремя: еще немного, и отважный борец господен получил бы ожоги смертельной тяжести.

– Унесите его, – хмурясь, велела отрокам Эльга.

То, что она заранее велела подготовить снадобья для будущих ожогов, кое-что говорило о силе ее веры. Но в этом случае правительница в ней одолела христианку: при неудачном исходе ей не нужны были раздоры с Оттоном. Всех древних мучеников терзали злыдни при власти – тираны по-гречески называемые, – вот и про нее пойдет молва по всему свету, дескать, Христова воина насмерть огнем сожгла! Никто не вспомнит и не поверит, что он сам захотел, что никто его не неволил. Предание – оно такое: к нему только прикоснись, и оно немедленно затягивает в себя, перекраивает истинные события на свой привычный образец.

– Нашему отважному собрату нужно оказать помощь… – мягко возразил отец Ставракий, подходя ближе, – но пусть сперва князь и другие благородные люди удостоверят, что она и правда ему нужна.

Святослав первым подошел и наклонился к Адальберту; тот все еще жмурил глаза с обгоревшими ресницами, изо рта вырывалось отрывистое шипение. На багровой коже лица, шеи, кистей рук появились мутные волдыри.

– Он обгорел, – подтвердил Святослав. – Посмотрите!

Знаком он подозвал своих приближенных. Асмунд, Вуефаст, Мистина с Лютом, Острогляд подошли и осмотрели ожоги.

– Но некое чудо господне все же мы можем наблюдать, – бодро сказал отец Ставракий. – Поднимите рукава или подол его сорочки, и вы увидетите, что кожа, скрытая под ними, пострадала значительно меньше. Видимо, благословение божие все же лежит на этой волшебной сорочке, – он усмехнулся. – Жаль только, что оно не распространяется также на собственную его кожу.

– Ну, и кончено дело! – Святослав выразительно отряхнул ладони. – Скажи ему, чтоб, как поправится, ехал восвояси. Не надо мне здесь таких… чудотворцев.

– Когда Один сидел между двух костров, у него затлел плащ! – рассуждал Болва. – Потому что Один сам не горел в огне, а его плащ ведь не бог! А здесь, мне сдается, наоборот…

Эльга оглянулась: Мистина стоял в стороне, прижимая к глазам рукав. Она подошла.

– Что с тобой? Дым попал?

Мистина опустил руку, но продолжал морщиться. На глазах его блестели слезы.

– Понеси его желвак! – с досадой выговорил он. – Увидел этого черта горелого… Ингвара вспомнил. Он вот такой же был, когда я его через ночь нашел наконец… там, на Босфоре. Тоже без бровей, рожа красная…

Толпа начала расходиться: народ разочарованно гудел. Чуда не вышло! Такие лица после всякого большого пожара в городе увидишь – ученый немец оказался так же уязвим для огня, как любой подольский лодочник.

– И на что было смотреть? Только на каженника, что сам в огонь сел!

– Таких да, своих нету у нас…

– От работы оторвали даром! – бранились иные, проталкиваясь прочь.

– Видали мы таких кудесников!

– Да зря огонь убрали – пусть бы горел, коли ему охота…

Отроки подняли Адальберта и на руках унесли в гостевой дом княгини. Отец Ставракий шел рядом, предлагая ухаживать за ним, пока не исцелится.

Постепенно все успокоилось. Народ разошелся, Святослав с гридями уехал к себе. Эльга велела сгрести с площадки все головни и прочие остатки костров, выкинуть в овраг, а место посыпать землей, чтобы горелые пятна не напоминали об этом неприглядном действе. В душе ее неловкость мешалась с облегчением. Ей было стыдно, что она, хоть и не по своей воле, оказалась на месте тех тиранов, что мучили христиан по всему миру от Иконии до Фризии, но теперь у нее был весомый повод расстаться с Адальбертом. Даже христианам было ясно: Бог не дал ему благословения на обращение русов в Христову веру, иначе итог испытания был бы иным.

Еще несколько дней Адальберт оставался под покровительством грека, хотя его служители тоже сидели при нем. Векоша усердно готовила примочки из тертой моркови с медом, из сока подорожника или лопуха. С багровым лицом, обмазанным черной липкой мазью из пережженных желтков, с руками, обмотанными белым полотном, Адальберт напоминал беглеца из ада.

Каждый день его навещала Горяна. Она гнала прочь Векошу и других служанок с их грубыми руками и, не гнушаясь страшным видом ожогов, сама наносила мазь и накладывала примочки. Ожоги вызвали лихорадку, и Горяна сама поила его отварами и настоями трав, осторожно вытирала пот со лба – «будто ангел Господень касается своим легким крылом», как сказал сам Адальберт, едва смог открыть глаза и заговорить.

Молодая княгиня ожила и почти светилась одушевлением, как в юности. В унылой одинокой жизни ее среди грубых язычников вдруг случился тот самый подвиг за Христа, о котором она и сама мечтала, расцвел, будто огненный жар-цвет в ночи на Купалии. С благоговением она подносила Адальберту питье в ковше, чувствуя, что этим служением и сама прикасается к святости. Если бы только ей позволили – она осталась бы при нем навсегда, служила бы ему, как та благочестивая вдова, старица Феодора служила блаженному Василию и после смерти поселена была Господом в тех покоях, что тот заранее приготовил для Василия – в раю. В глазах Горяны немец-чужак вмиг стал великим человеком, если не ровней апостолам, то их младшим собратом.

Это чувствовала она – жена князя-воина, кто в тринадцать лет отомстил за отца победоносной войной с древлянами, покорил волынян, с горсткой людей выбрался живым из глубин Восточной Таврии, прошел через степи, сразился с Етоном и мечом отбил у него право на землю Бужанскую, а в будущем намеревался совершить еще более славные ратные подвиги. Но все это не имело цены в глазах Горяны и было заслонено теми мгновениями, за какие Адальберт успел дважды прочесть «Отче наш», сидя меж двух костров.

Эльга навестила Адальберта лишь раз – вечером того же дня, когда происходило испытание.

– Ну, как ты, мученик наш? – со вздохом она наклонилась над лежанкой, где вытянулся немец. – Жив?

Багровое лицо в волдырях было обмазано черной липкой мазью, брови и ресницы сгорели. Эльга вспомнила слова Мистины и содрогнулась: померещилось, что в этом лице она видит Ингвара в тот ужасный день двадцать лет назад, когда он стал жертвой «влажного огня» на воде Босфора Фракийского. Мужчины всегда ищут подвигов и не жалеют жизни ради славы – у кого ратной, а у кого Господней. Но в таком виде Адальберт стал ей казаться чуть более близким и понятным человеком.

Задрожали веки, приоткрылись потрескавшиеся губы. Поначалу Адальберт прошептал несколько слов, которых Эльга не поняла – кажется, это была латынь.

– Что?

– Зачем вы… не дали мне… сгореть? – послышался хриплый шепот. – Я был бы… у престола… Господ… я видел… ее лик… она ждала… улыбалась…

– О ком ты?

– О Богоматери, разумеется, – ответил за Адальберта Ставракий, поскольку тот промолчал и вновь опустил веки.

– Эх, родной ты мой! – опять вздохнула Эльга. Теперь, когда с епископа слетела важность, она разглядела, что он одних лет с Лютом, и испытала к нему почти материнскую жалость. – Да как же я дам сгореть живому человеку? Что я тебе – царь Навуходоносор? Или мы, по-твоему, дикие люди?

Епископ не ответил и не поднял век.

Эльга уже собралась уходить, но отец Ставракий, провожая ее до двери, знаком попросил задержаться.

– Тебе следует знать, госпожа, – зашептал он, приблизив лицо к ее лицу. – Когда его только принесли сюда, с него сняли ту сорочку, в которой он был на испытании. Те люди, – он тайком указал на немцев, – быстро ее спрятали, но я успел ее бегло осмотреть и пощупать, пока они надевали на него другую, шелковую, в какой он сейчас. Та сорочка сделана с волокном «горного льна». Это такой камень, но имеет волокна, схожие с волокнами растений, из которых делают одежду.

– Бывает такой камень? – изумилась Эльга.

– Он называется «асбестос», это значит «неразрушимый». Это одно из множества малых чудес Господних: камень, но тем не менее состоящий из волокон.

– Не слыхала я, чтобы камень пряли! – недоверчиво улыбнулась Эльга.

– Из него одного сделать одежду нельзя, но если смешать его волокна с другими, от растений, то уже можно получить нить, пригодную для ткачества. Я думаю, что и камизий, и куколь, в которых он пришел, были сделаны таким же образом, но те вещи немцы прячут и не показывают.

– Это выйдет каменная одежда?

Эльге казалось, что вот это и есть чудо.

– Да, но на вид она схожа с обычной. А главное ее свойство будет в том, что она не горит в огне и хорошо защищает от жара то тело, что под ней. Если бы наш отважный друг сидел во всем том платье, в каком пришел, у него не обгорело бы ни волоска и он мог бы сидеть в огне, пока… пока не задохнулся бы от дыма.

Эльга в изумлении качала головой, не в силах понять, относиться к этому открытию как к Господню чуду или как к лживой уловке.

– Я знаю, где немцы прячут ту одежду, – добавил отец Ставракий. – Если желаешь, я укажу, пусть твои люди возьмут ее и осмотрят.

– Нет, не нужно, – поколебавшись, решила Эльга. – Мой сын уже приказал, чтобы Адальберт восвояси отправлялся, едва поправится. Давай же оставим людям хоть немного чуда.

* * *

За несколько дней все успокоилось. Адальберт еще оставался, залечивая ожоги у Эльги на дворе, но его отъезд был делом решенным. Вопреки печальному исходу испытания, все повеселели. Отец Ставракий ходил довольный, что избавился от соперника; Святослав был доволен, что избыл хотя бы одного из двух иереев, наиболее опасного, как наделенного большими полномочиями; Эльга, успокоившись, тоже порадовалась, что сложность с одним лишним служителем благополучно решена, а ответственность лишь на Боге. Горяна ходила с сияющими глазами, ступая будто по облакам: каждый день она служила святому человеку и уже видела вокруг себя Царство Божие. Недуги ее отступили, что она приписывала коснувшейся ее благодати, дух воспрянул. Даже в пору до замужества своего она могла припомнить не много дней, когда чувствовала себя такой же счастливой.

Заботы молодой княгини заметно подбодрили и самого Адальберта. В ней он наконец встретил тот отклик, который надеялся найти в позвавшей его для просвещения варварской стране. Из всех здешних жителей только молодая жена князя желала говорить о Боге, как можно больше знать о нем и его заповедях, об учителях веры и святых. Жаловалась на жизнь среди язычников, где даже собственный муж не желает ее слушать.

Адальберт был еще слаб от лихорадки, томившей его в первые дни после испытания, но духом уже ободрился и не уклонялся от разговоров. Только речь его звучала немного невнятно, потому что ему было больно шевелить губами и широко открывать рот.

– А известна ли тебе повесть о Хлодвиге, короле франков, и его жене Хродехильде? – однажды спросил ее Адальберт.

Эти имена Горяна слышала впервые, до того ей рассказывали только о римских и греческих святых.

– Король Хлодвиг был язычником, и ему привезли жену из Бургундии, Хродехильду, внучку короля бургундов Гундевеха из рода короля Атанариха, гонителя христиан. Это была очень красивая и умная девушка, и она была христианкой…

Горяна в волнении ловила каждое слово. Ей не удалось стать новой Феклой Иконийской, и вот епископ от восточных франков предлагал ей новый образец – святую жену, которая жила точно так же, как она, Горяна, с мужем-язычником.

– У них родился сын, и Хродехильда очень хотела его окрестить, но Хлодвиг противился этому…

– Да, так! – невольно шептала Горяна. – Я очень хочу окрестить моего сына, но князь не желает и слышать…

– Хродехильда говорила мужу: «Ваши боги не способны помочь ни себе, ни другим, ведь они сделаны из камня или дерева. Гораздо лучше почитать того, кто по слову своему сотворил из ничего небо, землю, воду и все, что есть в них. Он заставил светить солнце и украсил небо звездами, он наполнил воды рыбой и пресмыкающимися, землю – живыми существами, воздух – птицами. По его мановению земля украшается плодами, по его воле создан сам род человеческий». И еще много такого она ему говорила, но король отвечал: «Все это сотворено по воле наших богов, а ваш бог не может ничем себя проявить и даже доказать, что он тоже из рода богов».

И вот Хродехильда понесла первого своего сына крестить. Она велела богато украсить церковь, чтобы роскошью склонить к согласию того, кого не могла склонить словом, но сын ее умер сразу после крещения, еще в белых одеждах. Узнав об этом, король сильно разгневался и сказал: «Если бы мальчик был освящен во имя моих богов, то непременно остался бы в живых; окрещенный во имя твоего бога, он умер». На что Хродехильда отвечала: «Я благодарю всемогущего Господа, что он не счел меня недостойной и взял плод чрева моего в царство свое, едва лишь того оросила вода крещения. А если кто-то призван из мира в белых одеждах, значит, ему суждено пребывать в Царстве Божием».

После этого королева родила второго сына. Он начал болеть, и все думали, что он умрет, но по молитве королевы бог сотворил чудо: ребенок выздоровел. Однако ничто не могло склонить жестокое сердце Хлодвига к принятию святого крещения, пока не случилось следующее. Хлодвиг вел войну с алеманнами, и однажды сошлись два войска в жестокой битве, и воинам Хлодвига грозило полное истребление. Видя это, Хлодвиг возвел очи к небу и, умилившись сердцем, произнес: «О Иисусе Христе, к тебе, кого Хродехильда исповедует сыном бога живого, к тебе, который, как говорят, помогает страждущим и посылает победу уповающим на тебя, со смирением взываю – прояви славу могущества твоего. Если даруешь мне победу над врагами, уверую в тебя и крещусь во имя твое. Ибо я призывал своих богов на помощь, но убедился, что они не способны помочь мне. Тебя теперь призываю, в тебя хочу веровать, только спаси меня от противников моих». И как только произнес он эти слова, алеманны повернули вспять и обратились в бегство, и, найдя своего короля убитым, предались Хлодвигу и сказали: «Не губи нас, ведь мы уже твои…»

– Какие прекрасные слова… – На глазах Горяны блестели слезы. – «В Тебя хочу веровать»… Будто дитя доверчиво протягивает к матери руки, прося хлеба…

– Тогда королева Хродехильда послала тайно за Ремигием, епископом Реймса, чтобы научил он короля вере. И король сказал ему: «Охотно я тебя слушал, святой отец, но одно меня смущает: народ мой не потерпит, чтобы я оставил своих богов».

– Это точно как у нас! – вырвалось у Горяны. – Святослав всегда говорит: даже если я бы и вздумал креститься, дружина будет смеяться, а народ разгневается и будет меня в неурожаях винить!

– «Однако я пойду, – сказал Хлодвиг, – и буду говорить с народом согласно твоим словам». И он пошел к народу, однако сила божия его опередила, и весь народ воскликнул будто единым голосом: «Милостивый король, мы отказываемся от смертных богов и готовы следовать за бессмертным богом»…

Приоткрыв рот, ибо подступающие слезы мешали ей дышать носом, слушала Горяна, как роскошно была украшена церковь, когда Хлодвиг, этот новый Константин, подошел к купели, дабы смыть свежей водой веры грязные пятна, унаследованные им от прошлого. И как сказал ему епископ Ремигий: «Почитай то, что сжигал, сожги то, что почитал». И как из войска его крестилось в один день три тысячи человек. Мысленно Горяна видела своего мужа близ купели, умиление на его суровом лице… присмиревших его приближенных, а за ними – великое множество народу, спасенного и приведенного к Христу примером властителя. Чем же Святослав хуже других – почему же и ему не стать еще одним «новым Константином», Константином для Руси?

– Крестилась и сестра его Альбофледа, – тихим ровным голосом рассказывал дальше Адальберт, – которую спустя немного времени взял Господь. Так как король глубоко скорбел по ней, святой Ремигий прислал ему письмо со словами утешения. Оно начиналось так: «Огорчает меня и огорчает сильно причина вашей печали, а именно смерть сестры вашей Альбофледы, оставившей по себе добрую память»…

Голос Адальберта вдруг дрогнул и изменился; взглянув ему в лицо, Горяна заметила, что на глазах его блестят слезы. Однако, справившись с собой, он продолжал:

– «Но мы можем утешить себя тем, что она ушла из этого мира так, что ею следует больше восхищаться, чем печалиться о ней»[45]…

Больше он не мог говорить: слезы выкатились из его глаз и потекли по опаленным щекам. При виде этого Горяна разрыдалась. Восторг перед милосердием Господним, перед преданностью любящих Христа, перед их любовью к Нему и друг к другу, сладкая зависть к полученному ответу на молитвы, чего пока не давалось ей самой, разрывала ее сердце. Адальберт отвернул голову к стене, чтобы спрятать от нее лицо, но Горяна упала на колени возле скамьи, где он полулежал на подушках, схватила его руку, прижала к лицу и рыдала, целуя белое полотно, которым были перевязаны ожоги на кисти. И такая страсть была в этих самозабвенных поцелуях, которой она никогда не дарила никакому другому мужчине.

* * *

Проходя к поварне, Малуша увидела на мостках свою тетку – молодую княгиню Горяну. Та шла, на ходу утирая заплаканные глаза и шмыгая носом. Никого и ничего перед собой не замечая, она направилась к отрокам с ее лошадью. Малуша не стала ее окликать, но застыла в удивлении. Горяна шла из гостевого дома, где сидели оба пресвитера, греческий и немецкий. Чем грек мог так расстроить молодую княгиню?

Или расстроили ее в другом месте, а к греку она ходила за утешением? Пастырским, ясен день. Никакой иной радости вторая водимая жена Святослава от мужчин не хочет.

Вспомнив о Святославе – мало имелось на свете предметов, которые так или иначе не приводили бы ей на ум князя, – Малуша забыла, куда шла, и остановилась возле угла клети. В солнечный день было еще тепло – в одном платье можно выйти, – но осень уже дышала прохладой из-за небокрая, ветер заносил во двор желтые листья священной старой липы с площадки святилища. Уже прошли жатвенные праздники – княгиня устраивала на Девичьей горе пиршество для всех большух округи, пересказывала им предания, которые сама, в первые годы своей жизни в Киеве, слышала от тогдашних древних старух. Скоро из княгининого села привезут обтрепанный и вычесанный лен – челядинки вечерами засядут за пряжу, а потом, как пройдет Карачун, в девичьей соберут ткацкий стан. Вот-вот начнется еще одна зима, томительная, долгая: темнота, холод и мокрые ноги снаружи, теснота и запах дыма внутри. Привалятся хвори, к весне кто-нибудь из челяди умрет. И где будут все ее мечты – о чести, воле, богатстве? Она будто мышь, провалившаяся в кринку – прыгай не прыгай, а не взобраться по гладкой вогнутой стенке.

Малуша хмурилась в досаде. Похоже, все забыли о ней и ее доле. Со дня огненного испытания она даже Торлейва ни разу не видела – пока с немцем возился отец Ставракий, он здесь был не нужен. Неужели и он, женишок, позабыл свои обещания?

Святослав вскоре должен был опять покинуть Киев – он собирался в гощение по земле Полянской. «Сорочки собирать», – как шутили меж собой его гриди. Если княгиня опять отложит, не поговорит с ним до отъезда… Малуша укусила нижнюю губу. В ней рождалась глухая злоба на княгиню – на ту, которая держала в руках всю ее жизнь, могла сделать для нее так много, а хотела – так мало!

Еще через несколько дней к Эльге приехал Святослав. С ним явились Асмунд и Вальга, и при виде них у Малуши оборвалось сердце – неужели князь явился прощаться? И все, через день-другой он уедет. А там загостится у кого-нибудь из бояр полянских, или в Чернигове у Грозничара запирует, да ловы на каждом переходе – первая забава, и вернется только на Карачун!

Приехавшие вошли в княгинину избу, а Малуша, хоть ей и полагалось со всех ног бежать в погреба, доставать мед и всякое разное, что подать на стол, не могла себя заставить сдвинутся с места. Пусть там Совка с Инчей чего-нибудь найдут в голбце, думала она, скрывшись за угол поварни и привалившись всем телом к толстым старым бревнам, слегка нагретым осенним солнцем. А она… если княгиня про нее спросит… Где, мол, Малуша? Пусть ей скажут, что она умерла!

Но никто ее не искал и не звал. Княгиня сама рассудила, что при этом разговоре Малуша не нужна.

Девушка напрасно воображала себя всеми забытой. Об участи ее думали самые важные люди в Киеве – даже те, кто по внешней видимости ее не замечал. Малуша думала, что привязанный ключ унижает ее одну. Но нет – права Эльги и ее сына на власть в Киеве основывались на их родстве с Вещим, и княгиня остро ощущала, что рабским положением праправнуков Вещего унижен весь его род. Сейчас, когда Святослав ходил веселый, было самое лучшее время обращаться к нему с просьбами.

– Ты ведь понимаешь, в какую петлю суешь голову, желая взять в дом внучку Олега и дочь Володислава деревского? – спросил Мистина у Торлейва через пару дней после испытания.

– Я… все понимаю. Но Малуша… она не должна в челяди оставаться… Ее кровь… должна иметь продолжение. В потомстве. В моем, раз уж нет никого другого, кто хотел бы вывести ее… из пещеры Змеевой. Я не могу отступить, – Торлейв опустил глаза. – А судьбы не оспоришь.

Мистина вздохнул. Даже те отважные борцы с судьбой, что жили в древние времена и оставили по себе ужасные саги, хорошо знали: человек – не игрушка в руках судьбы. Человек всегда выбирает, по какой дороге ему пойти. Он лишь не может знать заранее, куда эта дорога приведет. К победе, к славе… к славной гибели… или к бесславной. Истинная же сила духа, прославившая их при каком бы то ни было исходе, в том и состоит, чтобы без жалоб принимать последствия своего же выбора и идти своим путем до конца. И не винить никого другого. Сердце щемило от мысли, что этот рослый парень, еще сохранивший остатки юношеской нескладности, духом не слабее Сигурда Убийцы Дракона, но дорога, которую он избрал, счастья не сулит.

– Тови, ты отличный парень, – снова заговорил Мистина. – Не могу пожаловаться на своих сыновей, но, если бы ты был моим сыном, я бы гордился тобой не меньше, чем… – в мыслях его мелькнуло лицо Люта, но о нем упомянуть вслух Мистина не мог, – чем другими. Но ты – сын Хельги Красного. Ты унаследовал права на киевский стол. Если ты возьмешь в жены деву, которая тоже их имеет… Скажу прямо, на месте Святослава я попытался бы не то что не допустить этого брака, а истребить вас обоих, чтобы вы не создали пару не менее сильную, чем была чета Эльги и Ингвара. Но я не хочу, чтобы с тобой это случилось. Передумай – и я даю слово, что помогу раздобыть самую лучшую невесту, какую ты только сможешь себе сыскать.

– Не-ет, – медленно и весомо ответил Торлейв, и в голосе его, в улыбке сквозило детское упрямство, что может быть крепче каменной горы.

– Тогда я передам княгине, чтобы поговорила о твоем деле – сразу, как князь к ней приедет.

Прежде чем говорить с сыном, Эльга заручилась поддержкой того человека, чье мнение Святослав принимал почти с тем же уважением, как если бы тот был его отцом – своего кормильца Асмунда, двоюродного брата Эльги. Мысль женить племянника на Малуше Асмунду сразу понравилась: человек неглупый, но чуждый коварства, он не видел в этом никакой опасности, зато после этой женитьбы их, наследников Вещего, уже не попрекнут, что они держат в рабстве близкую родню.

Однако тот, от кого зависело решение, смотрел на дело иначе. Услышав, чего хочет мать, Святослав так изумился, что даже забыл разгневаться.

– Да вас что… блуд взял всех сразу? – Он переводил потрясенный взгляд с матери на Асмунда, в глазах которого отражалось одобрение этой затеи. – Вы что, смерти моей хотите? Ты, мать! И ты, дядка! Ну ладно – бабы, у них одни свадьбы на уме, но ты-то! Мать, – он подался к Эльге, – ты ж мне рассказывала, как Хельги Красный метил у вас с отцом киевский стол отнять, а он тогда был женат на этой… хрен знает, откуда вы ее взяли! А вы теперь его сыну хотите в жены дать внучку Вещего, дочь Володислава, со всеми ее этими полянскими, моравскими, болгарскими дедами-бабками! Да вы лучше бы петлю сразу мне на шею надели, через сук перекинули, а ему конец в руки отдали!

– Но Пестряныч ничем таким тебе не угрожает! Ты знаешь его всю жизнь – разве он тебе не верный друг?

– Улеб тоже был мне верный друг! – разгорячаясь, Святослав сплеча рубанул о том, о чем в семье предпочитали не вспоминать. – Всю жизнь рядом! И что? Стоило мне с глаз пропасть, он на мой стол взмостился!

– Это не он, – безнадежно напомнила Эльга; сколько раз они уже говорили об этом два года назад. – Это мы придумали…

– Но он не отказался ведь?

– Ты если Тови опасаешься, – вступил в беседу Асмунд, – то ведь это лучший случай беду отвести. Малка – рабыня. Дай ему жениться на рабыне, и он никогда и не помыслит даже о твоем столе. Пусть попробует – ему люди все скажут: шалишь! Дети твои – робичи, нам таких в князья не надобно!

– Тови испортит себе жизнь этим браком, нанесет урон своей чести, – почти с отчаянием продолжала Эльга. – Но я согласилась на это, ведь мы должны что-то доброе сделать для Малуши и Добрыни. Они наша родня, и на них никакой вины нет.

– Ну, мать! – глубоко дыша от неприятного волнения, Святослав встал. – Я к тебе с другим делом ехал… Жена у меня с ума совсем сошла. Бредит, как помешанная: дескать, вот пойдешь опять на войну, будет враг тебя одолевать, а ты посмотри на небо… с умилением, – выплюнул он, кривя губы, будто то было худшее из ругательств, – и скажи: дескать, Боже, хочу в тебя верить, только избавь от беды – и победу тебе даст Христос… При всей дружине такое несет, аж перед гридями стыдно! Это кто ее учит – немец или грек? При греках она была не в себе, а теперь вовсе одурела! Если дальше так пойдет, я обоих их выгоню взашей, мудрецов долгополых! На дубу повешу! Так и передай, в рот им копыто! Хотел Горяну дома запереть, сказать, чтобы не выпускали ее со двора, так ее совсем див обуял[46] – бери, кричит, меч твой, руби меня и дитя мое! Что обо мне люди подумают – будто я свое дитя хочу мечом сечь! В гощение пойду – думаю, может, в Вышгород ее пока отослать, а то без меня учудит чего… Ты вот про что подумай. А про эти глупости я слушать больше не хочу!

Святослав уехал довольно скоро и один – Малуша видела это из-за угла. Не зная, как понять такой быстрый отъезд, она собралась с духом и, будто за шиворот себя волоча, вышла из-за поварни.

Едва успела она приблизиться по мосткам к крыльцу избы, как оттуда показался Асмунд. Увидев Малушу, он бросил на нее выразительный взгляд и покачал головой – с таким видом, будто она в чем-то провинилась, но ему неохота ее бранить. За ним шел Вальга.

– Ну, подруга, ты сильна! – на ходу бросил он со своим обычным невозмутимо-насмешливым видом.

В последний год-другой Вальга и сам находил Малушу весьма привлекательной. Но нрав у него был отцовский – уравновешенный и рассудочный. Намерение единоутробного брата жениться на ней он считал безумием – с какой стороны ни погляди. Торлейв весь в отца – Хельги Красного, который прошел весь свет от Хедебю до Гургана и умудрился отыскать себе такое место для славной гибели, которое только в сказаниях и существует…

* * *

Когда гости уехали, чуть приоткрытая дверь спального покоя раскрылась шире и в переднюю избу вышел Мистина. Он хотел сам слышать, как пойдет дело, но не показывался Святославу на глаза, дабы не раздражать его своим присутствием и своим якобы участием не подталкивать к отказу. И в этом Свенельдич-старший, надо признать, поступил очень великодушно, потому что сам вовсе не хотел, чтобы Святослав дал согласие. И тем не менее он сделал все, чтобы не нарушить своего обещания Торлейву и помочь, насколько хватит сил.

Эльга сидела на скамье, уронив руки, и вид у нее был глубоко опечаленный. Мистина подошел и утешающе взял ее за плечо. Она запрокинула голову, чтобы взглянуть ему в лицо – его присутствие всегда утешало ее само по себе.

– Ну, что ты такая убитая? – мягко спросил Мистина. – Можно подумать, этот брак нам бы счастье какое принес.

– Он бы принес счастье Малуше. И Тови. Разве этого мало?

– Ей – да. А вот ему – я сомневаюсь.

– Я была в тех же точно годах, что она сейчас, когда меня хотели отослать к медведю… выдать за Дивислава. Но я не хотела этого… я решила свою судьбу и сбежала…

– Потому что боги послали тебе меня, – слегка усмехнулся Мистина.

– А ей некуда бежать. Она не меньше нас всех имеет право на добрую долю, а мы держим ее… будто козу на привязи.

– Боишься, что она сбежит? Что Тови ее умыкнет?

– Упаси бог. Тогда он запятнает себя кражей и все равно получит в жены рабыню. Но он вроде бы довольно умен, чтобы это понять.

– Но боюсь… парню тяжко придется, – Мистина сочувственно вздохнул, вспомнив серо-голубые глаза Торлейва, в которых за внешним весельем сквозило внутреннее упорство. – Поначалу… Что-то я стал таким мягкосердечным… старею, должно быть. Кого б ему сосвавать-то? Вроде Ингвар говорил, у Сванхейд есть в доме какая-то родственица, красивая, говорит, девушка…

В это время без предупреждения скрипнула наружная дверь. Эльга и Мистина дружно повернули головы. Через порог робко шагнула Малуша и остановилась у скамьи, куда княгиня садилась, пока с нее снимали уличную обувь.

Княгиня и ее первый советчик помолчали, глядя на младшую ключницу. Потом Мистина снова вздохнул. Лучше ему взять это на себя.

– Видят боги, княгиня… и даже я сделали все, чтобы убедить князя одобрить твое замужество. Но князь сказал «нет». Я тебе советую постараться выбросить это все из головы и думать о том, что участь многих знатных дев в твоем положении была на-амного хуже.

Эльга вздохнула всей грудью – это был почти крик. У девушки, ее внучки, рухнули все надежды на счастье, а Мистина разговаривает с ней, как снисходительный господин, чья милость уже в том, что он заметил человеческое существо в ходячей подставке для ключей. Ей, Малушиной двоюродной бабке, стоило бы подойти, хоть раз в жизни дать волю общей крови, обнять ее, приласкать, утешить…

Но Эльга не двигалась с места. Этой маленькой мышке не суждено выбраться из высокой кринки, и не надо напоминать ей, что она была рождена для другой доли…

* * *

«Но князь сказал нет…» День и ночь эти слова звучали в голове у Малуши, словно кто-то выкрикивал их там, колотя при этом по железному билу. За всеми заботами о хозяйстве ни о чем другом она не могла и думать. Молодое существо искало какой-то выход, пыталось убедить себя, что не все потеряно. Сама княгиня в ее годах сбежала из дому и вышла за того, за кого сама хотела! Малуша пыталась воображать, как Торлейв умыкнет ее – но дальше самого бегства дело не шло. Мечты падали, как глупые куры, не способные летать. Куда им бежать? В Корчев разве что, где Торлейв родился. Но жить среди хазар и греков… Пестрянке и то не понравилось…

Правда, она, Малуша, и сама не сирота. У нее есть мать, отец, дед… Мать живет где-то в плесковских землях, у северных кривичей, с Утой и Улебом, а те, жестоко оскорбленные Святославом, уж точно не захотят ее выдать. Да и материнский род Торлейва – родичи Пестрянки – тоже живут там, на реке Великой, и для него те края не чужие.

А иной раз Малуше приходила еще одна мысль, пугавшая ее саму. Ее отец, изгнанный князь деревский… Уж он-то будет рад, если его дочь вырвется на свободу. У него имеются верные люди в родных краях, он сам ей говорил, когда был здесь, в Киеве, прошлым летом. Их укроют… Только где их искать? Земля Деревская велика…

Да захочет ли этого Торлейв? Достаточно ли он ее любит, чтобы ради нее бросить все свое племя и таиться в деревских лесах, пока… Но к чему это может привести, Малуша боялась думать. С пяти лет зная, что такое война, она не решалась захотеть новой войны, пусть даже та, если богам глянется, принесет ей какой-нибудь княжий стол.

Снова и снова Малуша перебирала эти мысли, вытирая пыль с серебряных сосудов и ларцов на полках княгининого спального покоя. Самой Эльги не было дома: она уехала проведать Святану, старшую дочь Мистины. Та носила дитя, а Уты, ее матери, в Киеве не было, и Эльга старалась заменить племяннице мать. Поэтому хоть сейчас, наедине с собой, Малуша могла не притворяться робкой и покорной. В глазах ее тлел гнев, когда она, с ветошкой в руках, вышла из спального покоя княгини в переднюю истобку.

Малуша вздрогнула, едва не вскрикнув, – прямо перед ней в двух шагах, на скамье сидел в задумчивости Святослав. Откуда он взялся? Как вошел? Видно, не знал, что мать в отъезде, но отроки его, конечно, впустили, и он решил подождать. А она, увлеченная своими мыслями, не обратила внимания на звуки шагов за стеной.

Малуша попятилась, по первому порыву хотела скрыться назад в спальный покой. Но Святослав будто пригвоздил ее взглядом к месту – сейчас он смотрел на нее, а не сквозь нее, как обычно. В ярких голубых глазах его отражалась досада – при виде этой девы он вспомнил нечто неприятное, связанное с ней. Но даже эта досада относилась не к ней самой. И ее первый испуг сменился уже почти привычным гневом. Не в силах сдвинуться с места, Малуша стояла перед дверью спального покоя и в упор смотрела на всесильное, суровое и упрямое божество своей неласковой судьбы – светловолосого молодца с яркими голубыми глазами.

Ее ответный взгляд так удивил Святослава, что он почти опешил. Он будто впервые обнаружил, что у этого существа, молчаливой скользящей тени, есть глаза – широко расставленные, голубые, пылающие живым чувством. Хотелось спросить «чего смотришь?», но это было бы слишком по-детски.

– Ну… скоро мать воротится, не говорила она? – произнес он наконец, когда этот нелепый поединок взглядами стал невыносим.

– Кто я такая, чтобы мне княгиня о делах своих докладывала? – ответила Малуша, и вызывающий ее взгляд, твердый голос противоречили смиренному смыслу слов. – А ты будто боишься наедине со мной остаться? – насмешливо добавила она.

– Я? – Святослав так удивился, что даже привстал. – Боюсь? Тебя?

Как если бы мышь заявила волку, что он ее боится.

– Ну а как же? Жить ты мне не даешь – отчего? По злобе? Чем я тебе не угодила?

– Я тебе жить не даю? – Святослава задела эта явная напраслина. – Да разве я тебя когда обижал? Хоть пальцем тронул?

– А ты уже и забыл? – Малуша уперла руку в бок, чтобы вызвать в сердце храбрость. – И трех дней не прошло, как ты мне не велел замуж идти. Отчего? Отчего ты до родни своей зол, как волк?

– Замуж… – В мыслях Святослава об этом деле участь самой Малуши занимала так мало места, что сейчас он не сразу связал свое решение с ее обвинениями. – И ты туда же! Да как же я тебя замуж отдам – Вещего правнучку, Олега-младшего внучку, Володислава деревского дочь! Чтобы муж твой на эти столы вздумал моститься – и киевский, и деревский? Да в рот ему копыто! Я еще с ума не рехнулся! Чтобы дети твои с моими детьми ратились! Дескать, потому что они тоже Вещего внуки! Не бывать этому! Я матери сказал и… – Он сам дивился, что объясняет свои княжеские решения ключнице, и закончил: – Не будет этого никогда!

– Детей моих ты боишься? – Малуша выразительно стиснула руки перед грудью и посмотрела на него почти с сожалением. – Их на свете еще нет, а ты, удалой молодец, стольких земель победитель, боишься их!

– Это их сейчас на свете нет. А народятся – не успеешь оглянуться, как чуть что… А ты, подруга, сыскала себе жениха! Он же Хельги Красного сын! Он сам – внук Вещего! Я не рехнулся, чтобы своими руками кому в руки меч на меня самого вложить!

– И что же, – Малуша, ничего уже не боясь, склонила голову к плечу, – на всем свете нет таких, за кого мне выйти, чтобы князь киевский спокоен был?

Бояться было поздно, она уже наговорила… Да пусть он хоть в поруб ее бросит, пусть велит жидинам продать – лучше за морем сгинуть, чем всю жизнь помнить свое унижение. Пусть ее принижают сильные – она свое достоинство не забудет до самой смерти.

– Да где я такого возьму, – проворчал Святослав, – чтобы ему верить… как себе? Улебу верил – и он предал.

– Тогда одно остается, – Малуша светло и ласково улыбнулась, но чувствовала себя так, будто улыбается с ножом у горла, – возьми меня сам за себя. Будут мои дети – твоими детьми, не придется тебе опасаться их? Или я, Вещего родная правнучка, из Киева, Сварожьего рода, тебе нехороша?

Святослав в изумлении смотрел на нее, не веря тому, что услышал. Малуша и сама удивилась, что сказала это. Она не ждала согласия – кто он и кто она, какая из нее жена для него? Хотела лишь насладиться видом его растерянности – посмотреть, как он будет чувствовать себя дурнем и не находить ответа. Или брякнет глупость какую-нибудь и сам устыдится.

Но Святослав молчал, не в силах придумать ответа. Мысль взять в жены эту мышь с ключами казалась нелепой, но он не мог себе уяснить, а почему? Он привык смотреть на пленницу Деревской войны, как на малое дитя – но с тех пор, как она здесь появилась, прошло десять лет. На ней хотел жениться Етон, хотел Торлейв… да и чем она не невеста? Она уже в самой поре – моложе выходят замуж. Хороша собой. И родом выше, чем обе его другие жены. Только ключи…

Но ключи как привязали, так и отвязать можно. Конечно, ее дети навсегда останутся детьми рабыни для любого, у кого будет охота их принизить. Но у него уже есть два сына – от водимых жен, княгинь. Для киевского стола хватит.

Малуша увидела, как его взгляд изменился. Из удивленного он стал… предвкушающим.

– Ты хочешь за меня выйти? – спросил Святослав, и Малуша с изумлением уловила, что это «хочешь» он произнес безо всякой издевки, как будто и впрямь пытался убедиться в ее согласии. – А то сестрой твоей мать до сих пор меня все попрекает.

– Сестро… ты про Горяну! – сообразила Малуша. – Она мне вуйка.

– Обое рябое. Не будешь потом плакаться, что-де я тебя силой взял, принудил, обидел сироту горькую?

– Я не… – «Я не сирота», собралась сказать Малуша, но чутье удержало ее от упоминания этого опасного в ее положении обстоятельства. – Не буду попрекать.

Душу медленно, но уверенно заливал горячий свет ликованья. Свершилось чудо, о котором она столько молила. Святослав был согласен. Он готов взять ее в жены… освободить от ключей, вывести из рабства, посадить рядом с собой… Мысленно Малуша в один миг вознеслась от земли в самое небо и на весь мир смотрела с облаков, одетая золотом солнца. Не Етон, не Торлейв, а тот же, кто обратил ее в рабство, даст ей свободу и честь. Князь киевский, самый могущественный человек из всех, кого она знала. Все будет, как она мечтала. Слишком привыкшая к трудностям и разочарованиям, Малуша сама себе не верила. У нее отняли серебряный перстенек, зато гривна золотая сама на шею упала. Она будет женой князя… Святослава…

На крыльце раздались шаги, дверь открылась, вошла сначала Инча, потом княгиня. Эльга остановилась, не давая зайти еще кому-то из служанок – так удивило ее это странное зрелище. На скамье сидел Святослав, перед ним стояла Малуша, и они, судя по лицам, о чем-то говорили между собой! О чем-то… важном? Эльга, быстрее сына соображавшая в этих делах, тут же догадалась, с чего все началось: Малуша наверняка решила воспользоваться случаем и самой выпросить у князя разрешение на свадьбу.

Но чем окончилась эта беседа, княгиня никак не могла предвидеть.

Святослав встал и пошел навстречу матери. Пока он целовал Эльгу, Малуша стояла, потупив глаза, смущенная тем, что сейчас будет.

Ее успела кольнуть мысль: а что, если он пошутил? Хотел над ней посмеяться?

Но погрузиться в эту тревогу она не успела. Святослав, человек прямой, откладывать объяснений не видел нужды.

– Вот, мать, – обнимая Эльгу за плечи, он повернул ее к Малуше. – Обрадую тебя.

– Да ну? – улыбнулась Эльга.

Неужели Господь милосердный чудо для Малуши сотворил – девушка убедила Святослава, уговорила, склонила сурового властителя на свою сторону? И он разрешил…

– Ты хотела, чтобы эта дева замуж вышла? Ну, так и будет. Только я сам ее за себя возьму.

– Что? – Эльга отстранилась и нахмурилась, думая, что недослышала.

– Я в жены ее беру. И всем будет хорошо: дева даром не пропадет, пустой не засохнет, и сыны ее моим ничем грозить не будут, потому что и будут моими.

– Ты… не шутишь? – Эльга никак не могла в это поверить.

– Нет. И то правда – чего деву томить? Она вон какая – самая пора. И деды ее все… Пусть мои дети тоже прямые потомки Вещего будут.

Опираясь на его руку, Эльга подошла к скамье и села, даже не сняв кафтан. Малуша по привычке посмотрела на ее ноги в красных черевьях, но не сдвинулась с места. Больше это не ее забота. Она уже не рабыня, она почти жена князя. Теперь черевьи с княгини будет снимать кто-то другой. Не она!

Эльга сидела, сложив руки на коленях, и молча смотрела на этих двоих. Вдруг заметила, что они отчасти похожи: высокие скулы, немного вздернутые носы. Каждый из них имел значительную часть норманнской крови, но лицом уродился в славянских бабок. И это сходство делало мысль об их браке еще более дикой.

– Святша… – чуть погодя слабым голосом, будто больная, выговорила Эльга. – Блуд тебя взял. Куда тебе на ней жениться?

– А чего же нет-то? Пестрянычу можно, а мне нельзя?

С восторгом Малуша увидела, что Святослав, от природы стремительный и упрямый, уже принял решение, утвердился в нем и готов за него биться, как бился за все, чего ему хотелось. Теперь вся его мощь была на ее стороне.

– Ты же сама хотела, чтобы она замуж вышла. А где ей взять жениха лучше меня?

– Ты уже женат. На ее вуйке. Горяна – сестра ее матери.

– Ну и что? Была бы ей самой сестра – так оно, по обычаю дедовскому, и лучше. Где одна жена берется, там и другая. Спокону так водилось!

– По закону христианскому нельзя в одном роду двух жен брать. А ты в роду Олеговом одну уже взял.

«Я того не хотела, ты сам захотел!» – мелькнуло у Эльги в мыслях, но она не стала говорить этого вслух.

– А мне что с закона христианского? – Святослав начал досадовать. – Плевать я хотел…

– Но они обе, – Эльга поспешно перебила его, голос ее окреп, и она указала на Малушу, – и Малка, и Горяна – они обе христианки! Ты не можешь так оскорбить… ввести их обеих в тяжкий грех! И без того Горяна сколько горя видела… и Малка, она так молода, а ты ее душу загубить хочешь!

– Да йотунов ты свет! – Святослав выбранился, не стесняясь матери, и в ярости хлопнул себя по бедру. – Опять тебе не так! Чего я ни скажу, все не по-твоему! Да будь проклят ваш Христос, и все ваши греки и немцы, и черти лысые, жаба им в рот! Чтоб им всем белого дня не видеть! В пень повырублю всех ваших папасов, заставлю рылом хрен копать! И жена, и мать – ни с кем сладу нет, закрути их в былинку! Я знать не хочу, чего там ваши греки велят. Мой отец, – он уколол Эльгу вызывающим взглядом, будто голубым копьем ударил, – двух сестер в женах держал.

Эльга не ответила, онемев. Он имел в виду ее саму и Уту, ее сестру, которая, еще до замужества их обеих, недолгое время была Ингваровой хотью. От этой связи родился Улеб, сын Ингвара, из-за чего двадцать лет спустя и случился страшный раздор внутри рода.

А на лице Святослава, довольного своим выпадом, отразилась еще одна мысль. И Эльга прочла ее в его глазах. Вот сейчас он скажет: «Не только мой отец. Мистина тоже»…

У Эльги дрожали губы, на лице читался ужас. Святослав перевел дух, понимая, что одержал победу. Однако широкая грудь его вздымалась от ярости.

– Слушай, мать! – заговорил он снова. – Ты… ты прекращай меня за горло держать. Греки твои… никакого мне проходу от вас! На каждом шагу препоны… я этого весь век терпеть не буду. Я как сказал, так и сделаю. Я – князь русский, и грекам у себя в дому править не дам! Ты меня все Горяной попрекаешь, дескать, силой ее взял. Так эта, – он кивнул на Малушу, – сама хочет! Сама мне предложила. Я думал, уже теперь-то мать довольна будет. А ты снова-здорово!

– Но послушай! – Эльга встала, немного опомнившись.

Она вспомнила еще один важный довод против.

– Не хочу! – прервал ее Святослав. – Не зли меня! А то дров наломаю, сам потом пожалею.

С этими словами он развернулся и стремительно вышел прочь. Хотя бы этот урок он извлек из событий двухлетней давности.

Эльга глубоко дышала, глядя ему вслед, в ее широко открытых глазах отражался испуг. Весь мир ее, род и держава вдруг снова оказались на грани разлома. Она не могла сейчас охватить взглядом все возможные последствия, но предчувствовала: они будут ужасны.

А Малуша и не знала, на каком она свете. Из-за нее, у нее на глазах, Святослав поссорился с матерью. Она была смущена и напугана, но сквозь испуг пробивалось скромное торжество. Она сумела перетянуть князя на свою сторону, и теперь сила – за ней.

* * *

Эльга надеялась, что ей все же удастся отговорить Святослава от этой женитьбы, но боялась, как бы весть не дошла до Горяны. Что еще та сотворит, когда узнает, что муж-язычник тянет и ее, и ее племянницу в страшный грех кровосмесительного брака! Эльга и сама была небезгрешна, поскольку Мистина все еще оставался мужем ее сестры, хоть и не видел ту уже два года. Но Мистину она знала гораздо дольше, чем бога, и, честно сказать, полагалась на него сильнее. Сколько раз она пыталась порвать эту связь – но всякий раз возвращалась к нему, притянутая неумолимой нитью судьбы. А Горяна – не такая. Для нее бог – все. У нее сердце разорвется, если она узнает, что ей против воли навязывают такое осквернение его заветов!

Но сохранить дело в тайне не удалось – Святослав обо всем рассказал Горяне сам. Вернувшись к себе, еще не остыв после объяснений с Малушей и с матерью, он зашел в Малфридину избу и выложил Горяне, что у него скоро появится еще одна жена – ее племянница, нравится ей это или нет! Его бесило, что приходится считаться с женщинами, и он спешил объявить свое решение последней из них, кого это касалось.

Горяна выслушала его молча – или почти молча. И не стала спорить. Только побледневшие губы ее шевелились, но обращалась она скорее к богу, чем к мужу. И Святослав ушел, в глубине души довольный, что обошлось без крика. Когда отроки ему донесли, что молодая княгиня просит лошадь ехать на Святую гору, он махнул рукой: дайте. Он не знал, с кем Горяна хочет объясниться – с Эльгой или с Малушей, но и не хотел знать. Их бабье дело, пусть разбираются.

Когда Горяна приехала, Эльга уже сняла кафтан, но все так же сидела одна, стараясь собраться с мыслями. Когда к ней вдруг вошла невестка – отроки не предупредили княгиню, уже привыкнув к тому, что Горяна часто посещает иереев, – по ее помертвевшему лицу Эльга сразу угадала причину.

– Он сам сказала тебе, да? – ахнула она и тем дала Горяне ответ на вопрос, который та только собиралась задать.

Горяна держалась на удивление спокойно, но вот лицо у нее было такое, будто у нее на глазах раскладывали костер, на котором ее будут жечь заживо. Она чувствовала себя, как те святые девы, которых злые гонители силой волокли в дом разврата. Вот только тем девам Господь приходил на помощь, не давая осквернить их. Муж-язычник вовлекал ее в такой же тяжкий грех, и она никак не могла ему помешать.

– Не будь это грехом, я охотно бы с жизнью рассталась, – сказал Горяна Эльге, обессиленно опустившись на скамью.

На Малушу она едва взглянула, хоть та и забилась в дальний угол, – истинным виновником новой беды в глазах Горяны был другой. Она знала, как легко Святослав ломает чужую волю, и считала Малушу такой же жертвой этого замысла, как себя саму.

– И не думай даже! – строго сказала Эльга. – Погоди, может, я еще измыслю что… Я за Свенельдичем послала. Может, сумеем Малушу с глаз убрать… Отослать бы ее куда подальше…

– Не ее… Я не могу больше с мучителем этим жить. Грех такой век не отмолить… Я только одно себе спасение вижу.

– Какое же? – Эльга в тревоге взглянула на Горяну.

– Принять мне честное звание монашеское.

Эльга смотрела на нее в изумлении, как если бы невестка изъявила желание стать воеводой или посадником. Не повредилась ли умом? Где тут монахи? Во всей земле Русской нет ни одного… кроме Адальберта.

– В стране немецкой немало есть монастырей для братьев и сестер Христовых. Мне бискуп рассказал… Мужи, жены, девы – все жизнь ведут добродетельную, с любовью к Господу. Сказано: бегите, пока есть еще в вас огонь жизни, пока не объял вас мрак смерти… – бормотала Горяна, и ее отрешенный взгляд будто искал духовные тропы, ведущие подальше от земного мира.

– Ты хочешь просить Адальберта, чтобы он…

– Он ведь уезжает… – На глазах Горяны впервые блеснули слезы, будто речь шла о разлуке с самым дорогим ей человеком. – К себе назад. Я поеду с ним. Он отвезет меня в Квед-лин-бург, – старательно выговорила она длинное непонятное слово. – Там уже лет двадцать с лишним, как Матильда, королева, мать Оттонова, монастырь устроила для самых благородных жен и дев, чтобы служили богу… Они примут меня. Там я отдамся богу, чуждаясь мира и всех дел его. А к тому, кого бог принял в число детей своих, никакое зло мирское повредить уже не может…

Святослав был несправедлив к Адальберту – тот вовсе не пытался чему-то учить Горяну, после своего поражения считавшего себя и не вправе это делать. Но ей не требовались слова, чтобы у него учиться. Она увидела дело, тот самый подвиг веры, о котором мечтала. Отец Ставракий и Эльга, люди благоразумные, старались доводами рассудка утишить ее горение, примирить с судьбой – а Адальберт показал ей подвиг, к которому она стремилась, и тем вмиг стал ей самым близким человеком на свете. Сейчас, когда ей грозили разом и грех, и бесчестье, он стал в ее глазах божьим воином, святым Георгием, посланным ее спасти. И только бы он позволил ей следовать за ним – ничто не устрашило бы ее на этом пути.

Эльга слушала бессвязное бормотание Горяны, видела темные глаза, устремленные далеко-далеко от этого мира. Сегодняшний день казался длинным безумным сном, а утро, когда она навещала Святанку, отодвинулось назад года на три.

Если говорить о ней самой, Горяна права, отрешенно думала Эльга. Мирская жизнь, особенно с мужем-язычником столь неукротимого нрава, как у Святослава, оскорбляет ее на каждом шагу. И если Господь не совершит чудо и не обратит его самого, то Горяна обречена на жизнь мучительную, но это не те мучения, которые она жаждет претерпеть. Мучения святых возвышали их – как она думает, – а ее эти мучения только оскорбляют и отдаляют от бога. Ей и в самом деле было бы лучше уехать, если Адальберт согласится взять ее с собой и отдать под покровительство старой королевы Матильды. Горяна и родом, и положением, и благочестием украсит обитель, предназначенную для жен высшего благородства.

Но Святослав? Он ведь столько раз говорил, что не выпустит ее из рук…

Однако о подобном выходе он ведь и не подозревает. Стань Горяна монахиней, она никогда уже не будет ничьей женой, кроме Христа. А его соперничества в борьбе за киевский стол Святослав не опасается. Так, может, есть надежда князя уговорить?

От этой мысли Эльга воспрянула духом.

– Ступай к Адальберту, – сказала она. – Если он согласится и пообещает передать тебя королеве Матильде… Я, может, и уговорю Святослава тебя отпустить.

* * *

Возлюбленную сестру свою Бертруду приветствует смиренный Адальберт

Снова и снова благодарю тебя за твой дар, небесная моя отрада. Ибо едва я впервые увидел ее возле моего скорбного ложа, как понял – это твоя посланница. Ты не могла сама явиться, чтобы утишить мои страдания, но послала ее – эту молодую скифянку, жену Святослава. Она нехороша собой – слишком смуглое лицо, слишком узкие глаза, выдающие ее происхождение от болгарских скифов, да и зубы, хоть и белы, довольно неровны. Не сравнить с тобой, посрамляющей ангелов твоей златокудрой прелестью. Но душа этой женщины – чистейший алмаз благочестия, и в этом она достойная твоя сестра. Спасаясь от тиранства мужа, вовлекающего ее во все большие и большие грехи, она молит меня позволить ей не расставаться со мной, следовать за мной, чтобы стать послушницей в Кведлинбурге, в обители королевы Матильды. Только сам Господь знает наши пути. Быть может, вовсе не затем он привел меня сюда, в эти края, как все мы думали? А лишь затем, чтобы я спас эту единственную душу, единственную достойную быть спасенной? Если так, то горяча будет благодарность моя Господу. Если я привезу ее, жену самого тирана, этого нового Хлодвига, не желающего стать новым Константином, то никто не посмеет подумать, будто я дурно употребил данное мне благословение и не преуспел по своей нерадивости.

Она сказала, что королева Хелена одобряет ее желание и будет просить сына, чтобы тот ее отпустил. Не знаю, сможет ли мать склонить его жестокое сердце к этой смиренной просьбе. Но я не отступлю, пока есть возможность бороться. Возможно, уже завтра он вновь велит разжечь огни и предать меня мучительной казни. Но страха нет в моей душе, ибо изгоняет страх совершенная любовь к богу. Эта женщина – орудие моего спасения. Одно из двух: либо мне удастся увезти ее и душа ее будет спасена, спасая тем и мою, либо я погибну, сражаясь за эту душу. Так или иначе, я буду там, где пребываешь ныне ты. Думается мне, что жестокое сердце Святослава Господь назначил оселком, на котором острятся лезвия нашей любви к богу… «Сила – у них, но я к Тебе прибегаю, ибо Бог – заступник мой»[47]. Молись за меня, дорогая моя отрада, уже вот-вот мои глаза откроются для новой жизни, и я знаю – ты будешь первой, кто встретит меня за райскими вратами…

* * *

Мистину гонец не застал дома, и, когда тот наконец появился, Эльга уже вышла на крыльцо, куда ей подвели лошадь. Соскочив с собственного коня, Мистина подошел к ней.

– Хочешь, я ее придушу? – шепнул он, наклонившись к самому уху княгини.

И по голосу его она слышала, что он крайне раздосадован и вовсе не шутит.

– Погоди! – Эльга сжала его руку. – Я сперва другое средство испробую.

– Ты куда? К нему?

– Да. Если мне удастся его уговорить, то Малушу нужно будет отослать с глаз долой.

– За Гурган? Позвать Шмуэля?

– Да нет же! К Олегу Предславичу. Я возьму с него крестную клятву, что он не выдаст ее замуж без нашего согласия. Олегу можно верить.

– Святослав не даст ей уехать! Уж если ему что втемяшилось…

– Я отошлю ее, пока он будет в гощении! Потом пусть делает что хочет, но я не допущу кровосмешения у меня в роду!

– Мне поехать с тобой?

– Нет. Ступай лучше в дом, там Горяна. Пусть она тебе расскажет, что затеяла.

– Да того коня в корягу! И эта что-то затеяла?

Эльга только отмахнулась, и Мистина подсадил ее в седло.

Увидев, как во двор въезжает верхом женщина в сопровождении отроков, Святослав с удивлением узнал в ней не вернувшуюся жену, а мать. Лицо Эльги было напряженным, но спокойным, и это угасило вспыхнувший было испуг: не сделала ли Горяна чего над собой? Может, сказала, будто на Святою гору, а сама выехала к Днепру да и бросилась с кручи…

Выйдя матери навстречу, Святослав помог ей сойти с лошади.

– Идем со мной, – Эльга кивнула на жилую избу. – Скажу тебе кое-что.

Так быстро продолжения утренних разговоров Святослав не ждал, но матери отказать не мог и пошел за ней. Войдя, Эльга огляделась. Ей тяжело было здесь бывать – все равно что видеть мертвое тело собственной юности. В этой избе она жила с тех дней, как они с Ингваром захватили власть в Киеве, до тех пор, пока несколько лет назад не уступила ее подросшему сыну и не выстроила себе новый двор. Сами стены напоминали о былых годах и тех людях, что окружали ее тогда. Ута, Свенельд, Мальфрид, Ростислава, Пламень-Хакон, Гримкель Секира… Иные из тех людей были живы и сейчас – Мистина, Олег Предславич, Острогляд, Хрольв, Альв, Ивор, – но и они за двадцать с лишним лет стали другими, в то время как в старой избе обитали тени их – прежних…

Однако она пришла сюда не ради воспоминаний. У Эльги было чувство, что она ведет битву за честь, доброе имя, чистое будущее своего рода. Несмотря на душевную усталость и тревогу, она не имеет права отступить.

Войдя, она села, стараясь не обращать внимания на беспорядок: видно, что сейчас здесь живут одни мужчины. Раньше было иначе – и при ней, и после нее.

– Есть средство разрешить все наши затруднения, – сразу начала она, когда Святослав сел напротив и устремил на нее выжидательный взгляд. – Я сейчас расскажу тебе, если ты будешь благоразумен и выслушаешь меня.

Святослав кивнул, выражая готовность слушать. Он не намерен был отступать от своего решения, но понимал, что положение трудное, и надеялся, что мудрая мать все же сумеет как-то облегчить беду.

– Ты не должен держать в женах сразу двух родственниц-христианок, и ты не желаешь отпустить Горяну, потому что боишься, что для нее найдется новый муж.

Святослав опять кивнул.

– Есть возможность тебе расстаться с ней, но так, что других мужей у нее до самой смерти не будет.

Святослав поднял брови: это как? Как мужчине можно помешать вступать в новый брак, он представлял себе. Но женщине? К тому же мать уж верно не имела в виду никакого членовредительства, до которого охочи ее любимые греки.

– Ты ведь знаешь, что такое монастырь? В королевстве Оттоновом их много, и для мужчин, и для женщин. Один основала мать Оттонова, Матильда. Туда только самые благородные женщины допускаются, и королева старая сама за порядком всей их жизни следит. Горяна желает удалиться туда, и Адальберт согласен увезти ее и Матильде передать. Если ты ее отпустишь, то она больше ни разу в жизни не выйдет из стен монастыря – это устав запрещает. И ни один мужчина, кроме священника, ее не увидит, а в римской вере священникам нельзя жениться.

Святослав не нашелся с ответом: такой выход никогда не приходил ему на ум и прийти не мог. А Эльга подалась к нему и добавила:

– Зато ты, дружок мой, хоть завтра к Прияне пошлешь и скажешь: исполнено ее условие, она может вернуться сюда. И будет снова у тебя жена любимая, первенца твоего мать, и чадо при себе. Хозяйка будет в доме, княгиня у киян. Будет кому и гостям рог подать, и богам чашу поднять, и дом управить… – Эльга огляделась, намекая, что дом сильно в этом нуждается. – Что скажешь?

Но Святослав молчал, как пораженный громом. «Ты хоть завтра к Прияне пошлешь…» Мысль о Прияне вспыхнула, как яркий светоч, и вытеснила все остальное. Вернется та женщина, которую он в глубине души и сейчас считал своей единственной настоящей женой. Той, в ком он видел равную себе во всем, в ком ощущал опору, кому мог доверять, зная, что у них одни и те же боги, чувства и устремления. «Исполнено ее условие…» Она ведь требовала удаления Горяны. И теперь мать говорит, что это можно устроить…

– Постой, давай еще раз, – сказал он. – Куда Горяна денется?

Понимая его состояние, Эльга доходчиво объяснила заново. В душе ее уже расцветали голубые цветы надежды: по лицу сына она видела, что ее расчет оправдался и что сейчас он думает уже не о Горяне – и не о Малуше, – а только о Прияне.

Он не видел Прияну года полтора. Он отвык от нее и уже почти не ждал, что она снова будет с ним, но от безнадежности не перестал этого желать. И вот… как по волшебству, мать протягивала ему это счастье.

– А что до Малуши, – начала Эльга, и Святослав, услышав имя, весь день не шедшее у него из ума, вскинул глаза, – то здесь и не в грехах дело. Вы с ней слишком близкая родня.

– Да как же? Пестрянычу можно ее взять, а мне нет? Мы с ним одного колена, у нас обоих с ней восьмая степень…

– Это через Асмунда-деда у вас восьмая степень. Ты про Сванхейд с Ульвом забыл. Малушина бабка, Мальфрид, тебе стрыйка. У вас с ней по этой ветви всего пять колен. Нельзя в таком близком родстве жениться, боги и чуры запрещают. Но и то ко благу, – добавила Эльга, пока Святослав пересчитывал в уме колена, отделяющие его и Малушу от старой Сванхейд, Ингваровой матери. – Не приди тебе эта мысль, Горяна бы в монастырь не запросилась. Отпусти ее и посылай за Прияной. И все у нас уладится наконец! – вырвалось у нее.

– Но только… – Святослав нахмурился, – дитя здесь останется.

– Это как день ясен. Олегову наследнику в монахах делать нечего. Я его пока к себе возьму, а дальше, как Прияна рассудит. Только вот еще что…

– Что? – Святослав с тревогой поднял глаза, опасаясь каких-то затруднений.

– Тебе твои гриди в гощение идти самому нужны, а за княгиней абы кого не пошлешь. Давай-ка ты своих с собой забирай, а за Прияной я сама гонца снаряжу.

Святослав пристально взглянул на мать. Он угадывал, что не только ради заботы о его гридях она это предложила. У нее имелась еще какая-то мысль…

– Я постараюсь ее доставить поскорее, – Эльга успокоительно кивнула. – Я сама же только того и хочу, чтобы она вернулась и все пошло по-старому!

– Ладно, как скажешь. Вели ей передать: чем скорее она приедет, тем я больше буду рад, но коли захочет санного пути дождаться, то пусть ждет.

Остаток дня Святослав провел как в тумане. Пора было идти в гощение по земле Полянской, но покидать дом уже не хотелось: казалось, жена приедет, пока его нет, хотя на это надежды было мало. Хоть он и разрешил ей ждать санного пути – что было самым разумным, – однако в душе надеялся, что Прияна устремится в Киев немедленно. И торопился идти в гощение, надеясь, что дела съедят время ожидания.

О том, что намерена отослать Малушу из Киева, Эльга ему не сказала. Все складывалось удачно: сейчас Святослав думает только о тех двух женах, что у него уже есть, а потом, когда он вернется, на пороге будет и Прияна. Мысль жениться на Малуше он забудет, как случайную прихоть. Особенно если та больше никогда не попадется ему на глаза.

* * *

Однако был еще один человек, о котором Эльга не могла не думать. От Святослава она поехала не домой, а на Свенельдов двор, и оттуда попросила послать за Торлейвом. Ей требовалось с ним поговорить, но незачем ему являться туда, где сидит виновница стольких неурядиц.

Торлейв явно догадывался, с чем связано это приглашение. Держался он в эти дни спокойно, хотя понимал, что неудачным сватовством за Малушу навлек на себя княжий гнев. Когда он вошел в старую Свенельдову избу, Эльга сразу подозвала его к себе и поцеловала, словно давая понять, что не откажется от него, несмотря на неудачи. Потом взглянула ему в глаза: взгляд Торлейва, смотрящего на нее сверху вниз, был полон напряженного ожидания, но без следа робости или сожаления. Эльга вздохнула. Торлейв и правда нравился ей больше всех из поросли племянников: в нем она видела Хельги Красного, который, хоть и принес им в прошлом немало сложностей, все же был наиболее выдающимся человеком из всех потомков Олега Вещего. Вон, даже греки его до сих пор помнят…

В избе, кроме нее, был Мистина и Лют с женой. Они пока не знали, зачем Эльга позвала Пестряныча-младшего, но самим своим присутствием давали понять, что род Свенельдов по-прежнему с ним.

– Есть для тебя поручение, – сказала Эльга, усадив Торлейва рядом с собой и держа за руку. – Поедешь в землю Смолянскую, в Свинческ, за Прияной.

– За Прияной? И что с ней…

Торлейв знал, кто это, хотя близкого знакомства между ним и молодой княгиней не было.

– Она должна в Киев воротиться, и поскорее – вот ты ее и привезешь. Святослав отсылает Горяну, теперь Прияна может вернуться. И…

Эльга набрала в грудь воздуха, похлопывая Торлейва по руке. Она не представляла, как объявить то, что собиралась сейчас сказать, но понимала: Торлейв непременно должен об этом знать.

– Послушай! – Она сжала его руку. – Я тебе сейчас скажу то, чего никто почти не знает и знать не должен. Святослав… он запретил тебе Малушу брать… а сам решил за себя ее взять. И она согласие дала.

Торлейв, было привставший от возмущения, в изумлении снова сел.

– Да, – подтвердила Эльга. – Он мне сказал, что она сама предложила… своей волей. Я говорила с ними обоими… она не противилась. Но я никак не могу позволить, чтобы мой сын женился на дочери своей двоюродной сестры. С ним все улажено. Он отпускает Горяну из Киева и зовет Прияну назад. А почему я хочу, чтобы за ней съездил ты… – Она взглянула в серые глаза Торлейва, понимая его чувства и страдая оттого, что не может помочь по-настоящему. – Если Прияна вернется, то Святослав больше не станет искать себе других жен. Я сейчас с Малуши ключи сниму и к деду во Вручий ее отошлю. Она станет свободной девой, а Святослав из мыслей ее выкинет. И со временем… если ты пожелаешь… мы сможем еще раз попробовать устроить… вашу женитьбу.

Торлейв молчал. Досада и тоска, мучившие его со времени отказа, от слов княгини превратились в еще более сильную душевную боль, но понять ее сейчас, а тем более высказать, он не мог. Горько и унизительно было то, что князь запретил ему женитьбу на невесте, которую Торлейв себе выбрал; досадно и мучительно было знать, что он не сумел отстоять счастье девы, которая полагалась на него. Но Святослав… хотел взять ее сам? Поэтому и отказал? Или как с Горяной и Улебом – пытался помешать браку самым прямым способом?

Однако еще сильнее его поразило то, что Малуша сама пожелала выйти за Святослава. Как она могла этого пожелать? Из страха? Или… потому что Святослав предлагал ей возвышение куда более значительное?

Торлейв с самого начала знал, что в этот брак их с Малушей влечет не страстная любовь, а взаимная польза: он давал ей волю и положение, а она ему – княжескую кровь для будущих детей. И они достаточно нравились друг другу, чтобы охотно пойти навстречу чаемым выгодам. Но ему, внучатому племяннику Вещего, оказаться отвергнутым ради жениха того же происхождения, но более высокого положения… И кем отвергнутым – рабыней…

– Теперь ты знаешь все, что произошло, – среди тишины сказал Мистина. – Поезжай в Свинческ, привези Прияну. Этой услугой ты в глазах Святослава обелишь себя, и на радостях он тебя простит, зла держать не будет. А что до Малуши… у тебя будет время все обдумать, взвесить и решить, чего ты хочешь.

Торлейв помолчал. Он знал, что ни в чем не виноват, но от стыда ему было трудно поднять глаза.

– Я знал, что ты прав, – наконец он вынудил себя взглянуть на Мистину. – Ты… как отец со мной говорил. Что бы ни вышло – я не забуду. И тебе, княгиня, спасибо, что как мать ко мне добра.

– Я помогу тебе добыть любую хорошую невесту, – Эльга снова сжала его руку. – И воевода поможет.

Торлейв выдохнул и потряс головой, будто изгоняя все мысли о невестах.

– Когда ехать?

Часть пятая

Искоростень, старая столица древлян, так и не оправился от разорения десятилетней давности. Вершина горы, где он простоял двести лет, по сей день была завалена обгорелыми обломками, остатками жилищ и обугленными бревнами рухнувшего тына. Все это успело порасти бузиной и крапивой, и теперь соваться туда было так же страшно, как в открытую пасть того света. Округа обезлюдела после войны с Киевом, а среди немногих уцелевших жителей ходили страшные рассказы о неупокоенных мертвецах Искоростеня.

Олег Предславич, получив от Эльги землю Деревскую в управление, не стал устраивать новое гнездо на пожарище: ни в Искоростене, ни в полутора поприщах от него, где когда-то жил его предшественник, Свенельд, и где теперь на месте воеводского городца тоже чернело пожарище. Он выбрал место за конный переход на север, на реке Норини. Среди болотистого, лесистого края тянулась огромная холмистая гряда, иссеченная оврагами; с запада на восток она простиралась на три пеших дневных перехода, а с севера на юг – на один. Холмы, заросшие березой и дубом, чередовались с глубокими оврагами. Окружающие болота делали этот край самородной крепостью, в летнее время почти неприступной, и в последние десять лет его население заметно возросло: сюда бежали остатки жителей из-под Искоростеня, Малина и других мест, сильно разоренных войной.

Новый город Вручий стоял на крутом мысу над рекой Норинью. Два глубоких оврага по сторонам мыса защищали его с боков, а со стороны берега Олеговы отроки за эти десять лет вырыли ров с земляной перемычкой и возвели высокий тын поверх вала. В городце жил сам Олег Предславич с дружиной; его люди обзавелись семьями, под его покровительство собрались ремесленники и мелкие торговцы. Вдоль дорог, ведущих к заставам на других концах кряжа, быстро росли села.

Зимой, когда болота замерзали, а реки покрывались льдом, Олег Предславич отправлялся по земле Деревской собирать дань. Себе он поначалу оставлял четверть – на прокорм дружины, остальное отправлял в Киев. После женитьбы на Горяне Олеговне, чему ее отец противился изо всех сил, Святослав увеличил долю тестя до трети и дал ему право торговать с заморьем. В оврагах близ Вручего жители добывали особый розоватый камень, из которого резали пряслица; их охотно покупали и в Киеве, и в других местах, что приносило людям и посаднику хороший доход.

Из-за болот, затруднявших перемещение, гости издалека во Вручем случались очень редко. Поэтому Олег Предславич весьма удивился, когда в самую дождливую пору к нему по Норини явился на двух лодьях важный гость из самого Киева.

Дело близилось к вечеру, накрапывал дождь. Олеговы отроки заканчивали ужинать, и он сам сидел с ними во главе длинного стола в дружинной избе. Вторая жена его, Ярослава, недавно умерла, о третьей он, человек немолодой, уже не думал. Хозяйство в избе вела ключница, но Олег Предславич чаще ел с отроками – был он неприхотлив и не заносчив, хоть и приходился родным внуком Олегу Вещему. И теперь, когда настала старость, а дом его был пуст, Олег Предславич часто вспоминал деда. Знал он его не очень хорошо: Олег-старший рано отослал внука в заложники на север, в Хольмгард. Там Олег-младший вырос, оттуда привез первую свою жену Мальфрид, мать Предславы. Во всех превратностях жизни он помнил деда и надеялся быть достойным его славы и памяти. Но другие оказались достойнее… Поэтому сейчас, когда ему пошел шестой десяток, он и сидел среди болот на Вруцком кряже, а в Киеве золотым столом Олеговым владел его вуйный второй брат[48], Святослав.

Привыкнув к присутствию доброго своего господина, отроки держались при нем свободно, переговаривались, рассказывали разные байки.

– И вот, значит, выхожу я от Угоды, и бочонок тот нежно так к груди прижимаю, будто дитя, – рассказывал Соловец, старший оружник, круглолицый, разговорчивый мужчина средних лет. – Нежень за мной топает. Идем к челнам – пока дошли, я, правда, бочонок два раза в воду ронял, но вылавливал! Влезли мы в челн, весла взяли, поплыли. Как приплыли, лезем на причал, вдруг слышу – бух! Ну, думаю, гора Вруцкая в реку обвалилась. Глядь – а это Нежень! С причала сорвался, пьянь дурная, и опять в челнок рухнул. Я думал, он убился к лешему, а гляжу – лезет опять…

– Да померещилось тебе все! – отбивался Нежень, другой оружник, с которым они вместе ходили в гости к одной вдове в ближней веси, умелице варить мед.

– Да ты не помнишь ничего!

– Я-то помню. Дай я скажу! Пришли мы, я завернулся во все, лег и заснул. Потом чую – тычет меня кто-то… Поднимаю голову, еле глаза разлепил – стоит рядом Верезга и древком сулицы мне в задницу тычет! А я укутался в две шкуры, вставать неохота. Ну, я приподнялся, поведал ему, что сейчас с ним будет – и только слышу такой топот, будто табун…

– Я ж не знал, что это ты! – перебивая общий хохот, вступил в беседу Верезга, молодой бойкий отрок. – Мы идем с павечерницы, смотрим – лежат какие-то люди… Мы проверить хотели – вы чьи?

– Вот не лень бы мне было вставать – я б тебе проверил!

Отроки и челядь смеялись, посмеивался и Олег Предславич. Вот такие у него теперь предания, походы и подвиги. Что еще тут может случиться, в этом болотном углу? Но, может, оно и к лучшему. Предания хорошо слушать, но жить в них не всякому по плечу.

Он осторожно покосился на мужчину, сидевшего за столом по правую руку от него. Вот уж кто побывал в преданиях – и самых страшных. Тот выглядел почти его ровесником, хотя был на двадцать лет моложе. Невысокий, щуплый, почти лысый, он рядом с Олегом Предславичем смотрелся невеличкой, но казался более опасным. А главное, что внушало ужас – через правую половину лица сверху вниз проходил кривой рубец, сгубивший глаз. Рубцу было десять лет. Володислав, зять Олега Предславича и бывший деревский князь, носил его на память о том зимнем дне, когда пал Искоростень и погибла деревская воля.

Поначалу Володислава сочли погибшим в битве под стенами Искоростеня, и его жена, Предслава, следующей весной вышла замуж, считая себя вдовой. И первые девять лет о нем не было ни слуху ни духу. Прошлым летом Володислав объявился и теперь жил поблизости от Вручего. Через несколько лет после войны с Волыни вернулся боярин Коловей, Любоведов сын, и с ним около сотни древлян, кто сначала ушел от наступающих русов на запад. Поначалу их было больше, но кто-то обосновался у волынян, кто-то – в Плеснеске, как Берест, а иные предпочли воротиться в родные края, к дедовым могилам. Но те, кто остался с Коловеем, теперь населяли пять-шесть весей на Вруцком кряже. В одной из них, где обитал сам Коловей, жил и Володислав. С Олегом Предславичем они после долгого разрыва сошлись вновь и часто виделись. Один из них был родовым деревским князем, другой – русом, посадником от завоевателей, киевских князей, но кроме этого они были связаны родством, и дети Володислава приходились внуками Олегу Предславичу. Хоть и без особой любви, они держались друг за друга: их объединяло стремление вызволить из рабства Добрыню и Малушу. У Володислава не было других детей, и только в этих двоих он видел надежду на будущее возрождение и рода князей деревских, и воли их земли. У Олега были и другие внуки, но младшие дети Предславы росли за тридевять земель, и он почти не имел надежды когда-нибудь их увидеть, а единственное чадо Горяны, маленький Олег Святославич, рос в Киеве, его готовили в наследники киевского князя – общего соперника Олега и Володислава. Никакой другой семьи или родни ни у того, ни у другого не оставалось, и все их мысли о роде своем сосредоточились на тех двух киевских детях, маленьких пленниках. Тех, что за десять лет плена успели неприметно вырасти…

Веселье отроков прервал отрок дозорного десятка – пришел со двора доложить, что по Норини со стороны Ужа к причалу идут две лодьи, довольно большие и не здешние.

– И сидит в них оружников десятка два.

– Грабить нас идут, – хмыкнул Володислав.

– Чего меня сейчас грабить – по дань не выходил еще, – ответил Олег Предславич и встал из-за стола.

Грабежа он особенно не опасался, но взял толстый шерстяной плащ и направился во двор. Отроки разобрали свои копья и, накидывая на головы вотолы, поспешили наружу, чтобы увидеть, как две лодьи, орошаемые мелким дождем, подходят к причалу под крутым обрывом. В передней сидел Лось – мужик из Беляничей, веси в переходе выше по Норини. Видно, гости взяли его кормчим, чтобы не пропасть на незнакомой реке.

– Жив будь, боярин! – кричал Лось снизу, заметив среди отроков рослую фигуру Олега. – Из Киева гости к тебе!

Олег Предславич и сам уже различил среди приехавших человека, выделявшегося властными повадками и дорогим мечом на плечевой перевязи под плащом. Лица в липких осенних сумерках он пока не мог разобрать, но оружники были явно из большой княжеской дружины. Скорее всего, вышгородцы.

Посадник не ошибся и убедился в этом, когда от причала к воротам поднялся по крутой лестнице рослый мужчина средних лет. Его толстый плащ отяжелел от воды, кожа ремней и черевьев почернела, даже на русой бороде, видной из-под низко надвинутого худа, висели дождевые капли.

– Будь жив, Олег Предславич! – Гость сдвинул мокрый худ на затылок, и Олег Предславич увидел лицо Одульва – старшего сына Ивора, вышгородского воеводы. – Я к тебе. Все у вас благополучно?

– Будь жив! – Олег Предславич обнял его, еще раз убедившись, что гость промок насквозь. – Живем потихоньку. Что вам, баню велеть?

– А то как же? Мокрые все, как черти водяные! Аж зубы стучат!

Только к ночи закончились хлопоты – когда всех отогрели, накормили и устроили на ночь. Одульв, сидя с Олегом за кувшином пива, совсем осоловел, однако не шел спать – ему было о чем рассказать. Олег Предславич ведь ничего не знал о событиях лета – о приезде греческих послов и переговорах, о прибытии в Киев епископа Адальберта. Последнее, что ему было известно – это возвращение посольства из германских земель: об этом до него за лето успели дойти слухи из Плеснеска и с Моравской дороги. Но Одульв, хоть и сам был во Франконовурте, о том почти забыл – в Киеве события разворачивались быстро, новые заслоняли старые. Олегу Предславичу очень хотелось разузнать об учреждении на Руси епархии – пусть и от римского престола, раз уж царьградский на это не идет. Но Одульв, едва успев рассказать про огненное испытание Адальберта, заснул прямо за столом. У него были и более важные новости, но говорить о них после целого дня пути по реке под дождем он уже был не в силах…

Утром гости и хозяева вместе ели кашу в дружинной избе. Закончив с едой, Одульв встал, оправил пояс, поклонился в благодарность и кивнул Олегу Предславичу. Тот тоже встал и повел гостя в собственную избу. Посадник и сам понимал – не ради того, чтобы его проведать, Одульв пустился в такую даль из Киева в самое неудобное для разъездов осеннее время. Вернее, был послан.

Выставив старуху ключницу, они остались в избе вдвоем.

– Обрадую тебя, – сразу сказал Одульв, положив руки на стол. – Княгиня тебе милость оказать желает.

– Какую же?

Олег Предславич скорее насторожился, чем обрадовался. Как человек верующий, он уповал на милость божью, но до сих пор господь его жаловал больше испытаниями, чем радостями.

– Княгиня желает, чтобы твоя внучка Малуша впредь жила у тебя.

– Малуша? Жила у меня? – Олег Предславич подался к нему.

Одульв кивнул. Олег Предславич помедлил. О том, чтобы взять к себе хоть кого-то из внуков, он просил Эльгу и Святослава много раз, но они ему отказывали: дети Предславы нужны были им как заложники. И вот…

– И каковы… условия?

– Условие простое: ты дашь Эльге клятву крестную, что без согласия князей киевских внучку твою замуж не выдашь, не обручишь и никому обещать не станешь.

– И все?

Одульв снова кивнул.

– Я готов, – Олег Предславич положил руку на грудь, где под одеждой прятался крест.

– Тогда собирайся, – Одульв двинул бровями. – Княгиня с Малушей будет ждать тебя в Перезванце.

– Когда?

– Вот как вернемся на Припять, так и будет.

– Но… почему? – Посадник в тревоге привстал. – Что случилось?

Беспокойство даже заглушило в нем радость от долгожданной милости. Ясно было, что княгиня не просто так вдруг передумала, да еще и сама пустилась, вдвоем с юной девушкой, в дорогу по холодным рекам под осенним ветром и дождем!

– Это у нее самой и спросишь. Мое дело тебе весть передать. Княгине клятву крестную дашь и деву свою получишь. Если только не решишь сперва с дочерью попрощаться.

– С до… с какой? Ты о Горяне? – сообразил Олег Предславич, поскольку Предслава была все же слишком далеко. – Что с нею?

У него аж волосы шевельнулись на голове от ужаса: воображение отца вмиг нарисовало, что Горяна умирает, и поэтому княгиня решила отдать ему внучку.

Но все оказалось не так страшно. Вчера Одульв заснул, едва успев рассказать, как Адальберт сидел меж двух огней; сегодня он поведал, к чему это привело. То есть поведал то, о чем знал сам: восхищенная подвигом святого человека, Горяна решила попроситься в монастырь королевы Матильды, чтобы жить только для бога среди других благородных дев и жен. О том, как Малуша была причастна к этому решению тетки, а также и почему Эльга и Святослав дали на это согласие, Одульву не довели.

– Они по Моравской дороге поедут, – добавил Одульв. – Врагу не пожелаешь – осеннюю грязь два месяца с лишним месить. Но уж лучше им до Карачуна убраться из города. Да и тебе внучку забрать. Княгиня приказала не мешкать.

В тот же день Олег Предславич велел отрокам собираться в дорогу. У него оставалось время до Карачуна, после чего предстояло собирать дань, а путь до Перезванца – из Норини в Уж, по Ужу почти до устья Припяти, где стоял городец с дружиной, – был не таким уж длинным.

Поздно вечером, когда Олег Предславич уже собирался спать, к нему постучали. Открыв, ключница принялась перебраниваться с кем-то, потом подошла к господину.

– Кто там?

– Да бес этот кривой, зять твой, чтоб его Перун треснул… Я ему говорю, до утра обожди, нет, говорит, сейчас ему надобно… прется, как медведь в овсы…

Еще вчера при появлении близ Вручего киевского боярина с дружиной, Володислав предпочел убраться с глаз. В Киеве знали, что он жив, и Святослав очень досадовал, что один из убийц его отца все еще топчет землю. Нельзя было исключить, что люди присланы по его голову, и поэтому Володислав предпочел скрыться. Он пережидал в Коловеевой веси, в трех поприщах отсюда. Но туда уже дошли слухи, что посадник уезжает по вызову княгини, и Володислав хотел узнать киевские новости. Не имея сил для открытой борьбы за возвращение своего стола, он тем не менее следил за положением дел, надеясь не упустить какой-нибудь удачный случай. Ведь у Святослава, кроме него, было немало и других врагов…

– Это ты, зять! – Олег Предславич даже обрадовался; увлеченный новостями, до сих пор он о Володиславе не вспоминал и не заметил, как тот исчез. – Радость для нас великая! Эльга мне Малушу отдает. Будет здесь с нами жить. Только чтобы замуж не отдавать, ну да это… – он махнул рукой. – Она же дитя еще совсем.

Малуша жила в его памяти в облике маленькой девочки, и даже помня, что внучке уже пятнадцать, дед не мог вообразить ее взрослой девой.

– Она будет… вольной? – Володислав немного переменился в лице, но в такое же ликование, человек сдержанный, впадать не стал. – Или все рабыней?

– Не знаю. С Эльгой поговорю. Да как бы ни было – все ей у меня жить лучше, чем в челяди! Будет мне хозяйство вести… – У Олега Предславича даже слезы заблестели на глазах. – Заживем, будто в сказке…

– А с чего они вдруг надумали? Все ли с нею ладно? Может, больна? Или еще что…

Олег Предславич помотал головой:

– Про это Одульв не говорил ничего. Увижу ее – буду знать. Дам Эльге клятву…

– Какую?

– Чтобы замуж не отдавать. Клясться грех, но ради внучки я на себя возьму…

– Да как же не отдавать? – возмутился Володислав. – Это ж мы с тобой можем…

– Нет! – Олег Предславич поднял руку, останавливая его речь. – Хочет Эльга от меня клятвы – я ее дам и сдержу. Горяну бискуп в земли немецкие увозит, для меня она все равно что на тот свет уходит – так хоть Малуша, последняя веточка рода моего, будет при мне расти.

– Куда Горяну немец увозит? – изумился Володислав.

Олег Предславич рассказал. Одульв не брал с него слова молчать обо всех новостях: не увидев Володислава, он и не догадался, что здесь рядом может быть кто-то, кому не следует всего этого знать. А Олег Предславич лишь сокрушался, что не успеет попрощаться с Горяной перед ее отъездом навсегда. Он еще мог бы ее увидеть, если бы сейчас пустился прямо на юг и за Искоростенем вышел сперва на Киевскую, а оттуда на Моравскую дорогу. Но Эльга в самое ближайшее время уже будет ждать его в Перезванце, на восток отсюда. И он, сокрушаясь, выбрал ту из двух дев, кому мог помочь. Горяна отныне вручала себя одному только богу. И Адальберту.

* * *

Пронзительно-холодная крупная капля упала прямо на шею; Лют вздрогнул от неожиданности и схватился за это место. Дождь недавно прекратился, но с ветвей еще капало, воздух был насыщен запахом влажной листвы. Грязь чавкала под копытами. Дорога шла через дубраву: стоял густой горьковатый запах дубовой коры, вдоль дороги несли дозор великаны, одетые рыжевато-бронзовой листвой. На старых толстых ветвях виднелись зеленые покровы мха. Но красоты Лют не замечал: хоть впереди и шел, как полагалось, передовой дозор, он почти непрестанно шарил глазами по зарослям, выискивая подозрительные шевеления.

Нынешняя поездка приводила ему на память их с Мистиной путешествие в Плеснеск десятилетней давности – кажется, ни разу с тех пор он не ездил по Моравской дороге в самую грязную осеннюю пору. Только зимой по санному пути. Но ждать зимы, когда можно бы спокойно и безопасно проделать путь до Плеснеска, а то и дальше, с торговым обозом, Адальберт не имел возможности. Святослав настаивал на его немедленном отъезде: опасался, что в его отсутствие немец почистит перья и снова начнет оплетать словесами жену, мать, бояр. Мистина, как киевский воевода, получил ясный приказ отослать епископа, едва тот вновь сможет сидеть в седле. Но Адальберт и сам торопился убраться до возвращения князя, опасаясь, как бы тот не передумал отпускать жену.

Всех своих доверенных людей Святослав брал с собой в гощение, и никто из них не жаждал, вместо веселой поездки с князем, по пирам в городцах и ловам между ними, месяц тащиться по грязи с недожаренным немцем, а потом обратно. Хорошо, если к Карачуну успеешь воротиться! Поэтому сопровождение его до границ своих земель Святослав возложил на людей княгини. А Мистина, вздохнув, выбрал Люта, как самого надежного человека из всех, кто у него был. Безопасность Адальберта не так уж его заботила, но ведь с епископом ехала Горяна, дочь Олега Предславича и родственница Эльги, мать ее второго внука. Лют не мог ослушаться брата, но принял поручение, сцепив зубы от досады: в походе этом не добудешь ни славы, ни пользы, а месить грязь под холодным дожем он любил не более других.

Зато он гораздо лучше других понимал, почему отослать Горяну с Адальбертом так важно. Нелады в семье молодого князя огорчали его мать и приводили в смущение народ, не понимавший, есть ли у него молодая княгиня или нет. Без нее наконец вернется в Киев Прияна, с ней народ обретет настоящую госпожу, а сам князь – счастье у себя дома. И перестанет с досады выискивать себе третью жену, особенно среди таких неподходящих дев, как материна младшая ключница. Что Святослав попытается отобрать Величану, Лют по-настоящему уже не опасался, но все же и ему стало бы спокойнее, если бы у князя в дому вновь появилась госпожа, способная предотвратить все посягательства такого рода. Так что удаление Горяны было небезвыгодным и для самого Люта, чем он отчасти утешал себя в очередной долгой разлуке с женой.

Горяна умела ездить верхом, но проводить в седле весь день ей было бы не по силам. Для нее изготовили повозку с навесом, защищавшим от дождя и ветра, где она сидела вдвоем со своей служанкой-ляхиней. Кроме пятерых служителей божьих и четверых слуг, у Адальберта имелся десяток воинов-немцев, а у Люта – два своих десятка да три вышгородских. Лют не думал, будто кто-то на Руси питает к Адальберту особую вражду и станет покушаться на его жизнь, и надеялся, что с этими силами проделает долгий путь безопасно.

Сам епископ уже достаточно оправился, чтобы ехать верхом, и всадником оказался куда более ловким, чем Лют ожидал от монаха. Брови и ресницы у него отросли, сожженные и тоже постепенно растущие волосы прикрывала вязаная шапочка и шерстяной худ, и только ярко-розовые пятна от ожогов на лице и на кистях рук напоминали о знаменательном испытании. Вопреки ожиданиям Люта, немец даже начал ему нравиться. Приглядевшись, Лют понял, что епископ старше него всего на два-три года. После испытания с него слетела вся важность и он чувствовал себя не будущим святым, просветителем варварских племен, а обычным, смиренным человеком. Видно, господь еще не считает его достойным того, чтобы являть через него чудеса, и дело его – молиться и стараться стать лучше в глазах бога.

За время пути Адальберт уже рассказал Люту о своей матери, пленной браниборской княжне, и тот слушал с жадным вниманием – ведь его собственная бабка, мать Мистины, тоже была пленной княжной из почти тех же краев. При всем несходстве их нравов и судеб, это вдруг сблизило русского воеводу и немецкого епископа. Не говоря об этом вслух, каждый смотрел на другого и думал, что мог бы стать таким же, если бы та пленная дева попала в другие руки. Не к язычнику Свенельду, а к христианину Генриху, или наоборот. У матери Адальберта имелся старший сын от короля Оттона, Вильгельм, и тот, благодаря столь знатному родству, еще совсем не старым человеком достиг звания архиепископа. Лют видел в этих двух братьях очень близкое подобие его самого и Мистины: старший, более высокого положения, покровительствует младшему и пользуется его службой. И хотя служба эта у тех и других была совершенно различной, опасность для жизни порой несла и та, и другая.

– Так часто бывает, даже почти всегда, – рассказывал Адальберт. – Побочные сыновья короля или иного знатного лица отдаются на службу церкви – чтобы искупить грех своего рождения и чтобы…

– Не плодить лишних охотников на престол, так? – Об этой причине Лют легко догадался и сам. – Но ты ведь не королевский сын.

– Я и не хотел поначалу быть монахом. Я служил в канцелярии короля…

– Чего?

– Где управляют всеми делами королевства.

– Тиун, что ли?

– Где следят за сбором налогов, распределением средств, – слова «тиун» не знал сам Адальберт, – назначениями на разные должности и поручения. Но потом… – он запнулся. – Случилось некое… знамение Господне, и я понял, что… что мне непременно нужно достичь спасения. А для этого самое верное средство – монашеское звание. Я вступил в обитель Святого Максимина и пробыл там три года. Отец Лейдрад назначил мне быть препозитом…

– Кем? – Лют нахмурился на очередное непонятное слово, коих в речи Адальберта было немало.

– Это брат, который наблюдает над десятью другими братьями.

– Десятский?

– Наверное, архиепископ помог бы мне со временем сделаться аббатом, после нашего доброго отца Лейдрада… Но я и не думал, что господу будет угодно так скоро испытать меня… всего через три года наделить меня апостольской благодатью и …

Адальберт не договорил – с тем делом, которое на него было возложено, он не справился.

– И что теперь? – спросил Лют. – В монастырь свой воротишься?

– Как будет угодно королю и архиепископу. Еще слово может сказать архиепископ Гамбургский, Адальдаг – наша Росская епархия принадлежит ему. Сложить с себя звание епископа, раз уж оно на тебя возложено, невозможно. Как честный муж со своей женой, епископ навсегда со своей епархией, до самой смерти. Есть лишь одна законная причина, по которой епархию можно оставить – жестокость злой паствы и угроза для жизни пастыря. И мне нелегко будет объяснить королю и архиепископам, почему я оставил паству, – продолжал Адальберт. – Не могу сказать, чтобы моей жизни грозила опасность…

– Ожоги еще видны будут, когда до своих доедешь, – утешил его Лют. – Ты ведь сгореть мог, чем не угроза?

– Беда не в том, что Господь не удостоил меня чуда. На господа я не ропщу, ибо он волю свою являет как пожелает и когда пожелает. Беда иная: вы, когда явились к королю нашему просить себе учителя веры, просили о том, в чем не нуждались.

Лют двинул бровями: он в учителях веры не нуждался, это так, а в замыслы княгини не ему вникать. Адальберт имел право возвести на Руси много церквей, а отец Ставракий – только одну, но одну церковь от греков Эльга предпочла многим церквям от немцев. Почему так – это Лют понимал. Зачем церкви нужны вообще – нет. Но разве это его ума дело? Его дело – довезти Адальберта и Горяну до моравов. А дальше пусть епископ ищет себе других провожатых, среди добрых людей из тамошних христиан.

Они ехали уже четырнадцатый день. Желая, чтобы путешествие было проделано быстрее, Эльга дала княжеских лошадей для всех, поэтому отмеривали в день поприщ по двадцать пять. Минувшую ночь провели в Веленеже: там у Лютова тестя Перемила устроили дневку, чтобы люди могли отдохнуть и помыться. Лют надеялся, что больше, если с погодой повезет, дневок они не будут устраивать до самого Плеснеска – это дня четыре или пять.

На узкой лесной дороге дружина растянулась на довольно большое расстояние; за изгибами тропы Лют не мог видеть много людей сразу, поэтому, разговаривая с Адальбертом, не переставал прислушиваться. За передовым дозором шли два Лютовых десятка, потом ехали они с Адальбертом, позади них – слуги епископа и его помощники, то есть два пресвитера и три дьякона, за ними охранники-немцы. Позади них катил возок с Горяной, окруженный спереди и сзади двумя парами бережатых. Потом шли возы с разной дорожной поклажей, а после – два вышгородских десятка и замыкающий дозор.

День был тихий, разноцветные деревья стояли неподвижными пятнами: золотисто-желтые клены, более тусклые, с прозеленью – березы, буровато-бронзовые рябины. Вот показался развесистый дуб – он стоял немного в стороне от других и привольно раскинул ветви во все стороны. Свет так падал на него, что его бронзовая листва казалась розоватой.

– Здесь хорошо смотрелись бы три-четыре висельника, – кивая на дуб, сказал Вемунд; с двумя другими гридями он ехал впереди Люта и Адальберта. – Как в Уппсале, знаете, у свеев, где жертву Одину приносят, вешая на дуб.

«И правда», – подумал Лют. Почему-то эти висельники померещились ему одетыми в некрашеные камизии – как Адальберт и его спутники-клирики…

Вемунд – седеющий, невысокий ростом, но основательной неторопливой повадки мужчина – был старшим над десятком гридей Святослава, сопровождавшими Люта в этой поездке. Вемунд славился своим богатым жизненным опытом – в дружине с юности он побывал когда-то даже на Гурганском море. Все в Киеве знали, что опыт Вемунда спас Святослава, когда тот с десятком отроков оказался оторван от своих и заброшен на восточный берег Таврии, на земли каганата. Со времен их возвращения Вемунд числился в самых близких, доверенных людях Святослава, хотя вперед не лез и молчал, пока его совета не спросят. С Лютом он оказался по желанию князя: тот не хотел отправлять свою жену, пусть и бывшую, в такую дальнюю дорогу без присмотра хотя бы одной пары глаз, которым полностью доверял.

Вдруг впереди, шагах в пятидесяти, выскочил из зарослей олень – угодил на свободный кусок дороги между передовым дозором и Лютовыми отроками. Раздались возгласы.

– Велята! – Лют оглянулся на своего телохранителя справа: молодой парень, младший их четверых, тот был наиболее искусным стрелком.

Отрок быстро вытащил лук и прямо в седле согнул его, натягивая тетиву. Вмиг в руке его оказалась стрела; он вскинул лук, но в этот же самый миг олень прянул вперед и скрылся в зарослях. Понеслись разочарованные возгласы. Охотились на каждой дневке, пополняя припасы, и со вчерашнего дня еще кое-что оставалось, но, когда в дружине более полусотни мужчин, никакой припас не будет лишним.

Дорога здесь делала поворот, и кусты в красно-желтой листве подходили к дороге вплотную. Когда совсем близко раздался звук рога, кияне, еще думая об олене, посчитали, что здесь рядом какие-то ловцы.

Ловцы и правда были рядом. Только дичь их находилась не в чаще, а в самой середине русского обоза.

По единому знаку, поданному рогом, ожили заросли на длинном протяжении дороги. Вскипела багряно-желтая листва, исторгая десятки фигур в простой одежде серой и бурой шерсти, неприметной в лесу. Одна волна бросилась наперерез замыкающему отряду: создав заслон на дороге, лиходеи отрезали вышгородские десятки от основного обоза и выстроили стену. Первый ряд держал плотно сомкнутые щиты, второй – рогатины, не давая оружникам прорваться через заслон.

В это время другая волна устремилась к возку, где сидела Горяна со служанкой. Первыми под удар попали ее бережатые: на каждого устремились острия трех-четырех копий. Кто-то был убит сразу, кого-то свалили с седла и добили топорами на земле.

Мимо трупов и бьющихся раненых лошадей несколько человек бегом устремились к возку. Горяна и ее служанка сидели, тесно прижавшись друг к другу, в самой глубине под навесом и непрерывно кричали. Лиходеи было замешкались, пытаясь схватить то одну, то другую женщину; те отбивались и цеплялись одна за другую, не давая вытащить их наружу. В полутьме возка не удавалось даже разглядеть лица закутанных в простые шерстяные накидки женщин.

– Давай обеих! – рявкнул тот, кто подбежал к возку первым.

Три-четыре пары рук вцепились в обеих женщин сразу и силой выволокли из возка. Кто-то сорвал покрывало с одной, с другой. Женщина завизжали еще неистовее, оскорбленные таким бесчинством, пытаясь вырвать покрывало или закрыть головы руками. Но вожак лиходеев успел заметить, что у одной более молодое лицо и темные волосы. Он никогда не видел Горяны, но знал ее по описанию.

– Эта! – крикнул он.

Его люди выпустили ляхиню; та упала в растоптанную грязь, не переставая вопить. А Горяну сразу двое схватили на руки и потянули с дороги, в заросли. Она упиралась ногами в землю, но скользила по влажной грязи; раз или два упала, споткнувшись о ветки и корни, ее пытались рывком вздернуть на ноги, но она не хотела стоять, повисала на руках, продолжая истошно кричать.

Все это Лют видел от самого начала. На первый же шум он обернулся в седле и увидел толпу лиходеев. Что целью их была Горяна, ему стало ясно с одного взгляда: бой шел около ее возка.

– К возку! – крикнул он своим оружникам, которые впереди него тоже оборачивались на шум, и стал разворачивать лошадь.

Мимо свистнула стрела; Лют пригнулся и успел услышать, как позади него кто-то вскрикнул от боли. Но не оглянулся: важнее всего сейчас была Горяна. Между ним и возком дорога была забита: там находился десяток немцев и почти столько же Адальбертовых прислужников.

Охранники-немцы в тот же миг устремились навстречу Люту – спасать своего господина. Ругаясь, Лют с мечом наготове пробирался сквозь них, с трудом удерживаясь, чтобы не пустить оружие в ход немедленно: немцы не пытались сами помочь Горяне, но не давали ему до нее добраться. Киевские оружники, в том числе Вемунд, отставали на несколько шагов, и это отставание могло оказаться губительным. Немцы тоже спешили: тревожно перекрикиваясь, пытались отпихнуть Люта, который мешал им приблизиться к Адальберту.

А пока кияне и немцы боролись между собой за свободный путь, какие-то два черта уже волокли Горяну от возка в кусты. Еще миг – и она исчезнет в зарослях, а преследование в лесу – особая стать, опасность которой Лют отлично понимал.

В отчаянии он оглянулся и обнаружил рядом Веляту. После попытки выстрелить по оленю тот, к счастью, не успел снять тетиву.

– Стреляй! – Лют быстро кивнул ему на уводивших Горяну. – По вон тому черту, что пониже!

Один из злодеев, хоть Лют и видел его только со спины, показался смутно знакомым. Невысокий, но шустрый, в глубоко надвинутом валяном колпаке…

– Как? – охнул Велята.

Снова прозвучал чужой рог, но Лют едва отметил это: все его внимание было сосредоточено на Горяне.

Велята наложил стрелу и прицелился, но в глазах его был испуг. Горяна металась меж двух похитителей: то она падала, то ее поднимали, злодеи то заслоняли ее собой, то она опять показывалась… Было ясно, чего отрок боится: стрела могла с почти равной вероятностью попасть в женщину.

– Бей, йотуна мать! – рявкнул Лют.

Приученный повиноваться четкому приказу, Велята больше не колебался. Стрела сорвалась с тетивы и прянула вслед убегающим. В этот самый миг тот, что был пониже ростом, обхватил упирающуюся женщину за плечи и силой толкнул вперед; в миг выстрела он закрыл ее собой, и стрела вошла ему точно меж лопаток.

Разбойник упал на Горяну, придавив ее собой. Крик оборвался, и Люта бросило в холодный пот: неужели обоих наповал? С такого расстояния боевой лук прошивает тело насквозь, и наконечник на ладонь выходит с другой стороны. А если к первому телу плотно прижато еще одно…

Второго разбойника, который держал Горяну за другую руку, потянуло вниз вслед за ними. Пока тот пытался освободиться, Велята пустил вторую стрелу и попал разбойнику под ребра. Тот упал сверху на тех двоих.

И в это время Лют перестал их видеть: вдоль обочины проскакали оружники, не без драки прорвавшиеся сквозь немцев. Ударами сулиц, мечей и топоров они погнали разбойников прочь с дороги, но те и сами уже отступали безо всякого порядка. Лют помчался к упавшим. Там никто не шевелился, только дрожали кусты, пропустив убегающих разбойников.

В жару от возбуждения битвы и с холодом в груди от испуга, Лют соскочил с седла, отшвырнул второго мертвеца. Рядом оказался Гуннульв, другой его телохранитель; вдвоем они подняли первого покойника и отбросили в сторону.

Горяна лежала на палой листве лицом вниз. Видны были перепутанные черные косы, что никак не подобает замужней женщине, но у Люта оборвалось сердце не от этого: ее спина и плечи были залиты кровью.

Но тут же от сердца несколько отлегло: бросилось в глаза большое кровавое пятно на рукаве ее серой свиты. Рана, видимо, была там, а большая часть крови – не ее. Быстро ощупав спину Горяны, других ран Лют не обнаружил и сделал Гуннульву знак, чтобы осторожно ее перевернул.

Горяна была без сознания, к бледному лбу прилип черный палый лист ясеня. Дрожащими пальцами Лют проверил бьючую жилу[49] на шее и перевел дух: женщина была жива.

Тогда он наконец выпрямился и огляделся. На дороге царила толкотня, но здесь были только кияне и немцы. Лиходеи исчезли, скрылись в зарослях, из которых так внезапно появились. В двух шагах Владар, Лютов десятский, и Рамрих, Адальбертов начальник охраны, яростно орали друг на друга, один по-славянски, другой по-немецки, но отлично понимали суть «беседы». Русы помешали немцам быстро попасть к своему епископу, а немцы русам – к возку. Лют прикинул: моя промашка? Этой свалки и драки между своими не произошло бы, если бы Адальбертовы бережатые шли перед ним, а не позади. Впрочем, нельзя было знать, с какой стороны нагрянет опасность. Вздумай лиходеи отсечь не задних, а передних – вышло бы по-иному.

– Перевяжите, – он кивнул телохранителям на Горяну, сел в седло и поехал разбираться.

Теперь он хотел найти Адальберта. И с каждым мгновением, пока он его не видел, на сердце опять делалось все тяжелее.

Вот впереди показалась кучка людей: Адальбертовы помощники и слуги сгрудились, склоняясь над чем-то на дороге.

– Разойдись! – крикнул Лют, уже приметив рядом Адальбертову лошадь с пустым седлом.

На седле сохло большое размазанное пятно свежей крови.

Йотуна мать! Лют соскочил наземь и рывками расчистил себе дорогу через причитающих немцев. Отец Энгильхарт стоял на коленях, склонившись над лежащим телом. На теле был светло-серый Адальбертов камизий, а темный плащ раскинулся по земле рядом, как крыло исполинской ночной бабочки. И этот камизий… Лют поморгал. Епископ лежал лицом вниз, и камизий вместе с сорочкой был задран по самое… до пояса, открыв взорам округлые мягкие части, на которых епископ обычно сидел.

При виде этого зрелища Лют даже не смог подобрать подходящих бранных выражений и только сглотнул, едва не поперхнулся. Отец Энгильхарт накладывал тряпки на одно из бледных полушарий, закрывая рану, слуга епископа держал наготове белые полосы для перевязки. Другой пресвитер приподнял епископа, обхватив руками поперек пояса, и тот застонал, а Энгильхарт принялся обматывать его пеленами.

– В рот тебе копыто! – Лют наконец обрел дар речи. – Его что… в мякоть ранили?

– Стрелой, – кивнул его оружник Гостина. – Прямо в седле.

Лют вспомнил стрелу, свистнувшую мимо уха – вот куда она попала…

Опомнившись, оглядел себя. Нет, все чисто. Опять развернул коня и поехал к Горяне.

Она уже лежала на разостланном плаще Гуннульва, а Велята бережно перевязывал ей рану в предплечье. Рядом валялся отрезанный рукав свиты, а рукав от сорочки пошел на покрытие раны. Служанка-ляхиня, вся изгвазданная, сидела, держа голову госпожи на коленях, и тихо подвывала. Слезы промывали дорожки на забрызганном грязью лице.

– Других ран нет? – Лют спрыгнул наземь.

– Нет, – Гуннульв качнул головой. – Оглушили ее оба беса, когда сверху навались. Отойдет.

Лют еще раз проверил бьючую жилу. И правда, отойдет, если потом лихорадка не привяжется. Велята обмыл рану из дорожного меха с водой, но тут надо по-настоящему взяться: отвары приготовить, промыть… Посреди дороги все это делать непросто.

– Свенельдич! – окликнул его Храбор, третий телохранитель.

По голосу было слышно – дело важное. Лют повернулся: Храбор стоял над телами тех двоих, что пытались утащить Горяну и были убиты стрелами Веляты. Стрелы уже вынули, тела перевернули лицами вверх.

Подойдя, Лют взглянул.

И тут его в третий раз за это недолгое время пробила холодная дрожь. Перед ним лежал тот щуплый, что показался знакомым и получил стрелу меж лопаток. Непонятного возраста морщинистая рожа. Залысый лоб, остатки светлых волос на затылке. Кривая русая бороденка. И страшный, уже побелевший рубец десятилетней давности через правую сторону лица от лба до подбородка, через давно погасший правый глаз.

И опять Лют не нашел слов, а только приоткрыл рот, не веря своим глазам. Мир вокруг покачнулся, отмечая очень важный рубеж. Перелом.

Это лицо ни с каким другим нельзя было спутать, а Лют видел его не так уж давно – год назад. Володислав, последний князь деревский. Он девять лет считался в мертвых – с того дня, когда сгорел Искоростень, и до того, когда Мистина прошлым летом обнаружил старого знакомого живым прямо на киевском дворе Эльги.

Лют взглянул на кровавое пятно посреди серой свиты на груди тела – здесь вышел наконечник стрелы. Опустился на колени. Протянул руку и поискал на шее бьючую жилу.

Биения не было. Люту хватало опыта понять – он прикасается к мертвецу, но он одолевал гадливость, чтобы убедиться наверняка.

Жила не билась. Уже однажды похороненный и воскресший, Володислав деревский был мертв.

* * *

Еще какое-то время пришлось провести на месте схватки. Пока собирали убитых и перевязывали раненых, Лют разослал людей по дороге и в ближние окрестности, но больше ничего опасного не обнаружили. После смерти вожака разбойникам осталось только уносить ноги. Однако и дружина продолжать путь не могла: раненым требовался уход, убитым – погребение.

– Разворачивай! – велел Лют, когда раненых и убитых погрузили на возы. – В Веленеж назад поедем, туда ближе.

До нападения дружина успела уехать от Перемилова городца всего поприща на три, но вернулась далеко за полдень. Адальберт и Горяна, оба раненые, вместе ехали в возке, причем епископ – лежа на животе. После перевязки его, разумеется, привели в пристойный вид, но сесть он смог бы еще не скоро. Служанка-ляхиня, все еще плачущая, ехала на крупе лошади позади отрока. На повозки с припасами положили трупы. В дружине убитых оказалось шестеро, раненых – более десятка. Мертвым был найден отец Медельгер – один из троих немецких дьяконов. Он не пытался ввязаться в сражение, но, как потом вспомнили оружники, не справился с испуганной лошадью, и она занесла его в гущу свалки перед возком, где он и получил от кого-то из разбойников рогатиной под ребра.

Из лиходеев убитыми нашли пятерых, кроме тех двоих, что были с Горяной. Остальных Лют тоже осмотрел, но больше никого не узнал. Тело Володислава он велел взять с собой. Новость о смерти последнего деревского князя была слишком важна, требовалось иметь самое надежное доказательство – труп. Лют даже подумывал, не отделить ли ему голову и в бочонке меда не отослать ли в Киев. На награду он не рассчитывал – Святослав скорее обидится, чем будет благодарен, что его кровный враг, виновный в гибели Ингвара, принял смерть от чужой руки. Но Мистине будет приятно убедиться, что с этим выползком покончено надежно и безвозвратно.

Только когда уже все собрались и тронулись по дороге обратно к Веленежу, у Люта появилось время обдумать, как все было. Поглядывая на ползущий впереди возок с Горяной и епископом, он содрогался, вспоминая тот миг, когда приказал Веляте стрелять. Отрок мог попасть в женщину, и вина была бы не его. Лют ясно осознавал опасность того выстрела и знал: виновен будет тот, кто отдал приказ, то есть он сам. Но… снова и снова прокручивая это все в голове, убеждался, что решение принял верное. Даже если Велята попал бы в Горяну… даже если бы она оказалась убита… это лучше, чем если бы Володислав ее увел. Шагах в пятидесяти от дороги оружники уже после схватки нашли на полянке следы пяти-шести лошадей и свежий навоз: здесь стояла подстава, чтобы умчать пленницу, а остальные лиходеи исчезли бы в лесу, рассыпавшись и затаившись. Ну а куда ее повезли бы дальше…

– Как думаешь, зачем им была Олеговна? – спросил он, подозвав к себе Вемунда.

– Мог на обмен взять, – предположил тот. – Держал бы ее у себя, а взамен требовал, чтобы ему его детей вернули. Которые у княгини живут.

– Да он бы ее укрыл где-нибудь, пугал бы Олега и на свою сторону тянул, с нами драться побуждал, – сказал другой гридь, Берва. – Все знают, Олег в своих чадах души не чает.

– Может, за себя взять хотел! – хмыкнул Владар. – Он же был женат на другой Олеговой дочери, Предслава которая, да она сбежала от него еще тогда и за Алдана вышла. Вот он и хотел взамен нее другую взять.

Мужчины поухмылялись, воображая жуткую одноглазую харю рядом с Горяной – женщиной не так чтобы очень красивой, но в целом не хуже других. Да мало ли еще что? Правнучка Вещего, дочь деревского посадника, жена (хоть бывшая) Святослава и мать его сына – большая ценность, и немалые возможности получает тот, у кого она в руках. Чем допустить, чтобы она попала во власть кровного врага киевских князей, уж лучше смириться с ее смертью. Мистина одобрил бы тот его приказ, в этом Лют не сомневался.

Бывший деревский князь задумал какую-то большую пакость. Не пожалел поставить на кон собственную жизнь – и проиграл. Об этой смерти должна узнать вся земля Деревская, вся до последней волчьей норы. В этот промозглый осенний день старый род здешних князей погиб окончательно.

Но и радуясь этому, Лют не упускал из виду одну тревожную мысль. Как бес кривой узнал? Откуда Володиславу стало известно, что Горяну повезут по этой дороге? И не ждет ли впереди еще какая радость нечаянная?

По пути обратно к Веленежу на глаза Люту вновь попался тот раскидистый дуб, на ветвях которого померещились висельники-жертвы. Не зря жестокий и коварный одноглазый бог напомнил о себе – пожалуй, хотел предупредить. И за то, что почти обошлось, ему несомненно нужно будет принести жертву, думал Лют.

А в это время Адальберт, лежа в возке на животе, мысленно молился, благодаря бога за свое спасение и за упокой несчастного отца Медельгера…

* * *

Из Веленежа Лют рано утром разослал гонцов. Десяток Владара он отправил вперед, в Горинец. Нападение произошло на дороге между Веленежем и Горинцом, на рубежах между владениями древлян и бужан. Едва ли это случайность, и Лют считал неразумным двигаться с таким обозом к бужанам, не выяснив сначала, что там происходит. Не оттуда ли пришли лиходеи? Новый посадник в Горинце, Унерад Вуефастич, должен знать, что творится в его волости.

Вемунда с двумя товарищами Лют отправил в другую сторону – на восток, назад к Днепру. Каждую осень сопровождая Святослава в его походе по земле Полянской, Вемунд мог примерно рассчитать, где того сейчас искать. А весть о гибели Володислава Лют счел достаточно важной, чтобы князю стоило узнать ее как можно скорее.

Вемунду с его двумя отроками путь предстоял довольно долгий, а Владар своей цели достиг еще до вечера того же дня. В Горинце он застал мир и покой. Унерад уже объехал после Дожинок подвластную ему волость и собрал в обширный овин городца ячмень и пшеницу в счет дани. Второй объезд ему предстоял в конце зимы, когда будут готовы шкурки зимней добычи. Вооруженной дружины из древлян либо кого-то еще с бужанской стороны через горинецкий брод не переправлялось, и никаких тревожащих слухов по волости не ходило. На это Унерад мог поставить свой уцелевший глаз: он вполне полагался на своего тестя Воюна и на его сестру Медвяну. Уж они не пропустили бы, если б в волости затевалось нечто нехорошее, и предупредили бы его ради Обещаны.

Новость о сражении с лиходеями Унерада скорее повеселила, чем напугала. Владар в лицах ему изобразил суету на дороге, как русские отроки чуть не подрались с немецкими, пока каждый пытался прорваться к своему господину, и как он потом ругался с Рамрихом, и как Адальберта ранили в такое неудобное место… Унерад так смеялся, что Обещана пришла из поварни – узнать, что происходит.

Однако осведомленность об этих событиях пришлась очень кстати. Всего через день на бужанской стороне за бродом показался воинский отряд из трех десятков всадников. В городце зазвучал рог – десятник давал знак оружникам срочно снаряжаться. Но рог пропел и за рекой – там подавали знак о прибытии. Унерад, выйдя на боевой ход с речной стороны, глянул туда и сразу вспомнил рассказ Владара. Даже мелькнула мысль – вот они, те самые лиходеи! Но это не могли быть они – те ведь уже находились на древлянской стороне. Прищурив свой единственный глаз, Унерад при тусклом свете осеннего дня разглядел на высоком древке какой-то стяг, а трое среди прибывших были в цветных кафтанах и шапках – стало быть, нарочитые мужи.

Тем временем один всадник въехал на брод и направился к отмели, откуда деревянный скат вел вверх, к речным воротам городца. Они всегда стояли закрытыми и открывались только по приказу посадника. Унерад перешел на воротную башню и стал ждать, глядя, как всадник осторожно одолевает немного поднявшуюся от осенних дождей мутную воду, несущую желтые листья и сорванные ветки. Помедлил, пропуская корягу. Остальные на том берегу ждали, сидя в седлах. По крайней мере, явных враждебных намерений они не выказывали, но Унерад был слишком научен опытом, чтобы расслабляться.

Вот гонец подъехал к воротам и приветственно помахал снизу:

– Князь Етон плеснецкий посаднику Унераду Вуефастичу здоровья желает!

– Етон! – воскликнул Унерад и в изумлении взглянул на Стенара. – Чего этот выползок могильный к нам опять пожаловал? Был же недавно.

– Я вот, честно скажу, не соскучился, – заметил Стенар.

– Холодно зимой в могиле-то! – пошутил бойкий отрок Будиша. – Вот и ищет, где бы обогреться.

– И от меня князю Етону поклон! – крикнул Унерад гонцу. – С чем пожаловал… опять?

– Да все с тем же делом! – весело ответил отрок – лет семнадцати, с волчьей шкурой на плечах вместо плаща, с видом бойким и отчасти диковатым. – Слышно, что бискуп немецкий в обратную дорогу снарядился и уже близко должен быть. Желает князь наш по чести его встретить у рубежей земли своей и до вислянских пределов проводить.

Унерад и Стенар в удивлении переглянулись. На лицах читался один и тот же вопрос: откуда Етон узнал?

– Пусть ваши люди пока там обождут, а Етон сюда едет, – помедлив, решил Унерад. – Потолкуем с ним.

Один, конечно, князь никуда ехать не мог, поэтому Етон переправился в сопровождении четверых телохранителей, из коих двое носили волчьи шкуры, оружничего и знаменосца. Унерад велел открыть ворота и сошел с башни, чтобы встретить знатного гостя во дворе. Здороваясь с ним, тот порскнул своими звериными глазами по сторонам, но хозяйки не увидел: Унерад велел Обещане не показываться. Он знал, что поневоле перехватил невесту у плеснецкого князя, и был не свободен от подозрений, что именно ради нее Етон так сюда зачастил. В гриднице, куда гостя провели, пиво подала челядинка – и тоже, как всякая девица или молодуха, удостоилась пристального и полного любопытства взгляда.

– За бискупом я, – весело говорил Етон. – Я его в Плеснеске встречал, до вас провожал, теперь надо и назад проводить, как у честных хозяев водится! А то он ведь нездешний, к нашим краям лесным непривычный. Заплутает, чего доброго, ищи его потом! Или обидит кто…

С русами молодой плеснецкий князь держался дружелюбно, приветливо, без малейшей недоброжелательности, как будто всей душой радовался тому, что на его земле теперь стоит русская твержа и что киевский князь собирает дань с его земли, оставив ему только право гощения. И сейчас у него был такой оживленный вид, будто он даже благодарен судьбе за случай пуститься в путь по осенней грязи, чтобы повидать Унерада.

– Откуда ж тебе известно, что бискуп восвояси тронулся? – спросил Унерад, и его удивление было куда искреннее Етонова оживления.

– Да приехал человечек один, оттуда, – Етон кивнул на восток, разумея землю Деревскую. – У меня же в городе древляне сидят, с той войны еще переселились. Они с тамошними, – он опять кивнул на восток, – сносятся, вести передают, а мне и польза. Рассказывал, – торопливо продолжал он, видя, что Унерад открыл было рот для нового вопроса, – будто в Киеве Святослав приказал бискупа огнем жечь! Я и не знал, верить ли? Его как везут-то, – он хмыкнул, – живого? Или пепел в горшке? Страсть как любопытно! Я, признаюсь тебе, – он доверительно подался к Унераду, – больше оттого в дорогу пустился, что сам хотел на него поглядеть. Живой он? Правда огнем жгли, или так, брехня?

– Да я сам-то его не видел пока. А был тут на днях человек один из Киева, он рассказал, что правда жгли.

Унерад стал пересказывать услышанное от Владара – вести об огненном испытании все шире расходились по земле. Етона посадник понимал: кому же будет не любопытно поглядеть на такого человека, который сам, по доброй воле, сел в горящий костер, чтобы показать силу своего бога? Ему и самому не терпелось увидеть епископа, и жаль было, что Лют с дружиной и своими ранеными сможет доехать сюда от Веленежа, может быть, только дней через десять.

За год на плеснецком столе Етон, бывший найденыш, бывший Рысь из числа лесных «серых братьев», заметно изменился. Те немногие люди, кто знал его до знаменательного дня выхода из могилы – княжеский телохранитель Думарь и «лесная женка» по имени Виданка, растившая его с трех лет, – с трудом узнали бы своего питомца. Исчезла привитая лесом угрюмость и немногословность, прояснился пристальный недоверчивый взгляд, в повадке вместо настороженности появилась живость. Всеобщее потрясение – не каждый день у людей на глазах древний старец оживает и выходит из могилы, омолодившись лет на шестьдесят, – помогло Етону-второму взойти на плеснецкий стол, но требовалось еще на нем удержаться. Етону-второму, который на самом деле прожил на свете двадцать лет, и то в лесу, не было смысла притворяться Етоном-старым: он ведь не мог так же легко, как княжий кафтан в красно-бурых греческих орлах, натянуть на себя его острый ум, знания, мудрость и опыт восьми десятков лет. Со временем неизбежно выявилось бы, что и память Етона-старого о прожитой жизни вся осталась на дне могилы. Поэтому бывший Рысь повел себя так, будто был внуком старого князя: просил у бояр совета, немного свысока заискивал перед ними, и эта его повадка, надменная и приниженная разом, льстила им вдвойне. Но даже если у людей и рождались подозрения, им предпочитали не давать воли. У Етона-старого ведь не было другого наследника. Свергнуть Етона-молодого, пусть даже он и самозванец, для бужан означало остаться вовсе без собственного князя и целиком предаться в руки чужака-киянина. Они помогали Етону-молодому, не замечали его оплошностей, зато превозносили то, что за этот год он, молодой парень, еще немного подрос. Многозначительно показывали на зарубку на столбе в гриднице – дескать, увидите, через пять лет макушкой до нее достанет!

И хотя поборы Святославовой дружины и разные обиды, нанесенные бужанам, вызвали в народе много недовольства, умные старейшины понимали: для мятежа сейчас не время. Нужно копить свои силы и выжидать случай, когда у Киева сил не будет.

Вынужденный жить за другого, вдыхая и выдыхая ложь, Етон неплохо выучился лицемерить. С увлеченным видом он слушал Унерада, повествовавшего об огненном испытании Адальберта, но думал о другом. До Адальберта ему не было особого дела – пусть бы бискупа кияне зажарили на том костре и сожрали, он бы и не вздохнул. Приехал Етон к мутной осенней Горине по совершенно другому делу, а про встречу Адальберта пришлось спешно придумать, чтобы объяснить свое появление. Соваться сюда, на восточную сторону реки, он был вовсе и не должен. Дней пять назад до него наконец добрались трое гонцов, отправленных Володиславом из Вручего. Много дней пробираясь по осенним лесам и болотам, где им порой приходилось заново мостить гать через топь, чтобы провести своих коней, они были измучены до крайности, но принесли такую весть, что Етон и сам немедленно решил пуститься в путь.

– Володислав тебе, княже, невесту сыскал – такую, что и не взгадать! – говорил Репа, старший из троих – немолодой, с морщинистым лицом мужчина. Голова его, почти лысая, лишь с венчиком рыжеватых волос, напоминала репу, откуда, видимо, и пошло прозвище. – Самого Олега Вещего внучку. Или правнучку, леший разберет, но она – дочь Олега, что сейчас во Вручем посадником сидит. Была она женой самого Святослава, да ныне он ее отпустил от себя, и с немецким бискупом она в те немецкие страны уезжает. По Моравской дороге.

– Святослава жена?

Етон живо ухватил суть; от потрясения кровь бросилась в голову, вызвав тупую боль над бровями.

– Она поедет сюда?

– Через твои земли поедет.

– Вот за эту весть Володиславу от меня поклон низкий! – Етон непритворно оживился и даже от возбуждения потряс перед собой кулаками. – Вот это… за такую весть, друже, гривны серебряной не жаль. – Он с размаху хлопнул Репу по плечу. – Дал бы тебе, как брату, кабы Святослав мою казну не повытряс. Святослав у меня жену отнял, а теперь я у него отниму! Видят боги его разбой – мне сами в руки дают возмещение!

– На твоей земле ее брать опасно – Святослав сызнова с войском придет, – предостерег его Репа. – Володислав сам ее переймет, еще на Деревской земле. На тебя не подумают – будут на нас, древлян, валить, может, на Олега самого, – Репа усмехнулся, – что сам дочь родную умыкнул, расставаться не пожелал. Он ведь не хотел ее за Святослава отдавать, ее тогда силком у него из рук вырвали, а теперь, видать, надоела, опостылела, вот и отдал немцу. Скажут, отомстил Олег. А со временем… как ты в силу войдешь, да и мы соберемся, глядь – у тебя жена Олегова рода, а с нею и стол киевский захочешь взять, так и возьмешь.

– А много ли с нею людей будет? – сразу спросил Семирад, воевода еще времен прежнего Етона.

Репа в ответ развел руками: этого он не мог знать, поскольку передал лишь то, что Одульв поведал Олегу Предславичу во Вручем.

– И про другую нашу невесту добрая весть имеется. – Репа улыбнулся, показывая нехватку передних зубов. – Ольга киевская дочь Володиславову, Малушу, из Киева к деду во Вручий отпускает.

– Отпускает? – Етон едва не подпрыгнул. – Дочь Володислава? Так зачем нам эта… как ее – Олеговна? Лучше же мне деву молодую взять – она тоже рода Олегова, да и от деревских князей…

К Малуше он сватался еще год назад, но Эльга тогда не отказала ему гласно – она привязала Малуше ключ, тем самым сделав невозможным даже разговор о сватовстве к рабыне.

– Не взойдет, – Репа мотнул головой. – Ольга условие поставила: пусть-де Олег ей на кресте поклянется внучку без ее ведома замуж не отдавать и никому не обещать. Только на этом условии, значит, передаст, а иначе и не мечтай.

Етон слегка переменился в лице, в его грубых чертах сквозь наносную приветливость сверкнуло нечто лесное, хищное.

– Нет, – Репа, без слов его понявший, прищурился и снова покачал головой. – Не я запрет кладу, а Володислав говорит, не будет такого дела. Олег за слово свое держится крепко. Он сам из руси, а волк волку бок не вырвет. Если даст Ольге слово, то не отступит. А про дочь он зароков не давал, да и не его то будет воля.

– Воля здесь будет наша, – прошептал Етон, будто боялся, что русские боги услышат и отнимут такую редкостную удачу.

Договорились, что захват Горяны Володислав возьмет на себя, а Етон будет, примерно рассчитав нужное на дорогу время, ждать его на реке, чтобы поддержать и прикрыть от возможной погони.

Время встречи пришло. И к Етону явился ожидаемый вестник – это был сам боярин Коловей, ближайший Володиславов соратник все эти нелегкие десять лет. Но весть он принес не победную, а горестную. Богам не поглянулся лихой замысел – а может, русские боги оказались сильнее деревских. Володислав был убит в схватке с бережатыми, и не только Горяна, но и тело последнего князя деревского осталось в руках киян. Коловей просил помочь – выпросить или выкупить у киян тело Володислава.

– Уж они там, небось, от радости третий день пляшут, что извели князя нашего, – говорил боярин, когда-то такой веселый, а теперь осунувшийся и потемневший лицом от горя. Десять лет он верил, что не зря боги чудом уберегли Володислава от смерти во рву под Искоростенем и со временем избавят от врага и всю его землю. – Разве ж они погребут его как положено, по-княжески, по обычаю дедовскому? Зароют, как пса, в канаве проточной, а то еще хуже – голову на копье взденут и повезут в Киев, удалью своей хвалиться.

В свой замысел Етон посвятил далеко не всех плеснецких бояр. Но Береста, хоть тот в боярах не числился, уведомил обо всем первым. Берест был вожаком всех живших в Плеснеске древлян, и при нем имелось еще несколько десятков удальцов, в любой день готовых к новой схватке с киянами. Из них и набрали половину той дружины, которую Етон взял с собой в осенний поход за невестой.

– Кто там был из киян? – спросил Берест, сам бледный от потрясения, как мертвец.

Коловея он знал много лет и верил ему, как брату, но страшное известие не укладывалось в голове. Десять лет они видели в Володиславе залог будущего возрождения князей деревских, его прежней воли и мощи своей земли. И вот надежды рухнули все разом. Одна стрела между лопаток… И напрасны все былые труды и битвы.

– Лют Свенельдич. Помнишь его – Ольгиного воеводы младший брат…

Ответом был дружный яростный вопль десятка голосов. Наверное, даже сам Святослав не имел в земле Деревской столько непримиримых врагов, сколько Лют – первым начавший эту войну и последним ее закончивший. От него нечего было ждать уважения к телу последнего деревского князя. Берест заодно с Коловеем умолял Етона поехать и помочь делу. Но тот не особенно и противился: в его изворотливом волчьем уме уже зародилась смутная мысль, как все же обратить себе на пользу Володиславову неудачу. И саму смерть…

Немного поразмыслив, Унерад не нашел причины отказать Етону в праве пройти через брод. Сейчас между ним и князем киевским был мир, и у него не было поводов подозревать Етона в злых умыслах. Поэтому уже на другой день к вечеру Етон со своими людьми был в Веленеже. Отряд его, впрочем, не весь прошел за Горину. Береста с десятком он отправил в Драговиж – постараться найти поддержку у людей, обиженных на Киев, на случай, если она понадобится. А истинный замысел Етона, ради чего он и отправился в Веленеж, такой возможности не исключал.

* * *

К тому дню, когда вестники из Веленежа добрались до Вручего, Малуша уже находилась там, в доме деда…

Просыпаясь по утрам, еще не открыв глаз, она обращалась мыслями к привычным делам княжеского хозяйства: встать, разбудить челядь, приняться за дела – не то нынче хлеб печем, не то белье на реке стираем, не то рыбу привезут на засол… Ей все казалось, что она в Киеве, на Эльгином дворе в девичьей избе, на той лавке, где спала с тех пор, как получила ключи. А потом вспоминала, что с ней случилось – и резко открывала глаза, пытаясь убедиться, что все это ей не приснилось. Глухим осенним утром в избе было темно – ничего не увидишь, однако до слуха ее доносился непривычный звук – похрапывание деда.

Дед… Олег Предславич. Бывший князь киевский, нынешний посадник деревский. Теперь она жила при нем и снова носила ключи – но уже свои собственные, красивые и легкие ключи от ларцов. Прежние ключи от киевских погребов Эльга забрала у нее перед отъездом из Киева. И теперь у нее, Малуши, как у всякой хозяйки, имелась своя собственная ключница!

Сюда, во Вручий, Эльга не приезжала. Она привезла Малушу в Перезванец, городок на Днепре близ устья Припяти, и там они встретились с Олегом Предславичем – он приехал из глубин земли Деревской по Припяти, Ужу и Норини. Во время недолгой поездки – вверх по Днепру шли на веслах три дня – Малуша была смурна и молчалива. Ее не оставляло чувство, будто она, как тот старик из сказки, забралась по бобовому стеблю на самое небо, а потом взяла да и рухнула вниз. Или – проснулась и поняла, что путешествие на небо было лишь сном.

«Ну а чего ты хотела?» – злобно попрекала она сама себя. Возмечтала, что князь и впрямь в жены ее возьмет? Рабыню, мышь из поварни! Померещилось ему в ней что-то, а мать его одернула, как дитя, – он и бросил игрушку. Малуша не знала толком, что происходило после того дня, когда Святослав при матери объявил ее своей невестой. Вечером Эльга сама поехала к нему – Малуша слышала, как оружники говорили об этом, – и больше Святослав у матери на дворе не появлялся. Она ждала его каждый миг. Не могла толком работать, все валилось из рук. От напряженного ожидания Малуше было худо – будто жестокая рука сжимала сердце, не давала дышать. Но ее не бранили за нерадивость – княгиня и старшие служанки ее просто не замечали. И уже по этому Малуша догадывалась, что дела ее плохи. От тревоги и предчувствия жестокого разочарования теснило дыхание. Она пыталась вдохнуть поглубже – но на грудь будто наложили цепи железные, как Кощею в погребах глубоких.

Через несколько дней Святослав ушел с дружиной в гощение, даже не завернув попрощаться. Прослышав о том во дворе, Малуша привалилась к стене погреба. Не шутя показалось, что сейчас она умрет – сердце разрывалось, будто пронзенное чем-то острым, жестким, холодным. Она не могла ни плакать, ни жаловаться – все ее усилия были сосредоточены на том, чтобы глотнуть воздуха. Потом грудь пронзила острая боль, и Малуша невольно взглянула на себя, пытаясь увидеть тот нож, который так ясно ощущала. Но ничего не было. Внешне она не изменилась. Зато внутри стала другой.

Она не заплакала и назавтра. Молча ходила, пыталась делать привычные дела. Жаловаться? Кому? Белянице и Векоше, чтобы подняли ее на смех или решили, будто она умом рехнулась? Возмечтала выйти за князя, ключами у пояса звеня? Была робкая надежда, что челядь ничего не знает. На нее косились, но лишь с недоумением. Все понимали: младшая ключница в чем-то провинилась, но княгиня молчала, лишь велела не досаждать Малуше расспросами, оставить ее в покое. А через день после отъезда Святослава Эльга позвала Малушу к себе. И объявила:

– Ты едешь жить во Вручий, к деду твоему. Насовсем. Он даст мне клятву не выдавать тебя замуж без моего совета, но ключи я с тебя снимаю и в прочем будешь жить по своей воле. Собирайся, мы завтра в путь пускаемся. Я Одульва во Вручий послала дней пять назад, Олег нас в Перезванце будет ждать.

Дней пять назад, отметила Малуша. Еще пока Святослав был в Киеве. А его мать уже тогда все решила и рассчитала. Сейчас Малуша даже не радовалась возвращенной воле – о чем мечтала уже несколько лет. Осознала она одно: ее удаляют из Киева, изгоняют в глушь болот древлянских, подальше от Святослава… чтобы они не увиделись больше никогда в жизни.

Лишь одно внушало ей маленькую-маленькую надежду. Княгиня увозит ее, пока Святослава нет в Киеве. Так, может, он и не знает? Может, он не давал согласия на ее удаление? Может, он собирался все же исполнить свое решение – когда вернется?

Только вот когда он вернется, ее, Малуши, в Киеве не будет. Она пыталась внушить себе, что он разгневается, поскачет за ней, привезет ее назад… Но и сама понимала, что лишь утешает себя, сочиняя эту сказку. Святослав – не дитя. Он – князь киевский, его воля – закон всем. И если бы он взабыль желал видеть ее своей женой, она уже сейчас была бы его женой.

Мелькала мысль пойти да броситься в Днепр с кручи, чтобы прекратить эту боль. Уйти от гнетущего небокрая, одетого густой беспросветной чернотой. Первое по-настоящему жестокое разочарование в важной надежде оборвало все пути в будущее – так бесповоротно, как это бывает лишь с пятнадцатилетними. Казалось, эта боль не пройдет никогда, унижение и горечь станут ежедневной ее пищей, питьем и вдыхаемым воздухом. Но кто же ей даст такое над собой сотворить? Кто ее со двора выпустит? И Малуша собирала свои пожитки, видя в этом лишь средство немного отвлечься и не ожидая от грядущей перемены ничего для себя доброго. Даже едва ли осознавая ее.

Лишь когда она уже сидела в лодье, когда лодья отошла от причала в устье Почайны и вышла на широкий простор Днепра, когда киевская гора, где Малуша прожила почти всю жизнь, сколько себя помнила, вдруг отошла назад и поплыла, отделенная серой полосой воды – лишь тогда из глаз Малуши хлынули слезы. Вот она и рассталась с тем местом, где родились и расцвели ее надежды. Она покидала его, и теперь все было кончено.

Первую ночь провели в Вышгороде. За последние двадцать лет он разросся, здесь поселились многие старые оружники, уже не способные к службе и походам и заведшие свое хозяйство. Княгинин двор был хорошо обустроен и обжит, но Малуше все казалось мрачной пещерой. Она всем телом ощущала, как растет расстояние между нею и Киевом, между нею и Святославом – он начинал гощение, направляясь вниз по Днепру, в другую сторону. С каждым вдохом расстояние между ним и ею увеличивалось, и от этого казалось, что ей каждый вздох дается труднее предыдущего.

Еще два дня лодьи шли вверх по реке, но Малуша почти ничего не видела вокруг. Когда наконец добрались до Перезванца и устроились отдыхать в ожидании Олега Предславича, она постепенно начала осознавать: в жизни ее свершились большие перемены, которые, быть может, еще принесут ей немного добра. Казалось, Киев, знакомый двор, ключи, привычные обязанности остались за тридевять земель, и юное воображение, потеряв их из виду, поневоле начало робко вглядываться во мглу будущего.

Всего через два дня прибыли Одульв и Олег Предславич – они спешили, как могли. Дед едва узнал Малушу – так она изменилась с последней их встречи, вытянулась, повзрослела. В его памяти она задержалась как маленькая девочка, и сейчас ему казалось, что ее подменили. Изумление на его добром лице подтвердило ей – она уже не прежняя. От радости, что эта взрослая девушка, почти женщина, – его родная внучка, которая теперь будет жить с ним, Олег Предславич даже прослезился. Малуша едва могла ответить ему на привет и объятия – мысли ее все еще были в той, прежней жизни, со Святославом. А новая жизнь, среди совсем других людей, уже предъявляла на нее права.

При ней Олег Предславич поцеловал крест и призвал бога в свидетели, что принимает условия Эльги и будет исполнять их, чего бы ему это ни стоило. И на следующий день Эльга уехала назад в Киев – пока там не было Святослава, ей не следовало долго отсутствовать самой.

Вечером перед отъездом Эльга, собираясь спать, подозвала к себе Малушу.

– Послушай меня, – сказала она. Вид у княгини все эти дни был спокойный, но утомленный и немного печальный, и с Малушей она разговаривала мало, а теперь им пришла пора прощаться. – Не держи на меня зла. Господь велел делать добро всем, и я стараюсь, как могу. Ты, видно, думаешь, что я не люблю тебя и счастье твое отнять хочу. Это не так. Ты мне родня, я люблю твою мать… – Княгиня сглотнула, но не сказала, будто любит саму Малушу. – Еще когда мы только… десять лет назад, когда вас с матерью в Киев от Искоростеня привезли, мне советовали бояре продать вас с Добрыней за море Гурганское, чтобы и не помнил никто, что у Володислава деревского дети были…

Малуша невольно вскинула глаза, хотя до того избегала смотреть в лицо княгине.

– Но я отказалась. Негоже с родней так поступать. И потом… когда оказалось, что твой отец жив… Но мы же христиане. Я держала вас при себе и старалась дать вам ровно столько счастья, сколько могла. Но ты пойми. Со стороны поглядеть, так мнится, что я – княгиня русская, всему госпожа, вот у меня счастье-доля в руках, – Эльга обрисовала руками в воздухе нечто вроде огромного коровая, – кому хочу, тому дарю.

Малуша снова невольно взглянула на нее – а разве не так? В ее глазах Эльга такой и была – госпожой всеобщей доли, способной наделить каждого.

– Это так, – Эльга поняла ее взгляд и кивнула. – Но пойми: счастье-доля у меня одна, а людей – много. Одному все отдать – другим не хватит. А кому не хватит – тот в драку полезет, дом подожжет со зла. Вот и приходится делить, каждому по кусочку выдавать и уговаривать: возьми пока это, а вот будет добрый урожай – дам еще. Да что вам! Я себе, думаешь, могу счастья-доли взять, сколько мне хочется? Я от своей доли отказалась, лишь бы пожара в доме не наделать – а мне тогда было лет на пять-шесть больше, чем тебе. Думаешь, я счастья не хотела? Еще как хотела…

Эльга вздохнула и помолчала. Тянуло сказать, дескать, мое-то счастье было не чета твоему; как ни ценила она Святослава, своего сына, а с трудом верила, что какая-то дева может любить его так же горячо и сильно, как она двадцать лет назад любила Мистину. Но смолчала, зная: каждый мнит, будто умеет любить, как никто другой, и тайком ставит это себе в заслугу.

– Я всегда знала, что в челяди тебя держать невместно, – уже другим, более строгим голосом продолжала Эльга. – Для иного ты рождена. И ту долю, на какую ты от роду имеешь право, я своей волей тебе возвращаю. Живи с дедом, управляй его домом, а там как богу поглянется. Ты князей дочь и внучка, тебе самой на роду напрядено было тот коровай делить. Приведется, вспомни мои слова. И тогда поймешь, что не со зла я обделила тебя, а потому что не могла иначе.

Малуша ушла спать со смутным чувством растерянности, но уже без былой обиды. Ей по-прежнему казалось, что Эльга могла бы вручить ей тот коровай счастья весь целиком – но она уже понимала, что у Эльги были весомые причины поступить по-другому.

И вот Эльга уехала. К собственному удивлению, Малуша с тоской смотрела вслед трем ее лодьям. Они направлялись в Киев – в то место, которое Малуша и сейчас по привычке считала своим домом, и отъезд воспринимала как горькое изгнание. Перед Карачуном туда вернется и Святослав… А она, Малуша, нет. Поневоле сердце стремилось вслед Эльгиным лодьям: на знакомый широкий двор – больше, чем весь этот городец, – к знакомым лицам, челяди, оружникам, боярам… Та жизнь, шумная и яркая, будет идти как обычно, и никто не хватится, что младшей ключницы больше нет. Скоро забудут, что была здесь такая. А вот она сама, заброшенная в болотную глушь, ощутит разницу очень отчетливо, и никогда не забыть ей прежней жизни…

Потом долго ехали с дедом и его людьми – по Припяти, Ужу и Норини. Малуша с изумлением смотрела по сторонам: она выросла в Киеве и леса видела редко, только если Эльга с дочерью и служанками выезжали пособирать ради забавы грибы или ягоды. А здесь леса стояли стеной по обоим берегам реки, веси попадались нечасто.

Вручий после Киева показался ей крошечным, тесным – едва верилось, что эти несколько избушек на мысу меж двух оврагов и рекой тоже называются городом. Олег Предславич созвал всех, кто жил здесь, послал даже за передними мужами из окрестных весей, чтобы при всех вручить Малуше ключи от своего хозяйства и провозгласить госпожой над своим домом. Тогда она впервые начала улыбаться. Обязанности показались ей легкими: дедово хозяйство было совсем небольшим по сравнению с Эльгиным, в котором она привыкла разбираться. Но немало дней прошло, прежде чем в голове ее утвердилась мысль: она здесь не в гостях, не побудет и уедет. Этот городец над Норинью, окруженный лесистыми холмами и глубокими оврагами, – ее дом. Может быть, лет на сорок, до самой старости и смерти. Вид с вежи над воротами открывался широкий – до всех концов Вруцкого кряжа, где тоже строились заставы. Было красиво, но и страшновато: куда ни глянь, всё лесистые холмы да овраги под серым небом. Весей было издали не видно, и думалось, что, кроме тебя, в этих безбрежных лесах и людей-то живых нет. Совсем не то что смотреть с киевской Горы – будто с вершины мира, а внизу везде крыши, тропки, дороги, наделы, лодьи на Днепре, стада на лугах…

В округе заканчивали чесать лен. Близилась пора посиделок, зима с ее долгими вечерами и запахом дыма. Потом будет весна, новое лето… К тому времени, думала Малуша, она уже привыкнет к этой новой жизни. Но что будет с нею дальше? Ведь единственный путь всякой девы – в жены – для нее был закрыт.

– Мы обождем, – утешал ее дед. – Ты молода, не перестарок еще. И ведь Эльга не сказала, что ты никогда замуж не выйдешь. Сказала, не выдавать без ее совета. Может, сама тебе жениха найдет. Вот глянь: приедут к нам однажды сюда люди и скажут: мол, есть некий отрок или молодец, рода хорошего, княгиня киевская сватает… Лишь бы тебе по нраву пришелся – разве ж я стану тебя дома удерживать? Мне только то и в радость – чтобы дочери мои счастливы были…

Олег Предславич ласково гладил Малушу по опрятно причесанной голове с девичьей тканкой и тайком вздыхал. Старшая его дочь была счастлива в новом браке, но жила за тридевять земель – приведись ей умереть, он узнает об этом, может, через год. Брак Горяны был сплошной бедой от начала до конца, и теперь какой-то неведомый немецкий бискуп везет ее в далекий город Кведлинбург. Эльга уверила его, что Горяна по доброй воле избрала эту участь, желая жить только для бога. Олег Предславич не подозревал обмана – он знал, как горяча вера его младшей дочери и любовь к богу. Но он, отец, не увидит ее больше никогда в жизни. Он мог бы перехватить ее на Моравской дороге, чтобы хоть попрощаться, но предпочел поехать за Малушей. Внучка, юная дева, не властная над собой, нуждалась в его заботе сильнее.

– Я не хочу от тебя уходить! – Малуша положила руку на руку деда и сжала, на глазах ее выступили слезы от горького чувства, что этот человек – единственный на свете, кому ее жаль. – Ни у какого жениха… никто меня так любить не будет…

Олег Предславич обнял ее и прижал к груди ее голову, давая спокойно поплакать. Малуша еще смущалась в таких случаях – она не привыкла, чтобы кто-то ее обнимал, тем более мужчина. Ни у брата Добрыни, ни у Алдана, ее отчима, человека доброго, но не склонного к нежностям, такой привычки не водилось. Искренняя доброта Олега Предславича, составлявшая саму основу его человеческой сути, все еще изумляла Малушу – она и не знала, что бывают такие люди. И понимала, как ей повезло с дедом…

Олег Предславич знал, почему Малушу так внезапно выдворили из Киева и вручили ему. Эльга, вполне полагаясь на его здравомыслие, не считала нужным скрывать от него истинную причину. И как христианин, и как дед, он не мог желать внучке брака со Святославом, недозволенного сразу в двух отношениях, но не говорил с ней об этом, чтобы не терзать израненное сердце. И полагался на время и перемены – его собственный опыт говорил о том, что любые раны затягиваются. Но по тому же опыту он знал: никакие сердечные раны не бывают столь болезненны, как первые раны юной души.

Мысли о каких-то других женихах Малушу не утешали. У нее уже был «другой» – Торлейв. И что вышло? Святослав наложил запрет. Другому не отдал – да и за себя не взял. Может, права была вуйка Горяна, что отказалась от всех на свете мужчин и вручила любовь и верность свою одному только богу!

Еще одно огорчало и тревожило деда и внучку – необъяснимое исчезновение из Коловеевой веси Володислава. Казалось бы, тот должен был с нетерпением ждать возвращенную дочь – но к их приезду из Перезванца Володислава не было во Вруцкой волости. Исчез и Коловей со всей дружиной. Оставшиеся дома отмалчивались, дескать, бояре нас не уведомляют, куда едут. Олег Предславич терялся в догадках: ему было неизвестно, какая такая могла найтись важная причина, чтобы увести Володислава из дома как раз тогда, когда он мог наконец обнять свою дочь и обрести хотя бы осколок бывшей семьи.

Близилось предзимье, по утрам подмораживало, хрустел под ногами белесый ледок на застывшей грязи. В один из этих дней Малуше выпало приключение – да такое, какое она в прежней своей киевской жизни и вообразить не могла.

Вместе с десятком девок Малуша отправилась за клюквой. Простые девки по ягоду ходят годами – с детства и до замужества, но для нее это было совершенно новое развлечение: в пору предзимья Эльга с приближенными в леса не ездила. Девичью дружину возглавлял как заправский воевода Олегов оружник Соловец. Он хорошо знал окрестности, поскольку прожил здесь уже десять лет и имел обширную женину родню в весях, и всю дорогу развлекал девок разными байками. В лесу сам, будто жрец, принес жертву лешему, положив на пенек краюху хлеба и пару печеных яиц, а потом постоянно распевал, чтобы девки слышали его голос и не разбредались.

– Вам бы всем по звонку на шею, я б знал, где вы! – говорил он, и озорные девки начинали мычать и блеять, подражая стаду, пасущемуся в лесу.

Малуша не боялась заблудиться – лес чаровал ее, и это внушало не столько страх, сколько восторг. Мысли улетали куда-то, сами собой разворачивались в голове чудные видения, и складывалось убеждение, что все будет хорошо и что уже совсем скоро прямо в руки свалится какое-то большое, сладкое счастье. Горе ее растворялось в животворящей силе леса, будто капля в могучей реке, и душу заливало умиротворение. Даже о Святославе вспоминалось без прежней боли. Какое-то огромное, мудрое, доброе существо шептало ей прямо в душу: все еще наладится, вы увидитесь, он отзовется, и вы будете вместе. Все будет так, как ты мечтала. Даже еще лучше. Малуша бродила меж кочек, выискивая взглядом на блеклом сыром мху ярко-красные, будто пятна крови, ягоды клюквы, краем глаза присматривая, чтобы не наткнуться на змею, но одновременно перед внутренним взором ее сияли сокровища Царьграда и голубые глаза Святослава. Казалось, он где-то рядом – такой, каким она видела его в день первого приема греческих послов: в красном кафтане с золотыми орлами, с дорогим корлягом на ременной перевязи, не человек, а Солнце, сошедшее на землю. Вот вернешься с клюквой домой – а он там, уже ждет. Малуша понимала: этого никак не может быть. И в то же время это невесть откуда взявшееся ожидание было таким прочным, что она чувствовала себя счастливой.

Раз она остановилась, поглядела в небо меж сосновых вершин и задала себе вопрос: кто посылает ей это все? Может, это и есть бог? А потом опустила глаза и вскрикнула: шагах в десяти из-за сосны на нее таращился медведь. Не очень рослый, с длинными лапами, нескладный, как подросток, он тем не менее был крупнее ее.

Малуша застыла, оцепенев; ее била холодная дрожь. Никогда в жизни она не видела живого медведя, но хорошо знала по рассказам, что этот мохнатый зверь весьма опасен. Утаскивает девок… кого съест, а кого и того… Хотела закричать, но не могла открыть рта. Из стиснутого судорогой горла вырвался слабый писк.

Сзади что-то зашевелилось, и раньше, чем Малуша сумела обернуться, из-за спины ее выскочил Соловец. Видимо, он был не очень далеко и услышал ее первый крик.

– А ну вон пошел! – Он взмахнул топором, надеясь отпугнуть медведя, но, человек опытный, в прямое столкновение вступать не спешил. В одиночку и с топором против медведя не много навоюешь. – Чего уставился, харя мохнатая! У нас с Хозяином уговор! Мы свои ягоды берем, ты – свои. Проваливай, а то пожалуюсь.

Медведь поднялся на задние лапы и сразу стал гораздо выше. Он был еще не совсем взрослый – первый год без матери.

– Ты мне не грози, я сам грозный! – Соловец закрыл собой Малушу, а потом выхватил у нее корзину и взмахнул над головой. – Вот я какой!

Собранная клюква кровавым дождем хлынула на мох, разлетелась на несколько шагов вокруг. Медведь слегка зарычал и тоже стал махать над головой лапами. При встрече двух медведей уступить должен тот, кто меньше, поэтому каждый из соперников старается казаться как можно выше.

– Нет, я здоровее! – Соловец подпрыгнул и снова взмахнул корзиной над головой.

С ревом медведь подхватил когтистыми широкими лапами клочья мха с земли и подбросил над собой.

– Вот я какой! – не переставая орал Соловец и прыгал, размахивая над собой корзиной. – Врешь, я больше тебя.

Медведь отвечал ревом и бросал вверх клочья мха, куски дерна, палые сучья – все, что попадалось под лапы. Оба одинаково вошли в раж и скакали неистово, человеческий крик смешивался с рычанием. А Малуша, забыв даже о страхе, с изумлением наблюдала это диковинное зрелище – состязание, кто здоровее.

Но Соловец, сам мужчина не хилый, прыгал и корзиной махал выше. Убедившись, что у него так подпрыгнуть не получается, медведь сдался: повернулся, пал на четыре лапы, и вот уже его мохнатый бурый зад скрылся за стволами.

– Вот так-то! – Запыхавшийся Соловец погрозил ему вслед кулаком и обернулся к Малуше: – Пойдем-ка отсюда. А то вдруг он с обиды за мамашей своей пошел…

Собрав прочих девок, отправились назад во Вручий. Малуша осталась без клюквы, с пустой корзиной, и не знала, смеяться или плакать. Зато Соловец был с добычей – теперь всю зиму, и не одну, будет на всех павечерницах баять, как с медведем состязался, кто выше прыгнет.

В городец Малуша ворвалась, вся кипя и торопясь скорее поделиться с дедом.

– Деда, ты послушай, что случилось! – закричала она, толкнув дверь и впрыгивая в избу.

И остановилась. В избе, кроме Олега, был еще один человек, ей незнакомый – средних лет, с сединой в темно-русых кудрях, с добрым, но очень печальным лицом. И дед сидел ссутулившись, с видом горестного потрясения. Завидев ее, медленно встал и пошел навстречу.

– Это она, – обняв ее, Олег Предславич развернул Малушу к незнакомцу. – А это, белочка моя, Коловей. Верный друг отца твоего.

– Будь жив! – Малуша поклонилась. – Что – от отца есть вести?

Она уже знала, что Коловей отправился куда-то вместе с Володиславом – дед при ней не раз дивился их общему исчезновению. Она хотела было обрадоваться – раз один появился, то должен и второй. Но горестные лица обоих мужчин гасили радость.

– Есть вести, – Олег Предславич по-прежнему держал руку на ее плече. – Не знаю, как сказать-то тебе… Не повидаться тебе с отцом, не порадоваться ему твоей воле. Думал я, будем все вместе жить теперь, да вот… не поглянулось богу.

* * *

Куда подевалась ее едва обретенная радость? Обманул шепот лешего. Не счастливая весть поджидала Малушу дома, а самая горькая. Не увидеть ей больше отца своего, Володислава, князя деревского. Он убит – на Моравской дороге, в схватке с дружиной Люта Свенельдича. Вот теперь она по-настоящему стала сиротой, которой было себя считала до прошлого лета.

Олег Предславич был потрясен не меньше внучки. И не только самой гибелью Володислава, но и ее причиной. Не Лют ведь искал Володислава в деревских лесах – тот сам вышел к нему на дорогу. И для чего? Чтобы забрать Горяну, не дать ей уехать в немецкие страны.

– Но зачем? – Олег Предславич, при всей его доброте, был возмущен этим замыслом – и от кого, от зятя! – Она же ему свояченица, зачем умыкать ее? Зачем своей родне зло творить?

– Володислав… хотел, чтобы за Етона она вышла, – отвечал Коловей, свесив голову и глядя на свои сцепленные руки. – Чтобы тебе с ним родичами быть и с Киевом вместе бороться.

– А меня он спросить не хотел? – Гнев даже поуменьшил в душе Олега скорбь по зятю. – Мою дочь умыкать, без моего ведома какому-то мужу отдавать? Етону? Чтобы с Киевом меня насмерть рассорить? Какое его право? Так он мне за доброту отплатил? Я его приютил, за родича держал. А он, как волк… А что, если бы она погибла? Да и что мне за зять Етон этот – не то живой, не то мертвец, леший поймет, откуда вылез!

Коловей не отвечал. Олег был прав в своем возмущении, но и Володислав не мог себе позволить разборчивости в средствах.

– Просит Етон тебя приехать, на тот свет родича проводить, – добавил он, подняв глаза.

– Етон меня просит! Если свататься думает – так пусть и не мечтает. Нет у меня для него невест! Горяна больше замуж не желает, а Малушу я выдавать не вправе. И слова своего не нарушу!

– Воевода Лют тоже просит. Сказал, чтобы еще один видок надежный был, что это Володислав деревский, а не другой какой…

– Лют еще там? В Веленеже?

– Там, – Коловей кивнул. – Сказал, раненые у него, их лечить надо, все равно ему скоро в путь не тронуться. Так он заодно тебя дождется, чтобы вам вместе Володислава похоронить. Чтобы уж верно было…

– Дедушка, поедем! – взмолилась Малуша с мокрым от слез лицом. – Я его живым почти не видала, так хоть мертвым погляжу! Хоть прощусь… коли не судьба нам увидеться была… не знать мне покоя всю жизнь, если я отца родного и в гробу не увижу!

– И ты хочешь? – Олег Предславич с сомнением посмотрел на нее. – В такую даль… и время еще неудачное какое – ни колеса, ни полоза дорога не держит. А это ж нам на Искоростень держать, оттуда на Моравскую дорогу пробираться…

Сам он уже решил ехать – несчастье дало ему возможность все же повидать Горяну перед ее отъездом. Везти с собой Малушу ему не очень хотелось, но и оставить ее одну во Вручем, откуда ему для такой дальней поездки пришлось бы забрать почти всю дружину, он не решался.

Тем вечером Малуша легла спать в слезах, уже готовая в дорогу. Судьба отняла у нее сначала Святослава, потом и отца. Сейчас она с новой ясностью осознала, как много сил выпил из нее тот, первый удар и как мало их осталось на то, чтобы перенести второй. Впереди не было ни одного светлого пятна, вся жизнь казалась грязной дорогой, ведущей к могильной яме. Видно, проклят род князей деревских, нет ему возрождения!

* * *

Сидя в Веленеже, Лют Свенельдич то бранился, то смеялся, то опять бранился. Таких мрачных и притом нелепых событий ему не доводилось видеть за все двадцать восемь лет жизни. Сперва выяснилось, что покойный Володислав – христианин. Хоть тот и принял волчью смерть, зарыть мужа княжеского рода, как пса, было все же некрасиво, и Лют приказал веленежским бабкам обмыть и одеть тело – тут и обнаружилось, что у мертвеца на шее крест. Узнав об этом, Адальберт сказал, что погребение должно быть христианским. Лют не возражал: с христианской могилой возни намного меньше, чем с княжеским погребением по обычаю дедову. Требовалось лишь дощатый гроб сколотить да простую яму вырыть.

Потом в Веленеж явился Етон плеснецкий – удостовериться, что убитый и правда Володислав. Лют удивился его приезду, но не нашел причин не впустить. Етон же немедленно стал просить, чтобы послали за Олегом Предславичем – тот ведь Володиславу тесть, хоть и бывший, дед его детей, единственный на всем свете живой родич! Лют сперва отверг эту мысль как нелепую – в такую даль, да осенью посылать, до Вручего конных переходов шесть-семь, это седьмицы две-три тянуть с похоронами! Но Етон заверил, что ради уважения к тому и другому даст своих людей и лошадей. В то же время было бы полезно иметь столь знатного, уважаемого и надежного свидетеля, что убитый на дороге кривой лиходей и есть Володислав деревский. Олег Предславич очень хорошо его знал, если будет его слово, то сомнений не останется ни у кого. И Лют согласился, тем более что раны Адальберта и Горяны все равно вынуждали к длительной остановке. Тело плотно обложили свежими хвойными ветками, завернули в просмоленную бычью шкуру и опустили в глубокую яму – земля уже была очень холодна, и эти меры должны были задержать разложение до приезда Олега Предславича.

Оружники не грустили, что на пути вышла задержка – в пору слякотной осени куда приятнее сидеть в городце под крышей у печи, чем месить грязь на дороге. Уже начались павечерницы, свежих людей, молодых веселых отроков, охотно звали в беседы и в самом Веленеже, и в окрестностях. Часто ездили на лов, жита и овоща в эту пору было довольно. Боярин Перемил, радуясь случаю укрепить связи с могучей киевской родней, что ни день приказывал варить пиво и печь пироги – с грибами, с капустой и яйцами, с моченой ягодой, с дичью и рыбой.

А в холодной яме под наскоро сделанным навесом, чтобы не заливало дождями, лежало мертвое тело последнего князя деревского и ждало упокоения…

– Повезло стервецу, – сказал Лют Олегу Предславичу, когда тот, дней через шестнадцать, наконец прибыл. – Сам бискуп его погребать станет.

Адальберт к этому времени достаточно оправился от раны, чтобы выходить из дому и даже выполнять свои священные обязанности. Лют успел рассказать ему, кто был убитый, но Адальберт, помня о разбойниках – смертных спутниках Христа, готов был провести обряд христианского погребения, как для всякого ближнего. Вот так и вышло, что единственным, кому принесло пользу учреждение Русской епархии и приезд на Русь епископа, оказался бывший деревский князь, погибший смертью лиходея.

О Володиславе поначалу не думали даже родичи. Олегу Предславичу бог все же позволил повидаться с младшей дочерью, но в какой горький день – когда привез внучку проститься с телом отца. Одна из дорогих ему женщин осиротела, другая оставила мужа и пустилась в дорогу, уводящую вовсе с белого света, да еще и была ранена. И хотя Горяна горячо уверяла, что только в том и видит счастье, чтобы жить для бога среди христианских сестер, за стенами, что надежно оградят ее от всего мирского зла – отец в душе не мог не оплакивать ее, будто умирающую. Два дня Олег Предславич вместе с Малушей не отходил от Горяны, пока они не переговорили и не переплакали втроем все свои семейные беды.

Лют, как ни хорошо ему здесь жилось, не жаждал сидеть у своего тестя до самого Карачуна. На третий день он прямо с утра повел Олега Предславича смотреть на тело. Малуша увязалась за ними. Дед хотел ее отговорить, но она настаивала – ведь это был последний для нее случай, причем один из немногих, увидеть своего отца перед разлукой навек.

С утра опять шел дождь. Накинув толстые вотолы, вышли на окраину Веленежа, где у самого тына для Володислава устроили временную могилу. Во влажном воздухе острее ощущался пряный запах палой листвы, схваченной изморозью.

– Уж убрать бы его поскорее, – вздохнул Перемил. – У меня все бабы и чада с ума посходили, всякий вечер им мертвец мерещится, будто бродит по двору, в темных углах стережет. Я уж им толкую: он и связан, и маком обсыпан, и железом обложен, и заговорен! Да им лишь бы болтать. Бабы, чего взять?

– А что вы в городе-то его положили? – спросил Олег. – На поле бы вырыли яму, не было б такого страху…

– Э не-ет! – Лют решительно покачал головой. – Второй раз, жма, он меня не проведет! Он уже лежал так однажды – во рву Искоростеня. Мы думали, насовсем упокоился, а он взял да и выполз! Сейчас положу я его на поле, а тело выкрадут отроки его, опять оживят! Или скажут, будто оживили… Волчья мать ведает, где его дружина разбойная сейчас бродит, – с досадой добавил он, помолчав. – Мне сейчас и без того дел довольно, чтоб их в лесах выискивать.

Глянув на Люта, Олег Предславич поймал пристальный взгляд его глубоко посаженных ореховых глаз. И отвернулся. Он-то знал, откуда пришли эти люди – из Вруцкой волости, где с его ведома осела немалая часть давней Коловеевой дружины. И Лют догадывался, что он знает. Но Люту было поручено довезти до границы Святославовых владений Адальберта и Горяну, и в другие заботы он предпочел не углубляться.

Вид временной могилы красноречиво говорил о страхе местных жителей. По четырем ее сторонам лежали топоры – острием к яме, земля была густо усыпала маковым и льняным семенем. Ведун сыпал, шепча заговор: дескать, как все семя сочтешь, тогда из ямы выйдешь… Яма была прикрыта щитами, уложенными на жерди. Отроки начали их разбирать. Дружина Люта, люди Олега, обитатели городца толпились поодаль: было любопытно поглядеть, но страшно подходить ближе.

Щиты и жерди сложили рядом с ямой, на кучу вынутой земли. Взялись за концы веревок, спущенных вниз. Потянули. Повеяло духом стылой земли, смолы и еще кое-чем неприятным – мертвечиной. На открытом влажном воздухе, на ветру, вонь была не так сильна, но Малуша невольно поморщилась. Этот запах был первым приветом от ее отца, полученным за год. И другого уже не будет.

Выволокли на веревках сверток в черной от смолы бычьей шкуре, обвязанный веревками – на вид такой большой, что Малуша содрогнулась и подумала: это не может быть отец! Володислав был роста небольшого, почти женского, и могучим сложением не отличался, а тело внутри свертка казалось огромным. Веревки разрезали, стали разворачивать шкуру – наружу высунулись еловые лапы, которыми было обложено тело.

Но вот сняли и их. Отроки отошли. Олег Предславич и Етон первыми шагнули ближе; тот и другой невольно держались за рукояти мечей. Снова повеяло смолой и мертвечиной, и второй запах был сильнее.

Несколько мгновений те двое молча смотрели на тело, своими спинами загораживая его от Малуши.

– Ну, что? – спросил Лют, не видевший, чем здесь так долго любоваться.

– Да, – Олег Предславич перевел на него взгляд. – Я подтверждаю. При тебе, Лют Свенельдич, при князе Етоне плеснецком и родиче твоем Перемиле я свидетельствую: этот человек – Володислав, бывший князь деревский, мой зять.

Весь последний год Олег и Володислав прожили в одной волости и виделись часто, поэтому он, как никто другой, мог уверенно опознать тело. Его подтверждения при троих знатных свидетелях было достаточно, чтобы снять все возможные сомнения.

Малуша осторожно двинулась вперед. Было страшно, но она ведь пришла не для того, чтобы потоптаться за дедовой спиной. Выдвинувшись из-за Олегова плеча, она боязливо глянула. Заранее стиснула зубы, чтобы не дрожать.

Труп выглядел, пожалуй, не так страшно, как она ожидала. Кожа приобрела отвратительный буровато-желтый цвет, который сам по себе кричал о присутствии смерти, но, поскольку смертельную рану Володислав получил в спину, лицо осталось незатронутым. Веко единственного глаза ему опустили еще на месте гибели, только рот был приоткрыт, показывая отсутствие нескольких зубов сверху и снизу со стороны шрама. На лице виднелось немного мелкого сора: частички хвои, земли.

Малуша прижалась к Олегу; тот обнял ее одной рукой. Она смотрела на это страшное изувеченное лицо и пыталась вспомнить отца таким, каким знала его до гибели Искоростеня. Но в тот день ей было едва пять лет, и отец рисовался в памяти неким белым пятном выше уровня ее глаз. Помнился лишь высокий лоб и светлые волосы. Володислав не слишком часто проводил время с малыми детьми, и Малуша не могла вспомнить его лицо молодым, неповрежденным. Зато хорошо помнила, как испугалась, впервые год назад увидев вот это одноглазое лицо. Как постепенно привыкала к нему, все больше увлекалась беседами с тем, кто назвался ей Малком из Кольца. Как однажды Эльга застала их за этой беседой, как ее потом допрашивали княгиня и Мистина, пытаясь выведать, о чем с ней говорил этот человек… Как лишилась чувств, уже после его бегства узнав, что это был ее отец… И вот он лежит, навек безгласный и бездыханный. Встреча с ним пробудила разум Малуши – заставила ее осознать, кто она и где ее место, найти свой род и понять свой долг. Из ребенка сделала ее взрослой. И пока Володислав был жив, Малуша тайно, даже себе самой в этом не признаваясь, ожидала, что он выведет ее из неволи. Вернет стол деревский себе и ей, снова сделает ее княжной. Но теперь все кончено. Ему дорога – в сырую землю, а ей… Она так и проживет жизнь внучкой вруцкого посадника. За домом глядеть, на павечерницах прясть, за клюквой ходить… Никаких иных дорог в грядущее у нее больше нет.

Вздохнув, Малуша подняла глаза и встретила взгляд Етона плеснецкого, стоявшего на другом краю ямы, напротив. Оказывается, все это время он смотрел не на труп, а на нее. Пристально, испытывающе, будто пытался что-то в ней понять…

Он слегка улыбнулся ей – отчасти сочувственно, но и будто бы желая подбодрить. У Малуши вдруг забилось сердце: из всех этих людей один Етон, кроме деда, думал о ней и ее чувствах. Но в короткой его улыбке Малуша прочла и еще кое-что. Етон думал о ней не так, как дед…

* * *

Тянуть время было больше нечего, и Лют велел приготовить погребение. На день отложили ради бояр горинецких: Унерад просил уведомить его о похоронах, чтобы он мог приехать. Между Веленежем и Горинцом в эту пору поддерживалось оживленное сообщение: каждые день-два отрок скакал в ту или в другую сторону, сообщая новости – или хотя бы то, что новостей пока нет. Оба посадника в это непростое время хотели точно знать, что в округе спокойно.

Унерад приехал назавтра после осмотра тела – и не один, а с женой и тестем, Воюном, и еще кое с кем из укромичей. Этот день принес Малуше первый проблеск света. Она очень обрадовалась Обещане, сама того толком не осознавая: та была олицетворением не только их былой дружбы, но и княгининого киевского двора, где они узнали друг друга. При виде этого лица из прежней жизни перед внутренним взором ожили и другие – старуха Векоша, старшая ключница Беляница, тиун Богдалец, сотский Благомысл, Эльгины домашние служанки, отроки… Святослав… Малуша плакала, и Обещана плакала, сама не зная почему – не то от прежней тоски, не то от нынешнего счастья.

Городок Веленеж давно стоял на оживленном пути: Моравская дорога существовала уже лет полтораста, и еще Свенельд, обходя по дань землю Деревскую, останавливался здесь. Благодаря этим остановкам он и сблизился с Перемилом настолько, что даже условился женить Люта на его дочери. Теперь казалось, что Свенельдов век миновал сто лет назад – так много с тех пор переменилось. Перемилу часто приходилось принимать многочисленные дружины купцов и сборщиков дани, и для них он выстроил два обширных гостевых дома. Но никогда, наверное, здесь не было столько народу сразу – исключая зиму Древлянской войны, когда в Веленеже какое-то время стояло войско с юным Святославом во главе. Оба гостевых дома были забиты дружинами Люта, Олега Предславича и Етона. Унерад привел с собой всего пять человек, и их поместили в избу Новины, Перемилова второго стрыйного брата. Он уже ро́здал замуж дочерей, и у него было свободное место в избе.

Вечер мужчины проводили в большом гостевом доме, где жил Лют, а Обещана увела Малушу к себе. Долго они сидели вместе, рассказывая друг другу обо всем, что произошло с ними обеими после отъезда Обещаны из Киева. Впервые Малуша откровенно поведала кому-то про обоих своих женихов – Торлейва и Святослава. Обещана слушала, держа ее за руку и как будто забирая при этом половину Малушиного горя.

– Вот так вот… и завела меня нить в болото глухое, – закончила Малуша грустную свою повесть. – Ни женихов мне больше не дождаться, ни отца родного. Так и буду с дедом во Вручем сидеть, пока сама с тоски в березу не обращусь.

– Я уж было думала, как бы тебе помочь, – Обещана мельком вспомнила Етона, как он приезжал к ней, когда привез Адальберта. – Ты ведь не знаешь – Етон со мной говорил о тебе.

– Етон? – Малуша широко раскрыла глаза.

Все эти два дня с того взгляда, которым они обменялись над телом Володислава, ей казалось, будто Етон хочет что-то ей сказать. Поначалу он показался ей страх как некрасив: рослый, с длинными конечностями, с грубыми чертами продолговатого лица и маленьким белым шрамом на щеке, он очень сильно отличался от Святослава и видом, и повадками, и ей не верилось, что это тоже князь. Удивительную повесть о его гибели от руки Святослава и возрождении на третий день она хорошо знала еще по Киеву. И теперь в памяти всплыло то, что заслонили более поздние и яркие события: ведь еще год назад Етон сватался к ней через Олега Предславича. Путем этого брака, как ей уже во Вручем объяснил дед, они с Володиславом хотели вызволить из неволи хотя бы ее. Етон тоже был из числа женихов, кому закрыли к ней дорогу суровые киевские владыки – Святослав и его мать. Чтобы избежать этого сватовства, Эльга и привязала ей ключ. Но Малуша не винила Етона. Мысль о том давнем сватовстве вновь начала ее смутно волновать. Со Святославом Етон, ясен день, не шел ни в какое сравнение. Только и хорошо, что молод: лет двадцати. Но он был здесь, а не где-то за много-много днищ. Он думал о ней – об этом ей говорил каждый его случайный взгляд. И… никого из киевских князей, способных ему помешать, сейчас не было рядом. От этой мысли накатывало тревожное воодушевление.

– Расспрашивал меня, как тебе поживается у Ольги, не думает ли она тебя замуж отдать… – стала вспоминать Обещана. – Хороша ли ты собой? Да просил, если кто от нас в Киев поедет, вызнать о тебе хорошенько и поклон от него передать, – она с намеком улыбнулась, будто собиралась кого-то сватать. – Я бы передала, землей-матерью клянусь, да не ездил от нас с тех пор никто в Киев. Вуефастич с бискупом не до Киева, а досюда только доехал, здесь его Перемилу на руки сдал – так уж рад был, что может сразу и домой воротиться. Да, а Етон тогда уж меня просил – дескать, не порадею ли я о подруге своей. Тебе то есть. Я говорю, чем же я могу порадеть… А потом уж, как он уехал, я и подумала кое про что. Теперь вижу, не зря подумала.

– Про что? – Малуша взглянула на нее с бьющимся сердцем.

Показалось вдруг, что подруга знает способ как-то свести ее с Етоном… Малуша сама удивилась этой мысли. Она еще не знала, хочется ли ей этого – уж очень Етон был непохож на того, кто и сейчас, спустя все эти дни, рисовался в ее мыслях живым земным солнцем. Но Святослав казался далек, как солнце в полночь – ни взором, ни мыслью не достать. А Етон ведь тоже князь… И теперь, когда она, Малуша, уже вольная дева, что мешает ей порадеть о себе… кроме дедовой клятвы Эльге?

– Я вот что надумала, – Обещана придвинулась к ней ближе и зашептала, чтобы не слышали хозяева избы. – Расскажу тебе кое-что, только ты смотри, молчи, никому не передавай.

Малуша охотно закивала.

– Есть у нас в Укроме некое диво тайное. Веретено самой Зари-Зареницы, из чистого золота сделанное. Сказывают, будто у пращура нашего, Брегамира, от кого мы все, укромичи, свой род ведем, младший сын был, Зорник, и в жены себе добыл Зарю-Зареницу, а в приданом у нее было веретено золотое. С тех пор оно у нас на Горе хранится, и если на нем нить заговоренную спрясть, то можно что хочешь сделать – хворобу прогнать или счастьем человека наделить. Новую судьбу можно спрясть – кому хуже, а кому лучше прежней.

– Ты видела его? – Малуша смотрела на нее во все глаза.

Орудие самой богини – не в преданиях, а наяву! Одно из тех золотых небесных сокровищ, о которых столько есть сказаний!

– Видела, – прошептала Обещана, значительно расширив глаза. – И в руках держала. Моя вуйка, Медвяна, жена знающая, большую силу имеет. Она Вуефастичу спряла нить, соткала науз, чтобы он жив остался и меня не погубил. И вот как нас тот науз крепко связал! Я вот и думала тайком: а что, если бы тебе новую судьбу спрясть? Теперь вижу – так и сделать бы. Уж больно у тебя старая судьба недобрая. Отец вот погиб, мать за тридевять земель, с женихами не ладится – уплывают прямо из рук…

– И можно как-то… до веретена этого добраться? – Малуша сжала руки перед собой, глубоко дыша от волнения. – Где оно?

Да, именно это ей и было нужно! Новая судьба! Из рук самой Зари-Зареницы, покровительницы юных. Именно сейчас, когда прежняя жизнь окончилась, а в новой она не видела никаких путей вперед – золотое веретено Зари, той, что выводила на дневной путь коней самого Солнца, только и могло ей помочь.

– Оно в Укроме у нас, в святилище, на Горе. Там в обчине, где Макошин очаг, перед ним тайник подземный, а в нем веретено. Если бы только деда твоего упросить, чтобы отпустил тебя со мной хоть на три денька, я бы свозила тебя туда… Вот сейчас, после похорон. А то потом увезут тебя назад во Вручий, бог весть когда и увидимся потом…

Малуша хотела было ответить, но в этот миг скрипнула дверь и в избу скользнула тень. Обе подруги вздрогнули: легкие движения, неслышная поступь наводили на мысль о лесном звере. Сделав шаг к ним, неразличимая тень вдруг обернулась человеком. Но у обеих осталось смутное чувство, будто они видели оборотня. Или гостя из Нави, что принял человеческий облик прямо у них на глазах.

– Вечер добрый! – Етон плеснецкий издалека поклонился хозяевам, сидевшим у печи, и кивнул на Малушу с Обещаной, давая знать, что пришел к ним и встречать его по обычаю не нужно. – Я к вам, девы красные. Дозволите присесть?

Малуша первой рассмеялась беспокойным смехом, пряча за ним свое удивление, Обещана за ней.

– Вот где я вас сыскал! – Етон улыбнулся и сел на скамью, рядом с Обещаной, но повернулся так, чтобы видеть обеих сразу. – Простите, что беседу вашу нарушил. Да есть у меня вести для тебя… Володиславна.

– Вести? – Малуша беспокойно пошевелилась.

Однако это ее не удивило: она уже какое-то время ждала, что Етон заговорит с нею.

– Весть дурная, не взыщи. Слышал я сейчас в гостевой избе кое-что, – Етон слегка кивнул на дверь, намекая на собрание мужчин.

– Да какая же еще дурная весть? – Малуша почти рассердилась. – Уж все, мнится, дурные вести пришли ко мне! Уж некуда класть!

– Еще не все. Слышал я разговор, – Етон подался к ней так близко, что мог шептать почти в ухо, но так, что и Обещана слышала каждое его слово. – Лют Свенельдич сказал, будто хочет, как погребен будет отец твой, увезти тебя в Киев обратно.

Малуша невольно ахнула, вздрогнула, схватилась за Обещану – не то желая удержаться, когда будут тащить, не то собираясь бежать. Лишь этим вечером вид подруги вызвал у нее слезы, напомнив про киевский двор, но внезапная возможность вернуться туда вызвала не радость, а страх. За эту осень она успела привыкнуть к мысли, что теперь будет жить в родной семье и по своей воле. И вот ее опять тянут в челядь! Она выросла, будучи по сути пленницей, но та старая шкура была сброшена и не приставала назад – при мысли о возвращении к прежнему Малуша испытала такое же возмущение, как любая дева славного рода, впервые попавшая в неволю. Как Обещана, впервые привезенная Стенаром в Горинец.

– Я не поеду! – возмущенно зашептала она, даже не спросив, зачем Люту это понадобилось. Слишком привыкла она к тому, что ее судьбу решают сильные, не спрашивая и почти никогда ничего не объясняя. – Мой дед меня не отдаст!

– Да как не отдаст – воевать, что ли, со Свенельдичем будет за тебя? Свенельдич пока этот умысел таит, я случаем услышал, как он со своими людьми толковал.

– Будет воевать! – настаивала Малуша, уверенная, что дед не даст ее в обиду.

– Да ведь он посадник в земле Деревской, не князь! Он – Ольги и Святослава слуга. Что они скажут, то он и сделает. Да и войска у него недостанет. У него два десятка отроков с собой, а у Люта – пять. Да и твой муж, красавица, поможет – ему, не нам.

Обещана насупилась, понимая его правоту, и даже не заметила, как он сказала «нам» вместо «вам».

– А ты чего ж не поможешь, если тебе ее так жаль?

– Да я бы и помог… – Етон в задумчивости посмотрел сперва на одну, потом на другую собеседницу.

Ярко-голубые глаза Обещаны были полны скорее удивления и тревоги, а серовато-голубые глаза Малуши – решимости не уступить чужой воле.

– Но ты сама подумай, – он легонько коснулся пальцами кисти Малуши и тут же убрал руку. – Они ведь почему тебя назад в неволю тянут? Пока жив был твой отец – они его боялись. Того, что в силу войдет, людей соберет и стол деревский назад отвоюет. И вот нет его больше. Теперь им, киевским врагам нашим, бояться больше некого. Только брата твоего Добрыни да тебя. А коли боятся, то хотят на глазах держать. Воли уж не давать.

– Я не стану больше в неволе жить!

Голос Малуши дрожал от слез: так больно ее задело это «нет его больше», сказанное об отце. Его нет, надежды нет… есть только она, Малуша! Она – единственная, последняя надежда рода своего!

И чем лучше она уясняла опасность, что ее отвезут прямо отсюда назад, тем сильнее ей этого не хотелось. Еще вчера, казалось бы, скучала по Эльгиному двору, по тому месту, где могла хоть изредка встречать Святослава… но вернуться туда на прежнее положение! Вновь предстать перед ним рабыней с ключами у пояса! Такого унижения после того, как она, пусть недолго, в мыслях видела себя его женой, она не вынесет. Лучше умереть!

– Если воспротивишься, захочешь уйти, – Етон снова легонько коснулся ее руки, – то гнев их на себя навлечешь. Отныне вы с ними не друзья будете, а враги и соперники. Земля Деревская ждет князя себе нового – уйди от власти киевских, от их неволи, и вся земля твоя родная за тобой потянется. Но по силам ли тебе такое дело?

Малуша глубоко вздохнула, пытаясь уместить в душе тот образ, который Етон ей рисовал.

Новый князь деревский… она, Малуша? Она, девица? Ну и что? Эльга правит землей Русской и правила, еще когда немногим старше Малуши была. Захватило дух от одной мысли – не просто вернуться на родную землю, но попытаться освободить ее… Ведь уже были такие женщины – и правили сами, и суд творили, и даже полки на рать водили. У Эльги рассказывали про них, только она имена позабыла.

– Но как же она уйдет? – озабоченно прошептала Обещана. – Кто же ее отпустит? За нею вон какой пригляд… Да и куда ей идти? Во Вручем, у Олега, живо достанут и сделают по-своему.

– Надо ей будет на первое время затаиться, укрыться у верных людей. А там как пойдет по земле слух, что у древлян опять княгиня есть, не хуже Ольги киевской – и не оглянешься, как целая дружина у тебя соберется. Отца твоего дружина ведь цела осталась, а только затаилась. Они тебе охраной будут. Только как бы тебе к ним попасть?

– Как? – Обе подруги с надеждой воззрились на него.

– Завтра погребение. После начнут все разъезжаться. Я мог бы раньше других уехать и тебя с собою прихватить… да не пройти через Горинец, – Етон взглянул на Обещану. – Мы бы прям ночью уехали тайком, да не откроют там до рассвета ворота на брод.

– Не откроют. – Обещана мотнула головой. – Там за старшего Стенар остался, а он человек такой…

– Не человек, а пес сторожевой! – Етон тихо засмеялся. – Разве что отроком тебя переодеть…

– А если разглядят? Да и нагонят. Если до утра приметит кто, что она пропала – к Горинцу первым делом погоню пошлют. Застанут тебя перед бродом – уж не только отроков, а и лошадей разденут!

– Да уж, этот черт, Свенельдич, коли на след встанет, то не сойдет…

Они еще какое-то время спорили, обсуждая разные способы тайком вывезти Малушу за брод, где ее ждет Коловеева дружина. Как вдруг Малуша сама прервала их.

– Постой! – Она прикоснулась к плечу Обещаны. – Ты мне говорила… про веретено. Чтобы новую судьбу мне спрясть.

– Да. – Обещана, совсем о том забывшая, в удивлении взглянула на нее. – Тут вон тебе уже спряли судьбу… на веретено кривое.

– Вот потому и нужна мне новая. Княжеская судьба. Но я того не скажу никому. Я скажу, что хочу у тебя в Горинце погостить. Меня отпустят с тобой.

– Одну не отпустят, – предостерег Етон, не считавший своих соперников простаками. – Дружину пошлют.

– А ты, – Малуша взглянула на Етона, – загодя уезжай, будто тебе до меня и дела нет. Жди на том берегу. И когда мы будем в Горинце ночевать…

Етон радостно охнул, уловив ее замысел.

– Ты сможешь ее тайком из Горинца вывести? – обратился он к Обещане.

– Выведу как-нибудь, – Обещана нахмурила свои черные брови-стрелы, пытаясь решить задачу.

– Лодку сможешь взять?

– Лодки наши еще на берегу, но весла убраны.

– Я челнок пришлю с того берега, – решил Етон. – Обговорим только место приметное, чтобы ночью не заплутать.

– Там есть место – ива огромная, ее и ночью видно… Так ты все решила? – Опомнившись, как далеко они залетели мыслями, Обещана схватила Малушу за руку. – Бежишь, стало быть? И не страшно тебе?

Малуша взглянула ей в глаза. В полутьме ее зрачки казались огромными, и в них уже отражался весь ее длинный-длинный предстоящий путь. Но не назад, в челядь и к ключам. Только вперед – к воле и княжеской славе.

* * *

Ночь предзимья темна и непроглядна, как сама Навь. Ни звезд, ни луны. Небо плотно затянуто, моросит мелкий дождь. Обещана отворила дверь и первой скользнула наружу, в эту тьму; Малуша невольно помедлила у порога, прежде чем идти за ней. Казалось, еще шаг – и не только девичья изба, где они сидели до полуночи, якобы за пряжей, останется позади – она покинет весь белый свет, обжитой мир, в котором у нее была своя дорога, пусть невеселая, но определенная. А впереди – чернота, море мрака. Влажное дыхание дождливой ночи подкрепляло это чувство. Ступи за прочный порог обжитого – и понесет по волнам…

Но тут же Малуша опомнилась: нельзя долго держать дверь открытой, бабы в избе проснутся и станут ворчать. А заодно и заметят их уход. Она прыгнула через порог и плотно затворила за собой дверь. Наткнулась на Обещану, ждавшую ее у нижней ступеньки, и пару мгновений они постояли, прижавшись друг к другу, вдвоем в непроглядной тьме.

Замысел побега шел к воплощению, хотя и несколько иначе, чем предполагалось. Етон уехал из Веленежа в самый день погребения, прямо от поминальной стравы. Он был на ней единственным гостем, помимо родичей покойного: Лют погребению не мешал, но и пить за лиходея не желал, а Перемил держался киевского зятя. Они вдвоем и Унерад лишь наблюдали издали, как гроб с телом Володислава опускают в могилу и как Адальберт читает над ним латинские молитвы и кропит могилу святой водой. На недоверчивых лицах киян читалось: может, хотя бы целый епископ упокоит этого прыткого покойника понадежнее, чем это получилось во рву Искоростеня!

На другой день уехал Воюн – его ждали дела дома. Малуша заговорила с дедом о том, что, дескать, хочет побывать в гостях у единственной своей подружки, перед тем как возвратиться во Вручий и затвориться там на всю зиму. Олег Предславич, желая утешить внучку, согласился свозить ее в Горинец – тут пути-то на один день. Но, едва он сообщил об этом Люту, как оказалось, что и Лютова дружина не имеет больше причин задерживаться: за три седмицы, прошедшие со дня битвы на дороге, раненые исцелились и можно было продолжать путь.

Двинулись все вместе: Лют с Адальбертом и своими людьми, Олег Предславич с Малушей и отроками, Унерад с Обещаной и своими отроками. Под сотню человек в Горинце разместили с трудом: забита была каждая изба, отроки спали на полу, и Обещана невольно вспоминала те зимние дни, когда здесь стояла дружина Болвы, Унерада и еще двоих Святославовых бояр. Горяну со служанкой и Малушу поместили в девичью избу; им устроили лежанки на лавках, а челядинок согнали на полати.

Присутствие в городце Люта Свенельдича и его полусотенной дружины делало побег куда более опасным и ненадежным предприятием: поди ускользни из-под носа у такого пса! У младшего брата самого Мистины Свенельдича, который, как говорили, сквозь землю на сажень видит. Но отступать было некуда: если не бежать сейчас, то неизвестно, будет ли когда иной случай. Никто не говорил Малуше о том, что, дескать, ее повезут назад в Киев, но Лют ведь мог отдать такое приказание когда угодно.

С вечера Обещана и Малуша ушли в девичью избу, якобы прясть и болтать о своем. Олег Предславич прислал отрока предупредить, что ложится спать, и проверить, все ли у них хорошо. Больше никто их не тревожил. Даже лучину загасили, чтобы не мешать другим; Горяна и прочие уже спали, судя по ровному дыханию, только Малуша и Обещана еще шептались на скамье у двери.

Но вот все затихло в городце: веселье на павечерницах осталось позади, отроки отдыхали перед новой дорогой. Завтра им предстояло переправляться за Горину и ехать дальше на запад, через Плеснеск, к землям вислян.

Настала пора идти. У Обещаны был при себе мешок, у Малуши – берестяная котомка за спиной с кое-какими пожитками. С небогатым приданым будущая княгиня деревская отправлялась в свой великий путь: сорочка на смену, чулки, гребешок, рушничок, ложка, хлеба краюха и сало в тряпочке. Но она помнила повесть о юности Эльги – та не раз при ней рассказывала дочери, как сама бежала от родных с точно таким же коробком. И вот куда привел ее путь – к престолу всей земли Русской. Помня об этом, Малуша подавляла в душе робость. Она уже не дитя. Рожденная княжить, она не позволит обречь себя на жизнь рабыни. Боги и чуры помогут ей. Ни у кого на всем свете нет больше в предках столько князей, а это что-нибудь да значит!

Только в пятнадцать лет можно решиться на такое безрассудство ради самой себя – когда у человека так много будущего, что можно распоряжаться им, не жалея.

– Дождь – хорошо, – шепнула Обещана Малуше. – Я знаю, они говорили: в дождь тяжело дозор нести, шорох по листьям все заглушает.

Во дворе стояла непроглядная тьма, только на вежах, Дорожной и Речной, горели под навесом факелы. Пламя их дрожало от ветра, мигало от несомых ветром дождевых капель и почти ничего не освещало.

Крадучись, две заговорщицы пересекли двор. Они держались под навесом, где тесным рядом стояли понурые лошади – те производили достаточно шума, чтобы заглушить шаги двух пар легких женских ног. Со двора на боевой ход с речной стороны вели две лестницы – одна выводила прямо к веже, вторая поодаль, шагов за двадцать. Эту они и выбрали. Обе были одеты в бурые шерстяные свиты и сливались с темнотой. Даже лица, чтобы не белели во мраке, прикрыли краями серых платков.

Приблизившись к первой ступени, Обещана слегка дернула Малушу за руку: напоминала, чтобы та ступала как можно ближе к краю. Еще днем она неприметно проверила, скрипят ли ступени, и убедилась, что с краю можно пройти неслышно.

Начиналось самое опасное. Нужно было быстро, но незаметно подняться по толстым рубленным из половины бревна ступеням и уйти по боевому ходу налево, прочь от вежи. И все это – в пятнадцати шагах от дозорных. Поднимаясь, Малуша слышала, как переговариваются два мужских голоса. Сердце стучало отчаянно. Но голоса звучали спокойно – дозорные просто коротали время за ленивой болтовней. Все внимание их было направлено наружу, а не за спины, во двор.

Вот Обещана первой шагнула на боевой ход и потянула за собой Малушу. Молодая боярыня хорошо знала свой маленький городец и двигалась точно и уверенно даже в глухой тьме. Малуша не видела ничего и, если бы не рука подруги, наверняка свалилась бы во двор – с внутренней стороны боевой ход никаких ограждений не имел.

Они отошли от вежи и дозорных как можно дальше, постояли и подождали немного, прижавшись к частоколу, но все было тихо. Сюда голоса уже не долетали, лишь было видно, как огонь факела вдали пригибает и треплет ветром.

– Давай! – шепнула Обещана и стала развязывать мешок.

Там у нее была заранее приготовленная снасть для спуска – длинные полосы льняной холстины, сшитые меж собой, с завязанными узлами. Холстина была из приданого Обещаны и частью – та, что погрубее, – из собранной в счет дани на нужды городца. Узлы на ней получились крупными, и из нее вышло нечто вроде мягкой прочной лестницы со ступеньками.

На верхнем конце этой лестницы имелась петля. Обещана накинула ее на одно из заостренных бревен частокола и с помощью Малуши перебросила все остальное на внешнюю сторону. Высоту частокола и вала она знала и надеялась, что рассчитала верно – до земли достанет. На их счастье, ров имелся только с полевой стороны, а с речной его заменяла сама река.

– Полезай, – шепотом велела она Малуше. – Не бойся, ты весишь, как мышь, моя холстина нас обеих разом выдержит.

Высоты Малуша не боялась, но само это предприятие так ее возбуждало, что дрожали руки. Она все оставила за спиной: деда – единственного ближика, Вручий, спокойную жизнь. Впереди ее ждал мрак, мокрая стена, скользкий склон вала… а в самом конце, если повезет и все пройдет гладко, Серый Волк-помощник, то есть Етон плеснецкий. Что дальше – она не хотела думать. И предстоящее прямо сейчас было так трудно, что не помещалось в голове.

Обещана, крепкая и сильная, подсадила ее, и вот уже Малуша сидит меж верхушек частокола, изо всех сил сжимая губы, чтобы не закричать. Жутко – с одной стороны пустота, с другой пустота, ветер, дождь, подолы запутались и зацепились… Сейчас рухнешь вниз головой – костей не соберут.

Но сильнее она боялась, что дозорные услышат их возню, подойдут с факелом посмотреть… Может, сразу стрельнут на всякий случай…

– Подтяни меня! – шепнула снизу Обещана.

– Я свалюсь!

Обещана не ответила. Послышалось пыхтение, и вот она сама, как-то подтянувшись, села на частоколе.

– Быстрее! – Обещана знала, что дозорные порой прохаживаются по боевому ходу, и сейчас их от этого удерживает только дождь. – Лезь вниз.

«Я боюсь!» – хотела ответить Малуша, но не стала. Зачем она сюда залезла – бояться? Ей нужно попасть вниз!

Изо всех сил уцепившись за холстину, она поползла на внешнюю сторону частокола. Глаза можно было не жмурить – все равно ничего не видать. Темно – «хоть глаз выткни», как говорила Эльга. Мокрые руки плохо держались за влажную ткань, и Малуша напрягала все силы, чтобы не соскользнуть. Подол сорочки зацепился и не давал ей сдвинуться с места, но отпустить одну руку было страшно – тогда-то уж она точно упадет! Малуша повисла на подоле всей тяжестью, надеясь, что он не выдержит и порвется, но сорочка была новая и сшита на совесть.

К счастью, Обещана заметила, что у подруги неполадки – увидела в темноте белый подол. Отцепила его, и Малуша чуть не упала, внезапно освободившись из ловушки. Неведомая сила потянула ее к земле. Нелепо болтая ногами и ударяясь всем телом о холодные, мокрые, шершавые бревна, она заскользила по холстине вниз. Узлы, за которые полагалось цепляться, только мешали – не хватало сил перебирать руками, держа все тело на весу. Она ведь не отрок, привыкший днями сидеть на весле! Малуша просто сползала под тяжестью собственного тела, и каждый раз, когда приходилось перехватить руку возле очередного узла, сердце обрывалось от страха – упаду! Непривычные к такой нагрузке руки уже были как тряпичные. Еще немного, и точно сорвусь! Но тут вдруг под ногами проскользнула земля, усеянная влажными палыми листьями. В этот самый миг руки сами собой разжались, и Малуша упала на листву. Вся всколыхнулась от облегчения – есть! Главное сделано! Она на земле – и снаружи. На воле! Сам этот влажный холодный ветер был для нее пронизан сладким духом воли, и она с наслаждением прижала горящие ладони к палой листве на валу. Потом отодвинула с лица край платка – измучила мокрая колючая шерсть, лезущая в рот.

Обещана съехала почти ей на голову – Малуша едва успела отодвинуться. Ощутила, что рядом край и она падает. В испуге уцепилась за Обещану, и они обе покатились по валу вниз. Сердце опять оборвалось – в темноте высоты его было не видно, и они будто валились в бездну – но вот земля ударила их внизу, и они оказались на мокром песке.

Малуша открыла рот, вдохнула, собираясь что-то сказать, но Обещана дернула ее и шепнула: «Тише!»

Они подняли глаза: где-то высоко в темноте плыло пламя факела – это дозорный шел по стене. Надо думать, в веже услышали их возню. Беглянки перестали дышать. Увидеть их под валом со стены при свете одного факела было невозможно, но если отрок заметит петлю на бревне частокола…

Холщовая лестница висела с внешней стороны, с внутренней оставалась только петля. То ли она, намокнув, почти слилась по цвету с обтесанным бревном, то ли дозорный туда не глянул – он молчал.

– Что там? – крикнул голос от вежи.

– Да ничего, – ответил другой, у них над головами.

Факел поплыл по боевому ходу дальше, к другой башне.

– Пошли! – выдохнула Обещана, дернув Малушу за рукав.

Поддерживая одна другую, они поднялись на ноги. Обе были грязными, одежда потяжелела от дождевой влаги, была изваляна в земле, песке и листьях. И не подумаешь, что две молодые женщины очень хорошего рода. Здесь уже можно было не красться, и они проворно побежали по песку, вдоль череды вытащенных на берег лодок. Пока река не замерзла, их не убирали, но весла хранились в городце. Руки у Малуши по-прежнему были как паклей набиты, мышцы уже начинали болеть. Ноги дрожали, сердце колотилось, дыхание сбивалось. Она вся вспотела, пока лезла, и теперь, на ветру, казалось, что вся кожа покрыта ледяной коркой. Самое трудное они преодолели, но это было еще не все. Дальше все зависело от Етона. Пригнал ли он прошлой ночью челн, как обещал?

На подкладке темного неба появились черные очерки раскидистых стволов старой ивы. Выпустив руку Малуши, Обещана стала шарить где-то за нижним стволом, растущим вдоль земли.

– Иди сюда! – позвала она. – Подтолкнем.

Почти ощупью Малуша нашла нос долбленки. Да уж, это не лодья с расписными бортами и соколиной головой, на которой ее везла Эльга! Даже это короткое ночное путешествие ясно показало Малуше, как сильно ее новая жизнь, которую она избрала, будет отличаться от той, из которой она бежала. Тем не менее она уцепилась за борт и стала вместе с Обещаной толкать челнок к воде.

И только очутившись на мокром песке и чувствуя, как ледяные волны лижут ноги, она испугалась: кто же будет править? Она в жизни и не сидела в таких скорлупках! Как туда залезть-то? На Почайне она чинно сходила в лодью по мосткам, а если высаживаться приходилось на диком берегу, кто-то из оружников Эльги либо деда просто брал ее на руки и переносил, не дав замочить даже край подола.

– Забирайся! – велела Обещана. – Садись посередине.

– Прямо на дно?

– Ну а куда ж! Мараморяного тронуса тут нет!

Обещана запыхалась и тоже переволновалась. На княгинином дворе Малуша, как тамошняя жительница, помогала ей, а здесь, в своих владениях, Обещана считала своим прямым долгом помочь Малуше и устроить все наилучшим образом. Но ее трясло от беспокойства – как бы их не накрыли. А ей еще потом возвращаться в городец – надо будет залезть вверх по лестнице из холстины с узлами, проскользнуть мимо дозорных, войти в избу к мужу, чтобы он ничего не заподозрил! Дайте божечки, чтобы он к тому часу крепко спал! Если только Унерад, устав ждать, не пошел искать жену и не обнаружил, что в девичьей избе ее тоже нет… Обещана зажмурилась, мигом вообразив тревогу в городце, крики, приказы, десятки мечущихся факелов, топот ног бегущих оружников, черную брань Люта и Унерада…

Усилием воли выкинув это все из головы, она бросила одно весло на дно челнока, вскочила сама, оттолкнулась вторым веслом. Встала на корме, поймав перевес, и повела челн прочь от берега.

Если бы они могли плыть по течению, то дальше было бы легко. Но река текла назад – во владения киевских князей. И Обещана правила через реку – туда, где их должен был ждать Етон.

От Малуши ничего не требовалось – только сидеть ровно. Держась озябшей рукой за борт, она закрыла глаза, чтобы не видеть этого ужаса – скольжения между черным небом и черной водой. Горина, пограничная река, казалась ей истинной гранью белого света и черной Нави. Путем перехода из старой жизни в новую… Это была та самая река, через какую девушки в песнях просят молодцев перевезти их. И это означает, что они умирают как девы и хотят возродиться в женах. На том берегу ее ждет Етон – наверное, он будет ее мужем. Малуше только сейчас пришло это в голову, но она даже не остановилась на этой мысли. Это потом. Главное, добраться до того берега живой. Не потонуть, как неудачливые девы из песен…

Впереди показалась темная громада – заросли на том берегу. Оттуда донеслось приглушенное конское ржанье и негромкий свист…

* * *

С другого берега прилетел протяжный свист. Стенар, стоя над водой, махал рукой, показывал куда-то за кусты и делал знаки – что-то нашел.

– Давай сюда! – Унерад с боевого хода рукой показал ему, чтобы возвращался.

Челнок у старой ивы они уже отыскали – вскоре после того, как полсотни оружников высыпало из ворот обшаривать берег. Первым поднял тревогу Олег Предславич – ждал внучку завтракать, не дождался, послал паробка в девичью избу, но Горяна передала, что Малуша давно встала и куда-то ушла, она вовсе ее с рассвета не видела. В хозяйской избе у Обещаны ее тоже не было, и та уверяла, что рассталась с нею вчера перед полуночью, в девичьей избе. Горинец был не так уж велик – очень скоро выяснилось, что Олеговой внучки нет нигде! Даже в отхожем месте проверили.

У Люта при этом известии вытянулось лицо и заострились скулы. Он велел осмотреть Малушины пожитки – вроде все было на месте. Все то, что она взяла с собой из Вручего, кроме той теплой дорожной одежды, в которой ехала. Точного числа ее сорочек, ложек и гребешков Олег Предславич, конечно же, назвать не мог. Но ворота городца со вчерашнего дня не открывались – они и сейчас еще стояли закрытыми. Всю ночь при них был дозор, и десятские, приходившие его менять, ни одну смену не застали спящей или пьяной. Ни у ворот, ни в вежах и на боевом ходу дозорные не заметил ничего особенного. Лют послал проверить частокол – ни подвижных бревен, ни собачьих лазов.

– Да я что тебе, раззява, что ли? – возмущался Унерад. – Новый городец совсем, откуда тут лазы?

– Ну а девка-то где – через тын прошла, жма?

– Почем мне знать, жма?

Лют не стал тратить времени на ругань и послал отроков обыскивать берег. Нашли челнок – Унерад сказал, чужой, не из Горинца. Тогда отправились за реку – и вот Стенар, вернувшись, доложил: ночью на той стороне в кустах стояли пять-шесть лошадей. Челнок причаливал, кого-то высадил и ушел назад, а лошади ушли по дороге на запад. У воды нашлось несколько маленьких девичьих следочков.

– Это он, песий сын! – Лют так ясно видел участие в этом деле Етона, будто наблюдал похищение своими глазами.

– Да не мог он в городец пролезть! – не верил Унерад. – Или он колдун? Вороном перелетел?

– Хрен его матерь знает, чем он перелетел! Но это он ее увел. Или она с ним сама ушла – если без колдовства.

– Да как ушла? Через стену?

– Жма, я откуда знаю? Сейчас ее тут нет, и она у Етона! Владар, живо седлать, все на ту сторону.

В Горинце оставили всю поклажу, челядь, Горяну с Адальбертом и половину оружников. Четыре Лютовых десятка, взяв заводных коней, двинулись через брод на бужанскую сторону. Поехали все трое бояр – Лют, Унерад, Олег. Взяв всю дружину, они получили бы преимущество в численности – возможно, излишнее, но слишком потеряли бы в скорости, и вот это отставание могло оказаться губительным. Здесь, на берегу, у Етона была горстка людей – но как знать, сколько для него собрали за все эти дни? Может, в Драговиже его уже ждет целое войско?

При мысли о Драговиже Унерада пробрала дрожь. Даже заболела вновь давно зажившая пустая глазница. Со всей остротой воскресло ощущение близости смерти, которой он избежал чудом – ведь та стрела могла его убить. Так и осталось неизвестным, кто ее выпустил. Обещана много времени спустя, после свадьбы, рассказала ему, как боялась, что стрелком был ее тогдашний муж, а этого не могло быть – тот уже к тому времени лежал мертвый. Но сейчас Унерад скакал по грязной дороге с ощущением, что строптивый молодец ждет его впереди – все с тем же топором в руке, заново надеясь отбить свою жену назад…

Только когда муж уехал, у Обещаны немного отлегло от сердца. Теперь она была в безопасности хотя бы до его возвращения. Все утро, пока шли поиски, она боялась, что бояре прикажут обыскать городец и найдут ее извалянные в грязи свиту с дергой, а еще – мокрую лестницу с узлами. Все это лежало в ее «невестиной скрыне» – той, в которой она привезла свое приданое и в которую никто, кроме нее, не имел права заглядывать. Вот только муж, хозяин, мог бы потребовать у нее ключ, посети его подозрение, что без нее не обошлось.

Но Лют стремился догнать Малушу, а выяснение, кто помог ей исчезнуть из городца, могло подождать. Обещана получила время убрать все следы своего участия – до возвращения киян и мужа. Как они вернутся? С Малушей, без Малуши? Но так или иначе – когда они вернутся, все уже решится, успокаивала она себя. И едва ли вопрос, кто же в Горинце помог беглянке, будет самым важным.

* * *

Новая жизнь оказалась куда утомительнее прежней. Наступил рассвет – унылый, ленивый осенний рассвет, когда ночная тьма будто отстаивается, будто щелок, и на поверхность всплывает немного серой мути, заменяющей дневной свет, – а Малуша все сидела на крупе лошади, онемевшими пальцами цепляясь за пояс мужчины в седле. От усталости она едва помнила себя – порой засыпала на ходу и, сильно вздрогнув, просыпалась в ужасе: как бы с коня не сверзиться! Мокрые ноги болтались внизу двумя насквозь промерзшими деревяшками. Мышцы все болели: и руки, и бедра, намятые на кольях частокола. Она продрогла так, что сама кровь в ней, казалось, застыла, будто это она, а не тело отца ее лежит в могиле… под грудами холодной, тяжелой, мокрой земли… В полусне ей мерещились эти похороны и та могила, о чем она днем, наяву, старалась не думать. Ее мутило от голода – с вечера она от волнения не могла есть, – но и мысль о том, чтобы найти в своем коробе припасенный Обещаной кусок хлеба с салом, откусить, прожевать и проглотить, была так же нелепа, как погрызть лошадиный хвост. Все стало отвратительным и нелепым… Обещана теперь вспоминалась, будто мать родная, – средоточие покоя и заботы. Ни рядом, ни впереди ничего похожего Малуша не видела.

Ночью они ехали шагом – не поскачешь по грязной неровной дороге в кромешной тьме. Отрок шел впереди, ведя лошадь под уздцы, Етон сидел в седле, а Малуша – позади него. Тогда она даже подремала немного, привалившись к его спине. Но с рассветом прибавили ходу. Как обычно бывает, оставшееся за гранью ночи ушло очень далеко – Малуше казалось, что она покинула Горинец давным-давно. Но при этом было чувство, что отдалилась она оттуда совсем незначительно, оглянись – и увидишь если не сам городец, то пущенную оттуда погоню…

Узнав, что в Горинце находится сам Лют Свенельдич с полусотенной дружиной и беглянка ускользнула прямо у того из-под носа, Етон выбранился так, что Малуша даже испугалась. Етон рассчитывал иметь дело только с Олегом или, на худой конец, с Унерадом. Но Свенельдич-младший с полусотней – это была сила, противостоять которой он вовсе не хотел.

– Так что, мне возвращаться? – возмутилась Малуша. – Если ты боишься Свенельдича, сразу бы так и сказал, я бы никуда не пошла!

– Я не боюсь, чтоб его мары взяли! Но нам нелегко придется. От него так просто не уйти.

– Но у тебя же есть еще люди?

Выросшая близ князей Малуша привыкла к мысли, что в таких случаях надо полагаться на верную дружину.

– Здесь поблизости – только в Драговиже. Семирад должен собрать еще людей и привезти, но на это время требуется. К ночи мы должны быть в Драговиже – там нас не выдадут. Плетина сам Киев ненавидит хуже смерти, у него можно отсидеться, даже если нас выследят. А потом Семирад из Плеснеска приведет людей. Ты не передумала? – требовательно спросил Етон. – Поедешь со мной? А то еще не поздно остаться. Скажешь, – он засмеялся, – что я чарами тебя из дома выманил и ты сама не знаешь, как на реке очутилась.

На какой-то миг у Малуши мелькнуло ощущение, что Етон ждет от нее слова «да». Что она решит остаться, а он уедет один, и тогда его преследовать не будут.

– Я не передумала! – отчеканила она. – И если ты держишь слово, то нам пора трогаться! Или будем сидеть здесь, пока придет Свенельдич и нас за мякоть возьмет?

– А ты нравом истинная княгиня! – Етон опять засмеялся и повел ее к своему коню.

Малуша не понимала, какое сейчас время – солнца не было видно, но рассвело, казалось, давным-давно, а они все ехали вдоль Горины. Целью их был Драговиж – тот самый, в который Обещану прошлой осенью выдали замуж и откуда зимой ее увел Унерад. Теперь туда ехала Малуша. Но не выходить замуж – так далеко ее мечты сейчас не простирались. Больше всего на свете ей хотелось оказаться на лежанке в натопленной избе, можно даже на полатях, по самые уши укутаться в одеяло беличье, избавившись от мокрых черевьев и натянув сухие чулки – теплые, из толстой серой пряжи. Даже на багряные черевьи царицы греческой, с золотым шитьем и жемчугом, не променяла бы она сейчас эти сухие чулки! Етон сказал, что в Драговиже они, скорее всего, останутся на ночь. А значит, уж чулки, одеяло и лежанку он добудет для будущей княгини… И выпить чего-нибудь теплого – липового листа с медом…

Она, похоже, опять задремала, а разбудили ее оживленные голоса Етоновых отроков. Потянувшись затекшей шеей, Малуша выглянула из-за спины Етона – они приближались к городцу на пригорке. Вал, тын, в серое небо поднимаются столбы дыма. Печи топят! Это зрелище ее подбодрило.

– Это Драговиж?

– Нет, – Етон слегка обернулся к ней. – Укром. Здесь нам надо на ту сторону переправиться, а там уже и Драговиж через три поприща. Ты жива, Зареница моя?

– Самую малость, – с недовольством призналась Малуша. – Давайте шевелиться быстрее, а то я насмерть застыну!

У Етона было с собой всего шесть отроков, все верхом – более крупный отряд он опасался вести в тайное путешествие за девушкой, после того как гласно объявил, что возвращается в Плеснеск. Немного не доехав до городца, остановились у реки, отрок – один из двоих, что носили волчьи шкуры, – направился к воротам Укрома.

– А мы можем зайти туда погреться? – У Малуши вновь мелькнула прельстительная мысль о теплой печке и сухих чулках.

– Не стоит мешкать. Сейчас весла к лодкам раздобудем, реку переедем, и уж в Драговиже погреемся как следует. Первым делом велим баню истопить…

Етон соскочил с коня и снял Малушу.

– Разомнись – согреешься немного.

Со стоном она встала на онемевшие ноги. Размяться, конечно, было надо, но замена теплой лежанке с беличьим одеялом выходила слабая.

– Ну ладно, что ты хмурая такая! – Етон засмеялся и взял в ладони ее голову, игриво стукнул своим лбом об ее лоб. – Прямо ноченька темная! Не кручинься, скоро бедам твоим конец!

Малуша недовольно мотнула головой, высвобождаясь. Что такая хмурая! А ты что такой веселый? Нашел время забавляться! Это ему хорошо – он через Навь прошел. Сам в могиле три дня просидел! А она не привыкла мерзнуть и мокнуть. В княжеских покоях росла, и он об этом знает.

Отроки прохаживались по берегу, поглядывали на лодки, сложенные невдалеке под навесом, и назад – на дорогу.

– Да чего он там копается? – бросил один (Малуша еще не разобрала, кого как зовут). – Спят они, что ли, в Укроме этом – так ведь за полдень давно.

Осенний день бы тихим – дождь прекратился, ветер улегся, свернулся где-то в оврагах на грудах золотых листьев и забылся тяжкой дремой. Куда ни глянь, везде серое и желтое: вода, небо, листва. С другой стороны к Укрому примыкали нивы, уже заново перепаханные и засеянные озимыми – в той стороне золото несомой ветром листвы слегка припорошило черноту пашни. Малуша поежилась, обхватив себя за плечи. Этот осенний мир был ей непривычен – холодную пору она проводила в городе, а боры и поля видела только издали, с вершин киевских гор.

– Ну вот, идет, чучело! – бросил с облегчением кто-то из отроков.

Все обернулись к Укрому. По спуску от ворот шли сразу человек десять. Впереди был Етонов посланец в шкуре, а рядом с ним шагал Воюн.

– Что-то я весел у них не вижу, – буркнул Думарь, Етонов старший телохранитель.

Етон шагнул вперед, положив руки на пояс. По его застывшему лицу Малуша угадала: что-то идет не так, он ждет недоброго. Она быстро оглянулась – дорога была пуста. Но в душе разлилась холодом тревога: если им придется здесь задержаться, то их могут нагнать из Горинца… Но почему бы Воюну не дать им весла и не разрешить воспользоваться лодками? Етон даст за это пару вевериц, он не жадный!

Етон передвинулся так, чтобы загородить собой Малушу. Воюн тем временем приблизился; еще здороваясь, он бросил взгляд на девушку. Она отошла и спряталась за лошадь, но больше укрыться здесь было негде. Малуша не ждала себе никакого зла от родного отца Обещаны, но чувствовала, что лишнее внимание ей сейчас ни к чему.

– Будь жив, Воюн, и всем чадам твоим здоровья! – приветливо произнес Етон. – Благо тебе, что сам ко мне вышел, да я тебя тревожить не думал. Вели нам весла и лодки дать – на ту сторону переправиться, а лошадей наших покуда у себя прими. Я за прокорм и уход ногату дам, даром трудиться твоих сынов не заставлю.

– Куда это тебе на ту сторону? – настороженно спросил Воюн. – В Плеснеск же ты собирался, не заплутал ли?

– С соседями твоими повидаться хочу.

– С Плетиной?

– С ним.

– А почему сия девица с тобой? – Воюн кивнул на Малушу. – Ей-то в Драговиже что делать? И с чего она здесь одна, без своих? Как же ее дед отпустил?

– Не в твои годы таким любопытным быть. – Етон перестал улыбаться, в голосе его прорезалась досада. – Знай свое дело, в чужое не мешайся. Целее будешь.

– То мне дело не чужое. – Воюн отступил немного и тоже положил руки на пояс, не собираясь сдаваться. – Я эту деву знаю, это Олега вруцкого внучка. Заяц поймет – не по добру она с тобой оказалась. Ты ведь умыкнул ее у киян, да?

– Что тебе до сей девы? Она тебе не родная.

– Мне – нет. Но ты у киян умыкнул деву высокого рода. Киевским князьям родню. А у меня лодки просишь. Станут ее искать, и со всех, кто тебе помогал ее увезти, спрос будет строгий.

– А ты, старче, уже и в поджилках ослаб? – с издевкой спросил Етон.

Не было смысла отрицать очевидное: Воюн лишь несколько дней назад видел Малушу в Веленеже и хорошо знал, кто она такая. Обо всех сплетениях противоречивых стремлений вокруг нее он знать не мог, но легко догадывался, что вздумай вдруг киевские князья выдать Олегову внучку за Етона, это было бы обставлено иначе. Ее не везли бы, как полонянку, одну и без пожитков. Ему ли обычая не знать! И уж конечно, он бы в Веленеже о таких замыслах слышал.

– Здесь рукой подать до Люта Свенельдича, – Воюн махнул в сторону дороги. – Он сам здесь не сегодня завтра будет, и с дружиной. Ты знаешь, что се за человек? Он еще в отроках был – город Малин спалил, разорил вразор, сотню полону оттуда увел. А вслед за Малином и вся земля Деревская на дым пошла. Я не хочу, чтобы он завтра Укром спалил и весь род мой полонил.

– Кто твой князь – я или Свенельдич? – Етон шагнул к нему. – Плевать я на него хотел! Сей же час давай мне весла, или я сам твой Укром огнем спалю!

Воюн снова попятился. Ему предстояло решать, кому повиноваться: своему бужанскому князю или владыкам Киева. Он, бужанин старого рода, не мог, казалось бы, колебаться в выборе, но в то же время отчетливо понимал: свой, бужанский князь сейчас несет Укрому гибель. Прикажи он дать весла – и окажется замешан в похищении знатной киевской девы, причем ответ держать придется уже вот-вот. Не через год – через день самое позднее.

– Опомнись! – воскликнул Воюн. – Куда ты землю нашу тянешь? Опять в войну? С Киевом? Со Святославом? Он ведь тебе не спустит. Крут Святослав – придет опять с войском, как летошный год, реку перейдет, все подряд жечь и разорять станет! И мой Укром – на его пути первый! Я его в Киеве той зимой видел – он хоть и молод, а нет в нем жалости! Ты ему клялся покорен быть – клятву нарушил, гнев богов на себя навлек, и нам всем с тобой пропадать! Что же ты за князь такой…

– Хватит болтать! – гневно прервал его Етон. – Я – князь, мое дело – решать, а твое – слушать. Давай весла, я сказал! А то мои отроки сами пойдут возьмут!

– Ну, пусть сами идут, – сурово ответил Воюн. – Милко, беги скажи, чтобы закрыли ворота.

Отрок сорвался с места и быстрее зайца помчался вверх по тропе. Етон крикнул – кто-то из его людей, поняв, чем это грозит, вскочил в седло и тоже устремился к воротам, пытясь обогнать парня. Но еще пока он был на половине пути, ворота стали затворяться: укромичи издали наблюдали за беседой и, видно, поняли, что происходит.

– Быстрее, быстрее! – орал Етон.

Еще трое его людей вскочили на коней и помчались к воротам, но было поздно – створки сомкнулись.

– Ах ты бес бородатый! – Етон в ярости повернулся к Воюну. – Жаба тебе в рот! Воевать со мной! Взять его! – приказал он своим людям. – К воротам отвести! Посмотрим, дадут ли мне весла, если я на обмен его голову дурную предложу!

Двое его отроков шагнули к Воюну, но пришедшие с ним родичи обступили старейшину. Отроки оглянулись на Етона; сердито осклив зубы, он кивнул, и те выхватли из-за ремней боевые топоры. Толпа дрогнула – укромичам было нечем защищаться, они пришли с пустыми руками, – но не сошла с места. Доносились гневные угрожающие выкрики, мужики обменивались знаками, быстро сговариваясь, как им биться с вооруженными людьми. Один уже тащил какую-то жердь.

– Ворота! – вдруг крикнул всадник, что спешно возвращался к князю.

Все оглянулись на городец: ворота растворились, наружу выбежала толпа мужчин и отроков, и у каждого в руках был или топор, или рогатина, или лук.

– Отца пустите! – долетел гневный крик, и несколько человек с пригорка прицелились в оружников Етона.

– Луки! – крикнул Етон.

У его людей тоже были с собой луки, но не готовые к стрельбе. Те подались к лошадям, чтобы вооружиться для дальнего боя.

– Дорога! – истошно закричала вдруг Малуша. – Етон! Не слышишь, что ли? Кричу, кричу тебе! Скачут! Скачут сюда!

Плеснецкие и укромовские разом обернулись на ее крик, потом глянули на дорогу. В наступившей тишине многие различили за поворотом грохот множества копыт, летящий над водой. Всадников было еще не видно за деревьями, прикрывавшими поворот тропы, но земля дрожала под ногами.

Етон побледнел. Так скоро он погони не ждал. У них же была целая ночь! Однако за ночь они, вынужденные плестись шагом, уехали недалеко, а к рассвету их лошали уже притомились; кияне же выехали при свете утра и мчались, меняя лошадей.

И вот они уже здесь. Несмотря на мнимо дружеские отношения с Лютом, Етон понимал: за похищение Малуши Свенельдич с него голову снимет, если только сумеет.

Он живо огляделся. Слева была река, впереди – дорога, по которой их усталые лошади от погони не уйдут, слева – Укром… А что это за ним, на дальнем пригорке? Земляной вал, усыпанный листьями, за ним длинные черные от влаги крыши…

– Святилище! – Етон кинулся к Малуше, подхватил ее, как соломенную, и забросил перед своим седлом. – Туда!

Малуша не успел даже вскрикнуть – она висела поперек лошади вниз головой, а лошадь неслась вскачь по жухлой траве. Летела в лицо грязь из-под копыт, но даже кричать не получалось. Куда они едут? Куда он ее везет? Рядом скакали отроки, позади слабо раздавались крики, все более отставая.

Скачка продолжалась недолго. Вот Етон резко остановил лошадь, соскочил наземь, взял ее под уздцы и повел вверх по узкой, тоже грязной тропе. Толкнул какие-то ворота, завел лошадь на какой-то двор. Наконец он снял Малушу и поставил на землю.

– Ну, ты… – начала она, ловя воздух ртом.

И замолчала, сообразив, куда попала. Двор, огражденный валом, но на валу никакого тына, только трава и листья. Две длинные избы по сторонам. Впереди – плотно утоптанная площадка, а на ней три потемневших от времени идола – в середине Мокошь, по бокам ее Перун и Велес. Они в святилище. Ну да, Обещана же говорила ей, что у них в Укроме – самое почитаемое в волости святилище, где отец ее – старший жрец.

Отроки Етона уже затворяли ворота. С другой стороны скрипнула дверь. Малуша оглянулась – из ближайшей избы показался седой, морщинистый старик. Глаза его, удивительно яркие, голубые, сразу напомнили Малуше Обещану, при всем несходстве старика с молодой женщиной.

А старый Благун застыл у двери, в безграничном изумлении разглядывая вооруженных чужаков, что внезапно потревожили покой его родовой святыни – Бабиной горы, где он уже много лет так спокойно жил на пороге того света…

* * *

Лют смотрел на вал святилища шагах в сорока от себя. На валу сидел Етон – вот поднял руку и издевательски помахал. Лют не ответил, только выбранился себе под нос. Могильный выползок не мудрец, но знает: в святилище никто не возьмет его силой, там он под охраной богов.

Два десятка оружников расположились кольцом вокруг Бабиной горы – чтобы выползок не утек как-нибудь незаметно, перебравшись через вал. Лют смотрел туда со смешанным чувством облегчения и досады. Облегчения – потому что и Етон, и Малуша там и никуда не денутся. Досады – потому что приходилось ждать, теряя время, которое он и так потерял на этой дороге уже столько, что хоть жабой ешь…

– У тебя там внутри есть кто? – Он глянул на стоявшего рядом Воюна.

– Отец мой. Он там живет.

– Отец? – Лют поднял свои ровные русые брови. – Сколько ж ему лет?

– Он сам не помнит. На восьмом десятке где-то. Чуток был помоложе Етона… ну, того, старого…

Воюн и сам не заметил, как начал думать о нынешнем Етоне, как о другом человеке – не о том, старом, что семнадцать лет назад подарил его новорожденной дочери обетный перстень. Старого ведь он знал много лет и не мог не разглядеть, что у того и этого разница не только в возрасте.

– Припасы у него там есть? Колодец?

– Колодца нет, паробки отцу воду таскают. Нынче три ведра принесли. Припасов тоже нет особо – пиров не готовим нынче. Бабы носят брашно готовое. Носили сегодня с утра, да что там – каши горшок да яиц пяток. Он ест мало…

Лют призадумался. Не будь там того деда, Етон в осаде живо бы запросил мира – семь человек и шесть лошадей надо кормить и поить. Но деда голодным не оставишь. Придется кормить всех – иначе Етон отнимет дедову кашу, с него станется. И вывести такого заложника не позволит – он ведь не дурак…

И войти туда, жма, нельзя. То есть с целью учинить насилие. Можно пойти поговорить – но при мысли о разговорах с Етоном Люта тянуло сплюнуть. Захочет – пусть сам беседу заводит. А взять его за яйца и выволочь из кольца вала – нельзя. Оскорбление богам и самому Воюну со всем его родом. Остается ждать и искать способ выманить беглецов.

Эх, был бы здесь Мистина! Он бы живо придумал что-нибудь. Досадливо встряхнув плетью, Лют тронул коня и поехал к отрокам – распорядиться насчет костров ночью.

– А может… – окликнул его Воюн.

– Что? – Лют обернулся, придержав коня.

– Может, потолковать с ним, – Воюн кивнул на святилище, – пусть он тебе деву отдаст, а ты его отпустишь на все четыре стороны? Не век же ему там сидеть!

Старейшине очень не хотелось, чтобы его родовое святилище подвергалось осаде.

– Нет. – Лют чуть помедлил, потом мотнул головой. – Не зря его боги на край того света привели. На сей раз… я с ним покончу.

* * *

Малушины мечты почти осуществились. Вот что значит по-настоящему промерзнуть, изголодаться и устать: когда она очутилась в дедовой избе у теплой печки с глиняной чашкой, в которой исходил паром настой чабреца со смородинным листом, в сухих чулках (из собственного короба), она почувствовала себя почти счастливой. Ни о каких великих свершениях Малуша сейчас не думала: немного согревшись и подкрепившись, она подбодрилась так, как не предполагало их невеселое положение.

– Будь цела, дева! – очень приветливо сказал ей дед, седой, как пух рогоза, когда она вошла сюда. – Ты кто такая?

– Будь цел, дедушка! – Она поклонилась. – Я Малуша. Из Киева… то есть из Вручего.

– Ты мне родня?

– Нет. – Она удивилась вопросу, не зная о том, что дед Благун часто не узнает собственных родичей и привык спрашивать об этом. – Но я подружка внучки твоей, Обещаны.

Они поговорили про Обещану, потом дед спохватился:

– А ты голодна?

Малуша подтвердила, что так оно и есть, и дед захлопотал: стал заваривать настой, греть кашу в горшке на печи, отрезал несколько ломтей от половины коровая, лежавшего в рушнике на столе, вытащил откуда-то три печеных яйца и позвал ее к столу. Так быстро и ловко управился, как не всякая баба сумеет. Малуша дивилась – она сейчас увидела этого деда впервые, но уже казалось, что они век знакомы и что он и ей тоже родной дед. Он совсем не походил на Олега Предславича, но была в нем какая-то священная, стихийная доброта, не различающая своих и чужих, как свет солнца, греющий всех живых людей одинаково. Живя на грани того света, старик был будто воплощенный чур, для которого всякий гость – его правнук.

Малуша принялась за еду, и к ней стала быстро возвращаться бодрость. Лют Свенельдич нагнал их, но здесь, в святилище, они в безопасности, и терять надежды не стоило – Етон сказал, что вот-вот им подойдет подмога из того самого Драговижа, куда они не смогли попасть. Или даже из Плеснеска, где воевода Семирад собирает для них войско. Им нужно только подождать, пока те или другие подойдут и выведут их отсюда. Зато ни Лют Свенельдич, ни кто другой – даже сам Воюн – не посмеет силой вытащить их из-под защиты богов или причинить им здесь вред. И правда – она сама видела с вала, куда Етон помог ей взобраться, как Лют смотрел на ворота, сидя на коне, но приблизиться даже не пытался. Хотя что эти ворота – и дитя отворит, на вал женщина залезет.

В избу вошли Етоновы отроки – они первым делом обыскали святилище, проверяя, что здесь есть полезное в их положении. Худо было то, что не нашлось никакой воды – шесть лошадей выпивают по три ведра в день каждая. Таскать им столько воды, понятное дело, кияне не станут, и лошадей придется выгнать наружу. Думарь намекнул, что лошади им понадобятся как запас мяса, если Лют не пропустит сюда припасов и попытается взять их измором – каковое решение напрашивалось само собой. Решили пять голов выгнать, одну оставить и забить на крайний случай. Под углы крыш подставили все найденные ведра и бочонки – собирать дождевую воду.

В дедовой избе всем было тесно, и отроки растопили печь в одной из двух обчин. Запас дров на горе имелся порядочный – Воюн заготовил для отца на всю зиму. Двое остались в дозоре, остальные завалились спать. Малуша предпочла приютиться у деда. Он уложил ее на полати, и она заснула, почти как мечтала – в тепле, в сухих чулках и под одеялом, правда, овчинным, но сухим и теплым. И тут же ей приснилось, будто она лежит в девичьей избе на киевском дворе, на той самой лавке, где по вечерам раскатывала свой постельник, а где-то рядом Векоша жалуется, как ее старые ноги болят, а Зябка с Лиской шепотом обсуждают красавцев телохранителей…

Всю ночь вокруг святилища горели костры – настолько близко один от другого, что не осталось неосвещенных мест. Проскочить было невозможно – к разочарованию Етона, который ждал ночи не без надежды. К утру ничего не изменилось – все так же вокруг святилища несли дозор Лютовы отроки; сменяясь, уходили отдыхать в Укром.

Ближе к вечеру с востока подошел еще один такой же отряд – видимо, Лют еще вчера послал в Горинец за всеми своими людьми. Он не знал, чего Етон ждет – мог только догадываться, – и на всякий случай хотел иметь все свои силы при себе. Етон рассчитывал, что к нему пришлют послов, но никто не приходил. Отроки видели с вала, что среди киян находится и Олег Предславич, но даже он почему-то не предлагал переговоров о судьбе своей внучки. И это всех тревожило, наполняло нехорошим ожиданием, что им готовят какую-то страшную гибель, от которой разговоры не спасут. Етон и отроки все время толковали, скоро ли можно ждать помощи из Драговижа. Догадается ли Плетина послать кого-то на развед? Много ли людей соберет? Скоро ли подойдет Семирад? После первого года пребывания под властью киевских князей многие в земле Бужанской жаждали сбросить зависимость и не платить дани чужому князю, поэтому Етон надеялся, что Семирад соберет хорошее войско. Вот только времени у него на это было мало, и как бы ему не опоздать.

– Ну а что они сделают? – рассуждал Етон, кивая в сторону Укрома, где были киевские бояре. – Осаждать святилище они же не будут?

– Хрен их знает, что придумают, – бурчал Думарь. – Соберут хвороста сырого, обложат всю эту гору да подожгут – мы тут в дыму задохнемся.

Малуша побледнела. Эти слова напомнили ей рассказ отца о гибели Искоростеня – кияне подожгли его постройки огненными стрелами и вынудили Володислава вести ратников в безнадежную битву, на прорыв, чтобы попытаться спасти хоть кого-то от смерти в дыму и огне. И она, Малуша, пятилетняя, тоже была там. Чуть не задохнулась вместе с матерью и Добрыней, их вынесли наружу в беспамятстве. И уже потом, после того как она выросла и вновь повстречалась с отцом, тот давний пожар начал ей сниться.

Неужели давно погасшее пламя Искоростеня загорится вновь, чтобы окончательно сгубить ее, последнюю веточку рода князей деревских?

Прошел день, начался следующий. Ничего особенного не менялось. С вала Бабиной горы было видно, как дозорные проезжают вдоль реки. Трижды видели, как в Укром прошли гурьбой мужики и отроки, все вооруженные рогатинами и топорами. Видимо, Воюн собирал ратников со всей волости. Кияне тоже к чему-то готовились. Два-три раза Етоновы дозорные замечали на другом, высоком берегу Горыни каких-то людей, но издали нельзя было разглядеть, кто это, и те быстро прятались. Етон твердил, что рать из Драговижа уже вот-вот будет здесь.

Вечером второго дня Етон прокричал с вала киевским дозорным, что если им не пришлют припасов, то им придется съесть здешнего деда. Припасы и три ведра воды им принесли и оставили у ворот, но никаких посланий от бояр к ним не прилагалось.

На третий день осады Малуша проснулась с чувством, будто живет здесь уже год. Весь день ей не было иного дела, кроме как слушать дедовы сказания.

– Среди синего моря стояли два дуба, – начинал дед безо всякого повода, пока они сидели возле печи, ожидая, как закипит вода в горшке на кашу. Он клал ладони на колени и, будто оттолкнувшись этим от земли, пускался в дорогу: Малуша так и видела, как мысль его белкой мчится по Сыру-Матеру-Дубу к самым истокам света белого. – Сидели на них два голубя да и говорили меж собою: давай-ка, брате, спустимся на дно синя моря, достанем дробного песку, синего камня. Сказано – сделано: спустились и достали дробного песку, синего камня. Из дробного песку сделалась земля со всеми ее травками-муравками, былинками-зельями, с частыми кустами, с дремучими лесами. А из камня – небо синее, месяц ясный, солнце красное да звезды ясные…

Рассказывал дед и о том, как сотворили боги первого человека, как вдохнули в него жизнь, отчего он стал сродни стихиям: земле и воде, огню и ветру, а потому и наделен властью повелевать ими по праву родства.

– На синем-море окияне лежит остров Буян. На острове на Буяне лежит нарочитая змея Македоница, всем змеям мать. На том острове сидит на осоке зеленой птица, всем птицам старшая; стоит там Сыр-Матер-Дуб, а на нем сидит Ворон Воронович, всем воронам старший брат – как он встрепенется, все сине море всколыхнется. А под Сырым-Матерым-Дубом живут семьдесят семь старцев, не скованных, не связанных, и повелевают всеми хворями и недугами, лихими болестями. И там на море на окияне, на острове на Буяне, гонит Перун колесницу свою огненную, а на колеснице его гром гремучий, молния палючая. Пройдет туча над тучею, молния осияет, дождем польет…

Дед много знал о том острове – как будто видел его отсюда, и Малуша не удивилась бы, если бы так и было. На его морщинистом лбу как будто лежал ясно видимый отблеск небесного света, небо сияло в голубых глазах, и верилось, что он только что оттуда – от Сыра-Матера-Дуба, это он – тот вещий старец, что ходил с поклоном к семидесяти семи старцам. Он мог долго перечислять всех чудесных обитателей этого острова, матерей и отцов всем зверям, птицам и гадам, их чудные имена, их волшебные силы и способности. Остров Буян хранил семена и зародыши всех видов жизни, что создали боги, и щедро изливал их в белый свет, наполняя жизнью и его, в ответ на умело посланные к нему мольбы. Заслушавшись, Малуша забывала, где она, и уже видела тот остров вокруг себя. Только когда дед начал тем же веселым голосом задавать ей вопросы, проверяя, как она запомнила, она и поняла – да он же учит ее заклинаниям, наставляет, как извлечь жизнь из божественного мира в земной! Не спрашивая, нужно ли ей это – как всякий добрый, родственный обитатель того света, он делился иномирным знанием с живыми. Ведь за тем они к нему и обращаются, находясь на переломе судьбы, на пороге между юностью и зрелостью, где им самим придется стать отцами и матерями…

– Лежит там бел-горюч-камень, а под камнем свернулся огненный змей двенадцатиголовый, испускает из пасти жгучее пламя. На камне том стоит ледяной терем, в том ледяном тереме стоит золотой стул, а на том золотом стуле сидит Заря-Зареница, красная девица, подпоясалась золотым поясом, подперлась золотым посохом…

Малуша встрепенулась: вспомнила, что рассказывала ей Обещана про золотое веретено зари. И ведь оно должно быть где-то здесь, в этом самом месте, на Бабиной горе! Малуша быстро огляделась: в дедовой избушке, среди самой простой утвари ничто не напоминало хранилище этого дива. Но ведь Обещана рассказала, где оно спрятано… Возле очага в обчине… под землей…

– Она прядет золотую нить, берет золотую иглу, зовет-призывает к себе сестер своих, Зарю Утреннюю и Зарю Вечернюю. Ой вы сестры мои, Заря Утренняя и Заря Вечерняя! Вы берите золотую иглу, вдевайте золотую нить, зашивайте раны кровавые. Они зашивают, приказывают…

Слушая одним ухом, Малуша еще раз огляделась и приметила дверь – судя по всему, та вела в обчину. Но Етон и его отроки выбрали себе другую, на другом конце двора – та была поменьше, и в ней легче было поддерживать тепло. Может быть, за этой дверью и надо искать веретено Зари. Вот только кто же ей позволит…

И вдруг снаружи громко пропел боевой рог – где-то совсем близко. Старик замолчал на полуслове, Малуша вздрогнула и невольно вскочила. Этот звук был ей знаком – в своей киевской жизни она не раз его слышала. Ее проняло дрожью, даже в горле защекотало от нахлынувшего возбуждения. Кто-то подошел с войском! Кто? Плетина из Драговижа? Или Семирад из Плеснеска?

Схватив свою свиту, Малуша с непокрытой головой метнулась из избушки наружу, в промозглую хмурь. Во дворе уже был Етон и все его отроки – они спешно лезли на вал, посмотреть, кто пришел. Малуша жадно следила за ними, ожидая важной вести.

Но они поднялись на вал и застыли, глядя в сторону реки. Малуша ждала, что вот-вот они закричат от радости, станут прыгать, махать… но они стояли молча, не сводя глаз с чего-то, ей невидимого.

Малуша подобрала подол и полезла на вал. Кожаные подошвы черевьев скользили по мокрым листьям, ей приходилось хвататься руками за землю и траву, раз или два она даже упала, наступив на подол, который пришлось выпустить. То на карачках, то на коленях, снова измазавшись в земле, она наконец добралась до гребня вала и выпрямилась, тяжело дыша.

На берегу перед Укромом стоял крупный отряд – человек семьдесят, все верхом. Лошади были хорошими, на седлах висели шлемы, оружие, щиты – белый сокол на красном поле. И сам облик этих всадников, которых она видела тысячу раз, немедленно дал Малуше ответ, кто прибыл. Ей даже не обязательно было всматриваться в стяг на высоком древке, отыскивать под этим стягом знакомую фигуру плечистого светловолосого молодца, ловко сидящего в седле.

Малуша крепко зажала себе рот рукой, будто удерживая крик. Она не верила своим глазам и в то же время твердо знала: они ее не обманывают. Это он. Святослав киевский. Он здесь.

Ее охватило жаром. Ослабели ноги, зашумело в ушах. Хотелось к чему-нибудь прислониться, но можно было лишь сесть на холодную жухлую траву. Казалось, она падает, но никак не может долететь до земли, будто сверзилась с вершины того Сыра-Матера-Дуба.

Нужно было испугаться: с появлением здесь самого киевского князя с дружиной их с Етоном надежды на спасение таяли почти начисто. Но вместо страха ее душу захлестнул восторг. С каждым мгновением он усиливался, и вот уже сердце ликовало. Это он. Он здесь, совсем рядом. Казалось бы, она ушла за тридевять земель от всего былого, забралась почти на тот свет, где солнце не ходит, роса не ложится – но он, молодой Перун, проник сюда и тем сделал этот чужой мир своим. В душу хлынула радость жизни, будто светлая река, прорвавшая запруду. Хмурая, промозглая, слякотная осень вмиг обернулась теплым, душистым летом, ибо сюда, на этот грязный берег с острова Буяна или прямо с неба из золотых своих палат спустился истинный владыка мира – само Солнце Красное.

* * *

Внезапным появлением Святослава киевские бояре были удивлены не меньше Малуши. Лют и сам позабыл, что сразу после битвы на дороге послал Вемунда с его отроками уведомить князя о гибели Володислава деревского – но он не просил Святослава прибыть сюда и вовсе его не ждал. Святослав понимал, что не успеет к погребению – да в этом и не было большой нужды, он ведь не знал Володислава в лицо. Зато ожидал, что весть об этой смерти вызовет волнения в землях древлян или бужан, а потому счел, что ему, князю, надлежит находиться здесь. Уж верно, тут от него больше будет пользы, чем в городцах земли Полянской, где его уже не ждали иные подвиги, кроме лова и застолий. А это все он хоть и любил, но быстро пресыщался.

Сюда его привел сам Перун. Пожалуй, и впрямь на всем протяжении подвластных Святославу земель, от Нево-озера до устья Днепра, не было места, где он и его гриди сейчас были бы нужнее.

Этих гостей Укром вместить уже не мог. Гриди разожгли костры на берегу и стали варить кашу, ожидая, что князь решит делать. А к воротам вала направились несколько всадников.

– Едет, едет сюда! – закричал Етонов отрок, несший дозор на валу. – Сам Святослав, и Свенельдич с ним.

Етон со всеми своими снова полез на гребень, и Малуша стала карабкаться вслед за парнями. Было страшно – казалось, упади на нее сейчас взгляд Святослава, сожжет на месте, будто молния. Но и стоять внизу во дворе было невыносимо. Знать, что он совсем рядом, – и не видеть его! Улавливать звуки знакомого голоса – и не разбирать слов!

Поднявшись на гребень, Малуша встала поодаль от Етона и его парней. Сердце билось у горла, едва не выпрыгивая – Святослав ехал шагом, с каждым мгновением приближаясь. С ним был Тишата, знаменосец с княжеским стягом, и Бадня, его оружничий. Рядом ехал Свенельдич, тоже с оружничим. Сжав руки на груди под накидкой, Малуша не сводила глаз со Святослава, желая и не желая, чтобы он тоже ее увидел. Хотелось спрятаться – но где тут спрячешься, на валу высотой в человеческий рост. И пусть его взгляд убьет ее, спалит, как молния березу посреди поля, – она обрадовалась бы такой смерти.

Кияне остановились шагов за пять до ворот – так что хорошо могли видеть лица людей на валу. На Святославе был греческий клибанион под плащом из серой опоны, но на голове лишь красная шапка, шлем и щит висел у седла.

– Вот я и опять тебя вижу, – первым начал он, устремив взгляд на Етона и не желая ему здоровья. – Экий ты старик прыткий. Какого лешего ради ты у моих людей деву умыкнул?

На Малушу он бросил лишь беглый взгляд, но ее пробила дрожь с головы до ног.

– Ты у меня жену увел! – Етон, стоя на валу, с вызывающим видом положил руки на пояс. – Я взамен другую просил. Одну, другую, третью – вы с матерью для меня невесты пожалели. Пришлось самому о себе порадеть. Я уж не отрок, мне холостым далее жить невместно, люди смеяться станут. У тебя-то две жены, говорят, и обе – княгини. Мне бы хоть одну себе раздобыть.

– Не там ты себе жену сыскал, чадо глупое, неразумное, – насмешливо ответил Святослав, бывший старше Етона всего на три года. – Теперь ответ держи. И ответ будет такой: выходи, – он показал концом звенящей плети на пустырь перед святилищем, – на поле со мной. Кто одолеет – тому дева. Ты одолеешь – она твоя, и дани больше не платишь. Я одолею… голову с тебя сниму. Как ты в тот раз сказал: пощады себе не прошу и тебе не обещаю. Так и будем биться – до смерти и без жалости.

Он замолчал, но Етон не сразу ответил. Глянув на него, Малуша заметила, как переменилось и побледнело его подвижное лицо. К такому Етон был не готов. Он ждал, что ему предложат выдать девушку в обмен на свободу. Но Святослав хотел забрать его жизнь и никакого выбора не предлагал.

– Ты меня утомил! – прямо ответил князь киевский на это красноречивое молчание, и взгляд его голубых глаз ударил Етона, точно стрела. – Один раз я тебя кончил – ты из могилы вылез, жма! Другой раз я тебя прикончу – уж не вылезешь, глаз ставлю! – И он коснулся золотой рукояти корляга у пояса, а потом правого глаза.

Етон молчал. При своей наглости он обычно за словом за пазуху не лез, но сейчас даже не стремился зубоскалить: его неглубокий, но изворотливый ум все силы бросил на поиски выхода.

– Нет у тебя выбора, старинушка, – сказал Лют, издевательски подчеркивая последнее слово. – Зарвался ты, не по рту кусок откусил. Теперь судьба тебе один подарочек припасла – право умереть, как муж честный. Откажешься – князем плеснецким тебе не бывать. Я молчать больше не стану. Всем расскажу, что ты – не князь Етон, а пес наряженный! И что речи твои, что песий брех – бреши сколько хочешь, ветер унесет.

Он сплюнул наземь, показывая, чего стоят в его глазах все Етоновы речи. Разоблачений Лют больше не боялся: спустя год с четвертью уже мало кого волновало, по праву или не по праву Величана занимала когда-то престол княгини плеснецкой. Теперь это была жена Свенельдича-младшего, невестка Свенельдича-старшего, и порочить ее означало нажить себе таких врагов, каких врагу не пожелаешь.

Етон бросил на Люта ненавидящий взгляд, но не ответил – для пустой брани было не время.

– Дай мне, – наконец заговорил он, переведя взгляд на Святослав, – сроку до утра. Я… с богами поговорю.

– Поговори. Тебе сподручно – у тебя их трое там, – Святослав показал плетью в сторону идолов святилища. – А завтра, как рассветет, жду тебя на этом самом месте.

Сказав это, он развернул коня и поехал со своими спутниками к Укрому. Етон не двигался, глядя ему вслед.

Малуша отвела глаза и зажмурилась – устала, как будто слишком долго смотрела на солнце. Когда лезла с вала вниз, у нее дрожали ноги. Как будто завтра утром выходить на смертный бой с почти наверняка известным исходом предстояло ей самой.

* * *

Незадолго до сумерек в дедову избу вошел Етон.

– Старче, – он поклонился Благуну, сидевшему у печки, – совета и подмоги у тебя прошу. Не оставь меня, сироту…

– В чем нужда, сыне? – с обычной приветливостью ответил Благун.

Он будто рад был оказать услугу этому долговязому парню, чьего имени не помнил – он ведь для того и был оставлен чурами среди живых.

– Мне нужно… жертву богам принести. Чтобы уберегли меня от смерти лютой, безвременной. Хорошо, одну лошадь сохранили мы. А не то, – Етон глянул на Малушу и улыбнулся, – пришлось бы деву богам отдавать.

Етон был не такой, как всегда, – бледность после краткого свидания со Святославом так и не сошла с лица. Оттого все черты его казались грубее обычного, а в глазах появилась отстраненность. Слов его о жертве Малуша не испугалась, но отметила, что он не очень-то и шутит. Пожалуй, если бы он точно знал, что может ее жизнью выкупить свою, – не задумался бы. Он не желал ей зла, просто хотел спастись.

Етону очень повезло, что весть о неизбежном поединке застала его именно в этом месте, во владениях старого Благуна. Лет двадцать тот сам был старшим жрецом верхних гориничей, обучил искусству жертвоприношений сына, но и сам, хоть забывал лица и имена собственных внучек, из этих таинств не утратил ни единой мелочи. Все нужное хранилось в большом ларе в обчине: железный молот, которым оглушают животное, путы, которыми его обездвиживают, нож, которым режут горло, ведра для крови, чаши, корыта для мяса. Малуша вымела площадку перед идолами, отроки привели последнюю лошадь. Ей спутали ноги, потом Етон ударил ее молотом в лоб, а старик толково подсказывал неопытным отрокам, как уложить ее наземь. Етон за год на престоле уже приносил подобные жертвы, но тогда при нем были Чудислав, Семирад, Стеги и другие мудрые мужи. Без Благуна он бы сейчас не справился. А дед показал, как вскрывать тушу, какие части выбирать и куда класть. Сам пропел призывы к богам – каждого иным голосом, подсказывал слова мольбы. Развел огонь, распределил части между тремя божествами – Перуном, Велесом, Мокошью. Малуша невольно думала: не случись тут лошади, это ее тело белое лежало бы сейчас перед идолами, это ее сердцем и печенью угощали бы сейчас грозных властителей. И мужи отправились бы дальше, а ее пути на этом закончились бы. Дед умело похоронил бы останки, и лежи жди, пока из косточек твоих деревце вырастет и песни заиграет…

Благун обжарил части, назначенные для людей – сотрапезников богов, раздал каждому его долю. Получила свою часть и Малуша. Но лишь немного пожевала жесткой конины – чтобы боги не обиделись. А потом незаметно ускользнула в избу, унося свою плошку с мясом.

Малуша закрыла за собой дверь и огляделась. Нужно было спешить, пока деда нет на месте. Подбежала к другой двери, осторожно налегла плечом. С этой стороны запоров не было, но что, если с той…

Дверь легко поддалась. И правда, кто и зачем станет что-то запирать здесь, в жилье богов и чуров? Разве сюда зайдут воры, разве здесь возможны кражи? Это же не клеть на Подоле, где всякая рвань причальная шатается. Малуша торопливо скользнула за порог и закрыла дверь за собой – сейчас если старик вернется в избу, то не поймет сразу, куда она делась.

А она оказалась в длинном, просторном бревенчатом строении. Осторожно вдохнула холодный затхлый воздух, пахнущий заброшенным, нетопленным помещением, где люди бывают редко. В обчине висела плотная тьма, полная ощущением чьего-то присутствия. Малуша почти видела сотни белых глаз, смотрящих на нее из темноты, будто звезды с далекого неба. В этом доме жили чуры чужого рода. И она, чужачка, пришла сюда без позволения, чтобы унести часть их родовой удачи. Потому что ей очень нужно.

Одной рукой придерживая миску, Малуша ощупью сделала несколько шагов. Наткнулась на стол. Поставила на него миску и, проверяя путь двумя руками, уже смелее двинулась вдоль стола.

Глаза привыкли к темноте, и скоро она различила впереди конец стола и очаг с тремя высокими чурами. Пробралась к стене, нащупала оконце и сдвинула заслонку. Сразу стало светлее, в обчину ворвалась струя воздуха со двора – прохладная, душистая, плотная, как вода. Будто рука, протянутая из мира живых в мир мертвых. Подбодрившись, Малуша огляделась. Теперь ей был ясно виден обложенный камнями очаг, чисто выметенный и пустой, три деревянных чура по краям, большой ларь позади. Но ларь ей не нужен. Обещана говорила, это хранится в земле перед очагом…

Малуша подошла к очагу и наклонилась. Вот она – черная овчина. Руки ее слегка дрожали от волнения. Надо спешить. Если дед сейчас вернется в избу и обнаружит, что Малуши там нет, он может сообразить, что она без позволения проникла, куда нельзя. Ожидая услышать скрип двери, Малуша тем не менее отодвинула овчину в сторону – и увидела доску, служившую крышкой зарытого в землю хранилища.

Постояла, надеясь унять стук сердца. Вспомнив, метнулась назад, принесла миску, выложила еще теплые кусочки обжаренной конины к подножию чуров.

– Деды и бабки, не гневайтесь, что пришла я к вам, – зашептала Малуша. – Не для забавы, а по большой надобности. Судьба моя злая, в болото глухое меня, сироту, завела, отца-матери лишила, хочет и воли, счастья-доли и жизни самой лишить. Если вы обо мне не порадеете, пропасть мне, полянских и деревских княжеских родов дочери. Нет у меня больше рода своего, на вас вся надежда моя. Покушайте мяса и помогите нужде моей – позвольте веретено Зари-Зареницы взять, добрую судьбу себе спрясть.

Она перевела дух и подняла крышку. Внутри лежали обычные орудия – веретено, ножницы, челнок, связка круглых ткацких дощечек. Но в них ничего божественного не было, и Малуша отодвинула их в сторону. Под ними оказался длинный тонкий сверток. Дрожащими руками Малуша вытащила его, удивляясь, какой он легкий. Однажды ей привелось держать в руках мешочек золотых номисм – из числа даров царя Романа княгине Эльге, и она знала, что золото довольно тяжелое.

Да есть ли там что-то внутри? Не сказку ли ей рассказала Обещана?

Сев на край скамьи, Малуша развернула тканину. В руках ее оказался мешочек из старого, вытертого греческого самита с золотным шитьем. Самит был крашен багрецом, пурпуром – тем, который носить в самом Греческом царстве дозволяется лишь царю и его родичам. Найти кусок такого шелка здесь, в глуши на Горине, в черной земле очага было так же дико, как вынуть золотую гривну из колодца. Истинный дар с того света.

Но теперь Малуша верила – это не сказка. Внутри она найдет то, что обещано. Она уже чувствовала сквозь ткань нечто длинное и тонкое. Какая дева не узнает пальцами веретена, верного и неотвязного своего спутника всякую зиму, от семи лет и до крады огненной?

Не сразу ей удалось развязать шитый шнурок. Но вот она запустила руку внутрь мешочка и наткнулась на что-то гладкое, холодное… Вынула и положила на колени стержень в пол-локтя длиной, мерцающий знакомым ей тускловатым блеском. Как нутро серебряной чаши, из которой пьет княгиня. Как Эльгины любимые подвески с эмалью, привезенные Мистиной Свенельдичем из Греческого царства двадцать лет назад. Как золотые обручья самого Мистины. Как навершие Святославова меча по имени Огненосец…

Веретено оказалось довольно легким – она ожидала, что будет тяжелее. А впрочем, золото бывает и легким тоже – его можно раскатать в очень тонкий лист, ей рассказывал однажды Скольд, княжеский кузнец.

Зажав веретено Зари в кулаке, Малуша снова заглянула в хранилище. На дне белела «волна» – шерсть белых ягнят. Пряслень отыскался в мешке – обычный, каменный, как у тысяч прях по всему свету белому. Малуша огляделась, выискивая что-нибудь, годное служить столбушкой. Пошарила вокруг, даже подумала, не привязать ли «волну» к одной из бабок-чуров, но, к счастью, обнаружила столбушку за той самой лавкой, в которой было проделано для нее отверстие.

И вот все было готово. Малуша коснулась «волны», приколотой к столбушке, и вытянула кончик будущей нити.

– На море на окияне, на острове на Буяне, лежит бел-горюч-камень, – напевно, подражая деду Благуну, начала она. – Под камнем тем лежит змей огненный, о двенадцати головах, о двенадцати хоботах, дышет-пышет пламенем палючим, огнем горючим. На камне том стоит ледяной терем, в ледяном терему стоит золотой стул, на золотом стуле сидит Заря-Зареница, красная девица, подпоясана золотым поясом, подперта золотым посохом…

Белая нить, светясь в полутьме, текла к золотому веретену. Правая рука Малуши уходила все дальше, пока не пришла пора его крутануть; нитка легла на золотой стержень, веретено подпрыгнуло к руке, как живое.

– Она прядет золотую нить, берет золотой челнок, зовет-призывает к себе сестер своих, Зарю Утреннюю и Зарю Вечернюю. Ой вы сестры мои, Заря Утренняя и Заря Вечерняя! Вы берите золотой челнок, заправляйте золотую нить, сотките судьбу добрую для Малуши, Володиславовой дочери, на всю жизнь, на весь век! Унесите от меня, Малуши, все хвори и болезни, болесть ветряну, болесть напущенну, – шептала она, все больше увлекаясь, – чтоб отлетали от меня горячки и скорби, с черных бровей, с ясных очей, с русых кудрей, с белого тела…

Слова вели за собой видения. Перед нею расцветали образы этих двух зорь, Утренней и Вечерней: старшая была лицом похожа на княгиню Эльгу, одетая в синее платье цвета ночного неба, усеянного звездами; молодая имела лицо самой Малуши, в алом платье, вышитом золотой нитью солнечных лучей. Они стояли друг против друга, протянув руки к общему своему господину – солнцу красному, коего одна из них будит и провожает ежеутренне в дорогу, а другая ежевечерне встречает и укладывает спать. Лицо солнца Малуша не видела, но ей било в глаза сияние золотых волос на склоненной, будто в сладкой дреме, голове. В груди разливалось блаженство ожидания: вот сейчас он пробудится, поднимет скуластое лицо, откроет голубые очи, и свет нового дня разольется по миру…

– И обрядите вы меня, Малушу, Володиславову дочь, в красоту несказанную, чтобы лицо мое было чище белого серебра, чтобы очи мои были ярче золота. И да буду я, Малуша, для всех людей краше красного солнышка, белей светлого месяца, румяней Зари Утренней и Зари Вечерней, милее всего света белого, всего мира поднебесного. Для старых стариков, для красных девиц, для удалых молодцев! Как глядят все люди добрые на ясно солнышко, так бы на меня, Малушу, глядели и любовались, красну девицу…

От золотого веретена в руке исходило ровное тепло, проникая в кровь, в каждую жилочку, и вот уже наполнило ее всю. Малуша смотрела в полутьму перед собой, но видела сияние неба на летней зорьке – алое, золотое, багряное. Видела девицу, с точно таким же веретеном в руке; одетая в пурпур и золото, та сидела на золотом стуле в ледяном тереме и усердно пряла нить из тех слов, какие шептала ей Малуша, закладывая их в новую ее судьбу. И было смутное чувство, будто она уже видела эту деву – в своих мечтах, видела давно, и думала тогда о другом, когда сама была другой… Всплывали в памяти полузабытые слова, и Малуша их тоже вплетала в свой заговор, стремясь призвать себе на помощь все высшие силы, какие ее когда-либо учили почитать:

– Да стану я девой с золотыми крыльями, разукрашенной и имеющей лицо белое и кроткое; буду предстоять я престолу царскому. Да сделаюсь я легка и быстролетна, да имею крылья золотые и полет, услаждающий ангелов. Да буду я людям мила, как милость господня, как голубица, чьи крылья серебром покрыты, а перья чистым золотом. Летает она, как голубь, золотой и живой, с кротким оком и взглядом нежным. Ничего нет прекраснее этого ока…

Слова эти напомнили ей нечто забытое, но такое сладкое; напомнили собственное отрочество, когда она еще не знала, как предстоит ей бороться за честь своего рода, когда она могла надеяться лишь на милость господа. Но этого оказалось мало. Никто не мог ей помочь – только сама она и могла стать богиней своей доброй судьбы, только сама могла войти на небо и спрясть заново худо спряденную другими нить.

Все тело пылало огнем, но он не жег, а лишь наполнял жизнью; золотая кровь Зари текла в ее жилах и звенела, вливая волшебную силу в пальцы и в голос.

– Вы, сестры мои, Заря Утренняя и Заря Вечерняя! Свейте мне пояс золотой, опояшьте меня красной зарей, светлым солнцем, ясным месяцем, частыми звездами! Будьте слова мои крепче железа и камня, запираю я вас тремя золотыми ключами, замыкаю тридевятью замками, бросаю те ключи в море-окиян! И кто сине море вычерпает, Сыр-Матер-Дуб сокрушит, бел-горюч-камень изгложет, тот слова мои превозможет!

Не в силах больше выносить наплыв этих огненных сил, Малуша закрыла глаза. Посидела, стараясь прийти в себя. Голова будто плыла, и она вцепилась левой рукой в край скамьи. Осторожно подняла веки – перед ней был едва различимый в густом полумраке чуров очаг. Кусочек неба в оконце потемнел, оттуда долетал запах дыма и жареного мяса – от Етоновой жертвы. В правой руке было зажато веретено, потолстевшее от тонкой белой нити. Теперь это была нить ее, Малуши, новой судьбы.

* * *

В глухой ночной тьме отчетливо виднелись костры на том берегу. Разложенные вокруг Бабиной горы, они указывали направление и цель – сами того не желая, Свенельдич-младший и Святослав оказали добрую услугу своим противникам. Все эти дни Плетина, Берест и Коловей собирали людей – своих и чужих, всех, кто не побоялся бы вступить в схватку с киянами ради спасения бужанского князя и деревской княжны. Что происходит, в Драговиже узнали довольно быстро. Вечером того же дня, когда Етон с девушкой должен был приехать, но не приехал, Плетина послал людей к Укрому – от него расположенный на другом берегу Горины Драговиж отстоял всего на три поприща. Первые посланцы выяснили только, что вокруг Бабиной горы горят костры. Назавтра трое переправились в челне и сходили в Укром – отношения между бывшими сватами все же не настолько испортились, чтобы нельзя было наведаться. Так Плетина и бывшие при нем древляне узнали, что Етон с девушкой осажден в святилище Лютом Свенельдичем и Унерадом. После этого наблюдение с высокого правого берега несли непрерывно и видели, как из Горинца подошла вторая половина киевской дружины.

Теперь у Свенельдича было около семи десятков человек да три десятка укромовских. Плетина и древляне вместе имели чуть больше половины от этого числа. Плетина спешно собирал людей в округе, суля богатую добычу и избавление от дани. Но боги будто смеялись: едва численность его рати, хуже обученной и вооруженной, примерно сравнялась с киевской, как от Горинца подошел сам князь Святослав… Его стяг, его щиты древляне и бужане знали уже достаточно хорошо, чтобы не ошибиться.

Стало ясно, что Свенельдич с дружиной ждал Святослава, а также то, что Святослав не станет топтаться у Бабиной горы бесконечно. Для спасения Етона нужно было что-то делать, притом немедленно.

И вот в глухую полночь с притока в Горину вышли лодки и челны – несколько десятков. Обмотанные тряпьем весла бесшумно рассекали черную воду. Правили на пламя костров близ Бабиной горы. Плетина и древляне точно знали, куда им нужно попасть, а кияне никак не могли знать, где именно ждать врага. И это давало сторонникам Етона весомое преимущество.

* * *

Когда совсем стемнело и дед Благун улегся спать на своей лавке, Малуша тихонько сползла с полатей и накинула свиту прямо на сорочку. Времени было не много: она уже знала, что дед просыпается задолго до зари, раньше, чем бабы встают доить коров, хотя никакой скотины у него нет – ему не спится. А ей предстояло еще одно важное дело. Из хранилища перед очагом она унесла набор ткацких дощечек и теперь пустила их в дело: размотала нить с веретена, отмерила и заправила в дощечки основу и теперь ткала себе из волшебной нити пояс – пока она не подпояшется, новая судьба не оживет. Света для этой работы не нужно, и она проворно вращала дощечки, привязав дальний край основы к ножке лавки. Поясок – поуже, чем два ее пальца, – постепенно удлинялся, сползая к ногам, и она передвигалась все ближе от дальней стены к лавке. Полоска основы будущего пояса белела перед ней в темноте, будто снежная дорога, и с каждым поворотом дощечек Малуша делала новый шаг по ней.

Дед храпел вовсю. За храпом она не услышала шума снаружи и, когда дверь внезапно отворилась и в избу быстро шагнул Етон – она узнала его по росту и длинным конечностям, – вздрогнула и подскочила.

За валом рог пропел тревогу, будто объясняя это внезапное явление.

– Ты не спишь? – Етон тоже различил ее белеющую во тьме сорочку. – Хорошо. Уходить надо. Прямо вот сейчас.

– Что случилось?

Малуша прислушалась. Етон оставил дверь открытой, и теперь до нее ясно долетал снаружи шум сражения – крики, удары железа по дереву щитов, какой-то вой…

– Это наши. Плетина с Берестом из-за реки ударили. Они уже почти здесь, прорвались. Сейчас отгонят киян от ворот, и надо уходить. Быстро. Идешь со мной?

Малуша было шагнула к нему, но основа, привязанная одним концом к лавке, а другим к ее старому поясу, не дала ей сойти с места. Она посмотрела на белую полосу натянутых нитей. Уйти сейчас – значит бросить священную работу своей судьбы на половине. Такие дела нельзя прерывать. Тогда самое главное волшебство ее жизни пропадет даром.

И ради чего?

– Ну? – Етон нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

Малуша и правда ему нравилась – даже больше, чем две другие «невесты», Величана и Обещана. Он охотно сохранил бы ее для себя, но никто на свете не мог ему нравиться больше, чем он сам, а лесное воспитание приучило не мешкать, когда речь идет о жизни.

– А почему Лют сказал, что ты – не князь Етон, а пес наряженный? – Малуша пошире раскрыла глаза, надеясь лучше разглядеть во тьме его лицо.

Она слышала эти слова, как и сам Етон, но до сих пор не заговаривала с ним об этом, захваченная мыслями о своем.

– Да шиш его знает, что он там болтал! – в досаде бросил Етон. – Ты идешь или нет? Я долго ждать не могу и пропадать из-за тебя не стану. Час упустим – потом все кияне подойдут, уж не пробраться.

– Но ты не можешь уйти! – в изумлении воскликнула Малуша. – Святослав тебя на поле позвал! Ты жертву богам принес! Если ты сейчас уйдешь – ты потеряешь честь! Навек!

– Честь? – Етон хмыкнул, будто речь шла о безделице. – Да за честью княжеской гоняясь, жизнь враз потеряешь! Я не такой дурак!

– Он прав. – Малуша смотрела на него во все глаза, и у нее опять возникло то чувство, испытанное в Горинце: что перед нею оборотень. – Ты не настоящий князь…

Не то что Святослав – никто из его окружения не мог бы бежать от поединка, пожертвовать честью ради жизни. Ни Свенельдичи, ни Унерад, ни Вуефаст, ни Асмунд. Вальга, Торлейв, Сфенкел, Игмор – все, кто хотя бы службой был причастен к истинной княжеской чести.

– Да жаба тебе в рот, настоящий или нет! Уйдем сейчас – доли себе добудем, останемся – пропадем. Ты идешь?

Малуша попятилась и осталась на месте. Это и был ее ответ. Немногие слова Люта разом поставили на место все несообразности, но даже и не возникни у нее сомнений в истинности молодого бужанского князя, она не пошла бы с ним. С тех про как тишину Бабиной горы разорвал звук знакомого по Киеву рога, Святослав так и стоял у нее перед глазами. Его образ заполнил ее всю, ожил и завладел сердцем, вытеснив всех случайных гостей. Она просто не могла уйти с другим, когда он был поблизости.

Без единого слова Етон метнулся наружу и захлопнул дверь. Малуша постояла, прислушиваясь, но дедов неравномерный храп заглушал все звуки снаружи. Хотелось пойти на вал, посмотреть, что происходит. Но это опасно – там идет бой, он уже совсем близко к воротам Бабиной горы, и велика возможность поймать случайную стрелу или сулицу. К тому же… Она взглянула на белеющую в темноте основу у себя в руках. Сотворение судьбы нельзя прерывать. И Малуша снова принялась вращать дощечки. Она изготовит себе судьбу, а к утру станет ясно, к чему все придет.

Однако принесенная в жертву лошадь даром не пропала – боги услышали мольбы того, кто их почтил.

* * *

Ночной бой вышел бурным, но скоротечным. В последнюю ночь перед поединком Святослав приказал усилить дозоры – нисколько не веря в благородство своего противника, боялся, как бы тот не утек. Тем не менее воинству Плетины удалось высадиться беспрепятственно – Святослав не мог ночью держать под плотным присмотром весь берег. С полсотни ратников устремились к Бабиной горе и внезапно выскочили в освещенное кострами пространство, стреляя наугад и меча сулицы.

Дозорные мигом встали стеной щитов, прикрывая ворота. Рог сыграл «Поло́х!»[50], но, пока бежали гриди и прочие оружники из Укрома, трем дозорным десяткам пришлось справляться самим. Они прикрыли ворота и часть окружности вала, но через какое-то время строй их был разорван и бой смешался. Среди полупогасших, полузатоптанных костров царила неразбериха, слышны были крики и вопли, звон и треск, конское ржание и грохот.

Но вот прибежали из Укрома гриди, и нападавших отогнали. Унерад со своей дружиной занял берег, отрезав их от лодок и челнов, и отступать пришлось по этому берегу. Злодеи растворились в темноте, костры разожгли заново.

– Их рыл с десяток туда прорвалось, – тяжело дыша, докладывал Святославу Годота, десятский дозора. – Да теперь опять затворились.

Собирали раненых и убитых. Своих погибло много – девять человек. Но чтобы выяснить, кому что принес ночной бой, приходилось ждать рассвета.

Святослав больше не ложился и вместе с гридями остался ждать утра у костра напротив ворот святилища. Вот наконец рассвело, стали видны лежащие тут и там тела, о которые в темноте не раз пришлось споткнуться. Чужих трупов оказалось еще больше – десятка два, что и понятно: у них были только щиты, но не было ни шлемов, ни кольчуг, поэтому перед умелыми киевскими оружниками они оказались сильно уязвимы. Подошел Унерадов отрок: при свете подсчитали челны, и выходило, что переправиться могло шесть-семь десятков.

Но вот на вал у самых ворот взобрался какой-то человек – высокого роста, худой. Кто-то тронул Святослава за плечо; князь обернулся, вгляделся. Сперва показалось, что это сам Етон, и Святослав встал, оправляя пояс. Но тут же понял свою ошибку – на валу стоял Думарь, старый телохранитель еще прежнего Етона. Тот самый, что много лет подсаживал старинушку в седло и помогал взойти на высокий престол в гриднице Плеснеска.

Думарь помахал, прося внимания. Махал он левой рукой – правая была перевязана окровавленной тряпкой.

– Княже! Святославе! Слово к тебе имею! – крикнул он, когда Святослав сделал несколько шагов к нему.

– Ну? – Святослав упер руки в бока. – Где там этот пес переодетый, князь твой?

– Мы сдаемся, княже. Условий не ставим, только просим милости твоей. Войди безопасно… именем князя моего покойного клянусь, – Думарь опустил голову. – Все, что здесь, твое, и мы все сами тоже.

Ворота растворились. Позади телохранителей Святослав вступил на двор святилища. Здесь стояло с полтора десятка человек – отроки, бывшие при Етоне, и те люди Плетины, что сумели пройти во время ночного прорыва. Святослав быстро скользнул взглядом по лицам – Етона здесь не было.

– А выползок этот где? – он взглянул на Думаря.

– Вот, – Думарь протянул ему что-то вроде пестрого мешка. – Что осталось.

Бадня шагнул к нему, взял мешок и расправил перед князем на вытянутых руках. По рядам гридей пробежал удивленный возглас, потом раздался смех. Многие узнали эту вещь – Етонов кафтан в красно-бурых греческих орлах. Этот кафтан старому Етону положили в могилу, когда хоронили. В этом кафтане три дня спустя из могилы вышел уже новый Етон, молодой. В первые дни кафтан издавал отчетливый запах могилы, убеждая всякого, что князь вернулся из Нави. Потом выветрилось, но Етон любил это платье больше всякого другого, как знак преемственности от якобы себя прежнего.

И вот знаменитый кафтан здесь – пустой. А хозяина нет.

– Пес наряженный… перекинулся обратно, чужую кожурину бросил… – пробормотал подошедший Лют. – Так чего он – утек?

– Видно, так, – кивнул Думарь. – Знойко и Сечень с ним. То два паробка были из лесной еще старой его дружины, он их при себе держал. Втроем, видно, ушли, пока вся замятня…

– Йотуна мать!

– Ты подтверждаешь, – подавляя досаду, спросил у Думаря Святослав, – что эта навья отрыжка был не старый князь Етон?

– Подтверждаю, – Думарь опустил глаза. – Все про него знаю… При мне он вот таким мальцом был, – он показал ладонью на уровне своих колен. – На глазах у меня вырос… откуда взялся и где кормился – все знаю. Прости, княже. Хочешь, казни меня, я теперь в твоей воле, а только я моему князю служил, его волю выполнял. Истинного князя моего…

Святослав молча смотрел на рослого худого человека с костистым продолговатым лицом, с сединой в рыжей бороде на впалых щеках. Думарь был одним из троих, кроме самого Етона-младшего, кто знал правду. Пришло ей время выйти на свет. Но еще раньше сам себя выдал Етон-младший – когда поступил, как лесной найденыш, каковым и являлся, а не как князь. Жив он или нет, объявится когда или совсем сгинет – уже неважно. Важно только то, что род князей плеснецких закончился год назад, не оставив никаких наследников.

– Уходите на все четыре стороны. – Святослав небрежно взмахнул плетью. – Отпускаю вас. А что здесь слышали – то бужанам расскажите. Уже год как у вас князя нет. Вернусь в Киев – посадника в Плеснеск подберу.

Он хотел было идти, но вспомнил еще кое-что и обернулся.

– А девка где? С Етоном утекла?

– Не знаю, княже, – Думарь мотнул головой. – Не видели ее с вечера. Может, у деда?

Дед Благун стоял у двери своей избы, спокойно наблюдая за встречей Святослава с бужанами. Князь направился к нему.

– Будь жив, старче! – Святослав поклонился, поскольку был приучен уважать таких вот священных старцев, живых чуров. – Не у тебя ли дева молодая, что Етон привез? Она служанка матери моей, Етон ее у своих умыкнул беззаконно.

– Дева здесь, – Благун кивнул. – Коли она твоя, то поди и возьми.

Святослав потянул дверь избы и наклонился, чтобы пройти под низкой притолокой.

* * *

«Кто одолеет – того и дева», – так сказал вчера Святослав, когда назначал условия поединка. Постыдно сбежав, Етон без сражения проиграл все: поединок, невесту, стол плеснецкий, все свое будущее среди людей. А теперь было как в том ее видении: сначала появилась склоненная под притолокой голова, потом входящий выпрямился и перед Малушей возникло знакомое лицо…

Войдя в избу, Святослав по привычке снял шапку. И тут же увидел Малушу: она сидела на скамье напротив печи – спокойная, опрятно одетая, с гладко заплетенной русой косой. За два дня в осаде, пока ей было нечем заняться, она отмыла и отчистила свою одежду, измазанную во время бегства из Горинца, и теперь выглядела прилично. Простое дорожное платье из серой шерсти, наброшенная на плечи бурая свита, никаких украшений – ничего особенного, но Малуша чувствовала себя красивой и нарядной, как сама Заря-Зареница. Ее серое платье было подпоясано белым тонким пояском, в котором сплеталась мощь всех благодетельных сил земли и неба.

При виде Святослава девушка неспешно встала и с достоинством поклонилась.

– Будь жив, княже.

– От ты где! – Святослав без приглашения сел на лавку напротив нее, привольно вытянул ноги и бросил меж них руку с шапкой. – Умаялся я за тобой гоняться. Будто мне другого дела нет.

– Я за мной гоняться не просила. – Малуша улыбнулась, будто они шутили на Ярилиных гуляньях, и тоже села на прежнее место. – Ты – князь русский, твоя и воля.

– Как же этот клюй тебя из Горинца вытащил? – Сейчас Святослав уже никуда не спешил, и ему было любопытно. – Челнок чужой нашли на нашей стороне. Стало быть, кто-то тебя перевез, а сам назад вернулся. Этот кто-то – из Горинца?

– Что тебе за дело? Вот она я, здесь перед тобой.

– А мне большое дело, – Святослав подался к ней. – Кто выползку был друг, тот мне враг. Это дед твой? Олег?

– Да ну что ты! – возмутилась Малуша. – Мой дед клятву на кресте давал, что без вашего позволения меня из рук не выпустит! Он не знал ничего, Богоматерью… и матерью-землей клянусь! Ты, княже, в Горинце врагов своих не ищи, нет их там.

– А где же они? – с расстановкой произнес Святослав.

Он не шутил. Он бы почти изумлен. Малуша, материна служанка, Предславина дочка, которую он знал с ее детства, сейчас показалась какой-то совершенно другой. Она будто разом стала старше и мудрее… как-то величественнее. Она осталась той же внешне, но стала совсем иной внутренне: Святослав чувствовал это, хотя не мог понять и объяснить эту перемену. Перед ним как будто была Малуша – не та, что носила ключи у его матери, а та, какой она стала бы, вырасти она в других условиях – как истинная княжья дочь и чья-то будущая княгиня. Такой, как в ее годы была, наверное, Эльга, признанная наследница Вещего, Сванхейд, Величана, Прияна – те женщины, чья княжеская кровь определила их облик, воспитание и повадку.

Но ведь Малуша и была рождена равной им. И теперь такой стала. Этому не мешала даже ее простая, бедная одежда и та темная избушка, в какой Святослав ее застал. Всего этого он не замечал. Зато на Малушу смотрел так, будто лишь сейчас увидел. От материных погребов она прошла долгий путь. И, как в сказках, из замарашки сделалась царевной.

Эта, новая Малуша и впрямь могла что-то знать о его друзьях и врагах, чего не знал он сам.

– Я ушла из Горинца по своей воле. – Малуша гордо подняла голову, и стало ясно: та девушка, что жила по чужой воле, давно осталась в прошлом.

Теперь ее воля – острый меч.

– Но зачем? – Святослав сцепил руки и наклонился к ней. – На кой шиш тебе этот навий выползок сдался? Он вон утек, бросил тебя, и то едва справился – от страха порты полные навалил, бежать мешали.

Малуша слегка улыбнулась. Етона она могла лишь презирать – и не из-за насмешек Святослава, а из-за выбора, который тот сделал между жизнью и честью.

– Этот навий выползок для меня ни шиша не стоил. Это он мнил со мной подняться выше, чем ему на роду было положено. Ведь я – княжна деревская. И не пристало мне ни в челяди прозябать, ни во Вручем, в углу медвежьем… за клюквой ходить. Род мой выше участи, и я мой род унизить более не дам.

– Я знаю, что мать тебя отпустила, – Святослав нахмурился. В душе его досада мешалась с невольным восхищением, и он не знал, что делать с этой смесью. – И я еще тогда понял… – он вспомнил тот день, когда было решил взять ее в жены, – что тебя в покое не оставят, пусть даже и с ключами. Женишки найдутся…

– Мои дети будут княжить, – твердо, как о решенном деле, сказала Малуша. – А где и какого отца род продолжат…

– Уж не Етона ли ты себе в мужья назначила? – презрительно хмыкнул Святослав.

От невольной ревности Етон сейчас казался ему гадким, как червь.

– Я могла бы с Етоном уйти. – Малуша бросила на него взгляд из-под ресниц. – Он звал меня с собой ночью, как бежать задумал.

– Что же ты с ним не пошла?

– Кто он такой – пес наряженный, чтобы я с ним пошла? Он не князь. А меня только истинный князь достоин.

Святослав медленно встал, бросив шапку на лавку, и подошел к ней. Малуша тоже встала и спокойно ждала, не сводя глаз с его лица. Сейчас оно выражало досаду, но все равно казалось ей прекраснее солнца. Эти высокие скулы, слегка вздернутый, обычный славянский нос – наследство материнских бабок, – голубые глаза, густые брови. Светлые волосы, будто мягкое золото. А главное, та внутренняя сила, которая делала неважными черты лица. Благодаря матери Святослав был миловиднее своего отца, но эта внутренняя сила, которая превыше внешности, роднила их. Для Малуши эти черты с самого детства олицетворяли княжескую власть. Он тот, кто принял на плечи весь этот груз с тринадцатилетнего возраста. И рос, восходя над Русью, как солнце, впивая всю ее мощь и славу. С каждым его шагом к ней в душе ее ширилось ликование. Вот теперь он поистине оценил ее. Когда понял, что она – не служанка, а Заря ясная, наконец-то сбросившая оковы темных туч.

Святослав встал к ней почти вплотную, и Малуша сама удивилась, обнаружив, что уступает ему ростом всего на полголовы. Наконец она выросла – проявилось наследие высокой Предславы.

– Я ведь матери еще тогда сказал – не я, так другой кто, – Святослав тоже это отметил и смерил взглядом ее уже сформировавшуюся, женственную фигуру. – Так лучше я, чем кто другой. Что скажешь?

– Я уж сказала. – Малуша прямо смотрела ему в глаза, и пристальный, внимательный взгляд этих голубых глаз наполнял ее пьянящим ощущением их равенства. – Только ты один… достоин владеть мной. Возьми меня в жены – и я любить тебя буду, как Заря Утренняя любит Солнце Красное. Как одно солнце на небе… так и я иного солнца не ведаю, кроме тебя.

Святослав склонился к ее лицу и медленно поцеловал в губы. Малуша содрогнулась – несколько лет все существо ее жадно стремилось к этому поцелую, и он был для нее как первая молния, что вдохнула жизнь в белый свет. Она прильнула к Святославу, хотела обнять его за шею, но наткнулась на чешуйки клибаниона и засмеялась.

Святослав тоже засмеялся, отодвинулся от нее, по привычке огляделся, отыскивая оружничего. Но потом понял, что лишние люди тут сейчас ни к чему, и сам взялся за ремни на боку…

* * *

Адальберт приветствует вечную и драгоценную возлюбленную свою сестру Бертруду

Раздели мой плач, сестрица муза,

Расскажи о горьком моем изгнанье

И о том, как давит меня повсюду

Жалкая бедность.

Мудростью хочу укрепить я душу,

Ибо край родной для меня потерян,

И в чужой земле, ненавистный людям,

Слезно я стражду…[51]

Вот и снова я вспоминаю любезного нам с тобой Валахфрида, и увы, именно эти скорбные его строки наилучшим образом описывают горестное мое положение. Как далек я в моем изгнании от истинной моей родины, где пребываешь ты, и как велики мои страдания!

Но господь не отвернулся от меня – сегодня мы снова пускаемся в дорогу, я и мои спутники, кроме бедного, доброго нашего дьякона, отца Медельгера. С сокрушенным печалью сердцем покинули мы его одинокую могилу в этой дикой стране, – погребенного среди язычников, в соседстве с разбойником, будто сам Христос. Порой закрадывается мне мысль – уж не вызвал ли я чем-то неудовольствие возлюбленного моего брата, архиепископа Вильгельма, что он отправил меня в эти варварские края, где я вопреки своим стараниям не преуспел ни в чем, едва не был убит, потерял спутников, претерпел всяческие страдания и лишения… Но не стоит более об этом – иначе ты подумаешь, драгоценная моя роза, будто я ропщу. А это уж никак не пристало тому, кто только и живет надеждой на скорую нашу встречу.

Однако все события последних месяцев навели меня на печальное подозрение – видно, воля божья предназначила меня для более долгого искуса, чем я, в греховной моей слабости, надеялся. Все эти четыре года – если быть точным, то четыре года, два месяца и шестнадцать дней, – с тех пор как Господу было угодно забрать твою чистую душу на небеса, дабы ты, истинный ангел, украсила собой собрание ангелов перед Его престолом, не покидала меня уверенность, что мы расстались на совсем недолгий срок. Ты знаешь, как я любил тебя с тех пор, как в шестнадцать лет впервые увидел – тебя, двенадцатилетнюю, в саду твоего дяди, диакона Гаспальда. Неколебима была моя верность в замке души. Горе внезапной потери сокрушило бы меня, лишило бы рассудка и самой жизни, если бы Господь не послал мне это утешение – ожидание новой скорой встречи. С тех пор каждый шаг мой, который я делал, я делал для тебя. А поскольку шаги монаха к райской обители шире и вернее, то я и поступил в братство Святого Максимина. Не раз во время этой моей поездки, как ты знаешь, обстоятельства наполняли меня уверенностью, что теперь мне остался до тебя один лишь шаг, один – тот, что вознесет меня от земли в небеса и подарит венец мученика за веру. Но только ради тебя он и был мне ценен – чтобы скорее узреть вновь твое ангельское личико, ибо где же и пребывать такому совершенству, как ты, слишком прекрасному для земли, если не среди ангелов?

Но теперь печаль полнит мое средце. Господь столько раз подводил меня к самой грани смерти, но суровой рукой отводил назад, едва дав бросить взгляд в ее мрачные глубины. И теперь томит меня предчувствие, что не так уж скоро воля Его даст мне увидеть тебя. Сохранив мне жизнь в такие часы, когда, казалось бы, это уж невозможно, Он явно предназначил меня для более долгой жизни. И мне еще предстоит поговорить с братом моим, архиепископом Вильгельмом, за какие такие мои грехи он обременил меня этой злополучной миссией…

Но довольно об этом. Несколько дней назад в эту глушь, где мы оправлялись от ран, примчался сам король Святослав. Признаться, мы сильно испугались, что он хочет сокрушить нас, а жену свою, добродетельную королеву Горяну, увезти назад. Но ничего этого не случилось. Вчера король уехал куда-то на восток, увозя с собой молодую девушку, служанку своей матери, которую похитили какие-то разбойники. Она в родстве с королевой Горяной, но та сказала, что отрекается от нее, дабы не отяготить душу свою грехом. Ну а сегодня мы с нашими прежними спутниками едем наконец-то далее на запад. Идет снег, стало холоднее, зато вся грязь замерзла, и мы продвигаемся вперед довольно бодро. Брат герцога Мстислава обещает доставить нас до границ моравов, а те, как христиане, помогут нам попасть в Баварию. Надеюсь, Рождество Господне я буду справлять уже в таком месте, где есть христианский храм. До весны я уж верно буду во Франконовурте, а после отвезу госпожу Горяну в Кведлинбург, ибо теперь я отвечаю за нее перед Господом, как истинный брат. А что до скорбей наших… Тот христианин, кто не страшится скорбей, но радуется им, ибо от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда на милость божию. Господь переплавляет нас, искушает и очищает в горниле огненном, подобно золоту и серебру. Ты испытал нас, Боже, говорит псалмопевец, переплавил нас, как переплавляют серебро… Мы вошли в огонь и в воду, и Ты вывел нас на свободу[52].

Теперь я знаю, что путь мой к тебе в райскую обитель будет долгим, лучисто-прекрасная, благоверная моя овечка. Но путь христианина – путь любви, ибо Бог есть любовь. Соединенные этой любовью, мы не убоимся горнила бед и океана времени. И тогда сами апостолы, судьи наши, будут просить Господа, чтобы ты и я венчались с ними в вечности, что удостоит нам дать сам Господь наш, Который со Отцом и Святым Духом живет и царствует во веки веков. Аминь[53].

* * *

Святослав с дружиной вернулся в Киев из гощения за несколько дней до Карачуна. Еще со времен Олега Вещего сложился обычай, по которому князь киевский до Карачуна объезжал южную половину земли Полянской – ниже Киева по Днепру, встречал солоноворот в стольном городе, а после Карачуна отправлялся на север, с заездом в Чернигов и Любеч. Люди волновались: если князь не вернется вовремя, самые важные годовые жертвы будет приносить уже кто-то другой. Бояре и старейшины из некрещеных уже собрались и решили, что князя заменит воевода Мистина Свенельдич, как самый знатный и удачливый человек после князя. Эта почетная обязанность Мистине доставалась далеко не в первый раз за последние лет двадцать – он исполнял ее еще тогда, когда из гощения вовремя не успевал воротиться князь Ингвар. Иметь своего доверенного человека «вторым после князя» Эльге было удобно, поэтому она вовсе не сетовала на то, что Мистина не желает креститься вслед за ней.

Однако в этот раз Святослав вернется вовремя, чтобы самому исполнить свою священную обязанность. Но не успела Эльга обрадоваться вести о его скором возвращении, как витичевский гонец сообщил ей еще кое-что.

– И жену новую князь с собой везет, – добавил Тормаров отрок. – Сказал, чтобы ты приготовила все, как приедут, надо будет свадьбу править. Платья ей цветное в дары и все прочее.

– Что? – Эльга нахмурилась. – Что ты сказал? Какую еще жену?

От предчувствия чего-то ужасного у нее заболела голова. После всех событий осени она, доставив Малушу в Перезванец и вручив Олегу Предславичу, наслаждалась покоем начала зимы и надеялась, что все семейные тревоги позади. Часто она вспоминала Горяну – и как не вспоминать, если годовалый Олег Святославич, по-домашнему пока просто Ляля, жил теперь у нее. Каждый день Эльга няньчила внука, вздыхая о его бедной матери, которая сейчас трясется где-то в своем возке по грязной осенней дороге. Зато ее тешила надежда, что в семье отныне наступит мир – приедет Прияна, единственная женщина, которую Святослав так любил, чтобы с нею считаться, у Киева снова будет достойная молодая княгиня, и их большая лодья, миновав бури последних лет, уверенно двинется по житейскому морю дальше.

И вдруг какая-то жена? Это не могла быть Прияна – та приедет сверху по Днепру, весть о ее прибытии привезут из Вышгорода. Да и не нужна Прияне свадьба – уже правили четыре года назад. Но что за жену Святослав мог подхватить в гощении? С дерева слетела? Старик со старухой из снега слепили?

– Да это ваша же была дева, – отрок не понял, почему княгиня удивилась. – Олега Предславича дочка… то бишь внучка. Малфредь.

– Малфредь? – в недоумении повторила Эльга, помнившая Мальфрид – старшую сестру своего покойного мужа.

– Так Малушей раньше звали! А теперь князь велит звать ее Малфредью.

В сердце кольнуло острой болью, в груди вдруг стало очень тесно. Привалившись к стене, Эльга замерла, выгнав из головы все мысли и тревоги и сосредоточившись на одном – чтобы ровно и спокойно вдохнуть. Чуть-чуть… глоточек воздуха… маленький…

Острая спица меж верхних ребер постепенно растаяла, Эльга осторожно вдохнула и перевела дух. Но память о боли осталась – ей сказали что-то такое страшное, от чего не отмахнешься.

– Но как она к нему попала? – Эльга вгляделась в честное лицо вестника, отчасти надеясь, что это все дурной сон.

Она-то ведь была уверена, что Малуша спокойно живет у Олега Предславича во Вручем. Лют, разумеется, из Веленежа прислал гонца и к брату – уведомить, что клятый Володислав деревский мертв и уже насовсем. Об этой смерти Эльга знала. Но она не знала ни о чем из дальнейшего – как Малуша пыталась бежать с Етоном, была настигнута Святославом и увезена им. Лют, уехавший дальше на запад, об этом сообщать в Киев уже не стал, Святослав тоже не озаботился, рассчитывая рассказать обо всем матери сам по приезде, а Олег Предславич, у которого молодой князь отнял внучку почти так же, как два года назад – дочь Горяну, был так оскорблен, что не хотел рассказывать о своем унижении никому и уехал во Вручий. Разница была лишь в том, что Малуша по доброй воле предалась Святославу – но в глазах деда этот брак был незаконным и греховным. Пусть Горяна больше не жена Святослава – будучи однажды женат на тетке, он, по закону христиан, навсегда утратил возможность законно жениться на племяннице. Однако бесполезно было толковать об этом язычнику, живущему по древнему покону. А покон, напротив, гласит, что любая женщина из рода жены – для мужчины почти та же жена.

Теперь Эльга знала все. Отпустив вестника отдыхать, она еще долго сидела одна, пытаясь побороть гнев и растерянность, успокоить мысли. Никакой свадьбы не будет! Это она знала точно и не шевельнула бы пальцем даже под угрозой полного разрыва с сыном. Но и ему не пойдет на пользу проклятье матери. А ей придется его проклясть, как бы она его ни любила, отсечь гниющую ветку, пока не сгнило от нее все дерево рода. Сейчас, когда она было перевела дух, держава Русская опять оказалась под угрозой из-за ссоры тех, на ком держалась – доблести и мудрости, отваги и опыта.

«Хочешь, я ее задушу?» – не так давно сказал ей Мистина. Не напрасно ли она тогда не ответила «да»? Доводы рассудка от упрямого молодого князя отскакивают, как горох от стены.

Оставалась еще одна надежда. Потянуть время – а там княгиня сможет побить судьбу тем же оружием, каким та нанесла ей этот нежданный удар.

* * *

Перемена в Малуше, так поразившая Святослава, произошла, конечно, не в тот день, когда он ее заметил. Она подготавливалась больше года – пока Малуша, взрослея, постепенно осознавала, кто она такая и куда ей идти. Тонкий белый поясок лишь завершил начатое, но теперь возврат к прошлому был невозможен. О том говорило даже имя, которым Святослав теперь ее звал – Малфредь. Это имя было дано ей при рождении и показывало, что она ведет свой род не только от полянских и деревских князей, но и от конунгов Хольмгарда. Вернув ей это имя, Святослав стер унизительное прошлое, вернул ей то, что было им же отнято десять лет назад.

От Горины они поехали назад, на восток. Можно было продолжать гощение, но тогда Святослав не успел бы вернуться в Киев до Карачуна – они и так забрались слишком далеко на запад, у них едва достало бы времени вернуться. Поэтому они просто ехали к Днепру через междуречье Рупины и Роси, останавливались в полянских городцах, пировали там с местными старейшинами, собирали «сорочки», принимали дары и двигались дальше. От устья Роси поехали по Днепру вверх, до Киева. Везде Святослав говорил о Малуше, как о своей жене. Он не скрывал, кто она такая, и люди дивились этому неожиданному союзу. Одни радовались, надеясь, что теперь, когда Володислав деревский мертв, а его дочь стала женой киевского князя, вражда полян с древлянами утихнет; другие смотрели недобро, считая даже за обиду, что Святослав сажает рядом с собой древлянку. «Это что же, теперь она княгиня наша будет? – с недовольством спрашивали поляне у гридей. – Деревского роду жена? Это же они – верх теперь над нами взяли, что ли? В ратном поле не вышло – на постельнике отыгрались?»

Но Святослав к ворчанию не прислушивался, а Малуша ничего не замечала. К ней пришло то счастье, о котором она мечтала столько лет. Она обрела волю, Святослав полюбил ее и взял в жены; Горяна уехала из Киева навсегда, место хозяйки за его княжеским столом освободилось и ждало ее. Малуша уже видела себя не просто его женой, но молодой княгиней – ее высокий род тому способствовал, а положение больше не препятствовало. Никогда в жизни грудь ее не дышала так глубоко и вольно. Эта темная пора, самые короткие дни года, были полны для нее жара любви и счастливых надежд; она жалела лишь о том, что никто из рода ее – отец, мать, дед – не видят ее сейчас и не могут разделить ее радости и чести.

Каждое утро она просыпалась с боязнью, что это счастье ей лишь приснилось.

В Киев они приехали поздно вечером. Толпы народа собрались встречать князя – везде горели факелы, освещая удивленные и радостные лица, раздавались крики. Малуша ехала среди дружины, позади Хольгера, телохранителя – сама она еще слишком плохо справлялась с лошадью, ведь ее не учили ездить верхом. Из народа мало кто ее заметил, но она чувствовала себя не так, как прежде, когда оружники Эльги возили ее на торг или в церковь. Теперь она проезжала по стольному городу как госпожа.

Княжий двор, куда она раньше наведывалась изредка, навестить свою тетку Горяну, вместе с Эльгой, реже – одна, сейчас показался ей новым – ведь теперь это был ее собственный дом. Святослав велел ей устраиваться в «Малфридиной избе», где раньше жила Горяна – в старой княжьей избе он жил со своими телохранителями. К счастью, Горяна забрала не все свои пожитки, иначе было бы не на что лечь.

– Я ж матери передавал! – бурчал усталый и недовольный Святослав. – Что приеду с тобой. Что же она не приготовила ничего?

Малуша догадывалась, что Эльга могла не случайно, не по недосугу пропустить мимо ушей распоряжения сына. Княгиня не хотела этого брака и едва ли переменила свое мнение. Но это мало тревожило Малушу. Когда на ее стороне был сам Святослав, она не боялась даже его мудрой и славной матери.

– Успеем приготовить! – смеялась она, потирая озябшие руки возле горячей печки: жилые избы челядь протопила к их приезду. – Ты – князь киевский, все будет, как ты хочешь.

– А как я хочу? – Святослав подхватил ее и оторвал от пола.

– Как я хочу!

Смеясь, Святослав поцеловал ее. Теперь это уже была не мышь из поварни, ходячая подставка для блюд – это была женщина, которую он желал.

Наутро выяснилось, что никаких распоряжений насчет свадьбы Эльга княжьей челяди не передавала, ни о каких приготовлениях, кроме обычных, которые делаются перед пирами в честь солоноворота, тиуны и ключники не слышали. И за весь день Эльга никого не прислала – даже о здоровье сына спросить.

– Мы свадьбу на пиру первого дня справим, – сказал Святослав. – Чего два раза одно дело делать?

Малуша расширила глаза – в солоноворот не женятся. Но к чему спорить? Со Святославом она не боялась даже зимней тьмы и всех ее духов. Как он сказал – так и будет.

День прошел в суете – как всегда после возвращения дружины из дальней поездки. После дороги Малуша чувствовала себя очень усталой – хотелось лежать весь день и не шевелиться, но ликование и торжество, что наконец-то она вошла сюда как хозяйка, поддерживали в ней бодрость. Первым делом она затребовала все ключи – Святослав велел, чтобы ей все дали, – и отправилась осматривать припасы и хозяйство. Дело это было ей привычно, и она нашла, куда свои умения применить. Горяна хозяйством занималась мало – только чтобы не голодать, а мысли ее были отсюда далеко, и много накопилось всякого непорядка. За первый же день на новом своем княжеском хозяйстве Малуша так устала, что собралась спать, еще пока Святослав с отроками сидел в гриднице за пивом.

Когда она в последний раз проходила через двор, ворота отворились и во двор въехали три всадника. Фигура первого – рослого молодого мужчины – что-то ей напомнила, и вспыхнуло некое знакомое чувство: когда-то она уже следила за этой фигурой в седле, и тогда это зрелище ее радовало… К приехавшим подошли гриди с факелами, всадник наклонился, о чем-то спрашивая, отсвет огня упал на его лицо…

Торлейв! Пестряныч-младший, сын Хельги Красного! Снег на околыше шапки – это щипаный бобер, дорогой мех для высокородных, – снег на завитках светлых волос… Малуша не видела Торлейва несколько месяцев, а казалось – несколько лет; он вроде бы остался тем же, но как-то неприметно изменился… или изменилась она и теперь смотрела на него другими глазами?

От неожиданности Малуша вздрогнула и подалась назад. Все это долгое – для нее еще более долгое – время она не вспоминала о Торлейве и теперь смутилась. Хотя в чем он мог бы ее обвинить? Что не стала отказываться от верного своего счастья ради того, чему все равно не бывать?

Да и нельзя же ей прятаться от него всю жизнь. Он теперь как тот город на вершине горы, из Библии – его всяк увидит.

Торлейв тем временем соскочил с седла, отдал повод отроку и направился к княжьей избе. Малуша стояла у него прямо на пути. Она могла бы уйти, в сумерках он не узнал бы ее так сразу, даже если бы заметил. Но осталась стоять. Чем раньше она поздоровается с ним не как бывшая ключница и бывшая невеста, а как будущая княгиня, тем будет проще.

Торлейв приметил некую деву, что застыла у него на дороге – как будто ждала. За несколько шагов он взглянул ей в лицо… и замер, словно взгляд на ее лицо сковал его чарами.

Он-то вспоминал о Малуше в эти месяцы, несмотря на все превратности дороги. Но был уверен, что она сейчас во Вручем – ведь княгиня собиралась отослать ее туда. И вот она здесь? Снова в Киеве, но не у княгини, а почему-то у Святослава? Это не морок? Что ей здесь делать?

– Будь жив, Пестряныч! – произнесла Малуша, и голос ее звучал как-то по-новому: дружелюбно и все же отчасти свысока. – Как поживаешь?

– Малуша… – Торлейв сглотнул. Вид у него был изумленный. – Ты откуда взялась? Почему ты здесь? Да еще почти ночью!

– Теперь это мой дом, я здесь хозяйка, – ровно ответила она.

– Как?

– Я… князь меня в жены взял.

– Взял? – Торлейву вспомнился разговор с Эльгой перед его отъездом. – Но ведь княгиня… ты должна быть у деда твоего…

– Я была у деда. А потом… судьба меня опять к князю привела, и теперь он мой муж. Такова его воля, и мне от счастья своего бегать не годится, – в мыслях Малуши мелькнули невысказанные обвинения. – Ты прости… что так вышло, – великодушно добавила она. – Мы было одно загадали, а у судьбы иное напрядено оказалось. Теперь я – Святослава жена, а с тобой будем дружны, как при нашем родстве пристало.

– Вот как… – У Торлейва вдруг сделался отстраненный взгляд. – Княгиней хочешь быть…

– А чего же мне не быть княгиней? – Малуша вскинула голову. – Я давно уже не раба, а родом я иных княгинь не хуже.

Она по-прежнему была одета в простой кожух, а на волосы от снега накинула некрашеный шерстяной платок. Но в ее прямом стане, в гордо вскинутой голове, в горделивом лице и правда сквозило княжеское достоинство, и Торлейв умел его оценить.

– Так это верно… что ты сама захотела за него идти? Он не принуждал тебя? И ты не из страха…

– Нет, не принуждал. – Малуша понимала, что это признание Торлейва ранит, но неужели из-за этого ей следовало лгать?

И ничего не добавила. Торлейв сам поймет: как он ни хорош, а с князем молодым ему не тягаться.

Он смотрел ей в лицо, будто выискивал хоть малые проблески сожаления. Да, он не князь… но он готов был полюбить ее простой ключницей. Неужели ни любви, ни благодарности у нее в сердце не осталось?

Но нет. Страстная любовь горделива и жестока: упиваясь своим торжеством, она хочет, чтобы отвергнутые в полной мере ощутили свое унижение и своим ничтожеством оттенили величие истинного избранника.

– Ну… – Торлейв криво улыбнулся, – пытай свое счастье… княгиня. А я пойду, у меня к Святославу дело.

Он слегка поклонился – в поклоне его Малуше почудилась издевка – и пошел в старую избу, куда ему указали гриди.

Малуша невольно смотрела ему вслед, пока он не исчез за дверью. Вдруг ощутив, что сильно замерзла, она повернулась и побежала к себе, в Малфридину избу. Но и там, в тепле, еще долго не могла унять дрожь. Зачем Торлейв приехал? Что у него за дело к князю – он ведь не из Святославовой дружины. Эльга прислала? Да, наверное: ведь Святослав еще не виделся с матерью после приезда, Эльга прислала братанича пригласить сына на завтра к себе или уведомить, что сама прибудет…

Все было просто и понятно. Никаких загадок, никаких причин тревожиться. Но тревога не проходила. Ложась спать, Малуша все мучилась: спросить о Торлейве у Святослава, когда он придет, или не надо? Или не стоит упоминать о его бывшем сопернике – радости ему такой разговор не принесет…

Так ничего и не решив, она поневоле заснула. А потом, проснувшись в темноте – потянуло облегчиться, в последние ночи с ней это бывало, – удивилась, что Святослава нет рядом. Прошлую ночь он спал с ней здесь, в Малфридиной избе, но сегодня не пришел. Где же он? Малуша села на постели, еще раз пошарила возле себя. Она была одна, только сопели на полатях две челядинки. Они остались от прежнего хозяйства, но Малуше не нравились – неряшливые, распущенные девки, ленивые до работы, зато всегда готовые пошалить с любым из гридей. Она собиралась при первом же случае завести себе других служанок – таких же опрятных, миловидных, скромных и работящих, как у Эльги.

– Эй! – крикнула она. – Девки! Липка! Багулька! Проснись!

– А-а? – донеслось с полатей.

– Проснитесь, куры ленивые! – Учиться разговаривать с челядью Малуше не приходилось. – Подите узнайте, где князь! Неужто еще не лег?

Казалось, уже глубокая ночь, и отсутствие Святослава навевало жуть – будто его вовсе нет на свете, будто он сгинул в море мрака…

Послышалась возня и сердитое перешептывание – девки спорили, кто пойдет, пихали одна другую.

– Живее! – прикрикнула Малуша. – А то сейчас толкачом сгоню, босиком у меня по снегу побежите!

В темноте заскрипели доски – какая-то полезла вниз. Долго искала в темноте свои черевьи и свиту. Наконец скрипнула дверь, дыхнуло свежим холодом снаружи – Малуша быстро укрылась одеялом. Одеяло наконец-то у нее было кунье, истинно княжеское – Святослав велел принести еще вчера.

Девка поговорила с дозорными во дворе, вернулась.

– Князь спит давно, у себя с отроками, – доложила она. – Можно лечь? Или еще куда идти?

– Спите, – с досадой позволила Малуша.

Сходив до бадьи – ее велела на ночь принести и поставить в углу у двери, – Малуша тоже легла, но глаз не закрыла. Душу залила обида и тревога. Почему он не пришел? Вся ее жизнь теперь была сосредоточена на Святославе, и то, что он мог о ней забыть или почему-то еще отказаться быть с ней, больно ранило. Но может, он просто засиделся, не захотел ее тревожить? Да лучше бы уж потревожил! Разве она не обрадовалась бы его приходу в какой угодно поздний час! Остаться одной было горько и страшно. Она ведь надеялась, что теперь, когда Святослав принадлежит ей, никогда больше не останется одна!

И грызло неприятное чувство: это как-то связано с появлением Торлейва. Но чего такого он мог сказать Святославу, чтобы оттолкнуть от нее? Что между ними было – Святослав и так знает, скрывать вроде нечего…

Утром Малуша встала даже раньше обычного. Сразу по пробуждении в голове всплыли две мысли: первая – что солоноворот завтра, и вторая – о Святославе. Она плохо спала и теперь чувствовала себя нехорошо: в теле ощущалась неприятная дрожь, слегка мутило. Однако лежать и ждать не было сил – она всю ночь не могла дождаться, когда же наступит утро. Это утро еще ничем не отличалось от глухой ночи, однако Малуша встала и оделась. Выбила огонь, зажгла свечу, потянула за косы спящих лентяек, чтобы скорее растопили печь. Сама накинула старую свиту – Святослав приказал сделать ей хорошую шубу, как прилично княгине, но та еще была не готова, – и вышла на крыльцо.

Возле гридницы горели факелы. После духоты избы плотная свежесть раннего зимнего утра, насыщенная запахом снега, едва не сбивала с ног. Малуша глубоко вдохнула, надеясь, что от воздуха дурнота пройдет. И правда, сразу стало легче. Она взглянула на княжью избу, и тут же там отворилась дверь. По крыльцу простучали шаги нескольких человек. Раздались голоса – и в одном она узнала немного глуховатый голос Святослава.

Придерживая на груди свиту, Малуша пробежала по свежему снегу. У коновязи мельком заметила три-четыре лошади – те мотали головами и испускали длинные струи пара из ноздрей. Были оседланы – кто-то собирался в путь.

– Святша! – Вспрыгнув на крыльцо, Малуша подбежала к нему. – Будь жив! Почему ты не пришел? Куда собрался в такую рань?

– Будь цела. – Святослав наклонился и поцеловал ее; она прильнула к его груди, и даже холод был неважен. – Съездить мне надо…

– Куда?

– К матери.

– Так рано? Да у нее спят еще! Случилось что-то?

– Да… – Святослав отвел глаза. – Кое-что…

– Что? Она захворала?

– Да нет…

– Ну так что же? – Малуша ничего не понимала.

– Погоди, – Святослав сжал в ладони обе ее руки и снял со своей груди. – Приеду – потолкуем. Иди в избу, простудишься.

Он сошел с крыльца и направился к коновязи. Стягивая на груди свиту, Малуша смотрела, как он садится в седло, как вслед за гридями проезжает к воротам, как открываются створки, как исчезает за ними помахивающий хвост его коня… Ну вот, как она и думала. Торлейв передал ему некое известие от княгини, и теперь он едет к матери… Мало ли что здесь могло случиться, пока князь в гощении был, но ей-то тревожиться нечего…

Голова замерзла, снова пробрал озноб. Пора в избу, так и застудиться недолго.

Малуша сделал несколько шагов к своему крыльцу, как вдруг внутри все вскипело, по коже хлынула волна жара – и ее вывернуло на снег.

* * *

На дворе у Эльги, когда Святослав туда приехал, и правда еще все спали. В эти дни княгиня разрешала челяди и прочим вставать позднее, чтобы сократить бесконечно длинное темное утро. Гостя не сразу впустили во двор – сонные дозорные не верили, что сам князь, после гощения не видевший мать, явится к ней в такое время, когда весь город еще покоится в глухом сне, будто зачарованный, даже псы не лают. При свете факелов на широком дворе были видны цепочки следов поверх ровного покрывальца свежего снега – это прошла на смену последняя предутренняя стража. Святослав проложил новую дорожку – к крыльцу жилой избы. Постучал.

И здесь открыли не сразу.

– Кто там? – спросил сонный голос Инчи.

– Это я, князь, – хмуро ответил Святослав. – Отвори. Матушку мне надо повидать, – пояснил он, когда дверь открылась. – Сейчас.

– Но она не встала еще! – Инча сама была в кожухе, накинутом поверх сорочки.

– Я лежа с ней поговорю! Пусти!

Оттерев плечом изумленную служанку, Святослав прошел в темную избу. Кто-то вскочил с постельника, разостланного на полу, и передвинулся к двери спального покоя. Святослав не видел в темноте, кто это, но догадался.

– Света сделайте, жма! У парней на дворе огня возьмите, чтобы не возиться.

Инча сунула ноги в какую-то обувь и выскочила наружу. Другая служанка, вовсе в одной сорочке, скользнула в дверь спального покоя.

– Матушка! – крикнул Святослав через дверь. – Мне тебя видеть надо. Прямо сейчас.

– Что такое? – донесся голос Эльги. – Пожар? Обры набежали?

– Почти.

– Феотоке Парфене… – Эльга сонно вздохнула, – я сейчас выйду…

– Дай я войду!

– Нельзя, я не прибрана.

– Да жма! – Святослав в ярости стукнул кулаком по стене. – Я знаю, что там Свенельдич! Я десять лет знаю, мне плевать! Поговорить надо, некогда круги водить, жма! Впустите меня!

– Заходи, – после краткой заминки сказала Эльга.

Со двора вошла Совка с горящей лучиной, зажгла свечу на столе, понесла ее в спальню. От двери на Святослава хмуро взирал растрепанный Брезнец – телохранитель Мистины. Святослав прошел мимо него, сняв кожух, чтобы не нести холода в теплое помещение. Эльга, в сорочке, сидела в постели, приглаживая непокрытую голову с заплетенными косами и протирая глаза. Мистина лежал у нее за спиной, на боку, опираясь на локоть и без малейшего смущения глядя на молодого князя.

Конечно, для Святослава их близкая связь не была тайной уже лет десять. Но Эльга тщательно оберегала свое достоинство и надеялась, что для такого бесстыжего вторжения у сына есть весомая причина.

Бросив на них хмурый взгляд – так и думал! – Святослав сел на большой ларь и свесил руки меж колен.

– Будь жив, сынок. – Эльга завернула косы вокруг головы и надела повой, чтобы хоть волосами не светить. – Вчера не жаловал, а нынче спозаранок прибежал. Что стряслось? Двор сгорел?

Голос ее был холоден – никакой материнской радости после долгой разлуки. И Святослава это не удивило.

– Да вот-вот загорится, – мрачно ответил он. – Ты же знаешь… что я Малушу привез?

– Слыхали мы о таком деле, – с той же холодностью ответила Эльга. – Только я поверить не могла.

– Но ты знала, что я ее у Етона, навьего этого выкидыша, из рук вырвал? – с досадой воскликнул Святослав. – Я же еще тогда говорил тебе! Я ее не возьму – другой возьмет, хрен какой-нибудь пернатый! Етон хотел ее взять и за стол деревский воевать! Теперь уж хоть через нее других князей там не заведется!

– Блуд тебя взял! – Эльга с гневом взглянула ему прямо в глаза. – Ты забыл, что вы в родстве? У вас пятое колено через Сванхейд! Вам нельзя жениться! Ни по какому закону нельзя – ни дедову, ни христианскому! Это кровосмешение! Узнают люди, что ты с ней живешь – возмущение в народе будет! И я не стану вмешиваться, объясняйся как знаешь!

– Прияна приезжает! – бухнул Святослав. – Вчера Пестряныч-младший сам ко мне примчался, он ее привез. Она в Вышгороде сейчас.

Эльга промолчала. На эту помощь она и рассчитывала и сейчас поняла смятение сына. Потому он и прибежал к ней до рассвета, хотя и знал, что здесь его ждут жестокие упреки.

– Ты сам ее позвал, – обронила она.

– Ты меня надоумила, – буркнул Святослав.

– А ты разве не хотел ее вернуть?

– Хотел…

– А сейчас хочешь?

Святослав не ответил, лишь слегка повел рукой с зажатой шапкой.

Он хотел вернуть Прияну. События на Горине отодвинули ее из памяти, но при одном звуке ее имени в душе ожили прежние чувства, надежды и влечение. Образ первой жены, той, что затронула его довольно жесткое сердце, вот уже четыре года занимал красный угол его души, и Святослав не мог допустить мысли, что ее там сменит другая. Борьба за ценную добычу внушила ему охотничий раж, юная прелесть Малуши увлекла на какое-то время, новизна прельстила, но весть о Прияне разом все расставила на места: здесь главное, а здесь забава…

– Она ведь сказала… не приедет, пока здесь у меня жена княжьего рода, – напомнил он чуть погодя. – А Малуша… она княжьего рода.

– Все как два года назад, – ровным голосом заметил Мистина, будто его это никак не касалось.

Ну да. Все вышло как с женитьбой на Горяне. Но даже Святослав, не отличавшийся мягким сердцем, не мог представить такого оскорбления Прияне – она приедет по его же зову, по обещанию, что другая жена удалена, и найдет здесь еще одну «другую жену», да из той же самой семьи!

В спальном покое повисло молчание.

– Что делать-то? – нарушил его Святослав.

Он затем и приехал, чтобы задать этот вопрос. Что-то решать нужно было немедленно – времени «водить круги» судьба не оставила. Всю ночь после известия от Торлейва князь не мог заснуть. Не пошел к Малуше, чтобы не выслушивать ее тревожные вопросы, решительно не зная, что ей отвечать. Но и сам за всю ночь так ничего и не придумал.

– Ты хочешь, чтобы Прияна вернулась к тебе?

Святослав помедлил, помахивая шапкой между колен. Потом обронил:

– Хочу.

Этим кратким словом он сделал выбор. Одной из двух молодых женщин даровал честь и счастье, а другой – бесчестье и горе. Но этот выбор сделать он был должен, потому что дар, к которому они обе стремились, был только один. Неделимый. В противовес многим другим мужчинам, Святослав давнюю прочную привязанность предпочел новой, едва возникшей и еще не успевшей стать привычной. Он сам понимал: будь Прияна с ним все это время, он и не глядел бы на других.

– Ты дашь мне слово навсегда от нее отстать, если я тебя вызволю?

– От нее? – Святослав бросил на мать короткий вопросительный взгляд.

– От Малуши. Пойми, любезный мой, – Эльга слегка наклонилась к нему, – это кровосмешение, и я его в роду не потерплю. Будешь упорствовать – мы совсем поссоримся. И род от тебя откажется, и чадь возмутится. Скажут, коли князю можно, то и всем можно на сестрах жениться, а того боги не позволяют.

– Кровосмешение! – Святослав бросил досадливый взгляд на нее, потом на Мистину. – Будь я такой невежа, чтоб мать попрекать…

– Ты свою мать должен на руках носить. – Мистина сел в постели. Пришло время высказаться открыто. Одеяло соскользнуло, и Святослав невольно бросил оценивающий взгляд на мышцы его груди и плеч. – Если бы она не заботилась о тебе больше всего на свете, больше, чем о себе, я уже десять лет был бы твоим отчимом. Не говоря уж о том, что я мог вытеснить Ингвара из Киева еще двадцать лет назад, после первой греческой войны.

Святослав подался вперед, широко раскрыв глаза, – об этом он ничего не знал.

– Я тоже княжеского рода по матери и в родстве со Скъельдунгами через отца. Если бы я захотел – и если бы она захотела, – я давным-давно сидел бы на Олеговом столе. А ты считался бы наследником – самое лучшее. Если твоя мать не предпочла бы кого-нибудь другого… более благоразумного. Но она предпочла твоего отца и тебя. Потому что все годы, и в юности, и после, думала о благе державы и рода более, чем о своем собственном. И если тебе это благо хоть сколько-нибудь дорого – слушай и исполняй все, что она скажет. Тогда она вытащит тебя из этого болота. Еще раз.

Святослав не поднимал взора, кусая губы.

– Прияна завтра приедет? – спросила Эльга.

– Она хотела, чтобы я ее встретил, – так же не глядя, ответил Святослав.

– Поезжай. А Малушу мне сюда привези. Прямо сейчас. Я все подготовлю – отошлю ее пока в село, в Будутино, чтобы на глаза не попадалась и разгоровов не вызывала. Лучше всего ей там и остаться. Чтобы ни ты, ни Прияна ее больше не видели. А челяди и отрокам сам накажи, чтобы при госпоже языки придержали. А в городе… поболтают и перестанут.

– Эка невидаль! – с мягкой насмешкой добавил Мистина. – Спутался господин с ключницей, о чем говорить?

– Ты… – Святослав бросил на мать взгляд исподлобья, – приезжай за ней сама… за Малушей. Или пришли кого из своих.

– Я пришлю, но ты сам должен сказать Малуше, что ей придется уехать. Иначе она может не поверить, что ее по твоей воле увозят.

Святослав дорого дал бы, чтобы ему не пришлось заверять Малушу в своем согласии с ней расстаться. Но выхода не было. Он молча встал и вышел, не взглянув на тех двоих.

* * *

Все двенадцать дней праздников солоноворота Малуша провела в Эльгином селе, где княгинина челядь растила скот и птицу, ловила рыбу и выращивала разный овощ. Малуша и раньше часто бывала здесь – и с княгиней, если та приезжала приглядеть за работами, и одна, если ее посылали за каким-нибудь припасом. Ее поместили в хозяйской избе и обеспечили всем нужным. С ней осталась Деянка – средних лет женщина, из ближних служанок Эльги, молчаливая, ровная в обращении. Она прислуживала Малуше, как госпоже, и не заводила с нею лишних разговоров. Но Малуше и не хотелось ни с кем разговаривать. Ни с кем на свете. Она не замечала даже гуляний и веселья в селе и окрестных весях; прямо под оконцем ее резвились ряженые и пелись песни, но она могла думать только об одном. Вот сейчас Прияна водворилась на Щекавице. Телохранители полетят из жилой княжьей избы лебедями, те две распустехи отправятся в дружинный дом, где им самое место, а Малфридину избу займут служанки Прияны, вычистят там все… Или Эльга уже приказала вычистить до приезда старшей невестки. Прияна, хоть смолянка и язычница, всегда была ее любимицей, Эльга предпочитала ее даже Горяне, христианке и своей родственнице… Молодая княгиня живо наведет свои порядки – ведь два года назад это и был ее дом. А память о случайной гостье, которая воображала себя там хозяйкой, и то всего один день, растает, как тают ночные тени при восходе солнца.

В недолгое время своего торжества Малуша не думала о Прияне: вырвавшись из неволи, стала считать себя достойной соперницей для кого угодно. Так почему бы Святослав не мог предпочесть ее, более молодую и даже более знатную?

Оказалось – не мог. Было что-то еще, кроме рода и положения, и этим чем-то Прияна владела уже четыре года. Пусть у нее сын, Святославов первенец…

– Ты, похоже, тяжела, да? – дней через семь как-то утром спросила ее Деянка. – Я вижу, тебе все неможется да мутит по утрам.

Малуша молчала. Она думала, что мутит ее от тоски. Тяжела… но как… свадьбы же не было. То, что у нее на глазах десять раз случалось с другими челядинками, никак не могло случиться с ней!

– Когда «краски» были? – снова спросила Деянка.

Малуша еще помолчала. Захваченная всеми бурными событями, она забыла о счете дней. Да ведь… в дороге были «краски», когда ехали из Вручего хоронить отца. Вот тогда незадача приключилась – и так тяжело весь день сидеть на лошади, позади седла у дедова отрока, а еще и это – живот болит, между ног мокро, хоть два локтя ветошки подложи под старую сорочку. Хуже злополучья не придумаешь… как ей тогда казалось. А с тех пор прошло… да уж месяца полтора или чуть больше.

Однако, обдумав дело, Малуша приободрилась. Если она понесла, если у нее родится сын, то она и в этом сравняется с Прияной. И, может быть, Святослав еще обратится сердцем к ней…

Прошло десять дней, а она все не верила, что ее удалили навсегда. Святослав во время их короткого, но мучительного объяснения дал понять, что не ждал Прияну и не знает, как свести их в одном доме. Он вроде бы хотел спрятать Малушу на время, пока все как-то устроится… может, он объяснится с Прияной. Может, та согласится, чтобы у него было две жены одновременно. Или даже… обидится и опять уедет. Малуша все еще верила, что ее мелькнувшее счастье вернется, опять покажется из-за набежавшей тучки. Уж слишком долго и трудно она шла к нему и слишком внезапно его у нее отняли. Если бы не эта вера, у нее, наверное, сердце разорвалось бы.

А где-то там, глубоко внутри нее, на живом сокровенном ложе, неведомо и неприметно для нее самой уже начало биться новое сердце будущего человека…

* * *

– Она беременна.

Эльга сидела у стола, подперев щеку рукой. Закончились длинные зимние праздники, жизнь пошла своим чередом. Давно в Киеве не было такого хорошего, веселого Карачуна. Эльга принимала гостей у себя, Прияна – на княжьем дворе. Весь Киев валил туда – посмотреть на вернувшуюся княгиню. Двухлетнее изгнание не сказалось на красоте Прияны: в свои двадцать лет она находилась в расцвете, и когда она сидела в Олеговой гриднице рядом со Святославом, а меж ними помещался их первенец, трехлетний Ярополк, миленький здоровый мальчик – это было зрелище из счастливого конца предания, когда отважный витязь получил свою Зарю-Зареницу и княжий стол в придачу. О мимолетном увлечении князя материной ключницей никто не вспоминал – и впрямь, эка невидаль? Не пропадать же удалому молодцу, пока жены дома нет.

Прияна, похоже, ничего и не знала. Святослав строго наказал всем не болтать и надеялся, что если эта злосчастная повесть и всплывет, то попозже, когда уже уйдет в прошлое и станет не страшна.

– Чему дивиться? – ответил Эльге Мистина. – У нее и мать, и прабабка на зависть плодливы.

Однако он понял важность этого известия – судя по тому, что встал и стал прохаживаться по избе, по привычке разминая плечи, будто перед поединком.

– Она беременна от своего родича. Мой сын сделал дитя своей двоюродной племяннице. Рабыне, моей служанке… пусть и бывшей. Пока они просто любились, это еще было полбеды. На Купалиях, сказывают, и похуже бывает. Но дитя… Его уже за пояс не заткнешь. Это сын князя. И заодно двоюродный внук. За что мне такой позор?

Эльга не ждала ответа на свой вопрос от Мистины, она сама знала несколько ответов. Чуры вновь обрушили на нее свой гнев. За давний ее побег и убийство Князя-Медведя – воплощенного прародителя всех северных кривичей – вновь и вновь наказывают раздором внутри рода. С тех пор прошло двадцать пять лет, но разве это срок для чуров, живущих в вечности? Он надеялась, что вода крещения смоет с нее это проклятье… ну а что, если это кара от бога за ее немалые прегрешения? Она закрыла глаза и помотала головой. Никуда не уйти от бед. Куда ни глянь – глухая чаща и в ней волки воют. Двадцать пять лет она боролась, пытаясь вырваться из этой чащи на простор. И порой ей казалось, что все – удача, победа. Ведь какой удачный был год – с Оттоном все получилось, с греками получилось, с наемниками, с Адальбертом, даже Володислав деревский сгинул наконец! А потом случается нечто такое… вот опять. Но этот позор всего хуже.

Дружеская рука легла ей на плечо и ласково сжала. Эльга подняла глаза к лицу Мистины.

– Надо ее убрать отсюда, – мягко сказал он. – Пока никто больше не знает про дитя.

– За море Гурганское? – безнадежно предположила Эльга.

– Ты ведь не согласишься. К Олегу пытались уже отсылать – там ее злая судьба нашла. Надо подальше куда-то.

– У нее есть мать. Предслава.

Они помолчали, пытаясь вообразить Малушу в далекой Плесковской земле. А также всех своих близких, кто там жил. Это достаточно далеко, чтобы вынашивание и рождение этого дитя позора прошло незамеченным для Киева. Ведь за эти два года оттуда не доходило никаких вестей…

– Нужно везти ее сейчас, этой же зимой, – нарушила молчание Эльга. – Пока ничего не заметно. Она должна исчезнуть из земли Полянской, чтобы и помину не было. Даже Олегу я потом скажу… когда она уже будет там. Доверила ему… да не уберег! – в досаде бросила она.

И вздохнула. Против судьбы идти что против реки – все равно снесет. Уж как она старалась, чтобы от Малуши не было вреда – судьба пришла, за печкой нашла.

– И вот теперь ее надо будет поскорее выдать замуж, – добавил Мистина.

– Это еще зачем?

– Затем. Она не была рабыней, когда зачала это дитя. Ты освободила ее еще до этого. И Святослав месяц возил ее по городцам и везде называл своей женой. Даже вернул ей княжеское имя. Это будет ребенок князя и его свободной жены – пусть и хоти. Нужен тебе такой наследник, а нашим двум мальцам – такой соперник? От зачатия проклятый?

– Ежкин пень…

– А если быстро выдать ее замуж, то он родится как сын ее мужа. И позора никакого не будет, потому что это будет не сын Святослава.

– Ой божечки! – Эльга встала и широким движением обхватила Мистину за шею. – Серый волк ты мой! Что бы я делала без тебя!

– Ну вот! – Он обнял ее. – А бранилась, что уж больно я хитромудрый…

– Я сама ее повезу, никому больше не доверю! Ты поедешь со мной? – Эльга отстранилась и с надеждой взглянула ему в лицо.

Она чувствовала в себе силы и дальше бороться с недолей, но куда ей без него – без своего щита, меча, дорожного посоха? В его лице с горбинкой от давнего перелома на носу ей и сейчас виделся залог помощи и удачи – тех, что не изменяли ей все эти двадцать пять лет. И от этого теплело на сердце.

– Может же кто-то тебя заменить в Киеве на эту зиму?

– Лют справится, пожалуй, – Мистина задумчиво кивнул. – Да и нехудо ему хоть одно лето дома побыть. А то жена измаялась – муж вроде есть, а вечно где-то за тридевять земель.

Они помолчали, прижавшись друг к другу и воображая это долгое путешествие – на другой край обширной своей державы – вдвоем. И думая о том, что застанут на месте.

– Мы должны к ней съездить, – потом сказала Эльга, и Мистина знал, кого она имеет в виду. – А то выходит, что мы просто изгнали и забыли ее… она этого не заслужила.

– Да, – обронил Мистина. – Но едва ли она мне обрадуется. Я чувствую себя сволочью последней… Я не только не останусь с ней там, но и…

– Но и что? – Эльга с тревогой взглянула ему в лицо.

Какое еще зло они могут поневоле принести Уте, сестре Эльге и жене Мистины, которая всю жизнь любила их и беззаветно служила роду, получая взамен почти одно только горе?

– Если я не сильно обсчитался, то Витяне уже пятнадцать лет, пора ее выдавать. У меня уже был разговор… не поверишь, с Вуефастом. Последний-то, младший, у него не женат, семнадцать лет, в самый раз ей. А Велераду шестнадцать. В такие годы уже расстаются с кормильцем и слушают только отца. Что ему делать в том… вашем Варягине? Даже Свеньке уже десять. Можно было бы его оставить еще на пару лет с матерью, но как знать, сумею ли я съездить туда через два года еще раз?

– Так с ней останется только Улеб?

– Да. И с ним надо что-то решать. Хотя бы найти ему жену достойную… едва ли он там женился без моего совета, а он ведь со Святшей в одних годах.

Эльга молчала, прижавшись лицом к его груди и прячась от того зла, которое против воли вынуждена причинять самым близким людям.

– Не кручинься! – Мистина погладил ее по спине. – Мы ведь отдадим им Малушу. Предслава обрадуется. И даже Ута – ей опять будет с кем нянчиться. А там… все уладится. Жизнь, она как река – побурлит и опять потечет ровно. Она ведь не может не течь. И пока тебя не положили на краду, никогда не стоит терять надежды.

Эльга не ответила. Она не потеряет надежды, пока у нее есть он, Мистина Свенельдич, ее дух-помощник и ее Сыр-Матер-Дуб.

Потом она вздохнула.

– То дитя злополучное, может, еще вовсе не родится или маленьким умрет. Я про него пока не тревожусь. Как вырастет… если вырастет, там увидим. Я за Святшу беспокоюсь. Думаю: вот помру же я когда-нибудь… сорок лет мне, старая уже. Как он без меня жить-то будет?

* * *

Дней через десять после того, как погасли костры Карачуна, Малушу перевезли в Вышгород. Еще через три дня приехала сама Эльга – при ней был воевода Мистина с тремя десятками оружников и целый обоз разных припасов. Из Вышгорода взяли еще три десятка отроков. Дорога предстояла очень дальняя – хорошо, если успеешь до весны, пока не порушится санный путь.

Тронулись рано утром, еще в темноте. Малуша лежала в санях, укутанная в медвежину. При ней теперь были две служанки, но она едва замечала их заботы. Ее мутило и тошнило каждое утро, да и днем тоже. Хотелось то смеяться, то плакать, накатывал то жар, то озноб. Лежать бы дома… но нет. Ее опять везли куда-то сквозь холод и мрак. Опять она всем мешала. Эльга сказала, что доставит ее к матери, к Предславе. Но Малуша сейчас злилась и на мать, будто та могла как-то иначе устроить ее жизнь. Чтобы всего этого не случилось.

О Святославе никто не упоминал. Теперь Малуша не тешила себя мечтами, будто он ничего не знает, а как узнает, так помчится сквозь метель на неоседланном коне, чтобы вернуть ее и прижать к сердцу… Ничего этого не будет. Она ему не нужна. Потешился, пока был один, а как жена законная вернулась – забаву побоку.

Эльга еще сказала, что скоро выдаст ее замуж за хорошего человека, чтобы чести ее и семьи никакого урона не было. А через года три-четыре уже никто не догадается, что дитя было зачато до свадьбы от совсем другого человека. И будешь, дескать, жить-поживать, добра наживать…

Эту речь Малуша слушала хмуро и ничего не отвечала. Больше она уж не чадо и сказками себя баюкать не даст. Но и растоптать себя, как ветошку печную, тоже не позволит. Впредь она будет умнее. Отныне она станет верить и полагаться только на одного-единственного мужчину на свете – на того, кто у нее родится.

Лежа в санях, Малуша, княжна и ключница, просунула руку под шубу и коснулась пальцами белого пояска, под которым неприметно зрела во тьме новая судьба державы Русский. Ее доля соткана на острове Буяне, и воле смертных не под силу ее одолеть. На ней пояс самой Зари – она сумеет выносить свое солнце красное. И выпустить на небо.

Примечания

1

В версту – ровня, пара. (Здесь и далее – примечания автора.)

2

Ско́ты – деньги. От названия арабской серебряной монеты (она же ногата).

3

Восточный путь – общее название земель, лежащих на пути из Скандинавии к Черному морю и дальше. Вообще выражение «на востоке» для скандинавов тогда означало «на Руси».

4

Полукорм – народное название 16 января, Перезимник – 17 января, считался серединой зимы.

5

Первая стрыйная сестра – двоюродная по отцу.

6

Гощение – патриархальный вид поборов, который заключался в объезде князем земель и кормлении его с приближенными. Собственно дань – несколько другое, она накладывалась победителями на покоренных жителей чужой земли.

7

Круги – хороводы.

8

Весняки – деревенские жители; от «весь» – неукрепленное поселение, деревня.

9

Таль – заложники. Взять в тальбу – в залог.

10

Корляг – дорогой меч рейнского производства, по-современному «каролинг».

11

Дерга – самый архаичный вид набедренной одежды: длинная полоса шерстяной ткани, которая обматывалась вокруг талии и закреплялась поясом.

12

Запаска – еще один вид архаичной набедренной одежды, которая состоит из двух полотнищ, надеваемых одно спереди, другое сзади.

13

Блуд взял кого-либо – с ума сошел.

14

В версту – ровня.

15

«Горевая сряда», иначе «печаль» – траурная одежда, носимая в знак скорби после смерти кого-то из близких, белого цвета.

16

О́берег (ударение на О) – охрана, конвой.

17

Византийский хронист Иоанн Скилица пишет, что Константин был отравлен собственным сыном и наследником, Романом. Но, разумеется, люди Романа не могли делать в беседах с иностранцами никаких намеков на это.

18

То есть ни родных, ни близких. Ужики – близкие (от слова «узы»).

19

Поять – взять замуж.

20

Из «Стиха о кукушке» Алкуина. Перевод М. Л. Гаспарова.

21

Из «Словопрения Весны с Зимой», Алкуин. Перевод Б.И. Ярхо.

22

Руги – германское племя, известное с V по VII век. В немецких источниках была тенденция подменять название русов именем ругов, лучше известных в Европе.

23

Из «К Лиутгеру-клирику», Валахфрид Страбон. Перевод Б. И. Ярхо.

24

Тоже из «К Лиутгеру-клирику».

25

Логофет дрома – должность византийского двора, по функциям примерно то же, что министр иностранных дел.

26

Подклад и «живец» – дополнительные приспособления древнего седла, обеспечивающие более удобную посадку (войлок, кожаная подушка, набитая шерстью либо пухом, кожаная полоса между луками седла).

27

Асикрит – секретарь.

28

Из «Прорицания провидицы» (Старшая Эдда), перевод С. Свириденко. Имеется в виду срок, когда мир заново возродится после Гибели Богов.

29

Комплеторий – заключительная молитва после вечерни, после чего бенедиктинский устав запрещал монахам разговаривать.

30

Папас (греч.) – священник.

31

Из «Речей Высокого» (Старшая Эдда) – «Надобно в дружбе/Верным быть другу». Перевод А. Корсуна.

32

Улль – скандинавский бог охоты.

33

Мф. 11, 28:29.

34

Цитата из «Речей Высокого». Перевод А. Корсуна.

35

Намек на скандинавский обычай «хольмганга», что в прямом смысле означает «прогулка на остров» – поединок как способ разрешения любых споров: из-за оскорбления, имущественных претензий и так далее.

36

1 Ин. 4:16.

37

Рим. 9:16, 18.

38

Стрый великий – брат деда.

39

Евангелие от Иоанна. 14:12.

40

Второзаконие. 6:16.

41

Мф. 21:43.

42

Мф. 9:29.

43

Отсылка к «Старшей Эдде», где Один однажды явился под именем Гримнира к конунгу Гейррёду и тот, приняв его за колдуна, велел посадить между двух костров. Конунг, узнав, что пытал самого Одина, тут же случайно пронзил себя своим мечом.

44

Рыбарь – апостол Петр. Над его могилой (в Риме, в бывшем цирке, где он погиб), как считается, возведен алтарь базилики, в которой в 800 году Карл Великий был коронован как император Запада. Базилика существовала с IV по XVI век, сейчас на этом месте – собор Святого Петра.

45

Сокращенный пересказ из «Истории франков» Григория Турского. Перевод В. Д. Савуковой.

46

Див обуял кого-то – о состоянии экстаза.

47

Пс. 58:10.

48

Вуйный второй брат – троюродный брат по матери.

49

Бьючая жила – пульс.

50

«Поло́х!» – тревога.

51

Страбон Валахфрид, «Сапфические строфы». Перевод М. Л. Гаспарова.

52

Пс. 65:10.

53

С Адальбертом дальше все было хорошо. Он благополучно вернулся домой, и архиепископ Вильгельм принял его «как брат брата». В 968 г. Адальберт, тогда уже аббат, был назначен архиепископом вновь образованной Магдебургской епархии, в чьем ведении находились все вновь образованные епархии на славянских землях, и таким образом формально оставался главой Русской епархии, что помогло ему избежать неприятной ситуации (назначение на кафедру было пожизненным). Умер 20 лет спустя, в 981 году, имея репутацию «мужа великой святости».

Content

Елизавета Дворецкая
Княгиня Ольга
Две зари

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Примечания