Эйгенсон Сергей Александрович

Занимательное литературоведение

Сергей Эйгенсон (Марко Поло)

Занимательное литературоведение

Об авторе.

Старый нефтяник, проработал в добыче нефти и газа три десятилетия, в том числе двадцать лет на Самотлоре, служил два года офицером на Дальнем Востоке, с 1998 года живет в США, в предместьях Чикаго. Адрес текстов в Сети http://samlib.ru/p/polo_m/.

МАЛЬЧИШ-КИБАЛЬЧИШ И ДРУГИЕ

1. Удивительная сказка, похожая на историю

Аркадий Петрович Гайдар и его книги расположены так заметно на возвышенном месте в центре советской детской литературы, что всякому хочется подойти и потереться спинкой, как носорогу о баобаб.

Вершиной тут, конечно, является пелевинское эссе о детях-убийцах в произведениях Гайдара – "Полет над гнездом врага". При всей эпатажности оно не скрывает сыновней преданности современного классика классику довоенному. Конечно, в этом чувстве слышны отчетливые подростково-нигилистические критиканские ноты, как и положено повсеместно с момента изобретения Generation Gap и сердитых молодых людей. Но это именно любовь, что особенно заметно на фоне нудных и бездарных попыток всевозможных буровских-куняевых как-то обгадить известного писателя, его книги и биографию.

* * *

Некоторым исключением в списке этих хулительных текстов является солоухинский как бы документальный роман "Соленое озеро". Я, скажем, с детства принадлежу к числу поклонников таланта автора "Капли росы" и здесь тоже ясно вижу следы того же пера. Однако плодовитому владимирцу, по-видимому, повредила именно его писательская талантливость и набранная в предыдущих книжках o грибах, травах и подледной ловле природоописательная инерция. Он чрезвычайно художественно, но сомнительно по достоверности изобразил горнотаежных хакассов и чалдонов в виде грибов с глазами, которые безответно глядят, как их ни за что ни про что мучает жестокий шестнадцатилетний серый волк в знаменитой по иллюстрациям папахе.

Даже самая первичная проверка приведенных Солоухиным ужасных фактов, показывает, что эти факты в большинстве сочинены на скорую руку самим же Солоухиным. В прочем же являют собой часть картины всеобщей жестокости и захлестнувшего в ту пору по Божьему попущению Светлую Росию безумия, где чекисты расстреливают заложников, казаки брата-атамана Анненкова засекают и насилуют непокорные села, романтические вертинские юнкера устраивают погромы, а сибирские основательные мужики раздевают белых офицеров и красных комиссаров догола, чтобы выставить их в комарином болоте. Не дай Бог, когда безумная Велга вырывается из клетки на российские просторы!

* * *

Впрочем, нападки на дедушку-писателя, по большей части, связаны еще и с желанием сказать что-нибудь особенно обидное в адрес его внука-экономиста. Егор Гайдар, конечно, глубоко виноват перед населением РФ уже тем, что зайдя по долгу службы в кладовку и обнаружив там пустоту, он не стал, в отличие от своих предшественников, обнадеживать публику, что все образуется, а бесцеремонно объявил, что в Закромах Родины нынче ничего нету и рассчитывать не на что.

Но вот конкретно я, к слову, и так догадывался, что там – мыши, замаскированные утешительными цифрами на сберкнижках. Так что в тот раз у меня на Егора Тимуровича обиды не возникло. Хотя был период, когда у меня это имя, буквально, навязло в ушах и я иногда желал не подозревающему о том молодому ученому… ну, ничего такого уж страшного, но, по меньшей мере, исчезнуть из поступающих на мою голову сообщений.

Сообщения эти исходили от тетушек моей жены, милых интеллигентных дам из танкостроительной сферы, к тому периоду уже на пенсии, которых связывала полувековая дружба с бабушкой экономиста – вдовой детского писателя Лией Лазаревной, по-семейному – Ралей. Той самой, которая в образе Маруси из "Голубой чашки", как помните, сильно загуляла с приехавшим из Арктики летчиком, что, собственно, и вызвало сюжет знаменитого рассказа. Даже в восьмидесятилетнем возрасте дама не вызывала сомнений, что в свое время – могла! И не только с летчиком, но, при случае, и с капитаном ледокола, чемпионом-шахматистом, укротителем тигров или членом Центральной контрольной комиссии. Ближайшей аналогией я, пожалуй, мог бы подобрать известную Елену Сергеевну Нюренберг-Шиловскую-Булгакову. Да, были люди и до нынешнего времени – просто не было тогда 1-й программы у телевизора, чтобы следить, не отрываясь, за их интимной жизнью. Но ко времени нашего знакомства она уже, конечно, укаталась и проводила пенсионную жизнь с последним мужем, известным тренером по фигурному катанию. Ну, сын – контр-адмирал по газетной части. Внук – аспирант.

Она делилась с приятельницами, а те неуклонно сообщали мне каждую новость об успехах бабушкиного внучка. Что, пока я валяю дурака, изображаю из себя Смока Беллью на просторах Ханты-Мансийского округа, скандалю из-за газовых факелов и лишаю ихнюю любимую племянницу и обожаемого внучатного племянника прелестей московской жизни:

— Егор в крайне юном возрасте окончил аспирантуру и защитил кандидатскую;

— Егор поступил в докторантуру;

— Егор закончил докторантуру и защитился на доктора экономических наук;

— Егор то, Егор сё…

Прекратился этот поток информации только после того, как я, наконец, задал встречный вопрос – не связаны ли такие блестящие успехи ихнего знаменитого Егора с тем, что он более удачно, чем я, женился? Тема была мгновенно закрыта. Тетушки, на самом деле, были очень милые. Они любили, в том числе, и меня, и эти поучительные истории рассказывали без всякого злого умысла. Просто в порядке пробуждения духа соревновательности.

* * *

Постепенно я про него позабыл и был крайне удивлен, обнаружив знакомое имя в газетных заголовках и в качестве объекта искренней, хотя, может быть, и не до конца обоснованной, ненависти со стороны множества людей. Но вообще – это к тому, что считаю себя находящимся в зоне объективности как по отношению к внуку, так и по отношению к дедушке. Стало быть, имеющим право тоже подойти и потереться о монумент.

Меня как раз интересует не "Судьба барабанщика" и не "Школа", а "Сказка о Мальчише-Кибальчише". Когда-то меня чуть не выкинули с одного довольно высокого совещания за заявление о том, что техническая политика нашего отраслевого министерства по обсуждаемому вопросу стоит на позиции именно этого персонажа – Нам бы день простоять да ночь продержаться. Нынче же очень хотелось бы разобраться со всей сказкой – что, кто, куда, откуда?

Если помните, сказка находится в качестве вставного элемента в повести "Военная тайна". Первая публикация сказки, правда, была на два года раньше, чем повести, в достаточно приметном 1933 году, но мы не можем оставить в стороне и рамочную повесть, обстоятельства, при которых сказка рассказывается. Вообще, повесть эта сама по себе примечательна. Начнем с того, что лично я такого лихого начала вообще нигде и никогда не встречал – "Из-за какой-то беды поезд два часа простоял на полустанке…".

Ну, девушка, которая едет в Артек, чтобы отдохнуть и заодно провести там сезон пионервожатой на подмену внезапно заболевшего коллеги – где-то мы недавно читали нечто подобное из жизни, помнится, вампиров.

Однако беда на третьем слове от начала текста… нынешние такого, пожалуй, себе не позволят при всей отвязанности. Но на слове дело не кончается. Идут вдоль сюжета достаточно трагические события, отчасти связанные с неминуемым обострением классовой борьбы в реконструктивный период, а отчасти с проходящей за кадром международной борьбой классов. Жертвой этого всего и оказывается трогательный дошколенок Алька, у которого сначала румынские бояры замучали мать-комсомолку, а под конец повести его самого убил брошенным камнем на горной тропке замаскировавшийся классовый враг. Не будем сейчас обсуждать – с чьей стороны был круче террор на самом деле. Альку в любом случае очень жалко.

А пока он жив, но уже сирота, Алька рассказывает вожатой Натке Шегаловой странную, по собственному определению автора, сказку про Мальчиша-Кибальчиша. А та пересказывает ее октябрятам из своего временного отряда. Сказка, конечно, из ряда вон. Помимо всего прочего – она, при всех сказочных атрибутах, производит впечатление невыдуманности. То есть, конечно, очень заметно, что она прошла по пути к нам через несколько сильных эмоциональных и идеологических фильтров: отставного красного командира, переквалифицировавшегося в советские писатели, одинокого, лишенного материнской заботы, романтического дошкольника и девушки-активистки, находящейся в периоде полового и политического созревания. Это не могло не деформировать исходную историю из Реала по принципу популярной, во всяком случае, на детских вечеринках моего времени, игры в "глухой телефон". Но не до неузнаваемости, так что попробуем сообразить – что же там было сызначала. Если убрать по возможности упомянутые возрастные, гендерные и политические девиации, то в сухом остатке от сказки остается вот что.

* * *

В "дальние-дальние годы, когда только что отгремела по всей стране война", закончившаяся, как известно, победой красных практически с сухим счетом, на одну из окраин Советской России снова нападает "из-за Черных гор" буржуинское войско. На этой окраине, назовем ее пока Кибальчишией, не определяя точно ее местоположение и административный статус, нет гарнизона регулярной Красной армии, ее ближайшие части находятся за горами на удалении двух-трех суток конной почты, то есть трех-четырех сотен верст. Да, кажется, у кибальчишей вообще нет никаких стандартных форм тогдашней советской жизни – военкоматов, ЧК, комсомола, райисполкомов, отрядов ЧОН, коммун и совхозов. Максимум – товарищества по совместной обработке земли и потребительские кооперативы. Такая вот мужицкая идиллия. Беловодье. Опоньское царство. Понравилось бы, думаю, моему деду А. Д. Кузьминых и Александру Чаянову. Мужику и теоретику мужицкого социализма. Даже страшно спросить – а есть ли там и партячейки? Весь партгосаппарат в сказке представлен единолично Всадником (конь – вороной, сабля – светлая, папаха – серая, а звезда – красная). То есть, человек безусловно наш, но конкретно должность его не раскрыта.

Соответственно, против вторгшихся белых реваншистов действует местное крестьянское ополчение. Важную роль в военных действиях, как помните, сыграл юный Мальчиш-Кибальчиш, оказавшийся в критический момент главным военным начальником у местных мужиков. Простим рассказчику-малышу некоторое преувеличение молодости этого персонажа. Естественно это желание приблизить возраст героя к собственному, но если послушать Альку – то Кибальчиш переходит к военному предводительству у красных непосредственно от игры в чижа. И в известном мультфильме он изображен девяти-десятилетним мальчиком, что, все-же, плохо вяжется с командирством. Конечно, не так давно Кампучия, а ныне Уганда с ее "Армией спасения" из насильно уведенных деревенских подростков, показали наглядно, что пацан 12–13 лет может, в принципе, управиться с АК-74. Но ведь не с трехлинейной винтовкой?! Она же весит в полтора раза больше, отдача у нее больше раз в десять, а длина со штыком два с половиной аршина – метр семьдесят в нынешних ценах. Больше среднего роста призывников по Российской империи на два вершка. Ясно, что на деле наш Мальчиш молод – но, все-таки, никак не дитя.[1]

* * *

Собственно, я и сам привел однажды собственному отцу примерно этот довод по поводу как раз Аркадия Гайдара… Дело было именно, что в 1961 году, когда я достиг сакраментального для тогдашней воспитательной пропаганды возраста, в котором классик советской детской литературы командовал полком. По итогам табеля за четверть, украшенного единственной тройкой по поведению, отец проводил со мной домашнюю педагогическую работу. Ну, естественно, дошел до пункта, что вот Гайдар в моем возрасте… а я более увлекаюсь драками после уроков на пустыре и изощренной травлей на уроках учительницы литературы Маргариты Николаевны. Этой-то я никак не мог простить хулы на обожаемую Анну Андреевну, произнесенной, конечно, в рамках учебной программы для восьмого класса, но от этого не менее кощунственной.

До момента, когда прозвучало имя юного комполка, я предпочитал рассматривать ближайшую половицу и не возражать, зная по опыту, что возражения сильно затягивают воспитательный процесс. Но на этом месте не удержался и задал встречный вопрос, что-де: "Ладно, Гайдар командовал полком в 16 лет, а я – нет. Не дорос пока. Но вот государь-цесаревич Алексей Николаевич в значительно более раннем возрасте был назначен атаманом всех казачьих войск и шефом кучи полков. В этом качестве ездил с отцом на фронты Империалистической войны. А вы ж с мамой Митьку (младшего брата) его примером не корите?!"

В общем, как можно было бы предположить сразу, климат нашей беседы это не улучшило. Еще Когелет заметил, что во многом знании много печалей… Вот и в этом случае.

Договоримся на том, что Мальчиш-Командир вряд ли моложе своих воинов и всем им не меньше, во всяком случае, ненамного меньше, чем те самые шестнадцать лет – возраст получения советского паспорта.

* * *

Кроме Всадника и заглавного героя отдельно поименован также Мальчиш-Плохиш, каким-то образом предавший своего вождя. По сказке он случайно наткнулся на место складирования на грунте в ящиках черных бомб, белых снарядов да желтых патронов. Взорвал это все, да и подался к буржуинам за гринкартой ("записали поскорее Мальчиша-Плохиша в свое буржуинство") и конкретной гуманитарной помощью в виде целой бочки варенья да целой корзины печенья. И этот эпизод тоже очень сомнителен, поскольку у грунтового склада боеприпасов, даже с учетом крестьянской анархической вольницы кибальчишского ополчения, обязательно должен был находиться часовой, как и у тоже малодисциплинированных пиратов возле крюйт-камеры. Но что-то такое, очевидно, было. Какую-то козу своему командиру Плохиш, все-таки, устроил. В ходе нашего расследования постараемся разобраться и с этим.

И еще один проименованный персонаж – это предводитель белого воинства Главный Буржуин. Про него из текста известно вот что: происходит он из несколько загадочного Горного Буржуинства, желания лично допрашивать пленного Мальчиша не выказывает, подсылая для допроса буржуинов более низкого ранга (возможно, по плохому знанию языка?). Его интерес к кибальчишеской Военной Тайне нельзя, конечно, посчитать каким-то индивидуальным, характеризующим лично его – это интерес родовой, его, конечно, обязаны были бы выказать в сложившихся обстоятельствах и Тугарин Змеевич, и Собака Калин-царь, и султаны Махнут Турецкий и Махнут Персидский, и злобный империалист лорд Черчилль, и даже исказитель марксизма Председатель Мао.

* * *

Что касается некоторой загадочности Горного Буржуинства – это хотелось бы специально подчеркнуть. К упомянутым вместе с ним Равнинному Королевству, Снежному Царству и Знойному Государству никаких особых вопросов, конечно, нет. Королевств на равнинах – сколько угодно, климат тоже, кроме, как в произведениях Паршева и паршивистов, на форму правления влияет по нынешним временам мало. Но вот о горных местностях в нашей равнинной стране сложилось мнение, еще с лермонтовско-марлинских времен, как о странах чрезвычайно романтических, в противоположность землям скучно-буржуазным. Да и по жизни – Боливия, Словакия, Тибет, Курдистан, Ичкерия, Эфиопия, Албания, шотландский Хайленд, Непал, наконец, Афганистан… воля ваша, а бюргерством, прибавочной стоимостью и вообще "протестантской этикой и духом капитализма" тут обычно не пахнет.

Единственное заметное исключение – это Швейцарская Конфедерация, но представить себе швейцарцев, вероломно напавших на кибальчишские нивы и пажити? Никак, честное слово! Хотя бы потому, что на границах Советской России, установившихся по итогам Гражданской войны, сколько-нибудь достойные этого слова горы можно было встретить только в Азии – там где-то, верней всего, и проживали кибальчиши. Достаточно далеко от Женевы и Санкт-Галлена.

* * *

Ну вот, исходные данные о пейзаже на месте действия и о главных упомянутых в тексте персонажах у нас есть, за работу, товарищи! Попробуем сообразить, какому реальному событию в истории соответствует описанная на троих Алькой Ганиным, А. П. Гайдаром и Наткой Шебалиной история неудачного буржуинского наезда на Кибальчишию?

Тут я вижу один путь – тупо перебирать вооруженные конфликты, произошедшие вдоль границ советских республик вскоре (возьмем, скажем, трехлетний период) после окончания в данной местности Большой Гражданской Войны. Искать подходящие к сказочному описанию.

2. Последние грома большой грозы

Начнем, как всегда, с Северо-Запада. Карелия. Точнее – Карельская Трудовая Коммуна, как она именовалась с 1921 по 1923 год. В эстонском Юрьеве 14 октября 1920 года подписан договор, прекращающий состояние войны между РСФСР и Финляндской республикой. Печенга осталась за финнами, Восточная Карелия – за нами. Тем не менее, "Временный Карельский комитет" год спустя, осенью 1921 года, воюет с Советами во главе местных "лесных отрядов" и финляндских добровольцев из числа прошедших собственную гражданскую войну в 1918-м. Красная армия, как в сказке, оказалась в отлучке. Для дополнительной романтизации этого сюжета добавим, что карельские сепаратистские министры именовались очень поэтически, по "Калевале": премьер подписывался Вяйнемейненом, а ихний главком – Илмариненом. Мятежники, при поддержке уже и регулярной финской армии, заняли широкую полосу Олонецкой Карелии от Топ-Озера на севере до Порос-Озера на юге. Ту самую территорию, между нами говоря, которую потом, на предвоенных переговорах 1940 года, Молотов предлагал финнам в обмен на полосу Линии Маннергейма.

На Север с других фронтов были переброшены красные финны, после своего поражения в 1918 году отступившие в Россию. На лыжах и с автоматами Федорова призраками из будущего, из сороковых годов, они скользнули по белым тылам. Эффект, судя по воспоминаниям с обеих сторон, был сильный. Уже в феврале 22-го граница была восстановлена и была относительно мирной до 1939-го, как помните, года.

* * *

Вот нам и первый кандидат на должность Мальчиша-Кибальчиша. Тойво Антикайнен, двадцатичетырехлетний командир лыжного батальона Интернациональной военной школы.

С семнадцати лет в партии, сначала у социал-демократов, потом у коммунистов, молодежный лидер, один из самых известных красногвардейских командиров Финляндской Социалистической Республики в 18-м. Дальше его ждут новые приключения – он едет назад в Суоми, руководить подпольной компартией, в 1934-м арестован, осужден на пожизненное, обменен в 1940-м. Становится депутатом Верховного Совета СССР и Карело-Финской ССР, генералом по государственной безопасности, а в 43-м погибает в возрасте 45 лет, когда его самолет скапотировал в Архангельске. Неслабо, правда?

Чем не?

Не получается. Мальчиш-то хорош – с пейзажем проблемы. Мужики, в том числе и удержавшиеся от мобилизации в Красную армию деревенские парни, во во время этой истории, скорей: если карелы – то оказывались, не всегда добровольно, в "лесных отрядах", если русские поморы – то старались ко всему этому вообще не иметь отношения. Во всяком случае, самодеятельно с буржуинами не бились. Интернационалисты Антикайнена – это вполне городские финны из Хельсинки и Турку, побежденные в 18-м красногвардейцы Финляндской рабочей республики, Карелия для них – вообще говоря, чужая страна, где им удается взять хотя бы частичный реванш у своих старых белых недругов. А что на лыжах хорошо бегают – ну, такой уж у них в Финляндии национальный обычай, наряду с сауной и водкой на клюкве.

Жалко. Было б очень красиво. Особенно, если учесть, что бесстрашный красный лыжник Антикайнен, как мы мы говорили выше, лет через семь после этих событий нелегально вернулся в начале 30-х в родную Суоми для руководства подпольной работой компартии Финляндии. Долго ли, коротко ли выполнял он задание Коминтерна, но все-таки попался. Оказался, как сказочный Кибальчиш, алькина мама молдавская комсомолка Марица Маргулис, известнейший немецкий пролетарский робингуд Макс Гельц и другие бойцы классовых битв, в застенках Капитала.

Определили ему, как помните, пожизненную каторгу – но он не досидел. Все-таки, советско-финская война окончилась не в Ленинграде, а за Выборгом. Красная армия, если забыть о потерях, могла считать себя победительницей. Так что правительство Рюти не смогло отказать в просьбе об обмене. Но тут надо бы добавить одну колоритную деталь. Когда Тойво сидел в хельсинкской тюрьме, он не только не выдал буржуинам Военную Тайну, но и затеял скандальный судебный процесс против финской политической полиции, обвиняя ее в хамском поведении во время ареста и на допросах, а также в подсаживании к нему в камеру провокаторов, надоедающих своими предложениями организовать побег. Только откровенный саботаж дела буржуазной прокуратурой спас финляндский социал-фашизм от разорения по антикайненовскому иску.

Вот никак не могу для себя решить вопрос – поставить эту экзотику насчет исковых претензий арестованного революционера к псам буржуазной полиции в минус финляндской боеспособности в ходе хотя бы и Зимней войны – или в плюс?

* * *

Но пойдем дальше, пока на юг, потом на восток.

Между Финским заливом и Псковом ничего такого, кажется не наблюдается. Если не считать Перводекабрьского коммунистического путча в 1924 году в Таллинне. Но это, все-таки, попытка красного пересмотра итогов Гражданской войны, а не белого. Не годится.

* * *

Белоруссия и Украина. По Рижскому мирному договору от 18 марта 1921 года обе стороны обещались "уважать государственный суверенитет друг друга, взаимно отказывались от вмешательства во внутренние дела, от враждебной пропаганды, обязывались не допускать на своих территориях образования и пребывания организаций и групп, деятельность которых направлена против другой стороны". Разумеется, тут же и те, и другие начали нарушать эти условия. С польской стороны выходили погулять на советскую атаман Тютюнник, отряды Булак-Булаховича, боевики Бориса Савинкова, и прочие. С советской на польскую – отряды Кирилла Орловского, Станислава Ваупшасова, Мухи-Мухальского. И тоже прочих. Но и те, и другие занимались, честно сказать, грабежом и террором. Чтобы испортить оппоненту настроение, пожечь и пореквизировать, помешать нормальному темпу послевоенного восстановления – достаточно. Чтобы говорить о крупных делах, о восстановлении Проклятого Буржуинского Строя либо о захвате земель в Чертову Коммунию – надо ждать конца тридцатых годов. Тоже и тут большого сходства с нашей сказкой не получается.

Булак-Булахович же, войско которого более знаменито по еврейским погромам в занятых полесских местечках, вообще не годится. Он начинал красным комбригом, потом уж ушел к белым. Так что допуск к Красной Военной Тайне изначально имел повыше, чем у Мальчиша-Кибальчиша.

* * *

Бесарабия. Родина Алькиной мамы, еврейки-комсомолки Марицы Маргулис. "Ах как эти картины мне близки. Сколько вижу знакомых я черт!" Тут дело было посерьезней. Советы никогда не признавали румынской власти в Заднестровье, в ознаменование этого была в составе УССР специальная Молдавская АССР со столицей в недоступном пока Кишиневе и временным размещением руководящих органов в Балте.

— Так Балта ж нынче не Молдавия, а Одесская область Украины?

— Ну и что? В 1942-44 гг Украинский Совнарком вообще временно проживал в Уфе. Форс-мажор. Румынские бояры.

А пока там, в Балте и Тирасполе готовились кадры для управления и Бессарабией тоже. Вроде того, как Маршал-Вождь-Отец Ким-Ир-Сен объяснял в одной из своих чучховых речей, что Северная Корея должна содержать повышенное число кадровых работников, чтобы в заветный день щедро поделиться ими с освобожденным Югом. И ведь пригодилось в 1940 году, даже с учетом того, что часть заготовленного кадра зазря стратили в 1937-м.

Но и тогда, когда до 1940-го, чтобы румыны по совету своего берлинского покровителя без возражений ушли за Прут, оставалось еще полтора десятилетия, служба оккупантам медом не казалась. Об этом постоянно заботились в Балте, Харькове и самой Москве. Через четыре года после прекращения военных действий и через полгода после того, как гордые румыны отвергли советские идеи насчет решить с возвращением Бессарабии дело миром и демонстративно ушли с переговоров в Вене, местные коммунисты организовали воостание в селе Татар-Бунары. Нечто вроде совмещения типичной для Румынии Жакерии с изнасилованием восставшими батраками помещичьих жен и дочерей, классовой революции по К. Марксу и этнического сепаратистского движения типа нынешнего в том же Приднестровье. Ну, румыны особым гуманизмом не страдали, это дело, конечно, быстро задавили пушечной стрельбой по селам, но осадок остался. Зверства карателей долго были реальной и козырной картой антибухарестской коминтерновской и леволиберальной пропаганды в Западной Европе. Роллан, Барбюс, Андре Жид, Панаит Истрати.

Однако, нам этот случай тоже не подходит. Бояры на наш берег Днестра не ходили, все случилось у них в Буржуинии. Кибальчишу тут нечего делать, дело делалось профессионалами ГПУ и Коминтерна.

* * *

Дальше у нас получаются Кавказ и Средняя Азия.

Тут тоже не без попыток антисоветских реставраций. Рецидив дашнаков, свергнутых большевиками в ноябре 1920 г., вернувшихся к власти на большей части Армении в феврале 1921 г. и окончательно свергнутых в июле того же года. Несколько грузинских мятежей против занявших страну в феврале 1921-го советских войск: в конце 1921-го, в 1922-м и самый большой – крестьянский бунт на полстраны в 1924-м под предводительством социал-демократов-меньшевиков князей Церетели и Чолокашвили. Дагестан и Чечня в 1922-25 гг полыхают огнем вооруженных восстаний под общим предводительством имама Наджмутдина Гоцинского.

О Туркестане и говорить нечего. Слово "басмач", примерно соответствующее кавказскому "абреку", одесскому "налетчику", балканскому "гайдуку" и "клефту", итальянскому "бандитто", знают практически все. Разбойник, кроме общеуголовных занятий выполняющий еще и чрезвычайно важную для любого неправового общества функцию ограничения беспредела со стороны властей и "сильных людей". Робин Гуд, как сравнил бы один из моих знакомых..

Не позже, чем с 1916 года, тут также и "антиколониальная" сторона сопротивления любой, красной или белой, центральной российской власти. Тема тут необъятная, я вот надеюсь к ней еще когда-нибудь приблизиться через крупную и сложную фигуру моего башкирского земляка Ахмедзаки Валидова, авантюриста, ученого и революционера, человека, достигавшего в каждом из этих занятий самых высоких вершин.

* * *

Но сейчас для нас самым важным из среднеазиатских дел в рассматриваемом послевоенном периоде будет афера Энвер-бея. Знаменитый младотурок остался не у дел после неудачного для Османской империи хода дел в Мировой войне. То есть, с армянским геноцидом все вышло очень удачно, даже и А. А. Гитлер впоследствии поминал это дело, как пример для подражания при решении национальных вопросов. Но вот на фронтах… даже несмотря на то, что главный противник с Севера под конец вдруг исчез, дело кончилось полным Мудросским перемирием и прощанием навеки с завоеванными предками странами в трех частях света. В новой не столь большой национальной Турции места для нескольких великих людей не оказывалось, а единственное прочно занял не склонный делиться Кемаль-паша.

В общем, пришлось бежать изумительно романтическим образом на немецкой подводной лодке (где ты, Ник. Шпанов?) в Германию и скрываться там вместе с другими младотурецкими начальниками от смертного приговора на родине и от армянской мести за 1915 год. Тут под руку подвернулись московские большевики в лице известного Карла Радека, зафрахтовавшие генерала для освобождения трудящихся мусульман Британской империи. Покрутившись в Москве в "Обществе единства революции с исламом", он выступил в Баку на знаменитой "Конференции народов Востока". Помните у Эренбурга в "Хулио Хуренито"? -

— Я слыхал, как один перс, сидевший в заднем ряду, выслушав доклад о последствиях экономического кризиса, любезно сказал молодому индийцу: "Очень приятно англичан резать", — на что тот, приложив руку к губам, шепнул: "Очень".

Затем Энвер-паша поехал в Русский Туркестан, точнее, в недавно созданную на штыках Фрунзе Бухарскую Народную Советскую республику. Такая вот рокировка, потому, что Фрунзе как раз вскоре уехал именно в Турцию – главным военным советником к Кемалю.

Конкретная задача, имевшаяся для него в Бухаре, точно неизвестна. Формально за ним была организация, в дополнение к присланным из Центра, еще и национальных частей Бухарской Красной армии. Но многие намекают, что османский вице-генералиссимус должен был создать войско под красно-зеленым знаменем Мировой Исламо-Пролетарской Джихадо-Революции имени Магомета, Карла и Владимира. И отправиться с этим воинством покорять Индию. И ничего смешного тут нет! Дружина изгнанного узбеками из Самарканда тимурида Бабура тоже, знаете ли, была не La Grande Armеe. А Индию завоевала.

Но тут фокус не вышел. Возможно, только из-за недисциплинированности Энвера. Хоть и пролетарского происхождения, из семьи железнодорожного рабочего, а все-таки, знаете ли, турок он и есть турок. В лес смотрит. Забунтовался, заинтриговался с туземными национально-уклонистскими ревначальниками – бухарскими и хивинскими народными визирями, а заодно и с их врагом, низложенным эмиром, против московских благодетелей. Не отменяя задачу освобождения индийских мусульман от белых английских колонизаторов, он объявил пока что войну за освобождение мусульман туркестанских от красных русских колонизаторов. Конечной целью был назван великий Халифат от Волги до Инда. Вот те на!

Имел успех. На простодушных среднеазиатов, по-видимому, более всего произвели титулы приезжего воителя: вице-генералиссимус и зять халифа-султана. Последнее, между нами говоря, легкая липа – генерал был женат не на дочери, а всего лишь на племяннице султана Абдул-Хамида II, младотурками же и свергнутого. Тем не менее, бежавший от Фрунзе в соседний Афганистан бухарский эмир Саид Олим-хан признал турка своим наместником и верховным главнокомандующим. Курбаши разных басмаческих отрядов, правда, подчинялись приезжему туго, при случае бунтовали и против него тоже. Если верить Ахмедзаки Валидову – отчасти потому, что вице-генералиссимус и его турецкие офицеры не скрывали своего предпочтения средиземноморским крепленым винам перед среднеазиатским кумысом.

После некоторых побед Энвер был разбит регулярными частями Красной армии в августе 1922 года под ныне таджикским Бальджуаном. По некоторым версиям, его зарубил саблей красный командир Акоп Мелкумян (аукнулся 1915 год!). По другим версиям Энвер-паша попал под меткую пулю красноармейца Сухова.

Хороший у нас вышел бы Главный Буржуин, колоритный и, слов нет, весь из себя преступный (геноцид!) Но вот какое горе: нет ни малейшего сомнения, что и тут и в других антисоветских выступлениях на Востоке, буржуины, во всяком случае, рядовые – все местные. Чаще всего просто из местных дехкан и прочих земледелов. А вот мальчиши, в преимуществе, привозные, мобилизованные в Нечерноземье и других чисто русских местностях, и в промежутках между боями, как вы помните, мечтают об оставленных на родной сторонушке Катеринах Матвевнах.

К ситуации нашей сказки это не подходит.

* * *

Вот мы уже и дошли, путешествуя вдоль границ возрождающейся под красным знаменем Советов Российской империи – или, если на XIII съезде ВКП(б) победит Троцкий – вдоль границ стартовой базы для Всемирной Перманентной Пролетарской Революции, от Баренцева моря до семи рек Забалхашья. Ровно по знаменитым стихам Луговского: "За Дон, за Урал, до равнин Семиречья…".

Дальше – степи Киргизской АССР, впоследствии, правда, ставшей вовсе не Киргизской, а Казахской ССР, Тянь-Шаньские горы именно, что настоящей Киргизии, Джунгарский беловершиннный Алатау, перевал Чулак, на котором, как говорят, по приказу брата-атамана казаки-анненковцы косили из пулеметов своих же товарищей, тех, кто не хотел или не мог уходить от красных в Синьцзян. Алтай, размахнувшийся на треть Сибири, четверть Китая и пол-Монголии, Саяны, Западный и Восточный с кедровниками, горными лугами, ледяной сладкой водой ручьев, заветная Тункинская долина бурятских лам и пастухов. "Азиатские синие горы, азиатские желтые реки…". Многоземельное, многоводное, многолесное, дальнее от Москвы и Питера Беловодье – страна русской крестьянской мечты. Где-то в этих горах сумеют на полвека укрыться от коллективизаций, беспроцентно-выигрышных займов, радио и политинформаций упрямые кержаки Лыковы.

Сразу честно сознаюсь – и разгадки наших загадок тоже тут, за этими белками и гольцами. Но мы уж столько километров прошли по недавним следам Гражданской междуусобицы… Давайте еще попутешествуем, прежде чем изменить масштаб, перейти поближе к прототипам сказочных героев. На этот раз мы начнем с одного из самых уж восточных поселков необъятной России. Там тоже была попытка переиграть проигранную игру – и одна из самых памятных.

3. Судьба генерала Пепеляева

Аян на берегу Охотского моря. Никогда не был, но, как генерал Чарнота про Мадрид, пари могу держать, что дыра… Причем – с много бóльшим основанием. По Брокгаузу-Ефрону там числилось 200 душ на первые годы ХХ века при весьма суровом климате (среднегодовая температура -3.6°). Удобная, в принципе, бухта. БСЭ поселку отдельной статьи не уделяет. Тем не менее, Аян дважды чуть не попал в мировую экономику и историю.

Сначала в 40-х годах XIX века, когда он основан Русско-Американской компанией как начальный пункт нового тракта, по которому компанейские грузы с Аляски должны доставляться на оленях в Якутск оленьим транспортом. И далее – в Европейскую Россию. Именно так путешествовал Иван Гончаров, сойдя с "Паллады". Амгино-Аянский тракт был проложен в 1844–1845 гг., в 1845 в Аян переехала Охотская фактория, а в 1846 он получил статус порта. Конечно, после того, как ушла Аляска, а зато присоединилось к империи Приморье, оттянувшее все наличные силы и ресурсы на юг, поселок пришел в ничтожество. Потом стал оживать в начале века ХХ, когда оказался звеном логистической схемы снабжения Якутска и золотых промыслов из России, Европы, Америки и Китая через Владивосток, Аян и по тому же тракту.

* * *

Шли революции, войны, красные, белые, зеленые, розовые – к весне 1922 года расклад на Востоке России оказался такой:

— красные части Блюхера и Уборевича, числятся, в зависимости от собеседника и обстановки, то соединениями регулярной 5-й армии РСФСР, то Народно-Революционной армией ДВР, то вольными приамурскими партизанами, идейно отвергающими всякие соглашения с беляками и интервентами. Они успешно сломали сопротивление противника на знаменитых Волочаевских позициях, забрали назад отданный в декабре Хабаровск и наступают вдоль железной дороги к Бикину и Иману, за которыми – последние территории белых в Южном Приморье. Их численность – около 30 тыс. бойцов, том числе непосредственно на Восточном фронте против белых – 6 300 штыков., 1 300 сабель, 30 орудий, 300 пулеметов, 3 бронепоезда, 2 танка (!);

— разбитые в Сибири остатки армии Адмирала частью отступили туда, в Приморье, где составили Белоповстанческую армию генерала Молчанова. Их немного, около 5 тысяч. За их спиной – правительство братьев Меркуловых во Владивостоке Им еще предстоит какое-то время называться Земской Ратью под командой Воеводы ген.-лейт. Дитерихса, прежде, чем навсегда покинуть российский берег в конце октября 1922-го;

— попытки барона Унгерна воссоздать во Внешней Монголии великую степную державу a la Чингиз-хан разбились об ХХ столетие. Оно и понятно, не было шансов на успех для империи сабли в пору, когда век пороховых империй вот-вот сменится веком империй термоядерных. Нынче основные стратегические пункты страны заняты советскими войсками. Политически в Халхе пока некоторая каша – главой страны числится главный местный буддийский иерарх, Его Святейшество Богдо-Гегэн, но дело быстрым темпом идет к Монгольской Народной республике;

— многие из бывших колчаковцев ушли в китайскую Манчжурию, в русско-китайский Харбин, который стал азиатским аналогом Галлиполи. Среди них и тридцатилетний генерал-лейтенант Анатолий Пепеляев, младший брат расстрелянного в Иркутске заодно с Верховным правителем премьер-министра Виктора Пепеляева. Во Владивосток он не поехал, не видя перспектив продолжения вооруженной борьбы с большевиками – последним "белой армии оплотом" только и осталось это самое Приморье. Зарабатывает себе на жизнь себе, жене и двоим малышам работой ломовым извозчиком. То занятие, которое в Одессе называют – биндюжник или балагула.

Вот к нему харбинскому извозчику А. Н. Пепеляеву, и начали приходить приезжие из Якутии – уговаривать его приехать в северный край и стать там главным начальником противобольшевистских повстанцев. Он долго колебался – и его можно понять. Дело-то уже проиграно – как на него не смотри.

* * *

Но, прошу прощения, мне хотелось бы, коли не возражаете, немного поговорить "вообще". Сейчас у многих есть желание что-нибудь высказать о, чаще всего – в пользу Белого движения. Мне так кажется все это страшной трагедией, войной народа с собственной интеллигенцией, дальним следствием никоновского церковного и петровского общекультурного расколов. Было эти ужасы задолго предсказаны – но от этого, конечно, было не легче. Ну, а нынче для светской беседы, позиционирования себя, как наследника дворянских изысканных традиций – отчего не порассуждать о героях корниловского Ледового или дутовского Голодного походов. Получается практически салонный вариант тех ряженых, которые выдают себя на продовольственных и вещевых рынках за "казаков". Была недавно подобная беседа и у меня. На некоем популярном русском блоге зашел разговор попервоначалу, с подачи хозяина, о различном словарном фонде белых и красных походных песен, как показателе большей рыцарственности одной из сторон в Гражданской войне. Вдруг разговор принял несколько неожиданный поворот. Я его здесь приведу, обозначив инициалами выступантов и исправив естественные для блога ошибки и описки. Состав дискуссионеров на этом повороте темы или, как нынче принято говорить по-русски, на этом треде, такой:

Я – это я, marco polo, западно-сибирский нефтяник на пенсии, проживший последние несколько лет по обстоятельствам жизни в Иллиное и сильно скучающий по Родине и ее интеллигентским кухням 70-х.

Х – хозяин блога, известный в Рунете публицист. Я им несколько восхищаюсь – надо же, какая неутомимость! Сверх того, что он через день печатает по статье в одной некогда популярной московской газете или в экспертно-политических сетевых журналах, так он еще и два-три раза на дню высказывается по различным вопросам мироздания и текущей политики в своем ЖэЖэ. Как говорит мой сын по подобным поводам: "Завидую потенции! Мало того, что у него любящая жена и темпераментная любовница – так он еще регулярно ходит в ванную поонанировать".

Впрочем, я-то захожу в его блог посмотреть не столько на него, сколько на его постоянных посетителей. Очень попадаются интересные!

Э – как раз один из завсегдатаев блога Х, большой энтузиаст по самым разным поводам.

Э: Песни песнями, но какие в России живали сильные духом люди – вместо колбасной эмиграции на Запад они добровольно выбрали смертельную драку с величайшей мразью в истории человечества, с большевиками и русскоязычными коммунистами. Когда же русское кино и литература подойдет всерьез к этой беспрецендентной и захватывающей теме? Почему нет "суперблокбастера" о взятии белыми Орла? Греческие спартанцы – ничто на фоне того похода.

Я: Решительно в первый раз слышу, что белые отказались от эмиграции.

До сих пор полагал, что так сделал один В. C. Высоцкий в тоске по любимому коню, весь же пароход так и поплыл в Константинополь.

Очень нестандартный подход к истории. Исключительно![2]

Х: Но перед этим они три года дрались с красными, хотя можно было бежать и сразу. Тем более, что бежавшие сразу оказались в более выгодном положении, чем галлиполийские беженцы.

Я: В общем, вы правы.

Дьявол, как всегда, в подробностях – многие бежали, скажем, на (в) Украину, да еще занятую германцами, за что их сегодня можно было б остроумно заклеймить, тем более, бежали-то они из голодной Советской России на территорию белого хлеба и домашней колбасы; вообще, одно из общих мест ранней советской литературы – противопоставление голодной, но гордой Республики белым булкам, отчасти ведь и правда; один из моих, скажем, дедов служил в белом санпоезде, хотя никак не разделял – мобилизовали; был такой Григорий Мелехов… да и не один…

Х: Идея просто некорректна, потому что и первая, и вторая эмиграция вообще не имели к колбасе (хоть реальной, хоть фигуральной) никакого отношения. Речь шла либо о спасении жизни, либо к черту, к дьяволу, лишь бы от большевиков.

Зачем меня девочкой глупой

От страшной родимой земли,

От голода, тюрем и трупов

В двадцатом году увезли.

Я: Приведенная вами цитата, как будто, говорит не совсем о том, чтобы – никакого отношения.

Да и предположение, что выбор – скрыться от большевиков немедленно и за то получить некоторое осуждение от бдительных потомков или сначала повоевать хоть бы и под Орлом, а уж тогда… — был таким уж доступным, не представляется мне лично 100 % верным.

Тем не менее, спорить не стоит, наверное. Все эти люди, служившие добровольно или принудительно большевикам или в Добрармии, защищавшие февральские народолюбивые идеалы в рядах Народной армии, шомполовавшие восставших мужиков под командой брата-атамана Анненкова, воевавшие в "зеленых" против всех городских или попросту получавшие жалование от германского либо союзного командования, все они уже умерли. Нынче мы с ними что захотим – то и сделаем, можем их привести в подтверждение любого своего тезиса. Им уж все равно.

* * *

Ну, Бог с ними, с коносье и ценителями Белого дела. Вернемся к Пепеляеву и Якутской губернии.

В общем – уговорили.

Генерал, как говорится, кликнул клич. В отряд начали записываться, или хоть грустно сообщать, что "вот тоже бы хотелось вступить, но…", прошедшие фронты Волги, Урала и Сибири каппелевцы, казаки, бойцы его собственной Сибирской армии. Из тех, кто умеет воевать, потерпел вместе со всеми поражение, не смирился, не простил, но и в успех Молчанова в Приморье не верит. Набралось вместе в Харбине и Владивостоке семьсот человек.

Труднее с экипировкой. Сами знаете, двухнедельный водный поход на IVб категорию – и то не так легко укомплектовать. Пока по блату добудешь тушенку, сухое молоко, накупишь круп и макаронных рожков, насушишь холодной сушкой сухарей, накопишь "хищенки" – казенного спирта, уэкономленного при промывке главной оптической оси, запасешься патронами, проверишь байды, штормовки, переметы… ну, много всего. А и билеты ж часто не достать, и карт в природе практически не существует. Даже и добудутся по неслыханной удаче секретные генштабовские двухкилометровки – а с местностью почти ничего общего.

Ну вот, а тут число участников умножаем на сто, а сложность экспедиции… да, может, и побольше, чем на сто, с учетом необозначенных на карте красных Частей Особого Назначения по маршруту похода. Причем, по условиям нашей ролевой игры использование импортного оборудования сильно затруднено.

"По настоянию генерала Пепеляева вся подготовка экспедиции велась так, чтобы японцы об этом не знали, и не смогли бы тем или иным путем навязать свое влияние на движение, ибо А. Н. Пепеляев вообще был против иностранного вмешательства в дела России, а в частности – японского".

* * *

Тут он, надо упомянуть, был солидарен с новым хозяином Владивостока и вообще Приморья, сменившим ген. Молчанова и братьев Меркуловых Земским Воеводой и Единоначальным Правителем генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом. Тот как раз официально объявил, в Обращении к населению Приморья, что, с одной стороны, его Войско, Земская Рать, все пять тысяч штыков и сабель, вот-вот окончательно разобьют коммунистов и двинутся освобождать Москву и Петроград, а с другой, что он, как Правитель, очень приветствует эвакуацию из края японских войск. Для японцев, на которых и так постоянно давили янки, требуя такого ухода во исполнение решений Вашингтонской конференции, это было сильной и не очень приятной неожиданностью.

Понять Дитерихса можно, он сильно недолюбливал самураев еще по воспоминаниям 1904 года, но надо прямо сказать, что Земский воевода также перехватывал через край со своими православием, самодержавием и русским патриотизмом, как барон Унгерн – с Желтой верой. Со служилыми остзейскими немцами это случалось. Наверное, ориентация на уход японцев могла бы отобрать у РКП(б) притягательность, как единственной истинно-патриотической партии на русском Дальнем Востоке, сплотить население и позволить удержать остаток Небольшевистской России, если б рубеж обороны был на Байкале. А под Спасском и Уссурийском, всего за сто-двести верст от Золотого Рога, было, как кажется, безумием терять поддержку последнего союзника.

Впрочем, пепеляевской затее с походом в Якутию он и не помогал, более по полному отсутствию каких-либо ресурсов, но и особо не мешал. Издал чрезвычайно красноречивый приказ, закачивающийся словами: "… призываю управление и население Якутской области к солидарной работе на пути борьбы с гнетом коммунизма и воссоздания великой, единой, мощной и неделимой России. С помощью Бога вперед! С доблестным вождем генералом Пепеляевым мы непобедимы!". Конфиденциально же сделал ему предложение "остаться в Приморье и занять высокий командный пост, на что Пепеляев ответил категорическим отказом". Зачем уж Воеводе был так нужен еще один генерал-лейтенант в армии, где не хватало, скорей, рядовых и младших командиров – Бог весть…

* * *

"В первых числах сентября в лагерях дружины был отслужен молебен, после чего перед дружиной выступил с речью генерал Пепеляев, в которой он сказал, что мы идем бороться за народ, вместе с народом, за власть, которую пожелает сам народ, и что самое главное – мы идем по просьбе самого народа". Эти слова – практически полное воспроизведение известного "парадного" определения демократии, так что политические убеждения Пепеляева были, как видим, не слишком близки к взглядам монархиста Дитерихса.

Ну, с Богом! Зафрахтованный на деньги, собранные среди укладывающих чемоданы в Харбин и Шанхай владивостокских купцов, пароход "Томск" идет в тот самый Аян.

Что их там ждет?

На официальном веб-сервере органов государственной власти Республики Саха (Якутия) сообщается, однако, что "выдавая себя за делегацию якутского народа, якобы поголовно восставшего против Советской власти, представители тойонов и купцов передали генералу Пепеляеву предложения якутских буржуазных националистов и стоявших за их спиной японских и американских империалистов организовать новый антисоветский поход". Далее идут "банды", "члены городских партийной и комсомольской организаций", "Якутский народно-революционный добровольческий отряд (Якнарревдот)", "героически" и "полный провал замыслов". Остается спеть, держась за руки: "Если снова над миром грянет гром, Небо вспыхнет огнем, Вы нам только шепните…". И непременно придут – можете не сомневаться. Только шепните!

С другой стороны, случайно выживший участник пепеляевского похода Г. Грачев сообщает, со слов сопровождавших экспедицию якутских повстанческих делегатов, что "народ Якутской области действительно восстал поголовно, включая женщин, которые немалую роль играли в разведке".

* * *

На самом деле ни так, ни этак обычно в жизни не бывает. Любая революция, любая гражданская война – это борьба одного меньшинства с другим. Бедное большинство всегда участвует в ихней борьбе по несчастью, когда не удается отвертеться. Наша Гражданская война 1918–1923 гг в этом, конечно, не исключение.

Якутия, надо сказать, несколько отличалась тогда от остальных российских и даже сибирских губерний. Прежде всего тем, что по ней, в отличие от почти всех остальных, нет ни одной версты железной дороги. Прежде всего, это значит, что нет и деповских рабочих, которые, вместе с черемховскими, кузбасскими, сучанскими шахтерами составляли главную опору большевиков за Уралом. Нет своей, местной якутской, гражданской войны между земляками. Так – редкие наезды вооруженных людей на санях за три тысячи верст из Иркутска, возрождение древнерусского полюдья в ХХ веке. Соответственно, край почти не разграблен ни войной на месте, ни реквизициями в пользу красного или белого Центров.

Спасают суровый климат и бездорожье. Оно, собственно, там и сегодня, любой может увидеть по телевизору Камазы и Скании, застрявшие в межсезонье на размытой Федеральной трассе "Лена". Но нынче ФСБ, чтобы взять кого конкретно понадобится за жабры, в любой момент может добраться "в этот край далекий" не хуже, чем на Южный полюс – на вертолете. А тогда – хрен! Только по реке, либо по горнотаежным трактам в доступные для передвижения месяцы.

Редкое счастье по тем бурным временам!

Естественно, что при таких условиях любой якут производит на добравшегося из центра чекиста впечатление недораскулаченного богатея. Вот и восстания в ответ на реквизиции. Но не все, конечно, кто побойчее, однако. Кто-то и терпит. А при колоссальных якутских просторах и общем населении области в триста тысяч душ, понятно, что семь сотен закаленных бойцов Пепеляева – плюс его высокое, хоть и полученное не от царя, а от правителя звание – могут сильно повлиять на соотношение сил в крае

* * *

Так и вышло. Они высадились в Аяне. Не могу удержаться, чтоб не привести еще одну колоритную цитату из мемуаров пепеляевца Грачева: "Пароход "Томск" прибыл в порт Аян 27 сентября 1922 года. Постройки этого порта далекого севера состоят из 14 частных изб, 4 амбаров, 2 бань, 2 казенных амбаров. Торговля – четыре лавчонки: американца, японца, англичанина и русского. Есть старая обветшалая небольшая церковь. Всего жителей – 30 мужчин, 20 женщин, преимущественно русские. Главное занятие – коммерция и промысел".

Добавим, для полноты картины, что ровно через 4 недели после их высадки пал Владивосток, корабли адмирала Старка повезли остатки Земской Рати искать приют на первый случай в корейскую колонию Японской империи, в порт Гензан. Красные, как правильно информирует известная песня, "на Тихом океане свой закончили поход" и немедленно ликвидировали более ненужную ширму Дальневосточной республики, включив ее территорию в РСФСР.

Отряд Пепеляева вголодную дождался декабря, начала хоть какой-то проходимости знаменитого непроходимого хребта Джугджур, перебрался собственно в Якутию и пошел прямо на Якутск.

Тут оказалась несколько неприятная новость. Всеобщим ли было весенне-летнее якутское восстание или, по БСЭ, там были только "тойоны и купцы", но к зиме оно практически рассосалось, все антибольшевистские отряды разбрелись по домам. При тамошнем, очень уж резко континентальном климате, война зимой – на больших любителей. Да, впрочем, и в другие сезоны. Мы не будем тут подробно рассматривать ход военных операций на северо-востоке в 1923 году, а то никогда не вернемся к нашему Кибальчишу и его врагу из-за Черных гор. Но сводились они в основном, к малым подобиям известного "Стояния на Угре". Белый и красный отряды стоят один против другого, постреливают в воздух и дожидаются, когда у противника кончатся еда, патроны или упорство. Потом длинные таежные переходы, бои с потерей десятка бойцов с обеих сторон, новые стояния, планы, замыслы, опять переходы…

Решающим для всей этой истории было такое противостояние в месте со впечатляющим названием Сасыл-Сысыы (впрочем, в переводе на русский – всего-навсего "Лисья поляна"). Три юрты, брошенные убежавшими от толп вооруженных людей местными якутами. 18 дней стояли на этой поляне один напротив другого отряды генерала Пепеляева и латыша-чекиста Ивана Строда. Перекрикивались, предлагая друг другу сдаться. Постреливали время от времени. Называлось это впоследствии "Ледовой осадой". Белоповстанцы все надеялись, что оголодавшие красные уйдут и откроют им дорогу на Якутск. Вышло наоборот. Именно из Якутска пошла, обходя белый лагерь, подмога Строду – отряд нового красного командующего вооруженными силами Якутской губернии и Северного края Карла Карловича Байкалова, недавно переведенного из Западной Монголии, где он воевал против генерала Бакича и есаула Кайгородова.

* * *

Отступить пришлось как раз Сибирской Добровольческой дружине. Дальше – снова переходы по тайге, снова те горы, о которых впоследствии советский писатель из геодезистов Григорий Федосеев напишет свою знаменитую книгу "В тисках Джугджура". Снова Охотское море и Аян. Там, в Аяне, генерал и остатки его изголодавшегося и измученного воинства сдались приплывшему в свою очередь из давно советского Владивостока экспедиционному отряду комбрига Вострецова. Правда, кое-кому из пепеляевцев удалось дождаться на сопках июня, когда пришли японские рыболовы, принявшие их "в качестве рабочих, с условием за наш труд вывезти нас в Японию". Анатолия же Пепеляева военный трибунал в Чите приговорил, вместе с 26 его ближайшими соратниками, к высшей мере социальной защиты – расстрелу.

Но не расстреляли. Пролетарская диктатура заменила ему расстрел на Воронежский политизолятор, где он отсидел 13 лет, ненадолго вышел на поселение и снова был арестован уже в 1937-м. Больше о нем никто никогда не слышал. Впрочем, его победитель при Сасыл-Сысыы, кавалер 4-х Георгиев и 3-х Красных Знамен Иван Строд тоже был арестован в том же году и тоже навеки исчез. Посадили, как троцкиста и заговорщика, также и Карла Байкалова, но чуть-чуть попозже, так что под расстрел он не попал, умер в лагере, по совпадению тоже в Якутии, в 1950-м.

* * *

Мы с вами, однако, договаривались искать прототипы Мальчиша-Кибальчиша и Главного Буржуина, а тут опять не совсем та история. Главное – оба претендента на роль прототипов Мальчиша опять не совсем местные, а оба латыши, один сослан при царе в места столь отдаленные за прибалтийские бунты в 1905-м, другой записался в Красную армию после 4-х лет в окопах Мировой войны. Что-то проглядывает, конечно, но пока отдаленно. Знаете, когда делаешь обзорную часть для заявки на изобретение, то и всегда перечисляешь близкие технологии или устройства, постепенно подходя к Ближайшему Прототипу. Вот когда опишешь уже его – тогда и можно излагать, что же ты сам-то придумал. На мой взгляд, Ближайшим Прототипом для алькиной-наткиной-гайдаровской сказки будут события конца 1921 года как раз в тех местах, которые мы с вами недавно обошли, оставили на сладкое; полоса между реками Или и Енисей, по обе стороны недавней границы Российской и Китайской империи. Обе монархии, если помните, недавно приказали долго жить и нынче стрельба идет и тут, и там. Посмотрим поближе.

4. На окраинах двух великих империй

Когда говорят о ХХ веке, как о веке распада империй, то обычно по неискоренимому европоцентризму начинают отсчет с 1918-го, когда по итогам Мировой войны повалилась одна из империй Антанты – Российская, а за ней все три империи Центральной коалиции: Турецкая, Австро-Венгерская и Германская. Между тем первое в этом веке крушение империи произошло еще в 1911 году. Рухнула Цинская империя, правившая Китаем, Тибетом, Монголией и многими другими сопредельными странами с XVII века. Манчжурская династия уступила место Китайской республике. Впрочем, у революционеров Сун Ят-сена тоже дело не задалось. После попытки генерала Юань Ши-кая самому сесть императором на Драконий трон и его внезапной смерти от скоропостижной уремии страна надолго распалась на провинции, в которых правили местные военные губернаторы – дуцзюни. Иногда они формально признавали власть центрального правительства в Пекине, Нанкине или Чунцине, иногда нет. Воевали между собой, с центральной властью, иногда и с соседними великими державами – СССР и Японией. Но вот это – не с особенным успехом.

Сам Китай надолго, казалось временами, что навсегда, выпал из ряда великих держав еще в XIX столетии. Отчасти – по итогам Опиумной войны, когда оказалось, что сотня британских морских пехотинцев беспрепятственно гоняет тысячи цинских солдат. Отчасти – по внутренним причинам, потому, что в очередной раз заработал механизм регулярных поднебесных апокалипсисов. Начинается всегда с того, что люди Срединной Державы очень уж плодятся – на пределе "несущей способности" тамошней земли. Тут-то и появляется, овладевая раскосыми массами, идея о том, что пора "сменить синее небо несправедливости на желтое небо справедливости". Ну, пророки, секты, какие-нибудь "Красные Брови" или "Желтые Повязки", мятежи в провинциях, общая резня, повстанцы берут с боя столицу, уничтожается на пути к всеобщему счастью от 50 до 80 % населения страны. Потом через Великую Стену с севера приходят очередные кочевники и их неумытый хан садится на древний престол ванов. Через два поколения династия и осевшие в Застенном Китае кочевники совершенно ассимилируются – и начинай сначала. Если б этот механизм не действовал с периодом примерно триста лет, так, думается, на свете давно было бы не протолкнуться. Одни китайцы.

* * *

В середине девятнадцатого века в Поднебесной бушевало сразу два пожара: восстание тайпинов, считающих себя христианами, в долине Янцзы и бунт китайских мусульман, которых мы в России именуем дунганами за полной русской неприличностью их китайского названия, на западе империи от Шэньси до Юньнани и Синцзяна. Это не считая обычных "текущих" бунтов различных племен и религиозных сект. На этот раз династию опрокинуть не удалось, но число военных жертв, как со стороны повстанцев, так и со стороны "империалистов" суммарно оценивается в несколько миллионов душ, гораздо больше, чем погибло в те же годы в ходе Гражданской войны в США (около миллиона). Для того века – очень много. Что же до "молчаливого большинства", простых обывателей, крестьян и горожан – то они, как и всегда, заплатили много более. По разным оценкам, от голода, разбойного разгула в оставшихся без власти местностях, связанных с голодом болезней и женского инфантицида, и по прочим вызванным бунтами и их подавлением причинам в Китае в 1851–1877 гг погибло от 90 до 118 миллионов человек. Несколько меньшие оценки даются для суммарного числа всех жертв двух мировых войн в ХХ веке. Но это – для всего человечества.

Впрочем, население, как всегда, восстановилось и к 1921 году, десятому году Китайской республики, в ней опять живет около 450 миллионов ханьцев и нацменов – тибетцев, монголов, мяо, ляо, уйгуров, казахов и прочих. Из них около двух миллионов живет в Синцзяне, по другому – Китайском или Восточном Туркестане, который по площади 1,7 млн квадратных километров составляет пятую часть всей страны. Как видим, и в Поднебесной не везде перенаселение.

* * *

Но недавно в этих местах появились совсем новые обитатели. Это – белые русские, беженцы от красных русских. Дело было так.

После поражения колчаковской армии между Волгой и Уралом летом 1919 года отступление шло более или менее организованно до сдачи Омска в ноябре. Дальше… лучше бы честно назвать это бегством. У Адмирала опустились руки, а он и до этого, сказать по правде, не совсем соответствовал, на мой взгляд, служебному положению. Ну, представьте себе, что Советским Союзом или хоть его половиной дали порулить Ивану Папанину. Или даже адмиралу Головко. Нет уверенности, что и они полностью были бы на высоте задач.

Конечно, отступавшие не были трусливыми зайцами или фаталистически готовыми на убой овцами. Смертельно раненная армия иногда огрызалась довольно заметно для наступающих. Один из таких контрударов – упоминавшийся нами ранее поход Белоповстанческой армии Молчанова на Хабаровск. Может быть, если бы популярный в армии генерал Владимир Каппель не провалился под енисейский лед и не умер от гангрены, он смог бы превратить эти эпизоды сопротивления в стойкую оборону… Но в основном тут была эвакуация все дальше и дальше на восток. До Тихого океана.

Большой крови тут, в общем, не лилось, но обморожения, голод, тиф! Мой дед, Александр Дмитриевич, член партии социалистов-революционеров с 1905 года, не простивший Ленину разгона Учредительного Собрания, а Колчаку разгона Комуча и убийства его членов, говорил об этом отступлении вот что:

Как-то мы с ним разговорились про гражданскую войну на востоке. Я такой идейный комсомолец с уклоном в матшколу и романтику Братска, но деду верил все же больше, чем радио. Я и говорю: "Деда, но ведь победили большевики-то". А он: "Я вот только не знаю: они ли победили – или само развалилось. Приходилось мне видеть, как красный эшелон на станцию приходил, пока еще оттуда белый не ушел, и обходились без сражений.

* * *

Ну, побежали. "Порвались струны моей гитары, а я беженка из-под Самары. Ах шарабан мой, американка!…" Большая часть армии отступала вдоль великой Сибирской магистрали, но южное крыло, Оренбургская армия войскового атамана Дутова, была отрезана красными и начала уходить не к Байкалу, а от Орска и Актюбинска к Балхашу, на юго-восток. Самым страшным в этом отступлении был переход через Тургайскую степь, может быть, лучше бы сказать – полупустыню. Я бывал в тех местах, севернее Челкара, летом 1965-го в стройотряде на газопроводе Бухара-Урал, места и тогда были довольно безлюдные и суровые.

А осенью 1919-го и вовсе пусто. Кочевые казахи все поразбежались, справедливо опасаясь и красных, и белых. Источников воды очень мало – а людей, которые их знают, совсем нет. Хлеба нет ни для кого. Раздали личному составу мясо – сырую баранину, а варить в голой степи не на чем. Ни стебелька. В результате у всего войска понос. Падают лошади и люди кормятся падалью. Пришли холода, укрыться нечем и даже шинелей нет – начали-то отступать от Орска в августе. Скажем коротко, что в историю Гражданской войны этот поход дутовцев вошел как "Голодный". Как положено, к голоду добавился его обычный спутник – тиф. Наконец, к Новому 1920-му году те, кто остался от Оренбургской армии – три десятка тысяч раненых, больных и гражданских беженцев плюс три-четыре тысячи сохранивших боеспособность бойцов – оторвались, наконец, от преследователей и пришли в Сергиополь – большую по тамошним меркам станицу всего в двухстах верстах от китайской границы. Они прошли за эти четыре месяца, частью с боями, две с половиной тысячи верст через будущие советские Актюбинскую область и весь Целинный край.

* * *

В Сергиополе дутовцы встретились с анненковцами. Да-а, непростая задача – сказать об атамане Анненкове.

In generally – это партизан.

Советская пропаганда после Гражданской, а еще больше в ходе Великой Отечественной войн сильно сместила значение этого обрусевшего французского слова. Партизан, это значит – могучий бородатый мужик с ППШ на груди родом со станций "Измайловский Парк" или "Белорусская-Кольцевая". Народный мститель из крестьян. Лесное продолжения городского подполья на оккупированной территории. Между тем, как по исходно-французскому смыслу этого термина, так и по его русскому значению во время Первой Отечественной 1812-го и Первой Мировой 1914-18-го, тут несколько другое. Понаторевший в русскоязычности Владимир Даль определяет это так:

Партизан м. франц. приверженец партии, сторонник, соучастник: || воен. начальник легкого, летучего отряда, вредящего внезапными покушеньями с тылу, с боков.

Чуть поотдаль он ставит знаки равенства между "приватиром", "капером" и "морским партизаном".

То есть, в первом значении – сторонник некоторой партии, аналогия арабскому слову "шиит". В ныне забытом и, может быть, напрасно, романе "Что делать" Чернышевский многократно подтрунивает над "партизанами разных благородных идей". Тут смысл именно этот.

Во втором, конкретно военном, значении получаются Денис Давыдов, Ал. Фигнер, полковник Сеславин, поручик Ржевский. Я бы еще назвал известных по Бирманской кампании британского командира "Чингитов" Уингейта и его американского соперника, начальника "Бродяжников" Меррила. Шире так можно было называть и любого из бойцов упомянутых партизанских командиров. Как видите – все это профессиональные военные, просто их специализация – "фронт за линией фронта". Тогда – не назвать ли нам попросту спецназ спецназом? Или рейнджерами.

Народные мстители Великой Отечественной войны 1941-45 по факту тоже были в большой мере бойцами регулярной армии. Но, конечно, были и другие. Явно же не из-за линии фронта пришли еврейские партизанские отряды Виттенберга и Ковнера в Литву. Беглецы из гетто, мстящие немцам за геноцид. В некоторых случаях партизанские лесные базы были просто убежищем для тех, кому опасно на глазах у оккупантов и полицаев. В сильно недооцененном романе Вал. Катаева "Катакомбы" как раз и показаны два разных одесских партизанских отряда.

Оставленный на оседание при уходе Красной армии отряд партсекретаря Г. Черноиваненко: женщины, дети, туберкулезный ветеран баррикад Пятого года Синичкин-Железный плюс пара сравнительно боеспособных штыков. Сидят в катакомбах, не видя белого света, доедают оставленные из госрезерва консервы и выращенный при свете керосиновой лампы зеленый лук, принимают по коротким волнам сообщения Совинформбюро, переписывают их от руки и, выходя ночью из-под земли, разбрасывают листовки поблизости от выхода, что, судя по роману, очень раздражает немецко-румынских захватчиков, но вряд ли причиняет им большой урон.

И группа энкаведешника Дружинина. Взрывы заранее заминированных по методе Ильи Старинова зданий, сбор и передача по радио развединформации, диверсии в порту. Пожалуй, что к капитану Дружинину неплохо подходит и старое значение слова "партизан". Не хуже, чем к капитану Фигнеру.

* * *

Отдельным является понимание этого термина в годы Гражданской. Тогда оно, во всяком случае, в большевистском понимании, означало вооруженных людей, которые, во общем-то, воюют на красной стороне, но при этом не находятся под эффективным контролем регулярной Красной армии и ее вождя, председателя Реввоенсовета тов. Троцкого. Ну, для наиболее ярких примеров – Нестор Махно на Украине или другой анархист Нестор "Дедушка" Каландаришвили в Восточной Сибири.

Вождь Реввоенсовета этого очень не любил и всякими мерами боролся с "партизанщиной", выборностью командиров, несанкционированными митингами в полках и тому подобным… Его можно понять. Если митинги в 17-м были нужны для того, чтобы большевики взяли власть – то в дальнейшем потребность, очевидно, отпадает. Разве что для того, чтобы построенные красноармейцы послушали знаменитого оратора о скором конце Антанты и вообще мировой буржуазии, а никак не для того, чтобы им повыступать самим.

Потом, правда, выяснилось, что данный вождь "оказался не отцом, а сукою" и что в сражении у коровника он тайно был на стороне врага. К красным партизанам стали относиться попочтительнее, даже, если помните, старший брат Тимура в "Команде" играет в дачном любительском театре такого вот ветерана, слегка съехавшего с ума по возрасту. Впрочем, во второй половине 30-х многих партизан Гражданской нашли стенка и Колыма совершенно так же, как тех, кто был командирами регулярной Красной армии.

* * *

Что до белых партизан, то они происходят непосредственно от российских партизан Империалистической войны. То есть, в основном, это они и есть, только свои партизанские действия против германцев они продолжили уже против новых хозяев Кремля.

Идеология Мировой войны с российской стороны была в очень большой мере основана на воспоминаниях о Войне С Двунадесяти Языки 1812-го года. Пресса даже пыталась ее наименовать Второй Отечественной, но как-то не прижилось. Неудивительно, что идея о создании партизанских мобильных конных отрядов была востребована. Естественной базой для таких иррегулярных формирований стали казачьи части. Среди знаменитых партизан Германской войны мы находим такие имена, как кубанец Андрей Шкуро, забайкальцы Григорий Семенов и Роман Унгерн фон Штернберг, терец Лазарь Бичерахов, донец Василий Чернецов и вот, сибиряк Борис Анненков. Из неказачьих рейдеров всплывают имена улана Станислава Булак-Булаховича и драгуна Семена Буденного. Потом все эти люди сильно обозначат себя в ходе Гражданской войны.

Чего можно ожидать от такого вот приватира и его отряда, подолгу действующих в отрыве от основных сил, вдали от настырной армейской дисциплины? Правильно: инициативы, бесстрашия, самоуверенности, веры в свою личную звезду и вообще в судьбу, презрения к штабным и обычным, не столь героическим окопным войскам, доверия друг к другу, жестокости к противнику, да, пожалуй, и к шпакам – мирному населению, мешающемуся под ногами. Наплевательское отношение к общеармейской субординации при абсолютизации отрядных правил и обычаев. Личная преданность бойцов атаману и отеческая забота предводителя о своих людях. Смотрите "Гусарскую балладу". Или читайте "Тараса Бульбу".

Но это же банда?

Однако ж, мы вступаем на топкую почву различения наших разведчиков от ихних шпионов. Ну – банда. Вам легче? Вообще, незаконное формирование отличить от законного можно достоверно только по решению суда. С точки зрения пацифиста все эти люди заняты чем-то абсолютно безумным – убийством других людей с целью обоснования своего права на определенные территории.

Естественно, что Октябрьский переворот с его лозунгом выхода из Империалистической войны для подавляющего числа партизан был, как серпом по тестикулам. Все эти "шамильбасаевы" жили в войне, уже и не представляли себе другой жизни. Для них война была, как для БГ "Аквариум". Образом жизни.

* * *

Как все – так и Анненков.

В казаки он попал по распределению после юнкерского, но, по-видимому, прирос. Перед войной получил срок за причастность к казачьему бунту, скорей, за нежелание сдать трибуналу виновных. На германском фронте нашумел именно партизанскими наездами за линией фронта, получил кучу наград. В феврале за короткое время сменил ряд политических позиций от эсера до упорного цариста, но никак не в согласии с большинством. Уже с начала 1918-го воюет у себя в Сибири с властью народных комиссаров. Можно назвать его отряд "народными мстителями", а можно, как мы уже говорили, и бандой – откуда смотреть. После восстания чехословаков, когда власть большевиков на востоке России пала, воевал на Урале и воевал удачно.

Выбран сибирским наказным атаманом, потом воевал с красными войсками Туркестанской АССР на Семиреченском фронте и стал правителем белой части Семиречья. Но кроме чисто боевых успехов "Партизанская атамана Анненкова дивизия" знаменита еще и очень жестокими расправами над бунтующими сибирскими мужиками.

Уровень жестокости тут явно превышал обычный для этого региона уровень. Вообще, нельзя же делать вид, что можно воевать без насилия. Оставив в стороне идеологию – вот перед нами вооруженные, привыкшие убивать мужчины, с 14-го года почти и не бывавшие дома. Они провели эти годы под выстрелами, в залитых водой или обледеневших окопах, часто так, что поесть можно себе добыть или отняв у противника – или у мирных обывателей. И все эти годы сексуальный голод можно удовлетворить, лишь задрав всем взводом юбку на голову зазевавшейся бабенке.

Можно от них ожидать соблюдения Гаагских и Женевских конвенций по обращению с пленными и гражданским населением?

Но уровень безжалостности у анненковских партизан, все-таки, велик даже на общем высоком фоне. Причем, опередим события, не только по отношению к красному противнику, но и по отношению к своим же товарищам по оружию. Вообще, здешняя война как-то необъяснимо жестока.

Воевать-то не из-за чего! Ну, понятно, из-за чего на Дону, Кубани, Тереке горло грызут друг-другу казаки, иногородние, горцы. Из-за земли. Но там урожай этой земли – золото пшеницы, льющейся в ближние экспортные порты: Таганрог, Ростов, Новороссийск. А тут…

* * *

Семиреченская область Туркестанского генерал-губернаторства. По Брокгаузу-Ефрону в наличии 353 тыс кв. верст, 1070 тыс жителей на 1905 год, в том числе более 100 тыс – русских, остальные – казахи, которых, впрочем, русские именуют киргизами; настоящие киргизы, сверху именуемых кара-киргизами; дунганы – киайцы-мусульмане и прочие туземные народы. Впрочем, к нашему 1920 году русских уже поболее – крестьянская колонизация продолжается, а кочевых туземцев сильно убавилось. Но пока – земли хватает. После попытки бунта в 1916-м и его достаточно крутого, чтоб не назвать геноцидом, подавления властью и русскими колонистами, много кочевников ушли в соседний Китай и нынче тихо мрут там с голодухи.

Большая Гражданская война Ленина, Троцкого, Деникина и Колчака бушует где-то там, за песками и степями. А здесь жестоко режутся как раз казаки, конечно, под "белым" знаменем и крестьяне – столыпинские переселенцы под приблизительно красным. Война, по факту, идет самая из самых партизанская, между белой Партизанской дивизией и красными партизанами из отрядов с патетическими названиям вроде такого – "Тарбагатайские Красные Орлы". Война страшная, с систематическими расстрелами пленных с обеих сторон, с жестокими, догола, реквизициями у красных и с поголовной поркой захваченных сел у белых.

От Красного центра, Москвы и Петрограда семиреки отделены, кроме расстояний, еще и "дутовской пробкой", перекрывшей Среднеазиатскую железную дорогу у Оренбурга и Актюбинска, от местной советской столицы Ташкента – восемью сотнями верст разбитых дорог, горными хребтами, песками и реками. От правителя в Омске тоже доезжай не доедешь. Турксиб пока еще в проекте. Так что причина такой ожесточенности должна быть на месте. Ни в советских многотомных трудах, ни в нынешних бойких статейках о Белом движениии про это – ничего. Более упор на беззаветных героических командиров и комиссаров в книгах, изданных до 1991 года, и на столь же беззаветных сусальных белогвардейцев – в более поздних изданиях.

На счастье, по сравнительно свежим следам основоположник советской литературы Дмитрий Фурманов написал документальную повесть "Мятеж" (1925). Очень рекомендую! Достаточно откровенно, без налипшей впоследствие густой и сладкой патоки, комиссар рассказывает, что знает, о событиях, предшествавших его приезду в столицу Семиречья Верный в марте 1920 г. и вполне подробно о том, что видел и в чем участвовал сам во время местного "кронштадта", бунта городского гарнизона, требовавшего демобилизации вместо предписанной сверху переброски на другие фронты. Подробно и содержательно он рассказывает, как грамотные горожане-функционеры долго дурили голову темным мужикам-красноармейцам, выпускали пар их агрессивности в резолюциях и заседаниях, а потом, с подходом из центра свежего неместного кавполка, переловили бунтарей – кого к стенке, кого в лагерь.

* * *

Вообще, очень поучительная книга. Вот в ней-то я и нашел абзац, где автор походя дает деталь, вполне объясняющую для нас накал страстей в этом заброшенном углу.

И еще тут одно крупное дело пощекотало нас ощутительно. В Семиречье, особенно в уездах, близких к Китаю, как известно, засевают массу опийного маку. Злоупотреблений, спекуляции в этом деле – тьма тьмущая. Опий обычно скупают китайские купцы и увозят через границу к себе. Теперь вот, поздней весной, поля опийные давно и обильно были засеяны. Все кинулись на доходную статью. Был случай в Джаркенте: один "коммунист" в своем собственном хозяйстве под опий угораздил ни много ни мало, как… пятнадцать десятин! Со всех сторон в то же время неслись протесты: требовали опийные поля перепахать под хлеб, ибо с осени опием-де не прокормишься. Было немало и таких случаев, когда поля такие самочинно разносились в прах и на месте опия "победившие" самолично возились с пшеницей. Надо было и тут что-то делать и делать спешно, — опийные поля надо было сохранить, а в то же время и не дать опию утечь в Китай.

Вот тебе на! Ну-ка, давай посмотрим по Сети! Оказалось, что это только для меня оно большая новость, а у бонистов – коллекционеров бумажных дензнаков – в большом почете выпускавшиеся в ту пору местной соввластью "семиреченские опийные рубли". Банкноты так и имели на лицевой стороне подписи местных финансового и военного наркомов, а на обратной стороне надпись: "Кредитные билеты обеспечиваются опiем, хранящимся въ Государственномъ банке, и всем достоянием области Семиречья".

Если еще вспомнить, что в том же крае находится и воспетая впоследствии Айтматовым Чуйская конопляная долина… да нет вопросов! Те битвы, которые шли в иные годы за лаосский опиумный Золотой треугольник, горные долины Северного Афганистана или андские кокаиновые партизанские базы, тоже для простаков имели вид сражений под тем или иным знаменем. И особого гуманизма там тоже не наблюдалось – при таких-то бабках на кону!

* * *

Ныне я должен бы предупредить предполагаемого читателя, что бóльшая часть излагаемого далее известна мне по работам современного историка Белого движения и, особенно, казачьих его формирований Андрея Владиславовича Ганина. Этот автор, очень заметно, искренне симпатизирует своим героям и лишнего на белогвардейцев явно вешать не станет. Если уж он где-то как-то не вполне в восторге от их дел – наверное, так и есть. Заранее предварю по поводу кажущегося сходства его фамилии с фамилией первого рассказчика Сказки о Мальчише-Кибальчише. Для меня нет сомнений, что Алька Ганин с его мамой, еврейкой-комсомолкой-подпольщицей Марицей Маргулис и папой, красным командиром Сергеем, для Ганина Андрея не только не родственник, но даже и не однофамилец.

И вот он, историк А. В. Ганин, фанат и певец былого белогвардейского сопротивления Советам, подробно, со ссылками на мемуары случайно выживших, описывает, что когда дутовцы, голодные, обмороженные и тифозные, уйдя от преследования и от смерти в пустыне, пришли, наконец, в занятое анненковцами северное Семиречье, в Сергиополь – то встретили там такой прием, что многим подумалось: "А не лучше ли большевистский плен?"

Вот, по свежим следам, письмо одного из высших чинов дутовской армии, имя которого мы назовем попозже:

— Не только жители, но и Оренбургская армия после перенесенного трудного перехода от Каркаралинска, попав в район оперирования партизан Анненкова, немало испытала горя и лишения от своеобразного хозяйничанья на русской земле над русскими же людьми – защитниками Единой России "брата-атамана" и его помощников. Больных и изнуренных походом и недостатком продовольствия офицеров и солдат бессовестно обирали партизаны и районные коменданты атамана. От вышедших же вместе с армией беженцев было отобрано буквально все до последних пожитков заместителями "брата-атамана" есаулами Козловым и Арбузовым, Власенко и другими…

Да, очень получается похоже на известный принцип "Умри ты сегодня – а я завтра". Выслушаем, однако, и другую сторону. Генерал-майор Анненков, по странной привычке белых руководителей изливать претензии к соперникам в боевых документах, писал в Приказе по Отдельной Семиреченской армии от 18.03.1920:

— Итак, двухлетняя борьба в Семиречье дала грустные результаты, благодаря только лишь приходу таких "беженцев-гастролеров", как Дутов, пришедший с оборванными, голодными и разутыми людьми, везя с собой массу баб, но без снарядов и патронов, привезя с собой тиф и развал.

Можно было бы, конечно, заметить атаману, что все эти грустные обстоятельства бегства от победителей отчасти связаны и с тем, что он, Анненков, на приказ адмирала идти со всей своей Семиреченской армией в критический момент на Уральский фронт отделался отсылкой небольших отрядов, а его коллега, забайкальский атаман Семенов и вовсе не отправил ни одного бойца – но они оба уже умерли в разное время от мозолистой руки советского правосудия и наших возражений никак не услышат.

* * *

Из всего этого легко умозаключить, что отношения между двумя генералами-атаманами, оказавшимися на остатке белой территории к востоку от Балхаша, сложились неидеально. Как сформулировал в несколько похожей ситуации один российский военачальник тремя четвертями века позже: "Две птицы в одной норе не живут". Оба были закаленными бойцами в подобных командно-штабных играх. Придя со своей Партизанской дивизией воевать в Семиречье, Анненков для начала взял под арест и заставил покинуть край избранного войсковым кругом семиреченского атамана Ионова. Дутов, после его перехода от Комуча на сторону военной хунты Колчака, в декабре 1918-го очень успешно отразил попытки своего свержения с атаманской должности сторонниками "учредилки" казачьими полковниками Махиным и Каргиным совместно с башкирским лидером Валидовым. Он же эффективно посредничал между адмиралом и атаманом Семеновым, что для одного закрепило кресло Правителя в Омске, а другому дало возможность спокойно отдыхать всю войну с большевиками в 1918–1919 гг. у себя в Чите вместе со всем своим войском.

В общем, после интриг, стычек и длинных иеремиад в приказах, два белых вождя договорились. Дутов был объявлен гражданским губернатором Семиреченского края, а Анненков главнокомандующим Отдельной Семиреченской армии, в состав которой включались и которой отныне подчинялись дутовские части, сведенные в специальный "Отряд атамана Дутова". Командовать этим отрядом был назначен генерал-майор дутовского же производства А. С. Бакич.

5. Русский офицер из Монтенегро

Дальше нам путешествовать по карте Родины и сопредельных государств именно с ним, так что давайте посмотрим – кто он и откуда?

Андро Бакич родился 31 декабря 1878 года в Черногории. Как известно, предпоследний Романов, император Александр III полагал черногорского князя Николая Негоша одним из трех верных союзников Российской империи наряду с ее собственными армией и флотом. Ну, горная страна. Ичкерия, практически, только не мусульманская, опухолью на православной России, а православная – тем же самым образом посреди Османской империи. Так-то язык попросту сербский и особых отличиев от сербов со стороны не видать, только естественные различия между горцем и жителем равнин. Воинственные из поколения в поколение, делали набеги из-за своих Черных гор на подвластные стамбульскому падишаху долины.

Как бы не нарушить Святую политкорректность?… но у сербов черногорцы – главные герои тех анекдотов, которые русские рассказывают про чукчей, французы – про бельгийцев, американцы – про поляков. Ну вот для разминки один из них, в совсем современной, с учетом новейшей истории Балкан, редакции.

— Сколько нужно черногорцев, чтобы вывинтить из патрона на потолке электрическую лампочку?

— Один. Он стоит на столе и держится за лампочку. Плюс четыре серба по углам стола. Эти ходят по кругу против часовой стрелки, чтобы ухваченная черногорцем лампочка выворачивалась. Плюс восемь русских кольцом вокруг сербов. Они ходят по часовой стрелке, чтобы у сербских столовращателей не закружилась голова и все время обещают им когда-нибудь помочь.

* * *

Трудно ожидать от окруженной врагами горной страны, чтобы там очень было развита система образования. Для нашего героя на родине нашлась только начальная школа, в гимназию учиться его отправили в Белград. Однако, там вышла неприятность. Тогда, как и нынче, политическая деятельность была в Сербском королевстве одним из основных занятий населения. На Иванов день 1899 года было совершено очередное покушение на Милана Обреновича, который от трона к тому времени, наконец-то, по мольбам всей страны, отрекся, но зато служил у своего сына, короля Александра, главнокомандующим, хотя решительно все сражения в своей жизни проигрывал. В общем, террористов тоже где-то можно понять.

Нас это интересует с той точки зрения, что двадцатилетний гимназист шестого класса А. Бакич каким-то боком замешался в этот заговор и был вынужден бежать, сначала в Константинополь, потом в Одессу. Там он, как и многие братья-славяне, решил обосноваться, как выяснилось – навсегда. Окончил юнкерское училище, служил в Новороссии, потом на Дальнем Востоке. Женился на дочке своего командира бригады, тоже из черногорцев. Батальонный адъютант, начальник полковой швальни – швейной мастерской, говоря по-штатски, командир нестроевой роты, председатель полковой комисссии по освидетельствованию сапог. Более, видите сами, как кот Матроскин, по хозяйственной части. Скажем так, что это тот темп карьеры, который в годы моего офицерства обозначался формулировкой из анекдота: "За десять лет службы в звании лейтенанта продвинулся от должности командира третьего взвода до командира первого взвода. Склонен к карьеризму". В конце концов он и сам сообразил, что военная карьера не задалась, несмотря на тестя-генерала, и подал в отставку.

Причины? Похоже, более лингвистические. С югославами это бывает иногда – они изначально как-то могут объясняться с русскими, но далее язык у них не совершенствуется и за десятилетия. Во всяком случае, Ганину не удалось найти ни одного письма или документа, достоверно писанных по-русски самим Бакичем, прошения об отставке и потом о возврате в строй написаны другими, а он только прикладывает руку. А устно он и под конец своей жизни, по рассказу С. Хитуна в его известных мемуарах "Дворянские поросята" изъяснялся так:

— Какой ви части?

— Автомобильной команды.

— Тишее едеши, дальшее будеше.

— Это ви видумали там какой-то сирк? (цирк) — спросил он, имея в виду киносеансы.

В общем – все понятно, конечно. Но Россия – не из тех стран, где легко прощают акцент. Во всяком случае, в мирное время.

Итак, нашему персонажу тридцать пять лет, он – штабс-капитан в отставке, женат, у него трое детей. Здоровье неважное, что и стало официальной причиной для отставки. Служит Бакич коммивояжером в Русско-Монгольском торговом товариществе, живут они в Никольске-Уссурийском. Нынче это просто Уссурийск, Приморского края. Знаю, был там месяц на офицерских сборах в 1968-м. Более всего запомнилось, как одна девица горделиво сообщила, что она "тоже с Запада, кончила педучилище в Барнауле". Богом забытое место, по правде сказать.

* * *

Но тут началась Мировая война. Она вообще оказалась шансом для многих из тех, о ком мы упоминали. Кем был Анатолий Пепеляев в 1914 году? Поручик. Анненков – сотник (соответствует общеармейскому поручику). Семенов – хорунжий (подпоручик). Шкуро – есаул (капитан). Унгерн – отставной (со скандалом) хорунжий. Будущий уссурийский атаман и генерал-майор Калмыков – саперный подпоручик из харьковских мещан, за казака себя пока и не выдает. Дутов, правда, уже дослужился до войскового старшины (подполковник), а Каппель до капитана, но и им будущие сказочные карьеры не снятся.

Андрей Степанович Бакич тоже оказался из тех, для кого война стала родной стихией. Вся его сапожно-заготовительная карьера была, очевидно, просто оттого, что негде было показать боевые качества. К концу зимы 1917 года он полковник, командир 55-го Сибирского стрелкового полка на фронте под Ригой, ранен, отравлен газом, контужен, многократно награжден.

* * *

Но тут случилась Февральская революция.

Бакич был из тех командиров, которых солдатики в припадке революционного энтузиазма поднимают на штыки. Он, при необходимости, командовал открыть огонь по своим, пытающимся сдаться в плен, отправлял на расстрел за неподчинение приказу об атаке. Да еще и нерусская фамилия, акцент… за меньшие грехи линчевали офицеров в 1917-м году.

В общем, из недавно полученного под команду полка пришлось срочно уезжать вместе с другими чрезмерно преданными службе начальниками. Как-то он мотался, пытался уехать в Сербию – хотя куда?… Белград-то занят австрияками, сербское правительство в изгнании пытается функционировать на греческом острове Корфу.

Одним словом, в начале лета 1918-го он оказывается в Самаре. Ну куда мог деться в это время и в этом месте офицер с его данными? Стать командиром Народной армии. Он и стал.

Воевал. Видимо, воевал неплохо, судя по тому, что мы в конце 1919 года видим его генерал-майором. Хотя, с другой стороны, он-то генерал, а войско его уже на самом закраешке Русской земли и к концу главы окажется в Китае. Служил Комитету членов Учредительного Собрания – Комучу, после колчаковского переворота – Адмиралу. Убеждения? Как-то не складывается впечатление, что у него были какие-то цельные убеждения. Как, скажем, и у того же Анненкова – от царя до эсеров. Только одно – большевиков он явно и сильно не любит. Неудивительно – народных комиссаров привели к власти те самые солдатики, которые готовы были его прикончить за попытку послать их в бой. Что-то такое излагается в его, как у них было принято, приказах по вверенным частям и соединениям. "Враги нашей Великой Родины коммунисты с их комиссарами доживают последние свои дни…", "Восстановление попранного разными пришельцами Русского национального народовластия…", "…изгнать из России тех наймитов жидовского интернационала…". Ну, это – святое! На "жидовском интернационале" они все были зациклены не хуже, чем и сам Борат Сагдиев.

* * *

Неплохо у него получались и те самые командно-штабные игры. В октябре 1918-го он очень удачно подсидел своего тогдашнего начальника по Народной армии, того самого партийного социалиста-революционера и одновременно Генерального штаба полковника из казаков Махина. Не могу не отвлечься и не вспомнить о том, что его жизнь закончилась очень близко от тех мест, где родился Андро Бакич. Русский эмигрант Федор Евдокимович Махин после вторжения немцев в Югославию был военным советником сначала у четников генерала Михайловича, а потом у коммунистических партизан маршала Тито. Воевал в Боснии и Черногории, умер в освобожденном Белграде при обстоятельствах, допускающих измышления, одним из которых был некогда популярный роман Вал. Пикуля "Честь имею".

Каких только фокусов не выкидывает История с судьбами людей!

Анненков и его порядки Бакичу сразу не понравились, это его отзыв о "своеобразном хозяйничанье" людей "брата-атамана" я привел выше. Но благодаря сложившемуся атаманскому компромиссу он уже стал по факту командармом оренбуржцев. А через какое-то время его стали именовать уже командующим Северным фронтом, то есть под него частично попали и некоторые чисто анненковские части. Впрочем, все это продолжалось всего пару месяцев. После подхода свежих частей регулярной 5-й армии красных и анненковцам, и оренбуржцам оставалось либо сдаваться, либо умереть на месте, либо уходить через границу. В марте 1920-го большая часть разбитой белой армии ушла в Китай и была там интернирована. Обычай этот был довольно распространен. Через полгода, после "Чуда на Висле", разбитые советские войска правого фланга Западного фронта тоже, спасаясь от поляков, были вынуждены уйти через германскую границу, сдали оружие и были интернированы в Восточной Пруссии.

6. В Синцзяне

Более десяти тысяч офицеров, солдат, казаков, членов их семей и просто беженцев перешли границу под командой Бакича и по договоренности сдали все свое оружие китайским пограничникам. Им дали для поселения кусок пустого поля на реке Эмиль недалеко от города Чугучак.

С Дутовым через перевал Карасарык несколькими днями позже ушло всего около полутора тысяч казаков и их семей. Он же сам в ходе своих с Анненковым интриг отдал командование другому, себе получив взамен призрачный титул "гражданского губернатора Семиреченской области". Эта группа поселилась в Суйдине, около Кульджи в четырехстах километрах юго-западнее отряда Бакича, но тоже недалеко от границы.

Анненковцы уходили уже в конце мая через перевал Сельке-Чулак, через Джунгарские ворота. На них с тех самых пор уже много десятилетий висят неопровергнутые обвинения в расстреле своих же боевых товарищей, не желавших пересекать рубеж. Несмотря на эти жестокие меры, а может, и из-за них, сохранить войско не удалось. Вся прославленная партизанская романтика: "Черные гусары", "Голубые уланы", "С нами Бог и атаман Анненков", знамена с черепом и костями – не выдержала последнего испытания безнадежностью. Оказалось, что в Китай с атаманом ушло меньше тысячи человек: личный конвой, оркестр, и остаток ветеранов из Лейб(!)-Атаманского и Кирасирского(!!) полков.

Было у него еще одно соединение – но недолго. Дело в том, что у выдающегося борца с жидовским интернационалом были в составе его Семиреченской армии самые натуральные интербригады: сербская, итальянская, киргизская и манчжурская. Злые языки говорили, что это очень повышает преданность партизан руководству. Если бунтуют казаки – можно усмирить их сербами, если бунтуют сербы – калмыками. Так вот: в Манчжурской бригаде манчжур, конечно, не было – откуда их взять в Туркестане? Но были калмыки, уйгуры, дунганы, казахи, достаточно местные для Синцзяна племена. После перехода границы они оказались опять дома – и немедленно, забыв Атамана, нанялись под предводительством своего комбрига И Тай-чжу на китайскую военную службу по 50 лан за месяц. С анненковским военным опытом – они теперь неплохо стоили в разделенном между ворлордами Китае..

Самого же Вождя китайцы поселили достаточно далеко от большевистских пределов, около столицы края города Урумчи. Вдруг обнаружилось, что он и его люди скрыли от сдачи часть оружия. Начался вялотекущий конфликт с неожиданной развязкой. Анненковцы, посчитав, что их обижает местная полиция, выломанными из оград палками загнали ее и заодно местное китайское войско в ограду глинобитной крепости Гучен, а тем временем стали вырывать из грунта захованные мосинки и максимы.

Конечно, запуганные чайники полностью сдались, согласились на все условия, главным из которых была отправка всего отряда за китайский счет в заветный Харбин. А когда атаман приехал на заключительные переговоры к синцзянскому военному губернатору, дуцзюню Ян Цзун-сину, встретили его с почетным караулом и немедленно посадили в яму.

Хитрость №8 из списка стратагем Сунь Цзы: "Изобрази выгоду, чтобы завлечь его. Сотвори беспорядок в его силах и возьми его".

"Для хвастуна не нужен нож, ему немного подпоешь – и делай с ним что хошь!"

* * *

По оценкам, всего в разных местах перешло границу, чтобы укрыться в Китайском Туркестане, около 50 тысяч человек. Самой же большой оказалось эмигрантская популяция на реке Эмиль-Хо, где главным начальником был генерал Бакич. Хотя именовалось это – "отрядом атамана Дутова". Вырыли землянки, поставили палатки, стали устраивать киносеансы (помните про "сирк"?). Образовавшиеся как бы улицы именовались: Атаманская, Невский проспект, Поэзии и Грусти и последняя – Любви. Вообще русский человек обладает удивительным умением адаптироваться к любой чужбине, особенно, если чувствует, что на родине будет еще хуже.

Поблизости оказалось большое количество баранов, закупленных еще колчаковскими интендантами – их удалось прибрать к рукам. Видимо, многие годы службы "по хозяйственной части" оставили нужные навыки. Муку по договоренности выдавали китайцы, по фунту на душу на сутки. Никак не даром, но чем платить пока было, кое-что при эвакуации сберегли, хотя золотой запас России и уехал совсем в другом направлении. В переписке Бакича с Дутовым фигурируют золото пудами и серебро сотнями пудов. Потом кое-что подкинул забайкальский атаман Григорий Семенов. Однако ж, закупленная мука доставлялась нерегулярно и не полностью. Неудивительно. Китай и коррупция тогда были почти синонимами. Правда – не только Китай. Из выделенного Семеновым, как кажется, большую часть попросту растратил харбинский представитель оренбуржцев генерал Анисимов.

Совсем было непонятно – что же дальше? Лозунги о том, что Советы вот-вот падут и можно будет вернуться победителями – вещь утешительная, но…

* * *

Мы что-то слышали о тяжелом быте белой эмиграции первых лет: господа офицеры – в таксидрайверы, дамы, кто помоложе, в таксигерлз…

И грубый день взойдет из-за домов

Над мачехой российских городов…

Нам каждый берег будет чуждым,

Ненужной каждая земля…

Эх, если б узкоколейка шла из Парижа в Елец…

Зачем меня девочкой глупой

От страшной, родимой земли…

Мир дежурных у Ремарка, Чаплина, Сартра, Оруэлла, Кэдзуо Исигуро, Генри Миллера русских графов и графинь из меблированных комнат. Да и наши – А. Толстой, В. Набоков, А. Куприн – тоже внесли лепту. Но и этот мир бело-русских Харбина, Шанхая, Берлина и Парижа для жителей лагеря на Эмиле – недосягаемая мечта. Не говоря уже о том, чтобы попасть в Европу, но путь от Тарбагатайского округа Синцзяна до, хотя бы, Шанхая – это более четырех тысяч верст. На этих верстах нет не только рельсов, а и часто и простой "колесной" дороги. Джунгарские и алашаньские пески, заоблачные горы Куэнь-Луня, желтые азиатские реки, не видавшие мостов, фронты между поделившими страну после Синьхайской революции ворлордами-дуцзюнями, а главное, непонятные и, верней всего, враждебные к любым европейцам (есть за что) жители: уйгуры, дунгане, монголы, китайцы.

Вспомнить, что именно такой маршрут, проделанный перед Мировой войной русским полковником Маннергеймом, был воспринят всеми как подвиг, принес ему благодарность Генштаба, царскую личную благосклонность и широкую известность среди специалистов. Но он и занял два года, у Маннергейма сменилось два состава спутников – болели и ломались казаки конвоя, а ведь у него на руках не было гражданских беженцев, женщин и детей.

Никак!

* * *

Бакич пытался, как щенок в детском стишке, "найти себе хозяина", который выведет его и его людей из пустыни, писал забайкальскому атаману Григорию Семенову, российскому(?) посланнику князю Кудашеву, Бог уж знает кого нынче представляющему в Китае, каким-то оставшимся с царских времен консулам, синцзянскому ворлорду Ян Цзун-сину, посылал на деревню дедушке телеграммы французским и японским дипломатам в Пекине, в Крым Врангелю, потом в Ургу барону Унгерну, объявившему очередной поход за окончательный разгром жидов-комиссаров… все без ответа. Никому они были не нужны. Семенов было помог, но по отсутствию прямых контактов деньги, как уже говорилось, попали в Харбин и растворились, синцзянский ду-цзюнь, тот самый, если помните, который чуть позже определил в яму Анненкова, в стихотворной форме извинился за то, что "те войска, кои перешли границу и теперь находятся в пределах Китайской Республики, в первое время были приняты без должного этикета". И что он от этого в горести. Остальные вообще как и не слышали об "отряде атамана Дутова".

* * *

Вот как раз сам атаман, по-прежнему проживавший вместе с не очень большой группой казаков в Суйдуне, в 20 верстах от советской границы и в четырехстах верстах от Эмиля, писал часто. Сначала все было очень благожелательно, среди прочего он однажды сообщил Бакичу, что производит и его в генерал-лейтенанты. Потом, по-видимому, к нему проторили путь неизбежные в таких обстоятельствах жалобщики. Он попытался осуществлять телеуправление эмильскими делами, ничего, конечно не получилось, а отношения двух военачальников пошли вразнос.

Но так бывает – когда у одного титулы и формальное главенство, а у другого реальная власть, прямое руководство. Не будем рассматривать все подробности генеральской склоки, такие бывали и у красных, а уж у белых были нормой жизни. Упомянем только, что потерявший рычаги воздействия на Бакича старший начальник перешел от упреков в письмах к характерному именно белогвардейскому жанру укоров в приказах. При этом не отказывал себе в утешении попрекнуть инородца неважным уровнем его русского языка:

— На приказ о выдаче серебра для общего дела спасения России, переданный лично ген. Бакичу капитаном Паппенгут, генерал Бакич ответил отказом, и на вторичный приказ мой по телеграфу положил свою резолюцию, которую привожу как в доказательство понимания генералом Бакичем русского дела и русского языка: "Телеграмму читал и на совещание начдивов обсуждалось; отряд находится в очень тяжелых условиях, и болие, чем рание, решено было – нет возможности пока ничего уделить: офицеры, сольдаты и казаки голие и босие. Нач. отряда ген.-лейт. Бакич".

Подчеркивания в тексте тут мои, но ясно, что и Дутов хотел бы, чтоб на орфографию этих слов обращалось внимание. Удивительно, но это цитата не из фельетона, не из заявления в партком и не из судебной жалобы, а из Приказа №207 Главного начальника Семиреченского края от 17 января (по ст. ст) 1921 г..

* * *

До чего бы еще они долаялись – неизвестно. Но ровно через неделю Александр Иванович Дутов был застрелен заброшенным специально для этого через границу чекистом.

Когда я написал, что на погибающих в Синцзяне от голодухи, а еще более от безнадежности, белогвардейцев никто не обращал внимания, я был не совсем прав. По крайней мере, о них никак не могли забыть местные китайские власти, у которых к обычной головной боли управления дикой западной окраиной Срединного государства, добавились еще и эти непонятные и уже потому страшные люди.

И еще Реввоенсовет Туркфронта в Ташкенте. По свежим воспоминаниям о начале Гражданской войны очень на слуху было имя атамана Дутова, а он еще и не давал о себе забыть, сочинял листовки, всем рассказывал о будущих походах на Москву, хотя по факту, кажется, более занимался внутренними разборками. Да вот хоть и мы с вами, пока не стали разбираться с этой старой историей – много слышали о Бакиче? А Дутова помним еще с первого курса. "История КПСС" – а как же?!

Вот поэтому, думается, и послали киллера именно к нему. Я тут скачал через И-Мул старое советское кино, которое так и называется "Конец атамана". На заставке картинка – "Щит и Меч" и надпись:

Небезынтересно. Особенно то, что славные сыны в ходе фильма большую часть сил отдают подсиживанию и арестовыванию друг друга, а уж на остатке метража приканчивают атамана. Его-то играет любимый народом Владислав Стржельчик, соответственно – барственные голос и манеры, кабинет метров на триста, походно-полевая подруга – этакая петербуржская кружевная фифа Серебряного Века, "Алэксаандр, разве вы не идете сейчас в храм?". Хотя по документам была она казачкой станицы Остроленской 2-го отдела Оренбургского войска, по разысканиям А. Ганина – "молодая особа с крепкой, хорошей фигурой, лицо широкое, скуластое". В общем, заметно, что традиции туфты у Алма-Атинской студии старые, со времен еще, когда Мартинсон играл эсэсовских генералов. Короче, убили большевики атамана, кто хочет подробностей – найдет в Сети. Нынче это не под секретом, правда, что зато версий несчетно и полной веры нет ни одной.

* * *

Анненков, если помните, сидит уже в китайской яме, так что наш Андрей Степанович Бакич остался единственным Главным Буржуином на весь Восточный Туркестан. Синекурой это не было, генерал оказался в условиях, которые легко могли привести в отчаяние. Его собственная оценка хорошо видна в телеграмме, отправленной им в Харбин незадолго до конца "эмильского сидения":

Нужна ли моя организация вопрос за неполучением перевода выходом средст вынужден всех распустить тчк если не нужны зпт просите передать ту местность зпт где могут найти работу 1300 офицеров 4500 солдат семействами тчк ответ нужен возможно скорее принятия решения тчк

Без ответа.

* * *

За полгода до этого прозвучал еще один револьверный выстрел, лично коснувшийся нашего героя.

Застрелилась его подруга. Не будем ханжами, не попрекнем Андро тем, что кроме законной жены Ольги Константиновны, которая нынче с детьми в Никольске-Уссурийском, у него еще за время Гражданской войны образовалась и Ольга Федоровна Якименко, зубной врач из Сызрани, как в песне – "бежéнка из-под Самары". Все – люди, а в данном случае даже некому сказать ту самую сталинскую шутку насчет "Завидовать будем!"

Завидовать некому, у его прямого начальника Дутова, как уже мы упоминали, тоже в кибитке от самого Урала едет скуластая казачка Александра Афанасьевна Васильева, а законная жена эвакуировалась в Красноярск. Ну, на следующей и уж самой верхней должностной ступени Верховный Правитель А. В. Колчак, жена его Софья Федоровна с 16-го года с сыном живет в Париже, а о любви Колчака и Анны Тимиревой написано за последние годы так много – проза, стихи, романсы, пьесы, киносценарии, мюзиклы… нет разве что балета. Да и то потому, вероятно, что давно уже существует советский балет А. Петрова с двумя названиями "Иркутская история" и "Ангара", каждое из которых звучит для колчаковской темы жутковато.

Конечно, рядовой казак или солдат Оренбургской армии себе такого позволить, как правило, не мог, но и у красных, и у белых комсостав разделял все же не все лишения с массой, что, может быть, отчасти и укрепляло его, комсостава, решимость к продолжению борьбы. Как писал чуть позже немецкий поэт Берт Брехт:

Все сердца горят единым чувством,

Но в котлы заложен разный харч.

* * *

Ольга Федоровна добралась в бакичевской кибитке от Сызрани до беженского лагеря на Эмиле. Мне тоже трудно представить себе эту жизнь в кибитках и землянках на краю степи и пустыни, но тому, кто помоложе, кто не застал "третий трудовой семестр", стройотряды, целину, кто не жил в палатках или вагончиках посреди бескрайнего и полупустого Казахстана совсем, наверное, трудно представить скрипящую на зубах пыль, сводящий с ума нескончаемый ветер, сухую траву на потрескавшейся земле, полувысохшие озерки на месте, где весной текла речка. Может нравится и эта земля – но тогда ее надо любить, а пришедшему поневоле… спросите у тех, кому пролетарская юстиция определила не Колыму, а Карлаг.

Конечно, отсюда рвались, кто куда мог. Упомянутый выше Сергей Хитун вспоминает полвека спустя в благополучной Калифорнии:

Через два месяца после перехода китайской границы Бакич издал приказ о демобилизации. Стали образовываться группы с тем или иным маршрутом. Интендантство выдавало выбывавшим муку и сахар, а также лошадь из армейских табунов, которые были на подножном корму в степях.

Первая группа демобилизованных собиралась двинуться в Индию, через Кульджу, Кашгар и Пешавер; вторая, наиболее многочисленная, стремилась назад, в Россию, через Зайсан. Но получив сведения, что около ста офицеров расстреляны большевиками в Сергиополе, она распалась. Третья группа наметила маршрут Шара Сумэ, Кобдо, Улясутай и Урга с тем, чтобы после отдыха в столице Монголии, Урге, продолжать путь в полосу отчуждения Китайско-Восточной железной дороги куда большевики войти не могли. К этой группе я и присоединился.

Он-то лично сумел с великими трудностями, проехав пол-Монголии на верблюде, через страшную китайскую тюрьму в Урге, откуда его освободила Азиатская дивизия Унгерна, через службу у самого барона в автоотряде, каким-то чудом выжить и добраться до вожделенного Харбина. Но для абсолютного большинства такая дорога была не по силам.

* * *

А Бакичу просто невозможно уйти одному, бросив людей, которыми он командовал, которых он привел к этому лагерю под Чугучаком. Его демобилизация не касалась. Тем более – он теперь генерал-лейтенант, как сообщил в письме Александр Ильич Дутов. Оставался он, оставалась и его спутница. Но у него – какая ни на есть, а каждодневная работа, переписка с китайскими властями, с Дутовым, сочинение воодушевляющих приказов с скором конце Советской власти, осмотр поселка и дача указаний личному составу о необходимости чистки сапог, у кого еще есть. Беседы с жалобщиками и разносы виноватых.

А у нее – ничего. Даже нормальной бабьей радости посплетничать о мужчинах, о других девицах и тетках, о поселковых происшествиях у нее нет – нет для нее в поселке собеседниц, равных по рангу ихних мужей. Она подруга Самого Главного. Я, знаете ли, видал такое, только что не в беженских, а в северных промысловых поселках, да, бывает, что и на Большой Земле. Вот у нас тоже был директор института, так его жена… но тут большой ресурс составляет участие в управлении мужниным учреждением. Лясы с подружкой вполне заменяются конфиденциальным разговором с ученым секретарем о возможных интригах против руководства и путях их обезвреживания. То-то мой отец, когда они с мамой поженились, сразу ее честно предупредил, что хоть он и директор, но она никогда директрисой не будет. Она, правда, и не претендовала, в отличие от многих других начальнических жен.

По всем сообщениям видно, что Ольга Федоровна как раз не возражала бы поруководить, но консервативный сын Черных гор ее к этому не допускал. И она постепенно стала сходить с ума. Видимо, еще и от природы она была несколько склонна к истерикам, во всяком случае, по сообщению самого же Бакича уже после рокового выстрела, она "страдала галлюцинациями и несколько раз уже предпринимала неудачные попытки самоубийства".

А тут, 9 июля (по ст. стилю), т. е за два дня до ее дня ангела на Святую Равноапостольную Ольгу, генерал вернулся вечером из Чугучака, куда он ездил по делам и за покупками к именинам. Ольга Федоровна была уже в полуистерике из-за того, что ее целый день никто не слушался, не выполняли ее просьбы и указания. Муж попробовал ее усмирить, объяснить ей, что она и не должна отдавать указания офицерам – сами знаете, как наш брат бывает нечуток. Еще какие-то разговоры, потом подошел вестовой начальника штаба с просьбой о толике молока к чаю (корова у них была и тут, и даже во время отступления по казахским степям).

Бакич услышал просьбу своего ближайшего подчиненного. Она – что молоко нужно для Марьи Ивановны, которая ее, как ей недавно сообщили, недостаточно уважает. Хотела бежать в кибитку Марьи Ивановны и объясниться от души, а муж ее не пустил, полагая, конечно, что такой скандал с семьей его зама – ни к чему, помешает службе. Может быть, дело просто кончилось бы слезами, в крайнем случае, битьем посуды, тем более, что вестовой выгружает из телеги подарки. Но в доме "всегда находились 2–3 револьвера", один из которых "был в кибитке за драпировкою с восточной стороны и покойная знала, где он находится".

"Прощай!" – "Что ты делаешь, безумная?!" – еще раз: "Прощай!" – и выстрел.

Когда я вошел в кибитку, то увидел Ольгу Федоровну перевернувшуюся на спину с револьвером в правой руке. Из груди сильно текла кровь. В момент моего прихода услышал ее последний вздох.

Не зря же всегда предупреждают, что дети ни в коем случае не должны иметь доступ к огнестрельному оружию.

Есть сообщения, что через какое-то время после гибели Ольги Федоровны Андрей Степанович утешился, найдя себе новую подругу. Но как-то смутно, имя ее не фигурирует, просто – "впоследствии, уже в Китае, Бакич женился на молодой девушке". Может, что такое и было, просто не выжил никто, чтобы рассказать нам подробности. Во всяком случае, в одном из описаний того, как именно происходили военные действия между кибальчишами и буржуинами, ключевую роль играет "Белая Атаманша". Но об этом – после. Надо еще добраться до места их встречи через горы, реки и пустыни.

7. Опять война

Как ни рвались командующий и его воинство из проклятой эмильской стоянки – но уходить им пришлось не по собственной воле, а спасая свои головы от красных клинков.

Инициатива перехода границы Красной армией исходила, конечно, в первую очередь с советской стороны, что вполне понятно в любом варианте. Всемирно-революционном: отчего бы не разжечь Мировой Пожар еще и здешним саксаулом? И в имперском: лежит рядом с нашими границами территория, лежит достаточно плохо – отчего бы не прибрать хоть на время?

Но вот то, что и здешние китайские власти приветствовали и даже отчасти инициировали такой переход, при том, что соседа хорошо знали и побаивались, это, наверное, требует объяснения. Лучше всего исходную ситуацию, как кажется, характеризуют воспоминания одного из жителей лагеря на Эмиль-Хо: "Местные китайские власти первое время совершенно растерялись и только с ужасом смотрели на все новые и новые толпы пришельцев и, не обладая никакой сколько-нибудь серьезной военной силой, не могли бы оказать противодействия каким-либо начинаниям русских".

Да, конечно, оренбургское белое воинство сдало, как требовали, почти все огнестрельное оружие, а у синцзянских властей были какие-то отряды с ружьями вроде войска или полиции. Но по всем описаниям оно полностью соответствовало известной китайской же поговорке: "Из хорошего железа не делают гвоздей, из хороших людей не делают солдат", а упомянутый ранее эпизод, когда безоружные анненковцы подобранными кольями сокрушили войско урумчинского генерал-губернатора и заставили его спасаться в старой крепости, это очень подтверждает.

* * *

Люди Бакича как раз вели себя очень скромно, вероятно, даже, что чересчур, потому, что много писалось о хамстве и произволе чугучакской полиции по отношению к русским беженцам. Но ведь можно хамить, обижать – и при этом смертельно бояться обижаемого…

Впрочем, со своими коренными ханьцами, дунганами, казахами, уйгурами стражники вели себя еще непринужденнее. Как это традиционно принято на Востоке, чуть что били палками да сажали в колодки.

* * *

В общем, китайские местные власти начали снюхиваться через границу с новой советской властью на тему о белоэмигрантах. А тут в мае 1921-го появилось новое обстоятельство, чрезвычайно катализировавшее ход событий. Время это в истории Советской России хоть и обозначается как "после Гражданской войны", но особенно спокойным его назвать нельзя. У Власти Трудящихся появился новый враг. В Кратком Курсе Истории ВКП(б) он обозначен как "организованные белогвардейцами и эсерами кулацкие мятежи в Сибири, на Украине, в Тамбовской губернии".

Не надо, наверное, специально доказывать, что ни Кронштадт, ни мужицкие жакерии от Днепра до Оби весной 1921-го не были организованы ни эсерами, ни уцелевшими белыми офицерами. Краткий Курс вообще такой источник… его слушать, так получится, что, оказывается, эти бунты по заданию германско-японской разведки организовали если не Бухарин, так точно Троцкий. Ну, зарвалась власть, она же сама все время затыкала все лазейки для невооруженной критики. В таких случаях остается только возможность критики вооруженной. А оружия в стране после окончившейся Гражданской войны море, мужиков, владеющих таким оружием хватает, а добровольно отказываться от "военного коммунизма" правящая партия не торопится.

Вот и пришлось мужицкому сословию отдать еще раз какое-то число своих сыновей в бушлатах и чапанах жертвами красному террору, чтобы только довести вождям за кремлевской стеной ту же самую мысль, которую их предки пытались втолковать новгородским боярам – "не губите своих смерд и своей дани".

* * *

Сибирское февральское восстание поражает прежде всего географическим размахом – от Ямала до Петропавловска и Кокчетава, от Тюмени до Чулыма. И это при том, что кое-где еще сопротивляются последние отряды крестьянских повстанцев, оставшиеся от мятежей 1920 года. Всего под знаменами восстания было под сто тысяч душ. Недаром и давить это пришлось масштабно, суммарная численность частей Красной армии, чекистов, ЧОН, партийно-комсомольских вооруженных отрядов, задействованных для подавления, оценивается в полевую армию, тоже около ста тысяч штыков и сабель, чуть меньше, чем понадобилось для победы на Колчаком. Только убитых со стороны карателей было почти четыре тысячи, а мужиков убитых… кто ж их считал?

Были там все знакомые черты всех жакерий и вандей – и жуткие зверства с обеих сторон, и неумение воевать чуть подальше за околицей своего села, и восторженная надежда сразить Государство силой справедливости мужицкого дела, и детальное воспроизводство селянами под другими названиями всех структур противника, вплоть до суррогатов Чеки. Были они, конечно, как почти всегда и везде, побеждены Городом, но выбили-таки у Х съезда РКП(б) отмену продразверстки и введение НЭПа, хоть десять лет сколько-то сытой жизни для уцелевших.

* * *

Вместе с крестьянами взбунтовались и сибирские казаки. Если в 18-м вместе с Сибирским Атаманом Анненковым воевать в Семипалатинск и Семиречье уходило именно что активное меньшинство, за "белую идею", да многие, очевидно и по старинной казачьей традиции наездов, того, что соседи-тюрки называют "аламан", то в 21-м восстало то самое большинство, которое, как мы с вами договорились "всегда участвует в ихней борьбе по несчастью, когда не удается отвертеться".

Истинным несчастьем, хуже всякой саранчи, была в ту пору в Западной Сибири продразверстка, дошедшая до выгребания посевного зерна. Нашему брату-горожанину понять трудно, а для потомственного земледела зерно на посев всегда было святыней покруче Богородицы. Не просто ведь личная смерть. Вымирание рода. Тут уж выбора нет: помирать под пулями карательных отрядов – или вместе с нерожденными потомками от голода. То-то и любитель детей и котят В. И. Ульянов-Ленин в специальном декрете отдельным пунктом записал, чтоб – "в целях обеспечения полного обмолота и сдачи хлебных излишков вменяется в обязанность начальнику ВОХР выполнить в срочном порядке полностью предъявленное Наркомпродом требование на вооруженную силу для Сибири в количестве 9000 штыков и 300 сабель". Понимал – что именно нужней всего "для обмолота".

Казаки, ну, в абсолютном большинстве, наследственные конники. В восстании они образовали Сибирскую казачью дивизию Токарева. Вместе с восстанием одерживали победы – взяли город Петропавловск, вместе с ним потерпели поражение. Но восстание отступило на север, к временной столице Сургуту и последнему оплоту в заполярном Обдорске. А конники Токарева уходили на юго-восток и к середине мая 1921-го после многих потерь в числе 1200 сабель через хребет Тарбагатай прорвались к тому же Чугучаку, куда годом ранее пришли бойцы Бакича. Причем эти, возможно, по казачьей простоте, никаких переговоров с китайскими властями не вели, никаких кондиций не подписывали и оружия не сдавали. Просто перешли – и оказались в том же лагере на Эмели, где уже год живут оренбуржцы. Поступили как бы под команду Бакича, который за это немедленно произвел Токарева из подхорунжих в полковники.

Старожилы приняли пополнение и с радостью – вроде, подтверждаются надежды на то, что народ одумается, поднимется против Советов и они триумфально вернутся на родину; и с подозрением – не большевики ли это, только поссорившиеся со своими. Собственно, ведь и самих оренбуржцев с их декларациями о Власти Свободного Труда и воспоминаниями об Учредительном собрании, другие, к примеру, анненковцы или барон Унгерн, считают за полукрасных.

* * *

Как сложились бы отношения в лагере дальше – можно гадать, но времени для этого судьба не отвела. Давно тянувшиеся переговоры приграничных китайских властей с командованием Туркестанского фронта о решении "беженской проблемы" быстро закончились соглашением. Было оговорено – докуда по Китаю могут заходить красные части в охоте за эмигрантами, то, что китайцы постараются внутрь страны "бело-русских" не пустить, что хлебом и рисом, как и гужевым транспортом, операцию полностью обеспечивает синцзянская администрация, а патронами красное командование.

И самое главное – что сразу же после разгрома белобандитов добрые красноармейцы незамедлительно покидают пределы дружественной Китайской республики и возвращаются к себе в РСФСР вместе со своим медом и со своим ядом.

* * *

Сначала городские власти Чугучака развесили объявления о том, что в связи с заключением договора о дружбе между Китайской и Российской республиками беженцы могут беспрепятственно возвращаться на Родину, где власти советские гарантируют им личную и имущественную неприкосновенность. В общем, что "ТЕПЕРЬ НЕ НАДО БОЯТЬСЯ ЧЕЛОВЕКА С РУЖЬЕМ". А буквально через неделю после прихода токаревцев, 24 мая 1921 года, советские люди с ружьями в количестве примерно пехотной бригады пересекли границу, заняли город, а к вечеру и брошенный белыми беженский лагерь.

Все его жители плюс те, кто успел покинуть Чугучак перед приходом большевиков, всего около восьми с половиной тысяч человек, ушли на восток в стороны, противоположную границе с Советской Россией. Оружие было примерно у тысячи, все остальное – уже год лежит под китайскими печатями именно в занятом нынче преследователями городе. Впрочем, почти половина спасающихся в любом случае небоеспособны. Это женщины, дети, калеки. Жутким зрелищем видится эта оборванная толпа из 2007 года. Вроде массовых сцен европейского или американского исторического триллера в стиле "вшивого средневековья". Прямо на восток, на Урумчи, внутрь страны, им прорваться не удалось. Дорогу перехватили китайцы и красные. Беженцам пришлось уходить на северо-восток через бесплодные пески и горные кручи, в направлении, примерно параллельном границе и будущей (через 8 лет) трассе Турксиба. Им пытались перекрыть и эту дорогу, но, судя по воспоминаниям уцелевших участников похода, конная атака фактически безоружных, зато "с гиканьем и свистом", заставила красноармейцев отступить и пропустить этот "железный поток".

* * *

Три дня они шли по совершенно бесплодным пескам в режиме, близком к "сухой голодовке". Практически, это был еще один "голодный поход", как полтора года назад на пути в Семиречье. Многие не дошли. И в воспоминаниях выживших, как и о прошлом голодном переходе, все время встречаются неустранимые намеки на случаи людоедства и трупоедства.

Теперь путь преградили река Кобук и красный пехотный батальон, пришедший из Зайсана через границу. Вот цитата из мемуаров одного из участников похода, взял я ее, правда, не прямо из мемуаров, а из книги Ганина:

— Измученные, голодные, в большинстве вооруженные камнями, оглоблями и чем попало, мы бросились в атаку на красных. Все шло хорошо до тех пор, пока мы не дошли до окопов противника, где у красных началось было замешательство… Но, увидев нас вплотную безоружными, красные пришли в себя и бросились в контратаку.

— Товарищи! Они безоружны, бейте их! — кричали их комиссары.

Нам пришлось отступить, неся потери. Пять раз ходили затем в атаку, но все безуспешно. В 9 часов утра мы посадили половину участников боя на лошадей, которых выпрягли из обоза, и пошли в атаку в шестой раз… На этот раз, испугав красных обходом, мы сбили их и опрокинули в реку. В реке их потонуло более половины. Остатки их преследовались нами верст десять, пока у голодных и усталых людей хватало силы бежать за противником. Многие из нас, добежав до реки, бросились к ней, прильнули к воде и пили ее до потери сознания, не обращая внимания ни на что… У красных было взято много винтовок, патронов, хлеб и другие съестные припасы.

Это еще древнеперсидским авторам "Книги Битв" – "Аин-Намак" было известно, что нельзя лишать врага воды в жаркий день, потому что "придаст это ему безумия и рваться будет к ней, опрокидывая все на пути…".

* * *

Теперь на пути у Бакича не было никакой серьезной вооруженной силы. Препятствием были только реки и песчаная пустыня. 20-го по старому стилю июня, четверо голых казаков переплыли Черный Иртыш и, испугав своим обликом китайских солдат, захватили паром. Был открыт путь к городу Шар-Суме. До такой степени открыт, что тамошний губернатор по имени Джо-У Сюэ совершил в отчаянии ритуальное самоубийство.

8. Властитель дальнего угла

Население в панике разбежалось, а с ним и местный гарнизон. Так что солдаты, казаки и гражданские беженцы Бакича заняли почти пустой город. К вечеру все магазины были разбиты, все наличные в городе и его окрестностях бараны и даже кошки с собаками оказались в котлах, где варилось жуткое количество "плова" – то есть рисовой каши с мясом, урюком и кишмишом. Все это было съедено изголодавшимися людьми под добытую в разграбленных лавках местную водку джуна. Как будто, это говорит о том, что если б китайцы-солдаты не были столь быстроногими, дело могло бы повернуться еще раз, как нередко бывало в военной истории… но это тогда, в 20-х, полная фантастика. Поневоле задумаешься над темой о Чуде Председателя Мао, сумевшего превратить китайцев, если уж не в хороших солдат, то, хотя бы, в солдат нетрусливых, как это нам подсказывают опыт Корейской войны, войны вьетнамо-китайской и наших собственных конфликтов 1969 года. В том числе, и состоявшегося совсем неподалеку от этих мест августовского конфликта "у озера Караколь", как его называли, чтобы не произносить это как "конфликт у станции Дружба".

Невдолге были заняты также городок Бурчум и все местные заимки. Бакич стал, по факту, ханом, военным властелином Алтайского округа Синцзяна. По территории это около 120 000 квадратных километров, населения даже после бегства почти всех ханьцев, оставались многие десятки тысяч. Во всяком случае, когда новые русские властители округа собрали вскоре съезд всех казахских и монгольских старшин – то их одних оказалось три тысячи. А нынче в Алтайской префектуре Или-Казахской автономной области живет уже 590 тысяч душ. Ну, прошло-то более 80 лет.

Войска у генерала было после всех потерь при переходе через пустыню было более двух тысяч, теперь к немногим принесенным из Росссий трехлинейкам добавились отнятые у китайцев маузеровки образца 1890 г., пара десятков пулеметов Максима и Льюиса. И даже несколько 37-мм орудий Маклена – макленок по-простому. Произносилось это, по-видимому, через "ё". Сужу по стихам харбинского поэта Арсения Несмелова, рифмующего "маклёнку" с Ленькой:

Спи спокойно, кротчайший Ленька,

Чья-то очередь за тобой!..

Пусть же снится тебе макленка,

Утро, цепи и легкий бой.

С непоэтической же стороны – пушка McLean была довольно грозным оружием, это был, можно сказать, прототип будущих зенитных, противотанковых и противоторпедных автоматов. В Штатах она не пошла, а российская армия закупила с полсотни и все, видимо, стреляли на Восточном фронте, там и вошли в мемуары и стихи.

В общем, за Бакичем была заметная сила, Хромой Тимур или Чингиз-хан начинали не с большего. Горе только в том, что в их времена телеграфов не было. Можно было маневрировать и собирать державы в центрально-азиатских пустынях, пока "большие парни" мировых держав не знают о тебе и твоей орде. Нынче было не так. У всех – и у Китая, и у РСФСР телеграф были. Не было его только у самого генерала и он узнавал о событиях вокруг по слухам.

* * *

Что же происходит вокруг и поодаль?

Наиболее заметным событием в мире на начало июля 1921-го является, пожалуй, разгром Народно-революционной армией ДВР (то есть, снабженными специальными "буферными" нашивками на форме регулярными частями красной 5-й армии) воинства барона Романа Унгерна фон Штернберга.

Надо прямо сказать, что барон сам ускорил свою судьбу, перейдя границу и напав на русские города Кяхту и Троицкосавск. Ну и, конечно, воспользоваться этим для организации еврейского погрома. Красным это обеспечило удобный повод для того, чтобы войти в Монголию. 6 июля по н. ст. советский экспедиционный корпус, поддерживаемый сибирскими красными конными партизанами знаменитого штабс-капитана Щетинкина и красномонголами Сухэ-Батора и Чойбалсана, вошел в Ургу. С этого момента ведет свою традицию Монгольская Народная республика, хотя еще несколько лет, до своей смерти в 1924 году, главой Внешней Монголии, как и при бароне, считался престарелый буддистский иерарх Богдо-гегэн.

Унгерн еще подергался, еще раз вторгся на советскую, извините, дальневосточно-народно-демократическую территорию, дошел до Гусиного озера, т. е прошел более половины пути от границы до столицы ДВР Верхнеудинска. Но шансов у него не было, был он разбит окончательно и в конце августа собственные цирики-монголы, у которых он укрылся от мятежа своих же казаков, связали его и положили на дорогу перед наступавшими красными. А 15 сентября барон был расстрелян по приговору ревтрибунала в Новониколаевске.

Мы мало говорили в нашем расследовании об "унгерниаде". Не потому, что она этого не заслуживает, но потому, что трудно что-то добавить там, где существует образцовое, без сомнений, описание: документальный роман Л. А. Юзефовича "Самодержец пустыни".

Вот это событие, конец Унгерна, было, конечно, крайне значительным для Бакича и его отряда. Потенциальный союзник, возможно, даже сюзерен, исчезает, оставив разбросанные по всей Монголии отряды и отрядики своих приверженцев. С некоторыми из них оренбуржцам еще придется встречаться на остатке своего анабасиса.

Но мир в 20-х годах ХХ века, конечно, не ограничен Монголией и Синцзяном.

Во Владивостоке майский переворот братьев Меркуловых сверг власть "красного буфера" – Дальневосточной республики. Создан, как называла его советская пропаганда, "черный буфер" – Приамурское временное правительство. Все лето и осень оно будет сколачивать из отступивших в Приморье каппелевцев и семеновцев Белоповстанческую армию, которая, как помните, зимой попытается взять реванш у красных, выгонит их из Хабаровска и Волочаевки, но в конце-концов тоже сломается под напором force majeure и уйдет из России навсегда в Корею, Китай, Японию, Австралию…

Но одновременно с владивостокскими делами Япония и ДВР готовятся начать в августе Дайренские переговоры в бывшем виттевском "желто-российском" Дальнем.

Возвращаясь на территорию РСФСР, отметим для начала, что посланные против Бакича в Чугучак советские войска сочли свою миссию выполненной и вернулись в Семиречье. У них и без того очень много дел в Советском Туркестане. Бухарский эмир Саид Олим-хан бежал от полков Фрунзе в Афганистан, но басмаческие предводители Кур-Ширмат, Ибрагим-бек, Джунаид-хан, Мадамин-бек ведут партизанскую войну против красных русских в Хорезме, песках Кара-кумов, Фергане, под Самаркандом. Чтобы усмирить их, а заодно, при удаче, подготовить революционную армию для войны за Гиндукушем, советские вожди летом 1921-го отправляют в Туркестан своего нового союзника, знаменитого турецкого вице-генералиссимуса Исмаила Энвер-пашу

А на коренной российской территории начинает жить НЭП. По тамбовским лесам каратели еще вылавливают остатки мужицкого ополчения против продразверстки, а в июле к майским замене разверстки на продналог и разрешении свободной торговли хлебом добаляются декреты, разрешающие сдачу в аренду государственных предприятий частным лицам (концессии) и создание мелких частных предприятий с числом рабочих не более 20. Т.е, частная инициатива теперь допускается и в городе.

Не поздно ли только? На Волге и Южном Приуралье нехорошо после засухи. Для организации срочной помощи голодающим ВЦИК создает свою Центральную комисссию Помгол и разрешает группе недобитых буржуазных общественных деятелей и ученых создать общественный Всероссийский комитет помощи голодающим, чтобы принять и распределять помощь от капиталистических стран.

В это же время в китайском Гуанжоу, который международные телеграфные агентства в те годы более именуют Кантоном, местный воевода генерал Чэнь Цзю-мин решил пригласить из эмиграции знаменитого революционера д-ра Сун Ят-сена. В мае тот объявил себя Чрезвычайным президентом Китайской республики и опубликовал Обращение к иностранным державам. К середине лета генерал успешно завоевывает соседнюю провинцию Гуанси, побеждая тамошних воевод, а Президент готовит письмо к Народному Комиссару иностранных дел Чичерину с просьбой дать возможность его сторонникам ознакомиться в РСФСР с советской политической и военной системой. Тут начинается многолетний и чрезвычайно нашумевший флирт Гоминдана с Коминтерном.

Еще одно китайское событие. В Шанхае встретились восемь делегатов от семидесяти членов будущей Коммунистической партии Китая, чтобы эту партию основать. Кроме шпиков шанхайского военного губернатора это вряд ли кого-то может заинтересовать в тот момент, но…

Если перенестись на Запад, то как раз в эти дни греческое правительство отвергло посредничество великих держав в конфликте с турками, армия возобновляет наступательные действия в Анатолии и с боями продвигается в направлении Анкары, где Кемаль-паша, будущий Ататюрк, и Великое Национальное собрание пытаются создать новую национальную Турцию на обломках Османской империи. Скажем сразу, что невдолге они преуспели, а греки проиграли.

Вождь сепаратистов Имон де Валера и его незаконное вооруженное формирование Ирландская Республиканская армия заключают перемирие с британскими властями (11 июля бои прекращаются). Скоро родится автономная, а потом и независимая Ирландия.

В США республиканская администрация. Уоррена Хардинга с некоторым запозданием подписывает мирные договоры с Германией, Австрией и Венгрией. Госсекретарь Хьюз готовит предложения великим державам созвать новую конференцию по Дальнему Востоку и проблемам ограничения вооружений – то, что станет Вашингтонской коференцией, увенчавшей послевоенный версальский порядок.

Тем временем в Европе доделивают последние недоделенные в Версале территории – в частность, верхняя Силезия разграничена между Польшей, Германией и Чехо-Словакией.

Надолго ли?

В городе Мюнхене происходит в эти первые дни июля местный политический скандал. Недавно пришедший в правоэкстремистскую Германскую национал-социалистическую рабочую партию чрезвычайно талантливый и харизматичный (да еще и с двумя Железными Крестами за храбрость в окопах Мировой войны) оратор Адольф Гитлер решил, что возглавить партию должен именно он. Ему пришлось пошантажировать основателей партии заявлением о выходе и это дало результаты. Голосование дало 543 голоса "за" и один "против". На ближайшем партийном мероприятии 29 июля он был торжественно провозглашен вождем-фюрером партии. Германия сделала еще один шаг к Дахау, Дюнкерку, Криту, параду Победы в Париже, Аушвицу, подмосковной снежной зиме, Эль-Аламейну, Сталинграду, Тунису и боям на Зееловских высотах, сожженному Гамбургу, разбомбленному Дрездену и разрушенному Берлину, встрече на Эльбе и нюрнбергским виселицам.

Если окинуть общим взглядом то, что происходит на Земле в эти дни середины лета, пока отряд Бакича приходит в себя после переходов и боев, то можно пожалуй, сказать, что в эти дни, недели, месяцы заканчивается исторический период Первой Мировой войны, революций и послевоенных переделов границ. Начинается другое время, которое Коминтерн назовет "периодом относительной стабилизации капитализма", а американский романист Скотт Фитцжеральд, совершающий со своей женой Зелдой как раз в эти недели свое первое европейское путешествие – "эпохой джаза". Оно закончится, в свою очередь, в четверг 24 октября 1929 года.

* * *

Почти ничего об о всем этом генерал не знал. Ведомый скорей не духом времени, а духом места, он созвал на 25 (12 по ст. ст) июля съезд всех казахских и монгольских "правителей" Шара-Суминского округа. Собралось там три тысячи предводителей. Но вот вопрос – сколько в тех местах было управляемых? Сегодня в Алтайской префектуре Казахской автономной области Синцзян-Уйгурского автономного региона КНР проживает около 600 тысяч душ. А тогда? Ну, можно, кажется, в первом приближении, положить, что рост населения этой округи тот же, что и для всего Синцзяна. Условия-то не сильно разные. Сегодня население Синцзяна порядка 20 миллионов, в начале двадцатых было, по нынешним оценкам, около двух с половиной миллионов человек. Пропорция дает нам 45 тысяч. То есть, один "правитель" на пятнадцать душ подданных. Это, похоже, что тут попросту собрались все главы семей по округе. По "властителю" от каждой юрты.

Из вот этих собравшихся кочевников и горожан был назначен правителем округа человек по имени Бейсе Ханафий Мамиев. Его немедленно произвели в чин надворного советника – что по табели о рангах как бы соответствует чину подполковника либо казачьего войскового старшины – и выдали ему мундир Оренбургского казачьего войска. Вот это многим казакам не очень понравилось.

Возможно, что именно после бесед со этим своим назначенцем Бакич написал в письме, посланном с нарочным барону Унгерну, но не дошедшем по ненахождению адресата: "…имея в виду их племенную рознь, политическую неразвитость даже их правителей, приходится согласиться с общим взглядом на среднеазиатские народности, что они будут подчиняться сильнейшему". Не вполне политкорректно, но генерала тоже можно понять.

* * *

Он, надо сказать, созывом окружного курултая и посылкой депеш Унгерну не ограничился. Самым важным было то, что он установил рабочий контакт с оперировавшим в сопредельных районах Внешней Монголии белопартизанским отрядом есаула Кайгородова. Еще одно письмо было направлено в столицу западной Монголии город Кобдо тамошнему правителю. Предлагалось присоединить занятый оренбуржцами Алтайский округ Синцзяна к Внешней Монголии и направить им на помощь монгольское войско. Запрашивалась присылка представителя, "который мог бы меня посвятить в дальнейшие планы ургинского правительства". На самом деле, кобдосский хан, вероятно, сам бы хотел в тот момент знать – не столько о "планах", сколько о том, кто же именно нынче правит в Урге. Как мы с вами выяснили на предыдущей странице, "власть переменилась" и ургинское правительство нынче существует не при белом бароне Романе Унгерне, а при красном начдиве Константине Неймане.

Хан ответ проволынил и желания аннексировать Шар-Суме с округою не проявил. Зато Бакичу персонально было даровано звание князя-вана. Видимо, знакомство с Унгерном привело монголов к мысли, что русские начальники очень ценят этот призрачный титул.

Съев городские запасы риса и вообще несколько откормившись, оренбуржцы "занялись уборкой урожая пшеницы и проса, засеянных в этом районе, причем "урожай был выше среднего". Кроме того, были реквизированы две с половиной тысячи лошадей, что обеспечивало корпусу дальнейшее передвижение, но, конечно, нацело лишало симпатий туземцев, при всех их привычках "подчиняться сильнейшему".

В интеллектуальной области были изобретен флаг – красный с бело-сине-красным прямоугольником вверху слева, и название – "Народно-революционная армия" с главнокомандующим во главе, в состав которой пока что вошел Оренбургский отдельный корпус, составлено две редакции политической программы. Обе, в соответствии с флагом и наименованием, были достаточно левыми, государственное и общественное устройство России после близкой победы над большевиками предполагались сильно с социалистическим уклоном: полное единение армии с народом; широкое народоправство, в смысле земств до уровня волости и подчинения милиции этим земствам; широкое наделение трудящихся крестьян и казаков землей за счет помещичьих, кабинетских и пр.; наиболее благоприятные условия для жизни, питания и труда рабочих; "солдат вне службы – свободный гражданин"; кооперация; свобода совести, печати, союзов и собраний. Грубо говоря – не так далеко от от пожеланий памятной XIX Партконференции в далеком 1988 году.

* * *

Сомнительно, однако, чтобы генерал эти тексты не то, чтобы писал, а даже и, как следует, читал, во всяком случае, мог полностью понимать. Все-таки, языковый барьер не был им настолько преодолен, судя по всему. Да и нет полной уверенности, что они не изготовлены задним числом чекистами для… ну, об этом уже в самом конце.

Но вот этот документ точно им подписан. И не верится, чтобы при его написании Бакич не участвовал, хотя бы частично. Настолько в некоторых фразах чувствуется иностранец, желающий щегольнуть знанием истинно народных русских идиом и жизненных реалий.

Мне, однако, немного стыдно. Дело в том, что оригинала я не читал, сдираю полностью цитату у Ганина. Это, вообще говоря, нехорошо, но пока что Ленинская библиотека с советскими брошюрами и газетами 20-х годов для меня недоступна еще на месяцы. А Ганину можно доверять. Со многими его оценками согласиться нельзя, но исследователь, безусловно, профессиональный и порядочный. Нынче это так редко бывает…

Так вот, речь идет о приказе начдивам, который Главнокомандующий Народно-революционной армией, он же командир Отдельного Оренбургского корпуса подписал 1 сентября (18 августа по ст. стилю) 1921 года в предверии будущих побед над большевиками и полного освобождения России. Цитата довольно длинная, но ее стоит прочесть полностью:

1 сентября (19 августа) 1921 года перед уходом из Шара-Сумэ в приказе начальникам дивизий своего корпуса Бакич писал:

Всех добровольно сдавшихся и перешедших на нашу сторону красноармейцев, хотя бы даже и с оружием в руках, не считать нашими врагами. Помнить, что вся эта молодежь, красноармейцы, — наши братья, ибо была масса случаев, что сдавшиеся находили в наших отрядах своих родных братьев, также установлено 32 случая, что сдавшиеся красноармейцы находили в наших отрядах своих отцов. Пусть каждый командир и рядовой ясно представляет себе картину проводов красноармейцев из отчего дома в красную армию. Как нас когда-то провожали из родных домов, так и их, также по христианскому обычаю, на стол клали булку хлеба, присаживались, молились тому же Богу, которому молимся и мы, и, может быть, также матери и отцы с судорожными рыданиями провожали своих детей – единственную опору в старости и немощи на войну. С кем? Со своим же братом. Почему делали так – делали потому, что их принуждали жиды-комиссары. Говорили ли они во время прощания своим сыновьям: "Сынок, поедешь служить, защищай коммуну". Нет, не говорили, ибо эта коммуна свела у них со двора последнюю животину и под метелку вымела все закрома, дала же взамен всего пять фунтов хлеба на едока в месяц. Почему же воюют против нас красноармейцы? Да потому, что сзади их подгоняют комиссары, но стреляют они всегда вверх, этим и объясняются ничтожные потери в наших рядах. Помнить и растолковывать каждому рядовому, чтобы ни один волос не упал с головы красноармейца. Приказываю сдавшихся зачислять на довольствие при частях на тот же паек, что получаем и мы, предоставлять такие же помещения, какие предоставляются и своим солдатам. Под страхом расстрела запрещаю отобрание каких бы то ни было вещей у красноармейцев, пожелавших встать в наши ряды… Ввиду недостатка комсостава разрешаю комсостав красной армии, перешедший на нашу сторону, в случае выраженного ими желания, принимать на командные должности не выше командиров рот, сотен, под ответственностью ближайших начальников. Иметь в виду, что многие перешедшие к нам из комсостава красной армии зарекомендовали себя вполне надежными начальниками, даже из числа окончивших военные школы красных командиров. Объяснить сдавшимся, что погоны мы носим не для того, чтобы требовать отдания чести, а для того, чтобы отличить своих, и что в наших рядах не редкость встретить погоны Полковника с одной, двумя или тремя нашивками, что означает, что полковник служит чуть не рядовым бойцом, а бывший пахарь командует им. Впредь при назначении на командные должности должны руководствоваться не чинами, а боеспособностью и умением обходиться с народом. Вместе с этим предписываю широко оповестить подчиненные нам войска, что песенка коммунистов на Руси спета. Мы не желали воевать с народом до тех пор, пока он сам не познает, что такое коммуна, и поэтому ушли в Китай. Мужик сер, да ум у него не черт съел. Теперь он хорошо понял коммуну. Повстанцы Омской, Тобольской и Челябинской губерний послали за нами 1 Сибирскую Народную дивизию вместе со своим пахарем-начальником Токаревым во главе. Прибывшие за последнее время два партизанских отряда из Самарской, Оренбургской и Тургайской губерний зовут также для установления новых порядков, при которых можно было бы жить мужику. Из привезенных этими отрядами сведений все Поволжье горит в восстании, Западная Сибирь бьется за свободу уже шестой месяц. За Волгой стоят народные войска Антонова, Попова, Батько Махно очистил всю Украину. По Чуйскому тракту тянутся обозы с семьями коммунистов – нам на смену. Пусть еще китайцы узнают, что такое коммуна….

* * *

Как мы уже говорили, в белых войсках приказы превратились в новый и очень возвышенный литературный жанр, с помощью которого генералы сводили счеты с конкурентами, иронизировали над противником, объясняли себе и миру причины своих временных неудач, индуцировали в своих частях веру в Победу, давали прогнозы развития событий и выдвигали гипотезы о механизме исторических процессов. Отчасти, думается, белогвардейцы компенсировали этим отсутствие в своих рядах таких выдающихся мастеров устной риторики – воодушевителей на бой, как Лев Троцкий, Ян Гамарник и Федор Раскольников. Лично я впервые узнал о красотах стиля в таких приказах много лет назад из рассказов Хаджи-Мурат Мугуева. Был такой воениздатовский автор, писавший о кукле госпожи Барк, господине из Стамбула, рейде баратовских казаков к берегам Тигра и Буйном Тереке (в пику Тихому Дону?).

Вот у него в одном рассказе такой персонаж, полковник Греков, красновский градоначальник Ростова-на-Дону, который издает приказ с публикацией через газету "Приазовский край":

На днях в городах Нахичевани и Ростове, в связи с маленькими неудачами наших войск под Царицыном, было выпущено воззвание большевиков под заголовком: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" Странно. Почему пролетарии всех стран должны соединяться именно в Нахичевани или Ростове-на-Дону? Не понимаю! Да и места не хватит. В воззвании призыв к избиению имущих классов, низвержению существующего строя и введению советской власти и прочее, словом – все прелести большевизма, Очевидно, что не в пролетариях здесь дело, а просто приверженцы большевизма, сиречь грабители, желают опять грабить богатых, но должен вас, супчики, предупредить, что теперь это не полагается и категорически запрещено, а потому все те, кто хочет попробовать, не откажите завтра к двенадцати асам дня явиться на Таганрогский проспект, к градоначальству, чтобы не подвергать сприятностям людей посторонних. Если вы хотите сражаться – пожалуйста!

Ну, и далее в том же духе. Посмотришь – а не так уж и преувеличено.

Но хватит, пожалуй. Грех, на самом деле, смеяться над несчастными, затравленными людьми, уже схоронившими… да нет, не схоронившими. Оставившими трупы своих спутников и боевых товарищей, чаще всего без погребения, в голодных степях Казахстана и Джунгарии, на полях боев и за ближним барханом. И вот утешающими себя расписыванием будущих окончательных побед над своими преследователями.

Можно, правда, сказать, что их предводитель просто обязан был иметь более трезвое представление о соотношении сил и перспективах своего отряда. Более стратегическое мышление.

Но откуда? Он, сказать правду, такой же талантливый самородок, как ранее упоминавшиеся красные командиры Чапаев, Каландаришвили или Буденный. Академиев не кончал, да и то, что учил когда-то в юнкерском училище, верней всего, давно позабыто за ремонтом полковых сапог до 1914-го и непрерывными боями после. Ну, что, скажем, помнил мой отец-командир майор В. П. Юденич из того, чему обучался в Балаковском военном училище 1942 года?

Таких самородков полно с обеих сторон: и красной, и белой. Но красное командование все же иногда отправляет своих орлов поучиться, получить хотя бы общее представление о квадратном трехчлене. А у белых, вероятно, просто по жуткому кадровому голоду, ничего подобного не было.

А из практики, из боевого повседневного опыта, как показывает история, неплохо усваиваются уроки тактики, но никак не стратегии. Вот вам и отличие, к примеру, прекрасного тактика, любимого солдатами предводителя, беззаветного храбреца и самородка, полководца из рядовых Лазара Гоша от его коллеги генерала Бонапарта, совмещающего то же самое еще с неслабой теоретической подготовкой, редким пониманием стратегии и военной техники

* * *

Пока Бакич и его "мозговой центр" сочиняли все эти патетические документы, делегаты от красного командования вместе с китайскими представителями подготовили другие, чисто конкретные.

Дата подписания – 12 сентября по н. ст..

Ввиду того, что отряды под командой Бакича и других белых….. силой оружие захватившие Шара-Суминский округ, являются опасными для спокойствия двух дружественных Республик, Уполномоченные Дуцзюня Синцзянской провинции в лице….. и Особоуполномоченный Революционного Военного Совета войск Сибири РСФСР…..

Далее оговаривалось, что "красные войска РСФСР ведут наступательные действия из района города Зайсана по своему усмотрению", китайцы же стараются при этом не допустить белых внутрь страны. Ну, и детали: что китайцы бесплатно обеспечивают советские части рисом и мукой, а зато красные при нужде также бесплатно поделятся патронами и снарядам; что во время операции советские войска должны бережно относиться как к казенному, так и к частному имуществу в пределах Китайской республики, "отнюдь не считая его военной добычей"; что повреждения от артогня в ходе военных действий в этом смысле не считаются; что делать после победы с трофейным, ранее китайским, а потом отбитым Бакичем оружием (маузеровские винтовки и "маклёнки", в основном); что открытая на время операции советско-китайская граница немедленно после ее окончания снова закрывается, очищенная территория передается законным китайским властям, а советские товалищи возвращаются к себе восстанавливать народное хозяйство и заниматься дискуссией о профсоюзах. Последним пунктом предусматривалось что по ликвидации банд Бакича производится общий отлов белых в Синцзяне и выдача их Российскому Советскому правительству.

По-видимому, инициаторами этого всего на сей раз были действительно китайские власти. Их можно понять. В прошлый раз Красная армия разворошила в Чугучаке осиное гнездо и вернулась восвояси, оставив китайцев расхлебывать ситуацию. И что теперь делать? По примеру достопочтенного шар-суминского ду-фуня совершать массовые мандаринские самоубийства, не имея более весомых аргументов против русских казаков?

Нет уж, кто заварил кашу, тот пускай и… А то что ж это такое? Какие-то исчадия ада, способные переплыть реку и в голом виде вчетвером напугать и прогнать целый отряд, или подобранными кольями загонять солдат и полицейских в старые крепости, отобравши у них купленное на валюту оружие. Пусть уж красные русские поубивают белых русских, а по возможности и сами полягут под их пулями.

* * *

Что красное командование не пришлось долго уговаривать – тоже более или менее понятно.

Начали они еще раньше подписания этого "Протокола о намерениях". Первого сентября красные кавалеристы начдива Собенникова возникли под ранее упомянутым китайским городком Бурчум и напали на стоявшие там белые части генерала Степанова. Сражение, судя по воспоминаниям участников с обеих сторон, было немалым. Как там у Гайдара? — "Видно, будет у нас сейчас не легкий бой, а тяжелая битва". Кавалерийские схватки, в которых участвовало более полутора тысяч сабель с обеих сторон, пулеметные тачанки – продолжалось это все "от 10 до 16 часов". Мама родная! Вот вы представьте себе, что приподнялись в стременах и с шашкой наголо галопом скачете на вражескую встречную лаву, рубитесь, потом отъезжаете – и по новой. И так шесть часов подряд. Сабли сшибаются, тупятся, выстрелы, кровь. Люди и кони падают, пыль над полем боя колоколом, видным с края горизонта.

Да ведь вошедшая в мировую военную историю, в поэзию (теннисоновское Theirs not to reason why…) и живопись "Атака легкой бригады 25.10.1854 под Балаклавой" – это из 673 англичанин, атакующих какое-то количество русских, погибает, в основном, от артогня, 102 британских кавалериста, ранено 119, 58 попали в русский плен. У наших потери, кажется, были поменьше. Продолжалась вся эта эпопея 20 минут.

Под Бурчумом было много круче.

Красные конники под конец победили в этой мясорубке. Белые отступали, тонули в Черном Иртыше, стрелялись от отчаяния. К моменту подписания упомянутого протокола Собенников уже выбил Бакича из Шар-Сумэ.

Отвлечемся немного еще раз. Не первый случай, когда в нашей истории появляются персонажи, известные и за ее пределами. Краском Собенников, скажем сразу, получил за бакичевское дело в свои 27 лет Орден Красного Знамени, сделал потом очень неплохую военную карьеру, окончил в 1927-м курсы усовершенствования высшего начсостава, одно время служил ни много, ни мало заместителем генерального инспектора кавалерии Красной армии Семенмихалыча Буденного. Опасный рубеж тридцать седьмого проскочил без видимых проблем.

Войну встретил генерал-майором, командующим 8-й армией. Почти сразу стал, после быстрого снятия Ставкой за бездеятельность Ф. И. Кузнецова, командующим Северо-Западным фронтом. В таком невысоком, "однозвездном" звании – кажется, что это единственный случай за войну. Во всяком случае, начальником штаба у него был генерал-лейтенант Ватутин, а противостоящей ему Группой армий "Север" командовал самый настоящий генерал-фельдмаршал фон Лееб. Командовал фронтом он до середины августа, до рубежа Волхова.

Из того, что связано с этим периодом его деятельности, бросается в глаза Приказ 044 от 26 июля 1941 г., где он с грустью отмечает, что "некоторые командиры и политработники грубо нарушают элементарные основы дисциплины Красной армии. Они не соблюдают установленной формы одежды, не имеют на шинелях и гимнастерках петлиц, нарукавных знаков и знаков различия.

Эти командиры и политработники, вместо того, чтобы с гордостью и честью носить звание командиров рабоче-крестьянской Красной армии, — теряют лицо командира, обезличивают себя, роняют свою честь, достоинство и свой авторитет в красноармейской массе.

Таких командиров и политработников красноармейцы не любят, не уважают и законно не доверяют им. Военный совет Северо-Западного фронта рассматривает подобное нарушение формы одежды некоторыми командирами и политработниками, как позорное проявление трусости, приводящее к потери чести и достоинства командира РККА".

Далее он приказывает больше так никогда не делать и обещает: "Впредь всех лиц начсостава, допускающих нарушения формы одежды, снявших знаки различия, рассматривать как трусов и паникеров, бесчестящих высокое звание командира Красной армии, и привлекать их к суровой ответственности, вплоть до предания суду военных трибуналов"

Видимо, было совсем хреново.

После того, как Ставка сняла уже и его, заменив, в свою очередь, на генерал-лейтенанта Курочкина, Собенников был назначен командармом-43 на Резервный фронт. Тут ему совсем не повезло. Именно на него пришелся один из главных ударов Операции "Тайфун". Как сказал он потом в своих показаниях перед военным трибуналом: "Я никак не предполагал, что на таком небольшом участке обороны армии будет наступать одновременно такая масса немецкой техники!". Ну, не казаки Бакича с шашками наголо, конечно.

В итоге немцы прорвали фронт и на пути к Москве с юго-запада их остановили, как известно, только подольские курсанты. Остановили – и почти все полегли, спасая столицу. А лично для Собенникова этот прорыв означал разжалование и шестилетний срок, замененный отправкой на фронт.

Ну – еще не вечер. Искупил, стал замом командарма, знаменитого Горбатова. Даже получил к концу войны погоны генерал-лейтенанта.

После войны одно из самых его заметных появлений на сцене – командование первым послевоенным парадом войск в Минске 1 мая 1946-го. Побывал он и начальником Высших офицерских курсов "Выстрел". В 1959-м ушел в отставку, а в следующем году умер. Как говорят в армии: "Снял ремни – рассыпался". Но пока, в сентябре 1921 года все это будущее не может, конечно, ни ему самому, да и никому на свете придти в голову. Пока что молодой начдив ведет своих конников на Шар-Сумэ.

* * *

Кажется, что при всей жестокости и продолжительности бурчумской рубки, прямые потери белых были не так и велики. Но ясно было, что не устоять. Слава Богу, что красные не форсировали наступление, позволили себе несколько дней отдыха. Пользуясь передышкой, 4 сентября Бакич вывел свое войско из города и вообще из Шар-Суминского округа. Объявлено это было Походом На Россию.

Доблестные войска и граждане корпуса. Настал, наконец, желанный час, чтобы после полуторагодного (решительно, Дутов нашел реальное слабое место у своего непослушного подчиненного по части русского языка) скитания и перенесенных тяжелых испытаний в диком (слышал бы Кун-Цзы!) негостеприимном Китае, двинуться на родные края…уповая на Промысел Божий… сломим первую преграду, отделяющую нас от России (очевидно – 13-ю кавдивизию Собенникова)… перейти в общее наступление на красных, разбить их и вывести весь корпус в Россию… радость и избавление… Долой коммуну. Да здравствует Единая Россия и народ… Приказ прочесть во всех ротах, сотнях, эскадронах, баталионах и командах.

Ничего не вышло. Большая часть его людей не поверила в эти перспективы и не пошла за ним, осталась рядом с Шар-Сумэ дожидаться красных, чтобы сдаться. Камень не кинешь. Больно уж тяжелы были испытания, выпавшие на их долю. И еще один поход… ведь никто не насыплет им между барханами манны и не усеет пустыню перепелами. А ведь и моисеевы спутники падали духом до плинтуса.

Мы не сможем здесь подробно проследить судьбу тех, кто сдался, но понятно так, что массовой резни тут не было, возможно, за отсутствием поблизости тов. Землячки. Их отконвоировали через советскую границу, рассортировали, большинство пока отпустили под надзором ЧеКа-ГеПеУ и с навечной записью в анкете о службе в белых армиях. Сколько можно судить, во 30-х практически все выжившие были репрессированы.

9. Во Внешней Монголии

С Бакичем ушла треть, зато, правда, более сохранивших силы и при лошадях для похода. Разумеется, он не повел их ни на какую Советскую Россию свергать иго коммуны. Они пошли через перевалы во Внешнюю Монголию, по тому самому маршруту, по которому отдельные группы бакичевского воинства уже более года пробираются на восток, в общем направлении на желанный Харбин. Но теперь на этом пути в Урге были красномонголы и, что много серьезнее, советские войска.

Что осталось теперь у генерала? Тут было две колонны. Боевая под водительством самого командира корпуса включала в себя четыре дивизии, 1-я Оренбургская казачья, 2-я Оренбургская казачья, 1-я Сибирская (Народная) — это токаревские повстанцы, Сызранская – его старые бойцы еще из Народной армии. Плюс двести сабель конвоя командующего. В смысле артиллерии у них было несколько "маклёнок" и небольшое количество снарядов. Вторая колонна – грубо говоря – шпаки. Беженцы, семьи, писаря, санитары, полковые портные. Командовал ими генерал Шеметов, любимец Дутова и, следовательно, не особенный фаворит нынешнего командующего. Всего в обеих колоннах оставалось несколько более двух тысяч душ.

Весь отряд направился на северо-восток, к перевалам Монгольского Алтая. Красные их догонять не стали, умозаключив, как можно догадаться, что эти теперь, верней всего, померзнут на перевалах, а самим морозиться нет резона. Командованию было доложено, что враг разбит и позорно бежал. Начдив, военком и еще несколько героев операции были награждены орденом Красного Знамени. Ну, что ж, тут и с этим противником можно было себе пока позволить немного и расслабиться.

* * *

Есть по Чуйскому тракту дорога, много ездит по ней… вот шоферов тогда тут не было за отсутствием автотранспорта. Тогда, именно в сентябре 1921 года, по ней гонялись друг за другом белопартизанский отряд есаула Кайгородова, набранный из "нацменов"-алтайцев и русских поселенцев, и красный, тоже интернациональный, советско-монгольский отряд Карла Байкалова.

Да, того самого, который через год с небольшим в качестве командующего вооруженными силами Якутской губернии и Северного края будет воевать против Пепеляева.

Нынче он в Западной Монголии. Дело было так, что одновременно с посылкой на Унгерна через Кяхту отряда знаменитого красного партизана Петра Щетинкина Реввоенсовет 5-й армии послал по чуйскому тракту через Барнаул, Бийск и Кош-Агач небольшой отряд другого известного партизанского командира – обеспечить безопасность от возможных попыток аборигенов взбунтоваться или ушедших в Монголию белых – вернуться назад. По дороге байкаловский отряд подбирал и уводил с собой, кого встречал – две роты 185 пехотного полка, отряд ЧОН, демобилизованных краснопартизан… всего набралось три с половиной сотни штыков и сабель при 20 пулеметах.

Справедливо умозаключив, что местный уроженец есаул Кайгородов местность знает лучше и надежно перекрыть границу от него таким невеликим отрядом не удастся, Карл Карлович решил найти своего противника по ту сторону границы и там уничтожить. Тем более, к нему сразу подошел на помощь отряд Хас-батора или, в другом написании, Хас-баатара, "красного ламы". Тоже, знаете, такой персонаж, что о нем об одном можно было бы рассказывать пару десятков вечеров, как про Манаса, Сигурда или Кон-Тики. Действительно – лама. Да не какой нибудь завалящий, а видный перерожденец, в нем жила душа самого Амурсаны, великого мятежника, воевавшего во главе Джунгарского ханства против пекинского богды-хана в середине XVIII века. По-видимому самостоятельно, он додумался до идеи, что все зло – от частной собственности на средства производства: верблюдов, лошадей, женщин и прочее. И вот, вдохновленный этими утопически-коммунистическими идеями, он начал воевать за светлое будущее. И в ходе этой войны оказался союзником уже вполне продвинутых марксистов, присланных в его страну из РСФСР в порядке выполнения интернационального долга. Типа получалось встречи… ну… не знаю… может быть – Томаса Мюнцера или Фомы Кампанеллы со Штирлицем? Или Сергея Мироновича Кирова с Маздаком.

Воевал Хас-батор под красным знаменем с черной свастикой. Однако это не дает возможности зачислить его в приверженцы НСДАП или хоть отечественной НБП. В то время буддистская "суувастик" еще не приобрела того сакрального значения, как попозже, когда мы, скажем, играя в войну во дворе у нас в Соцгороде, слово это вслух, на всякий случай, не произносили, заменяя табуированный термин словами "фашистский знак". Несколько более шокирующим, на мой вкус, является то, что лама, кажется, использовал иногда для подкраски выцветающего флага свежую кровь пленных белогвардейцев. С другой стороны, у героического нашего любимца Эрнесто "Че" Гевары был же в послужном списке эпизод обучения стратегии и тактике революционной войны конголезских партизан, которые находились и находятся под очень серьезными подозрениями насчет каннибализма.

* * *

Вот этот отряд и примерно вдвое больший по численности, но хуже вооруженный отряд Кайгородова, время от времени устраивая друг другу засады, сталкиваясь в схватках и снова расходясь, двигались в в юго-восточном направлении в сторону Кобдо. На 19 сентября Байкалов занимал буддийский дацан Сарыл-Гун у озера Толбо-нур, а кайгородовцы его держали в осаде. Вот туда и вышел после двухнедельного марша через перевалы отряд Бакича, потерявший по пути около 200 человек, умерших от голода и холода в горах.

Байкалов, в принципе, знал о существовании Бакича и готовившейся операции Собенникова еще до своего выхода в Монголию, мог его ожидать. Но именно вместе с преследующими генерала красными кавалеристами. А они, как мы с вами уже знаем, вернулись в РСФСР, делать дырки в гимнастерках под ордена за успешный поход. А он, Карл Карлович Байкалов-Некундэ теперь остался один, не считая революционного ламы, против объединенных сил генерала Б. и есаула К..

Монголы по своему "степному телеграфу", знакомому нам с вами по творчеству двух знаменитых советских сатириков, получили кое-какие сведения о новопришедших белых. В мемуарах, которые Байкалов написал много лет спустя, после своего расконвоирования, но еще до реабилитации, это описано так: "У бакичан много женщин и детей, солдаты страшно оборваны, многие без ружей, у других, бородатых (ясно из "парадной дивизии") одни рогатки (пики), есть немного ружей на ножках и колесиках (пулеметы), а одно большое ружье на колесиках (орудие). Выясняем, что это "Макленка"".

* * *

Тут есть слова, на которых обязательно надо остановиться. "Много женщин и детей". Это после зимнего "Голодного похода" через карагандинские степи, года тяжелой голодной жизни в Эмильском лагере, жутких блужданий по джунгарской пустыне, нескольких переходов через заснеженные высокогорные перевалы. Что ж это было в начале их одиссеи? Не место, кажется, такие переходы для женщин и детей!

Некоторый свет в эту сторону бросают записки одного из участников этих скитаний Бориса Камского "Русские белогвардейцы в Китае", изданные в Москве после возвращения автора в Россию в 1923 году:

Нужно заметить, что в походе и первобытных условиях жизни в лагере женщины интеллигенции зачастую переносили лишения и осваивались с обстановкой лучше мужчин. Вообще, они меньше опускались и падали духом и даже в самых грозных условиях далеко не давали такого процента потерявших человеческий облик и оскотинившихся. Часто женщины проявляли безграничную энергию, находчивость, силу воли и даже выносливость, чем интеллигенты-мужчины, которые кисли, нюнили, ничего не умели делать, были жалки и беспомощны. В походе мне не раз приходилось видеть, как женщины уговаривали своих мужей, собравшихся умирать, встать и хоть немного ободриться. Встречались картины, когда на каком-нибудь невыносимом для лошади подъеме здоровый интеллигент-мужчина понуро болтался, сидя в телеге и не желая из нее вылезти, а женщина шла не менее чем по колено в снегу, погоняя или ведя под уздцы лошадей, нередко можно было наблюдать, как женщины подмазывали телеги, чинили упряжь, вьючили, седлали, запрягали и отпрягали лошадей, поили их, стреноживали, разыскивали топливо, готовили пищу, а мужчины в это время расхлябанно сидели и ждали, когда им дадут есть. Самым глупым, никудышным и шуточным, бедным, а иногда и просто поганым элементом на протяжении всего пути и жизни в Китае был образованный мужчина-горожанин.

Ну, их же никто не готовил к такой жизни. Даже простого горного, лыжного или водного похода IV категории сложности либо выезда на целину или в Сургут ни за кем из них не числилось. Турсекций и стройотрядов, привычных для интеллигентов Застоя, в России Серебряного века еще не было.

Но женщины? Русские женщины вообще загадка. А отчасти и отгадка выживания народа на его, так уж часто получается, что скорбном пути. Да я и сам по рассказам предыдущего поколения и по собственным наблюдениям знаю, что и в военной эвакуации, и в недавней эмиграции наши женщины более устойчивы, быстрее встают на ноги и учатся жить в новых, ранее непредставимых, условиях, чем самые закаленные мужчины. Это не абсолют, бывает всяко, но статистически получается как-то так.

* * *

Объединенные силы Бакича и Кайгородова превосходили осажденный чекистско-монгольский отряд по численности раз в десять. И у них же была пушка! Было решено взять дацан во что бы то ни стало. Ну, а для начала осажденным был предъявлен ультиматум о сдаче с гарантией неприкосновенности всем, кто сложит оружие, "включая даже коммунистов и комиссаров". Для большей убедительности был устроен парад войск вокруг монастыря, "причем части несколько раз проходили на виду у красных, создавая иллюзию многочисленности отряда". Ну, не знаю, как вам, а для меня это сразу привело на ум "Аламо" с парадом солдат Санта-Аны вокруг крепости, где допивает последний глоток перед боем Джон Уэйн – Дэви Крокетт в енотовой шапке.

Кроме того, в канун штурма, вечером белые развели вокруг монастыря сотни костров, что также должно было подавляюще действовать на осажденных. В общем – не подействовало. Вместо белого флага осажденные выкинули ответное письмо – сочиненный ими локальный вариант ответа запорожцев турецкому султану:

Господин генерал, вы пишете, чтобы мы вам сдали оружие, но оружие, господин генерал, не малина, которую сорвал с куста да и съел. Оружие, господин генерал, берется с бою, а вы, наверно, разучились или не научились воевать с красными войсками. Ходит старый волк по сопкам и смотрит, когда у лошади отпадет губа. Эх, кабы у волка были острые зубы, а кобыла не так остро кована!…

Ну, и так далее.

Штурм начался ночью, но сразу не заладился. Снаряды "макленки" попадали куда надо, но не разрывались. В темноте отличить своих от чужих не получилось. Белые стреляли по своим и многих перебили, а вот маленькая группа красных, под командой одного из четверых байкаловских младших братьев, успешно забросала атакующих ручными гранатами. Вот они-то разорвались, побив осколками много белых.

Кто командовал штурмом – тут есть разные версии. Одни пишут, что сам генерал, и что есаул Кайгородов был сильно недоволен потерей своих людей, другие – наоборот. Ну, поражение – всегда сирота. И ясно, что повод для взаимного недовольства был немалый. У байкаловцев тоже были потери, но намного меньше. Кажется, самой заметной из них был тот самый знатный перерожденец "красный лама" Хас-батор.

К. К. Байкалов так пишет об этом в своей книге "Разгром банды Кайгородова", напечатанной в 1932 году:

Вечером с наступлением темноты обстрел прекращается и мы выставляем усиленное охранение. Вдруг, нежданно-негаданно через наши окопы лавой переваливаются все ламы и наши отрядники-монголы во главе со своими чиновниками и Хас-Батером. Осталось у нас лишь человек 20 монголов-урянхов (как после оказалось, каких-то полухунхузов).

От бегства монголов, в особенности лам, мы, конечно, ничего не потеряли. Стало свободнее и доступнее. В первую очередь мы более или менее по-человечески устроили околоток и питание раненых. Огромные массы войлока использовали на подстилки, одеяла, обувь и обшивку всей внутернности окопов, что как нельзя хорошо сохранило здоровье и самочувствие бойцов в сырые и холодные осенние дни.

Бегство Хас-Батера – результат больной психики. В дни окружения и обстрела он совершенно зарылся в тюках войлока, никого к себе не подпускал, ничего не ел и даже испражнялся в своем логове. После бегства он сразу отделился от других монголов с одним чиновником и на другой день как-то нелепо попал в руки кайгородовцев. Они отрубили у него голову, послали сочувствовавшим нам княжествам напоказ.

Ну, я ж вам говорю… представьте-ка себе, к примеру, пламенного трибуна Савонаролу или красного мобеда Маздака где-нибудь между группой армий "Южная Украина" и Третьим Украинским фронтом. Без сомнения, что крыша поедет.

В кого, однако, на этот раз вселилась его неспокойная душа у нас сведений нет.

* * *

Через два дня после неудачного приступа отряд Кайгородова ушел назад по тому же Чуйскому тракту на Алтай. Конечно, если бы удалось уничтожить отряд Байкалова, то они с генералом легко удержались бы в Кобдо и стали бы хозяевами всей Западной Монголии. Не исключено, что им удалось бы собрать под своей эгидой ближних монгольских, ойратских и казахских ханов, да и из Халхи могли бы пойти к ним многие, недовольные новой промосковской властью в Урге. Умел же делать подобное покойный барон.

Но теперь шансов на это не было и есаул со своими чалдонами и ойротами вернулся партизанить на Русский Алтай, в свои родные места, к победам, поражениям и окончательной гибели в апреле 1922 года. Не будет очень большой новостью, если мы вспомним, что партизанское движение, не поддерживаемое из-за пограничного рубежа или из-за линии фронта, обречено на погибель. Отважен и талантлив был есаул, полный георгиевский кавалер, произведенный за храбрость в офицеры, умел он привлекать сердца людей, но сила солому ломит. В бою в селе Катанда был он убит, а его голову чоновцы насадили на штык и долго возили по селам Горного Алтая в виде пропаганды умиротворения и своих успехов в борьбе с с белобандитизмом.

* * *

Бакич еще поосаждал монастырь, даже довольно долго, всего около шести недель, но по тому же многохоженному Чуйскому тракту из советского Кош-Агача пришел 185 пехотный полк и пришлось срочно от него уходить, куда глаза глядят. Собственно, выбора почти и не было. От есаула за время их недолгой совместной войны генерал узнал, что тут сравнительно неподалеку есть такой ничейный – не монгольский, не советский и не китайский – Урянхайский край. И что можно в нем перезимовать, чтобы будущей весной попробовать пробиться дальше на восток, может, и к самому Харбину.

Идея, вообще говоря, была неглупая. Ведь что такое географически Урянхай, Танну-Тува, Тыва, как не огромная азиатская Андорра? А сумел же русский эмигрант Борис Скосырев, вообще не имевший за собой никакой вооруженной силы, уговорить андоррцев признать себя ихним князем. И даже сочинил вполне либеральную конституцию и таковые ж законы, так что Андорра чуть было не процвела под его просвещенным правлением уже в 1934 году в виде оффшорно-безналогового рая. И если бы не приход через перевал испанских жандармов, присланных по запросу епископа Урхельского и арестовавших самозванного князя… Впрочем, я был в Андорре 60 лет спустя после его предприятия – ну, очень хорошо! Они таки выполнили его заветы и процвели – швейцарцы могут позавидовать.

Но кроме ГЕОГРАФИИ, есть еще и история. А историческая ситуация для бакичевского предприятия складывалась не лучшим образом.

10. Страна за горами

Это название – Урянхайский край – жило недолго. Ни в 1895-м, ни в 1905-м годах Брокгауз и Ефрон такой местности не знают. Пишут не особенно много о сойотах как "инородческих племенах, живущих между 50 и 53° с.ш. и 59–69° в.д. по обе стороны русско-китайской границы". Добавляют также, что некоторых из них иногда называют урянхами. И все с этим словом. А уже 14 августа 1921 г. Учредительный Хурал по предложению главного энтузиаста и, собственно говоря, изобретателя тувинской независимости, русского интеллигентного и левонастроенного купца Иннокентия Сафьянова переименовал Урянхайский край в Танну-Тувинский улус, а слово "урянх" вообще запретил, как имеющее в монгольском языке обидное значение, будто бы – "оборванец", хотя ни знатоки монгольского языка, ни сами монголы этого не подтверждают. Тут же было отменено по предложению другого энтузиаста, уже из местных, Демир-захирагчи из Ойнарскогo хошуна, также наименование "сойоты", что и было принято. Нынешние тувинские гуманитарии считают, как будто, что переименования эти были не по делу, а просто предки немного поторопились, спеша подражать все переименовывавшим российским товарищам. Они там, на Хурале, много что обсуждали, приняли море интересных и судьбоносных решений, от приветствий вождю мировой революции тов. Ленину и монгольскому святому Богдо-Гегену до выселения из Танну-Тувы всех корейцев, но мы к этому еще вернемся. Пока займемся тем, что предшествовало августу 1921-го.

* * *

На протяжении многих тысяч лет в отделенных от мира горами Тувинской и Тоджинской котловинах жили, конечно, какие-то люди, как-то между собой объяснялись, занимались, как демонстрируют нам археологи, охотой, скотоводством и древней металлургией. Климат там, конечно, очень резко континентальный, но пастбища роскошные; ячмень, просо, даже пшеница, дают хорошие урожаи; зверья, птицы, рыбы, кедровников еще и посейчас хватает. Чего не жить? Но, честно скажем, что основные события обычно происходили северо-восточнее – в Минусинской и Кузнецкой котловинах, и юго-западнее – в Монголии. Там изобретали клееные луки и клинки со смещенным центром тяжести, возникали, расцветали и гибли империи дин-линов, жужаней, хуннов, тюрок, уйгуров, кыргызов, монголов, ойратов. Хотя, конечно, что-то через перевалы доходило и до Тувы. Построили же уйгуры целую "Линию Мажино", чтобы удержать эту свою провинцию от следующего завоевателя – енисейских кыргызов. Не удержали, конечно. Но зато оставили будущему прекрасные декорации для нашумевших телесъемок визита в Туву монакского князя Альбера в компании его московских знакомых.

Из здешних уроженцев более всего прославились за пределами Урянхая великий воин Чингис-хана, победитель чжурженей, хорезмцев, иранцев, грузин, аланов, кипчаков, русских, венгров и поляков Субудай-баатур и его сын, завоеватель Вьетнама и Южного Китая Урянхтай. И дальше судьба края была, в общем, такой же, как у того огрызка империи Чингисидов, который называют Внешней Монголией. Вместе с монгольскими соседями тувинцы попали в XVIII веке под власть очередных степных пассионариев-джунгар, а потом – под власть Цинской империи. Ну – жили. Кочевали, пасли стада, пили молочную водку араку, делали и ели сыр-курут, покупали за шкуры и меха у русских купцов мануфактуру, табак, бусы. Жаловались на обман русским и манчжурским чиновникам, платили подати Богды-хану. Отдавали понемногу часть своей земли в обмен на прельстительные российские товары под пашню переселенцам из империи Белого царя – русским мужикам-староверам. Так ведь земли больше, чем хватало. Площадь Тувы около 170 тысяч квадратных километров по нынешнему счету, а число сойотов оценивалось в 35 тысяч душ. Один человек на 5 квадратных километров.

* * *

Судьбу страны, как это часто бывает, изменили события, произошедшие совсем в других местах. 10 октября 1911 в городе Учане на великой реке Янцзы местный саперный батальон восстал против пекинского правительства и манчжурской Цинской династии. Началась Синьхайская революция, а с ней очередная эпоха беззаветной борьбы населения Китая за справедливость и правильное устройство общества, какие бывали уже не раз. На этот раз время революций, вторжений иноземцев и гражданских войн продлится 40 лет, если считать до консолидации всех провинций континентального Китая под новой коммунистической властью, или 65 лет, если присчитать еще и "культурную революцию".

Когда в Срединном государстве в пыль рассыпалась вертикаль, так даже провинции Застенного Китая и то стали по факту почти независимыми государствами под управлением своих военных губернаторов – дуцзюней. О существовании дальних национальных окраин – Тибета, Внешней Монголии и уж, тем, более, Урянхи, в Пекине и сменявших Пекин столицах – Кантоне, Нанкине, Ухане и Чунцине, и вовсе приходилось позабыть. Во всяком случае, управлявшего краем улясутайского цзянзюня не стало.

Плохо лежащая земля, однако, быстро оказалась под протекторатом великого северного соседа. Произошло это в 1914 году. В центре страны была заложена и начала быстро, как писали русские газеты, "американскими темпами", строиться административная столица Белоцарск, из Минусинска строилась "колесная дорога", т. е, пригодная для тележного, а не только вьючного, транспорта. Начались Мировая война и дефицит рабочей силы, так что достраивали дорогу, прославленный Усинский тракт, уже зэки. Усилилась и аграрная колонизация края, так что к революции здесь жило на сорок тысяч туземцев уже около десяти тысяч русских в городе, селах, деревнях и по заимкам.

* * *

В их числе был и молодой крестьянин Сергей Кочетов. Отсюда он уехал по повестке воинского начальника в Минусинск, а оттуда, как многие другие из протектората и из самой Российской империи, на германский фронт.

Вернулся он в свое село Атамановка, по-туземному Суг-Бажы, в 1918 году, когда германский фронт разбежался. Но и тут в забытой, казалось, историей котловине за Саянскими горами тоже было, как везде. Триумфальное шествие советской власти с последующей Гражданской войной. С тем местным добавлением, что на слух о том, что вертикаль рассыпалась и в России, через перевалы в Туву приходят отряды "беломонголов" под командой князя Итэгэмиджиту и прославленного воителя Максаржава Хатан-батора, пришел и китайский отряд мандарина Ян Ши-чао. Нападать на русских, белых или красных, особенно не нападают, больше пишут ноты с требованиями вернуть край в Монголию или, соответственно, в Китай. Ждут, как грифы, своего часа.

Местное же население, несколько осмелев в присутствии этих отрядов, тоже без большого шума, начинает пограбливать хозяйства русских поселенцев. Тем приходится создавать отряды самообороны. Наш знакомый, двадцатичетырехлетний Сергей Кузьмич Кочетов, уважаемый местными парнями фронтовик, собрал из них такой отряд, очень, как выясняется, боеспособный. Вообще, если вы хотите узнать вот про это – насчет грабежей, то известный некогда писатель Чивилихин посвятил этой теме много страниц в своем романе "Память". Манера изложения, как это обычно бывает у патриотических литераторов, хныкающая, с упором на злых хитрых инородцев, обижающих благородного до наивности великорусского персонажа, ну, и с крайне полезными по тем временам вставками типа: "В Туву ринулись иностранные интервенты. Озверевшие белогвардейцы истязали и убивали большевиков, китайские и монгольские милитаристы грабили Туву". Но хоть упоминается о событиях, которые тогдашняя официальная история попросту держала в разряде "не бывших".

* * *

Тем временем шум от китайско-монгольских нот и жалобы русских поселенцев на грабежи доходят до Омска. Адмиралу, честно сказать, не до этого, но пара казачьих сотен и две пехотные роты отправлены по Усинскому тракту, чтобы продемонстрировать азиатам – Верховный правитель велик и могуч не меньше, чем был Белый царь. Но сделать они это не успели, оказалось не до того.

По тому же Усинскому тракту в Урянхай пришли "заячьи шапки", около трех тысяч красных партизан Александра Кравченко и Петра Щетинкина, отступивших под нажимом белых частей генерала Розанова из своих Тасеевской и Степно-Баджеевской "партизанских республик". 24 июня генерал издал приказ по итогам карательной операции, гласивший: "Совместными действиями русских, чехословацких и итальянских войск большевистские банды врагов возрождения России разбиты, а главные очаги восстания – Степно-Баджей и Тасеево взяты. Главари восстания и организаторы нападений на поезда расстреляны".

Ну, это он немного преувеличивал. Слабым местом в союзном войске оказались, как в 1917-м на Пьяве, а в 1942-м под Эль-Аламейном и Сталинградом, итальянцы. Черт бы их занес в Енисейскую губернию от маслин и тарантелл?! Сосредоточив оставшиеся силы на южном участке розановского кольца, красные нанесли удар по итальянцам и прорвались, взяв при этом многих из них в плен, раздели и раскулачили ихний обоз. Дальше многие из партизан стали щеголять в берсальерской форме, радуя этим взоры сибирских баб и сердце тов. Ленина в Кремле. Тот несколько раз упоминал об этом интересном факте в своих трудах.

* * *

Тут, за Саянами, они победили. Отчасти и потому, что их поддержали отряды крестьянской самообороны, которыми командовал Сергей Кочетов. Зимовать в Урянхае партизаны не стали. Победив и изгнав из Тувинской котловины казаков полковника Бологова, они в сентябре вслед за ним вернулись в Минусинск, где добили его отряд окончательно. Чуть ли не здесь и тогда в Енисейске и происходит известный эпизод из биографии штабс-капитана Щетинкина, когда собравшаяся у штабной избы поглазеть на вожака "заячьих шапок" городская публика услышала от него: "За посмотр – рубль, давайте, не жмотьтесь, буржуи!".

Постепенно Южно-Енисейская Красная партизанская армия, командующим которой был Кравченко, а начштаба Щетинкин, достигла численности пары десятков тысяч бойцов. Соответственно, колчаковская армия недосчиталась пополнения, наверное, и в большей мере. Ну, однако, 14 ноября того же 1919 года пал Омск и поражения белых на Восточном фронте стали превращаться в катастрофу. Партизанские армии внесли в это большой вклад, нападая на небольшие и ослабленные части, перекрывая то тут, то там Транссиб, уничтожая гарнизоны и колчаковские властные структуры на местах. Иногда они пытались на себя брать задачи не по чину. Так, 6 января 1920 г. южно-енисейцы неудачно попытались уничтожить армию Каппеля под Красноярском. Конечно, эти закаленные бойцы и их командующий были "заячьим шапкам" не по зубам. Но вот во время выхода из окружения генерал провалился под лед и отморозил ноги. Сначала ампутация ног и потом смерть единственного, наверное, из белых вождей на Востоке, кто по своему авторитету, таланту и харизме смог бы сколько-то эффективно сплотить остатки войска после пленения и расстрела красными Адмирала. Более или менее удачные попытки локального реванша: Молчанов, Пепеляев, Унгерн – это, скорей, жесты отчаяния, вроде атак последних безнадежных японцев на американские пулеметы на Сайпане или Иводзиме.

* * *

Тува после ухода армии Кравченко осталась в подвешенном состоянии. Ни китайцы, ни монголы, ни остатки белых казаков, ни сильно покрасневшее крестьянское ополчение особых действий против оппонентов не предпринимали. Так, по мелочам, вроде военных действий в первом акте советской оперетты "Свадьба в Малиновке": "Скидавай сапоги – власть переменилась!".

Я тут посмотрел еще раз то, что сумел собрать по биографии Сергея Кузьмича Кочетова, который, не буду скрывать, числится моим фаворитом в конкурсе на должность Мальчиша-Кибальчиша. Он 1894 года рождения, то есть, на семь лет моложе моего деда Александра Дмитриевича и на четыре года старше моей дальневосточной квартирохозяйки бабы Химы, Евфимии Петровны. Вот от этих двух людей я только и слышал прямые, не искаженные госзаказом победителей или хныканием побежденных, воспоминания о Гражданской войне, с их жизненных позиций и пытаюсь смотреть на те события.

Ну, дедко мой постарался в братоубийственной войне кровь не проливать, быть по возможности, "над схваткой", что, конечно, никак не помешало ему заиметь личные воспоминания о пребывании в подвале екатеринбургской Чеки. А бабе Химе деваться было некуда по ее семейному положению жены командира местного сельского отряда самоохраны, превратившегося со временем в один из тех самых отрядов красных "приамурских партизан". Я об этом писал однажды на одном уважаемом форуме, нынче приведу эту историю здесь. Так вот я к чему – там тоже спервоначалу военная деятельность была очень вялотекущей.

* * *

Я служил в Амурской области и за мной есть негасимый долг – написать о моей бабе Химе. Тогда, в 68-ом ей было уже за 70, но можно было понять, что в юности была редкая красавица и бой-баба. Из-за бабы Химы в свое время (1919 г.), практически, начались военные действия в зоне между Белогорском и Благовещенском. Ее муж был командир красного отряда, а геополитика была в тех местах такая, что три поселка образуют равносторонний треугольник. В казачьей станичке Семеновка белые, в селе Петропавловка красные, а на ж/д станции Березовка японцы. Японцы официально держали нейтралитет, а между белыми и красными шли вялотекущие военные действия из-за покосов. У казаков было трехдюймовка, но снарядов было мало, так они в полдень иногда выпускали снаряд в сторону Петропавловки. Евфимия Павловна жила с годовалым сыном (в мои годы разведенный и сильно выпивающий зампрокурора гор. Благовещенск) в своем доме на станции, а ее муж, конечно, вместе со своим отрядом в Петропавловке. На постое в их доме стоял японский офицер, чина которого баба Хима по прошествии лет объяснить не умела, но, видимо, достаточно молодой. Потому, что однажды, выпив сакэ, он решил поприставать к хозяйке.

"Ткнула я его рогачом – смотрю, а он уж и не дышит". Баба Хима подхватила дитя и через лес чесанула в Петропавловку, а на следующий день туда пошла за ней японская рота. В общем, читайте "Историю Гражданской войны на Дальнем Востоке".

Как бы то ни было, но к моему приезду в 1968-м баба Хима все еще жила в том же доме, а японцев там давно уже не было.

После ее бегства из Березовки и карательной экспедиции джапов красный отряд бабыхиминого мужа, человек двадцать, должен был уйти из Петропавловки. Ушли в тайгу, верст за семьдесят, где было несколько летних заимок (но с зимними печами, как положено). Дело было, забыл сказать, зимой, точнее в начале зимы, первые числа ноября, может быть). Отряд идет в пешем строю, а в том числе баба Хима (дитя сдано свекровке в Петропавловке), благо глубокого снега пока нет. Хоть и холодно. Но посередине отряда идет лошадь с двумя ящиками по бокам.

В ящиках ханша, не знаю, приходилось ли вам пробовать, но это – довольно мерзкого вкуса китайская водка. Я, в качестве лейтенанта и комсомольца, вел занятия в сети партпросвещения с коммунистами-служащими Советской армии из пожарной команды нашего фронтового склада горючего. Узнал много нового о жизни вообще и политэкономии в частности. Помимо прочего, некоторым шоком для меня было узнать, что до войны и даже в ее протяжении, местные люди, когда им нужна была в большом количестве выпивка, например, для свадьбы, садились в лодку и ехали за Амур, поскольку в Манчжурии ханша стоила раза в три дешевле, чем водка в СССР. С формулой "граница на замке" это плохо вязалось.

Возвращаясь к нашим красным партизанам – когда кто-то из бойцов чувствовал, что замерзает, он подходил к командиру, и тот разрешал подойти и отхлебнуть из бутылки в том самом ящике, навьюченном на лошадку. Вот, думаю потому-то бойцы бабыхиминого мужа и выжили в условиях, когда воины Мюрата или Нея давали дуба.

11. Будни Урянхайского края

Вернемся в Туву. Вы, может быть, скажете: "Какой же из Кочетова Мальчиш, если ему к 1921 году, к приходу Бакича уже исполнилось 27 лет?"

Ну, не пионерский возраст, признаем честно. Но – вполне еще комсомольский! Не может же, в самом деле, десятилетний пацан командовать взаправдашным ополчением с ружьями, гранатами и орудиями?! Конечно, это преувеличение сказочников. Но он достаточно молод по сравнению со своим противником, да и вообще… эх, кабы мне-то сейчас вернуть 27 лет, то-то б я наигрался. Хотя бы в чижа, пусть это игра и малость глуповата. На уровне своих соседок – игр в стеночку и в ляндру. А ведь имели своих фанатов, знатоков и чемпионов.

Во всяком случае, то ополчение, которым командовал Сергей, было чисто молодежным. Как будем писать непосредственно о сражении кибальчишей с буржуинами, так я специально обращу на это ваше внимание.

Конечно, это не была профессиональная армия – кто б ее кормил? Тогда уж пришлось бы грабить, как всем прочим, красным, белым и желтым. Это было, судя по всему, воплощение заветной мечты классиков – народная милиция, ополчение свободных людей, вроде войска раннесредневековых швейцарцев или римлян до Мария. Нет противника – все по домам, занимаются на своих наделах сельхоздеятельностью. Как, собственно, и было, когда пришел Бакич. Об этом мы тоже еще вспомним.

* * *

К концу марта 1920-го никаких белых регулярных войск западнее Байкала не осталось. Дутов и Анненков ушли в Синцзян, Каппель и Семенов в Забайкалье. Конечно, оставались какие-то группы не сложивших оружие, вроде есаула Соловьева в Хакасии, а в течение следующего года к ним добавилось немало новых антикоммунистических повстанцев, часто из числа тех же самых партизан-"заячьих шапок". Оказалось почти по всей Сибири, что красный хрен не слаще белой редьки. Но как раз в Урянхайском как бы независимом крае никакой продразверстки не было. Некому брать за отсутствием комиссаров и вообще сознательного пролетариата, некуда вывозить – больно уж далеко ездить по Усинскому тракту.

Так что за Саянами у мужиков пока претензий к красным нет. Соответственно, 16–20 сентября 1920 года Съезд русского населения, проходящий под защитой кочетовцев, восстановил Советскую власть. Уполномоченный Сибревкома, все тот же энтузиаст И. Г. Сафьянов, заявил на съезде: "В настоящее время Советское правительство считает Урянхай, как и прежде, самостоятельным и никаких видов на него не имеет". Лично мне такое восстановленние Советской власти более всего напоминает, пожалуй, Родезийскую республику нелюбимого некогда газетой "Правда" Яна Смита. Поскольку туземцев, похоже, никто пока и не спрашивал – хотят ли они независимости или, к примеру, власти советов рабочих и крестьянских депутатов? Ясно одно – фронты в Сибири кончились и новый хозяин вряд ли отдаст бывший царский протекторат кому-то из соседей и родственников. Первыми поняли это монголы. Уже 11 июня они собрали вьюки и ушли к себе за перевалы.

* * *

Китайцы, вообще говоря, отличаются умом и сообразительностью не хуже, чем легендарная птица Говорун. Но есть недостатки и у них. В новых и изменившихся ситуациях они соображают медленнее даже, чем презираемые ими неотесанные, не знающие церемоний степняки. Осенью 1920-го, во время переговоров с сибревкомовским представителем, тем же Сафьяновым, они попробовали напасть на него и его красноармейскую охрану. Старая китайская мудрость, что из хорошего железа не делают гвоздей, а из хороших людей не делают солдат, подтвердилась и тут. Успеха воины главного правителя Урянхайского округа Китайской республики Янь Ши-чао против сафьяновских красноармейцев имели не больше, чем войска Шар-Суминского губернатора той же республики против казаков Бакича. Сафьянов потом писал, что к китайцам присоединились недобитые колчаковцы. Что же, тоже может быть. Русский подпоручик в отряде Черного Абдуллы это ведь не фантастический персонаж, бывало и такое – лишь бы против красных!

К марту 1921-го слабость китайского отряда стала настолько очевидной, что уже и сами урянхайские аборигены стали при удобных случаях отбирать у солдат те самые маузеровские винтовки, на которые они давно смотрели с вожделением. Тут даже до Янь Ши-чао дошло и он от греха увел своих за перевал в Монголию и дальше домой. И это все об этом человеке.

* * *

На смену китайцам из-за южных перевалов пришли, правда, белые русские есаула Казанцева. Надо вам сказать, что напротив наименований некоторых казачьих войск в справочниках можно найти формулировку "Стихийно образовалось в годы Гражданской войны". Не будем уж судачить о соответствии ихнего контингента старинным понятиям о казачестве, нынче-то газеты пишут и о таких "войсках", как Костромское или Тверское, где местных казаков не водилось со времен поимки Ивашки Заруцкого. Вот, значит, в 1917-м появилось и еще и Енисейское. Атаманом войсковой круг самопровозглашенного войска выбрал очень незаурядного человека, Алексея Сотникова, хорунжего, а по гражданской специальности геолога, задолго до Урванцева исследовавшего угольные месторождения Норильска. Но к 1921 году булава несколько раз сменила хозяина и дошла до есаула Казанцева.

Унгерну он пришелся по душе, тот выдал ему предписание, по-красному говоря – мандат, поручая собрать всех, способных держать оружие, в Западной Монголии, отвоевать с ними у большевиков Урянхай, а потом создать там Урянхайское казачье войско и быть его атаманом. С перспективой дальнейшего покорения временно занятых жидовскими комиссарами Красноярска, Ачинска, Канска и так далее до Полярного океана.

В общем, в городке Улясутае собралось несколько сотен енисейцев, добавилось около трехсот осевших там после бегства из РСФСР офицеров и некоторое количество монгольских удальцов… как бы их назвать… пожалуй, что – "багатуров удачи". Вот это воинство, всего около тысячи сабель, Казанцев повел на Урянхай двумя колоннами, которыми командовали поручики Поползухин и Стригин. Поползухину повезло наткнуться в урочище Тарлашкын Эрзинского кожууна на отряд Кочетова, а Стригина нанесло на роту красноармейцев, подкрепленных местными джигитами, вооруженными тем самыми отнятым у китайцев оружием. Были бои, рубки не рубки, но довольно жесткие перестрелки. По времени это – 23 мая 1921-го. Всего белые потеряли около 80 бойцов, а главное, поняли, что легкой добычи тут не предвидится. Развернулись и снова ушли в монгольские степи, где тоже шла пальба и где они, в конце концов, присоединились к отряду известного нам Кайгородова.

Теперича, когда сплавили всех этих надоедал, надо было как-то определяться – что делать с краем. Теоретически было возможно четыре варианта и под каждый из них, при желании, можно было бы построить вполне марксистское обоснование. Можно найти и аналоги из событий реальной истории.

Во-первых, можно вернуть край Китайской республике, в знак вечной антимпериалистической солидарности. При чрезвычайном обилии в Китае 20-х годов разных центральных правительств можно найти наиболее классово-близкое, например, доктора Сун Ят-сена в Кантоне. В общем, ведь так СССР и поступал, предавая неоднократно просоветские национальные режимы Восточного Туркестана то Чан Кай-ши, то Мао Цзе-дуну. В теории несколько мешает то, что от контролируемой какими бы то ни было китайскими властями территории, Урянхай отделяет полунезависимая полусоветская Внешняя Монголия, но на практике оно и лучше будет, чтобы чужие тут не ходили.

Можно, конечно, попросту аннексировать под каким-то красивым словесным соусом, как это будет сделано с Бухарой и Хорезмом. Скажем, ради исполнения вековой туземной мечты о воссоединении братских тюркских народов Алтая, Минусинского края и Урянхая. Но в Бухаре, все-таки, есть построенная царизмом железная дорога, можно развести хлопковые плантации, в общем, есть ради чего мараться. А тут? Ради кедровых орешков? А с другой стороны – меха, кожи, воспетая Щедриным баранина, плодородные земли для распахивания, золотые прииски купцов Сафьянова, Железнова и Губанова – все это, может быть, и стоит потери антиколониальной невинности?

Можно включить в границы революционной Монголии, которая только об этом и мечтает. Раз уж решено провести над монголами великий социальный эксперимент по переводу их непосредственно из кочевого феодализма в Светлое Царство Коммунизма – так до кучи и этих, тем более, при различии языка все прочее такое же – и быт, и кочевое хозяйство, и ламская вера с сочетании с шаманскими камланиями. Урянхи вроде и сами попискивают, что хотели бы под власть Богдо-гегена – ну, это они так думают, конечно, не зная, что нынче ихний святой подписывает все, что велит Коминтерн, как вчера подписывал указы, изготовленные Унгерном. Большим сторонником этой идеи был забайкальский уроженец тов. Шумяцкий – бывший председатель ЦентроСибири, предсовмина Дальневосточной республики, ныне уполномоченный Наркоминдела и Коминтерна на Дальнем Востоке, а в будущем полпред в Тегеране, председатель Госкино и под конец невинная жертва культа личности.

Можно вообще сделать из них как бы независимое государство, еще одну азиатскую народную демократию, отдельную площадку для социальных экспериментов. С этой идеей независимой страны все время носится этот настырный Сафьянов – может, он, как знаток местных обычаев, предлагает дело?

* * *

Во всяком случае, было ясно, что менее всего при принятии решения надо учитывать мнение самих аборигенов. Так и сказано в телеграмме председателя Сибревкома Смирнова Ленину: "Формально Урянхай находится под протекторатом Китая, фактически там борьба за влияние между Монголией, Китаем и нами. Местное население, сойоты, аполитичны, никакого значения на жизнь края не имеют…"

Умный был человек Иван Никитич Смирнов, "Сибирский Ленин", хотя что не востоковед – то не востоковед! Эта телеграмма сразу напомнила мне старинную китайскую притчу о мудреце Цзюфан Гао, посланном на розыски коня для императора.

Вернувшись из трехмесячной командировки он доложил, что в Песчаных Холмах есть подходящая каурая кобыла. Властитель велел привести кобылу, и она оказалась вороным жеребцом. Другой мудрец, рекомендатель искателя, восхитился:

— Такие люди, как Гао, прозревают Небесный исток жизни, они схватывают суть и забывают о ненужном, пребывают во внутреннем и отрешаются от внешнего. Такие, как он, в лошадях видят нечто куда более важное, чем лошадь.

А жеребец, действительно, оказался первым в Поднебесной.

Вот так и И. Н. Смирнов. Не знал, чей там в Урянхае протекторат – но уловил главное, что тамошние люди не окажут сопротивления ничему, что с ними сделают.

* * *

Подтверждением его умозаключения может служить и письмо одно из духовных и клановых вождей Тувы с несколько странно звучащим по-русски титулом Хамбо Бандидо-ламы на имя местного представителя омского правительства Адмирала с просьбой не снимать своего покровительства с бедных аборигенов, содержащее такие перлы:

Наша урянхайская земля не включается в состав владений автономной Монголии. К тому же ни китайцы и ни монголы ранее нами не управляли.

Под русское покровительство мы попали по собственному желанию, и никто нас к этому не насиловал. Напротив того, покровительство нам было оказано при наступлении смутного времени, в результате которого мы действительно жили в течение нескольких лет весьма спокойною и мирною жизнью, увеличивая свое благосостояние и не неся податных повинностей.

…

Наш правитель Гун-ноен подпал под влияние непристойных людей: Хамбо-Ламы Дагданая, Цзахирокчи Нимачжапа, лам: Мерчана и Лумсандаши, которые сбили его с толку, заставив его без ведома своих как высших, так и низших чиновников и самого народа подать тайным путем прошение китайцам и вступить с ними в соглашение, нарушив этим дружеские отношения между сторонами.

В данное же время Гун-ноен сбежал вместе с вышепоименованными лицами и находится у китайцев, чем может еще более нарушить дружественные отношения трех сторон и причинить нам, ничтожным урянхам, массу бед и несчастий.

…

Мы, некультурные урянхи, все единодушно приходим по обсуждению создавшегося положения к тому, что единственное спасение для нас в тесном сближении с Россией и ее покровительстве.

При этом вполне добровольно заверяем, что ни в каком случае, до потери жизни включительно, мы не будем солидарны с упомянутыми выше плохими людьми, положившими начало смуте, и не пойдем за ними. Докладывая о сем, мы уверены, что со стороны учреждений почтенных сановников будет оказано милостивое внимание, и искреннее желание некультурных урянхов находиться по-прежнему под могущественным покровительством России будет уважено.

* * *

Именно в таких ситуациях, когда нет определенных резко выраженных национальных, классовых или групповых интересов и нет явно превосходящего остальные выбора, а есть поле близких по допустимости и эффективности решений, очень велика может оказаться роль личных пристрастий и вкусов ответственного исполнителя. Сужу, среди прочего и по своему личному опыту участия в разработке "Генеральной схемы размещения объектов переработки нефтяного газа в Западной Сибири". Впоследствии, правда, иногда оказывается, что такое оптимальное решение существовало, просто было скрыто за тучами неполноты информации, а волевым порядком принятое решение подтолкнуло процесс к оптимуму – или от него, всяко бывает. Но мораль тут в том, что вот в таких случаях, действительно, роль личности в историческом процессе довольно высока.

Можно припомнить повышенное влияние на события, к примеру, персональных пристрастий Сесила Родса (разбухание британских владений в Африке), госсекретаря Уильяма Сьюарда (покупка аляскинского "холодильника") или приближенного приятеля императора евнуха Чжан Хэ (дальние морские экспедиции миньского Китая в начале XV века). Бывает, что от такого волюнтаризьма расходятся круги по методике "бабочки Бредбери", бывает, что возмущение со временем затихает, не изменив общий ход Мировой истории. Но уж на судьбу людей "здесь и сейчас" оно, конечно, воздействует сильно, иногда и до смерти.

* * *

Особого влияния на траекторию мирового развития принятое в 1921 году решение о создании Тувинской Народной, впоследствии же – Аратской, республики, кажется, не оказало. В конце концов, она прожила всего 23 года, что, конечно, больше, чем межвоенный срок жизни Польской Речи Посполитой, Чехо-Словацкой республики, Королевства сербов, хорватов и словенцев, Латвии, Эстонии и прочих, как выражался поэт Маяковский, "географических новостей". Но все же немного, жизнь всего одного поколения. Но вот в этом поколении – кто-то сделал карьеру, невозможную вне госнезависимости, кого-то расстреляли попозже, кого-то посадили пораньше… "Всюду жизнь!", как сказали бы художник Ярошенко и д.х.н. Н. Я. Раппопорт.

Нет сомнения, что жизнь и благополучная кончина (сказать по-буддийски – Превращение) ТАР не совсем понятными космическими нитями связаны со Второй Мировой войной. Как известно, 25 июня Тува, выполняя свой союзнический долг по отношению к СССР, объявила войну немецко-фашистской Германии и лично вероломному канцлеру Гитлеру. Участие ТАР в войне не было символическим. Тувинские конники рубали фрицев с 1943 по 44 год на Украине. При этом Тува, единственная из участников европейской войны, по уважительным причинам никаких мирных договоров не подписала. На сегодня закрыть экаунт WWII по-хорошему не получается из-за этих двух лакун: Тува-Германия и СССР-Япония.

Есть, однако, версии, что роль Тувинской Аратской республики в этой войне значительно выше, чем посылка добровольческого эскадрона. Одну из версий, связывающих Туву и ее несколько странное вхождение в 1944 году в СССР с поражением и смертью Адольфа Гитлера в следующем году, представили научной общественности известные русские фантасты Андрей Лазарчук и Михаил Успенский. В ихнем романе "Посмотри в глаза чудовищ" дело представлено так, что "в сорок втором, на скорую руку присоединив к СССР Туву, согнали шаманов в один большой лагерь и заставили камлать хором, результатом чего и явился коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны советского народа против немецко-фашистских захватчиков". Версия интересная, заслуживающая дальнейшего изучения, хотя даты не совсем сходятся. Туву, однако, присоединили в 1944-м, в октябре, так что такое послеаншлюссовое хоровое камлание должно было повлиять только на последние три из десяти Сталинских ударов, под Таллином и Ригой, между Тисой и Дунаем и за Полярным кругом. Ну и, конечно, на успехи кампании 45-го года. А под Ельней, Москвой, Мясным Бором, Сталинградом; Курском Красной армии пришлось воевать самостоятельно, без супернатуральной поддержки.

Вторая версия распространена непосредственно в республике Тува и гласит, что фюрер и рейхсканцлер Великой Германии получив от Риббентропа доклад о том, что верная своему союзническому долгу Тувинская Аратская Республика объявляет ему и всему Рейху войну, долго пытался найти нового противника на глобусе. Не сумел, очень расстроился и это обстоятельство вызвало сильное снижение его умственных и экстрасенсуальных способностей, что и привело.

12. Нойон из аратов и коминтерновец из купцов

О чем мы тут? Да, конечно же – о роли личности в истории. Кажется, что в Урянхайском крае на ту пору, о которой мы говорим, было три таких личности, способные влиять на историю. Двое русских, уже упомянутые нами члены РКП(б) Сафьянов и Кочетов, и еще один тувинский нойон по имени Буйян Бадыргы Монгуш. Брокгауз-Ефрон именуют нойонов дайнанами и пишут:

Дайнан, или князек, обладает обыкновенно большими стадами скота и табунами лошадей, как и более богатые из его подданных; большинство терпит нужду и живет в экономическом рабстве у первых. Многие не имеют возможности обзавестись семьей; жилищем их служат юрты, обложенные ветвями и древесной корой, а главной пищей – орехи, коренья и лиственная кора. Богачи и князьки живут окруженные многочисленною челядью, накопляя в сундуках дорогие уборы и безделушки из сердолика, ляпис-лазури, нефрита и других ценимых ими камней и проводя время в безделье, доходящем у некоторых до того, что слуги кладут им пищу в рот.

* * *

Ну, этот был не из таких. Рожденный в семье пастуха, смышленый и обятельный мальчик был усыновлен нойоном Хемчикского Даа-кожууна. Как нынче пишут: "отличался остротой ума, большим чувством собственного достоинства, прекрасными манерами и склонностью к разумным компромиссам". Как иллюстрацию к теме о "некультурных урянхах" добавим, что он кроме родного тувинского свободно говорил по-русски, по-монгольски, по-тибетски и по-китайски, читал на санскрите (буддист же!). Как можно понять, европейская цивилизация ему тоже не была отвратительной. Во всяком случае, политические враги попрекали его тем, что в его доме "чистота, часы и граммофоны". В 1908 г., после скоропостижной смерти приемного отца, он в 16 лет становится клановым вождем – Даа-нойоном.

Даа – это западная часть Тувы, не так далеко от кочетовского села Атамановка. В 1912-м, после Синьхайской революции, когда потерявшие хозяина, пекинского богдыхана, нойоны начали суетиться в поисках нового хозяина, Буйян Бадыргы оказался среди "русофилов". Есть подозрение, что как раз он сочинял обращение к русскому царю Николаю с просьбой о покровительстве, подписанное урянхайским амбын-нойоном, "имеющим от Дайцинского государя чин корпусного командира и павлинье перо и от Великого Российского государства Белого государя – одну золотую медаль для ношения на шее и орден Св. Станислава второй степени".

* * *

Когда упала и эта империя, он пытался лавировать между белыми, красными, китайцами и монголами, но, конечно, полностью угодить сразу всем невозможно. Однако, от большого кровопролития свой клан и свой край он спасал, как мог. Но вот пришел 1921 год, когда все внешние силы, кроме одной, рассеялись. Надо было ложиться под Force Majeure. Нойон, конечно, понимал, что в запланированном его новыми большевистскими друзьями будущем для него лично места нет, как нет места и вообще для нойонов и, можно ожидать, буддийских лам. Поиграются, пока полностью не утвердятся, а уж тогда…

Он говорил чуть позже: "настало время аратов, они правят страной, а нам надо уходить". Но, а что делать сейчас? Может быть, удастся что-то оставить, ведь Москва там далеко, за Саянами, а здешних начальников можно уговорить не слишком быстро переворачивать тувинскую жизнь? Он принял решение. Председательствовал на Учредительном Хурале, стал министром иностранных дел и премьер-министром Танну-Тувинской Народной республики, генеральным секретарем Тувинской Народно-революционной партии, пытался и начальников оставить с чувством глубокого удовлетворения и Туву в старых традициях.

Но, сколь веревочке ни виться, а слово не воробей – поймают и вылетишь.

* * *

В 1929 году вернулись молодые волчата, им же посланные на учебу к тому самому тов. Шумяцкому в Коммунистический университет трудящихся Востока и обучившиеся там всем премудростям белого человека. Буян Бадыргы был смещен со всех постов и исключен из партии за злостный левый уклонизм. Как бы ни был умен и хитер высокоученый нойон, а против диалектического материализма не устоял.

В тюрьме он писал трогательные, судя по переводам, стихи на тибетском, посвященные своей жене и родной стране, с жалобами на человеческую неблагодарность и злобность. А в 1932-м его расстреляли, поскольку, кроме троцкизма и бухаринского правоуклонизма, выявился еще и заговор с целью присоединения Тувы к Японской империи.

Но пока, в 1921-м, он жив, провел в июне собрание видных людей западных кожуунов, где, собственно, и проживает большая часть тувинцев. Приняли решения, что "Мы, представители… находим, что единственным, самым верным и лучшим путем дальнейшей жизни нашего народа будет именно путь достижения полной самостоятельности нашей страны. Решение вопроса о самостоятельности Урянхая в окончательной форме мы переносим на будущий общий урянхайский съезд, где будем настаивать на нашем теперешнем постановлении. Представителя Советской России просим поддержать нас на этом съезде в нашем желании о самоопределении".

* * *

В августе, 13 числа, в урочище Суг-Бажы, открылся Всетувинский Учредительный Хурал представителей всех девяти кожуунов Тувы. Одних тувинцев там было около 300 человек. Плюс: делегаты Краевого совета русского населения, Особоуполномоченный Сибревкома И. Сафьянов, представитель Монгольской Народно-Революционной партии с несколько неожиданной для тех мест фамилией Мартинелли, различные советские и монгольские функционеры и, среди прочих, командир объединенного партизанского отряда Тувы С. К. Кочетов со своим начштаба командир тов. Квитным. Кстати, и место это – Суг-Бажы, на самом деле, находилось на окраине кочетовского села Атамановка и охрану несли, конечно, его молодые партизаны.

Открыл мероприятие своей речью Сафьянов, а далее председательствовал как раз Буян Бадыргы-нойон. Повестка дня заслуживает, на мой вкус, приведения в полном виде. Предложил ее Сафьянов от имени русских участников, но, конечно, учтены были и тувинские предложения.

1. Информация о политическом положении во всем мире, России, Монгoлии и Танну-Туве. 2. Самоопределение Танну-Тувы. 3. О равноправии граждан Танну- Тувы. 4. Народное образование. 5. Религия и права духовенства. 6. Медицина. 7. Экономическое возрождение Танну-Тувы. 8. О правосудии. 9. О защите границ. 10. Реорганизация власти в сумоне, хошуне и во всей стране. 11. Выборы правительства Танну-Тувы. 12. Выборы Советов хошунов и сумонов. 13. Выборы народного суда. 14. Об отдельных хошунах и сумонах, не принявших участия в Хурале. 15. Об объединении Ойнарского и других хошунов. 16. Местопребывание правительства Танну-Тувы. 17. Отношение Танну-Тувы к Советской России. 18. Отношение Танну-Тувы к Монголии. 19. Взаимоотношение Танну-Тувы с русской Советской Колонией Урянхая. 20. О заселении Урянхая новыми русскими колонистами. 21. Концессии на ископаемые всех видов, на рыболовный, звериный, лесной и другие промыслы. 22. О выселении колонистов. 23. О спорных русско-тувинских делах. 24. О торговле. 25. земельный вопрос. 26. Текущие дела: а) о городьбе покосов и пашен; б) порядок обследования потрав; в) меры борьбы с воровством, кроме судебного наказания; г) запрещение чаcтныx сделок между урянхами и русскими на землю и покосы; д) о праве пребывания граждан Кореи на территории Танну- Тувы и е) о всеобщем празднике в честь самоопределения Танну- Тувы.

* * *

Прошли приветствия. От крайревкома Стрелков, от российской Красной армии – комиссар Чугунов, от русских женщин – Сафьянова, от РКП(б) — Терентьев, от Монголии – Шагдаржав, от красных партизан Тувы – С. К. Кочетов, от русскогo населения Урянхая – М. Г. Гурков, от корейцев – доктор Цой.

Выражая глубокую признательность свoeгo народа за приветствия и поддержку, наш знакомый, образованный нойон Буян-Бадыргы поблагодарил за добрые слова и высказался, что "до сегo времени как русские белые, так и китайцы всячески притесняли танну-тувинский народ. И только теперь впервые, с появлением в Урянхае новогo советскою закона и приездом представителя Сибревкома тов. Сафьянова, бесправному положению Танну-Тувы приходит конец".. В подтверждение этого всех выступавших с приветствиями русских товарищей записали в хуральный перезидиум, а не успевшим выступить дали право решающего голоса.

Далее, заслушали начальника товаро-транс… прошу прощения, заслушали тов. Сафьянова о явке на Хурал отсутствующих нойонов. Постановили – велеть амбын-нойону, т. е. старшему феодалу края Сотнам-Балчыр-бейли, не отрываться от народа, срочно явиться в Суг-Бажы и принять активное участие.

* * *

На следующий день с утра, следуя установившимся в РСФСР передовым обычаям, заслушали доклад "О международном положении во всем мире", содоклады о Монгoлии и о событиях собственно в Урянхае и приняли резолюцию, главным положением которой было: "Народ Танну-Тува должен стряхнуть с себя вековые цепи рабства и установить новый порядок и новую народную власть". Ну, должен – так должен, но тут вышел спор. Некоторые, не до конца сознательные, делегаты из таежного кожууна Тоджа высказались в том, смысле, что они, тоджинцы хотели бы власти монгoльскогo святогo Богдо-гегена, к которому и поехал давеча ихний тоджинский нойон. Под это дело снова вылез монгoл Шагдаржав, тоже с резонами о том, что тувинцы якобы монгoлы и потому должны подчиняться Монгoлии и ее народно-революционному правительству.

В споры о тюркологии, однако, никто влезать не стал. Постановили для начала, что, что Танну-Тува со своими внутренними делами разберется самостоятельно, а с международными – непосредственно под покровительством Советской России. Без промежуточной монгольской инстанции. "Народная Республика Танну-Тува является свободным, ни от когo независящим в своих внутренних делах гocударством свободногo народа. В международных же сношениях Республика Танну-Тува действует под покровительством Российской Советской Федеративной Социалистической Республики".

* * *

На этом месте хитроумный Буян-Бадыргы попытался предложить русским товарищам пока отдохнуть, заявив: "Мне кажется, что, решив самый главный для нас вопрос о самоопределении с помощью представителей Советской России, в решении всех других вопросов необходимо предоставить полную самостоятельность представителям Танну-Тувы, так как они знают свою жизнь и обычаи и, руководствуясь многoлетним опытом, решат их более правильно". Ничегo не вышло. Он же сам голосовал насчет решающих голосов. Не могу, конечно, утверждать, но нойон мог бы и припомнить случаи из жизни великого северного соседа, когда его караул и его усталость сильно влияли на парламентские процедуры. В общем, на сегодня повестка была исчерпана и новое государство основано.

* * *

Следующим днем, 15 августа принимали конституцию. Собственно, за все 22 статьи проголосовали единодушно, возможно, по незнанию тонкостей демократической терминологии, но в одном из пунктов говорилось об отмене допросов с пристрастием. Тувинцы резонно возражали, что эдак, без пыток – кто же сознается? Так никогда не найдешь виновного. Но Сафьянов продавил этот пункт, доказывая, со своей стороны, что иначе будет стыдно перед иностранцами..

Среди прочего, тот же тов. Сафьянов, идя навстречу пожеланиям Хурала и вообще трудящихся масс, предложил заменить слово "урянхи" словами "танну-тува улус", то есть, как он объяснил, самоназванием. Пообсуждали – ну, не жалко. Заменили. Еще один языковед-любитель, Демир-захирагчи из Ойнарскогo кожууна, предложил отменить также слово "сойоты", что тоже было принято. Впоследствии, в 30-40-х годах, "сойот" воспринималось, по мемуарам, как обидная кличка. А сейчас ничего, возрождается, оказалось, что ничего такого оскорбительного тут нет.

Буян-Бадыргы предложил включить в будущее народно-революционное правительство по одному из представителей каждого кожууна. Это, на мой взгляд, говорит о том, что он воспринимал новую республику, как племенной союз, каких немало было в истории тюркских народов. Наверное, на том этапе, до появления руководителей нового типа, обученных в Коммунистическом университете трудящихся Востока и на Лубянке, так и было.

В утешение Монголии в связи с потерей всего края ей отдали без-воз-мезд-но территорию и население около озера Хубсугул. Население, конечно, никто не спрашивал. Впрочем, в покровительствованный Российской империей Урянхайский край оно все одно не входило.

* * *

Избрали тот самый Центральный Совет – ревправительство. Председателем вышеупомянутый глава здешней феодальной лестницы амбын-нойон Сотнам-Балчыра, члены – нойон Буян-Бадыргы тушээ-гуна, нойон Чымба-бейси, тоджинский нойон Томут-гуна, этот – как вернется от Богдо-Гегена из Урги, нойон Дамдын-гуна, Лопсан-Осур-захирагчи и Ензак-захирагчи. В общем, здесь пока было далеко до кухарки, управляющей государством.

Местом пребывания правительства, то есть столицей, определили Кызыл, бывший Белоцарск. Он, правда, весь сгорел во время сражений Кравченко и Щетинкина с полковником Бологовым, но уже восстанавливался – место было удачное.

По поводу русских колонистов приняли такое постановление: "Находящееся на территории Танну-Тува русское население в количестве 10300 человек считается Русской советской автономной колонией, живущей по Конституции Советской России и ей непосредственно подчиненной. Колония в своих отношениях с правительством Танну-Тувы обращается к представителю Советской России, и все дела общего характера решаются при его посредстве".

Ну, естественно. В любом протекторате граждане страны-протектора не живут по тем же законам, что подданные местного султана. Представьте себе идею, что англичанина в какой-нибудь Британской Нагонии судили бы местным людоедским судом!

* * *

Относительно новых переселенцев из России в полном единодушии туземных и русских делегатов было постановлено, что автобус не резиновый – пусть ни колонисты, ни тувинцы не были знакомы ни со словом "автобус", ни со словом "резина". Как будто, предложение не допускать новую иммиграцию даже и исходило от русских поселенцев. Оно, в принципе, и правильно. Страна горная, почва, хоть и плодородная, но тонкая, да еще и на склонах. Устроить тут тотальную эрозию – как два пальца… Братья Сафьяновы еще до мировой войны писали статьи, доказывая фантастичность планов переселенческого управления о поселении в Урянхае 150 тысяч русских крестьян. Тоже как у всех. Если помните, карьера Жоржа Дюруа началась со статьи о том, что для успеха колонизации Французского Алжира более не хватает не переселенцев, а хорошей земли.

Вот те, кто уже был тут, в общем, уже влились как-то в ландшафт, стали более или менее органичным элементом тувинского общества, компенсирующим отсутствие земледельцев в пасторальной Туве. Конечно, в последующие десятилетия доля русских росла, достигнув своего максимума в 1989 году – 98 831 человек или 32.3 % населения Тувинской АССР. Но это, в основном, приезжали и жили не крестьяне, а горожане: учителя и другие специалисты, партхозчиновники, работники "Тувакобальт", "Туваасбест", "Тувазолото". Когда в следующем, 1990 году на волне выросших национального сознания и духовности начались погромы, они коснулись и заставили бежать из республики именно этих городских и поселковых русских. Сел, сколько слышал, это не коснулось, скорей всего потому, что молодые энтузиасты из коренного населения догадывались – тут легкой добычи не будет. Уезжали горожане, как показала следующая перепись – около 40% русского населения республики, что сразу прикончило все эти "Туваископаемые". В наше время прожить отгонным скотоводством и горловым пением трудно. Падение горнодобывающей промышленности сразу сделало республиканскую экономику нищим инвалидом, живущим за счет подачек из федерального бюджета. Зато, правда, говорят, что в республике еще лучше, чем при советской власти, стало с окружающей средой. Шишка, дичь, грибы-ягоды, таймени.

Собрались, правда, нынче добывать уголь… ну, посмотрим.

Вернемся на хурал. Без обсуждения постановили выселить из страны всех, как-то замешанных в сотрудничестве с колчаковской властью, концессии на фсё: полезные ископаемые, рыбный, лесной и звериный промысел – было постановлено предоставлять только Советской России и ее гражданам из Русской советской колонии.

По докладу об участившихся случая самоуправства было постановлено, что самоуправства больше не надо. Надо прекращать. Кайгалы-удальцы, тувинский аналог кавказских абреков-абрагов, действительно, за все эти смутные годы совсем отбились от рук.

* * *

Тоже были решения об усилении воздействия на воров-рецидивистов, огораживании пашен и покосов, потравах, устройстве меховой торговли, возмещении населению за реквизированных партизанами еду и лошадей, поручении новому революционному правительству самому выбрать день для всеобщего праздника по поводу независимости. Еще два пункта требуют мне кажется, чуть большего внимания.

Наш друг Баян Бадыргы понимал, конечно, что нужны деньги на правительственные расходы и поставил вопрос о плате Советской колонии за занятые, юридически – арендованные, земли. Ему разъяснили, что по законам РСФСР плата за аренду земли не взымается, если при ее обработке нет эксплуатации наемного труда. Элементарное возражения, что то – РСФСР, а тут – Танну-Тува Улус, либо не пришло нойону в его умную голову, либо застряло на языке при виде кочетовских парней в папахах и с трехлинейками, охранявших хурал от злоумышленников, и при мысли о том, что с них арендную плату получить будет непросто. Сторговались на том, что Совколония поставит правительству в Кызыл 900 пудов муки, 300 копен сена и 24 сажени дров, что и будет считаться налогом, уплаченным за текущий год.

* * *

Странная, казалось бы, тема о корейцах тоже вызвала бурные споры. Представители трех самых населенных кожуунов требовали их выселения. Ну, сколько к тому времени там было тех корейцев? Первые десятки. И торговля, скорей была в русских и китайских руках, так что объяснить накал страстей традиционной нелюбовью крестьянина к торговцу, поляка к еврею, средневекового француза к ломбардцу, индонезийца к китайцу, не получается. Я лично был в полной непонятке. На счастье, lj user="tttkkk" aka известный кореист, сеульский профессор А. Н. Ланьков объяснил мне эту загадку, а заодно, по-видимому, и самый первый пункт с переименованием края.

…слово "урянхай" (весьма распространённый в регионе этноним), добралось и до Кореи, причём довольно давно. В корейском оно существует в форме "оранъкхе" (???). Исторически это было пренебрежительным наименованием всех кочевых племён Манчжурии и Монголии, а потом стало презрительной кличкой вообще всех иностранцев, в особенности инорасовых. Что-то вроде "чурка". Сейчас из широкого употребления вышло, но только отчасти.

Ну, так это естественно: если узнаешь, что кто-то держит тебя за чучмека, то недолго и обидеться.

* * *

Сколько ни выступали доктор Цой и крайревкомовец Стрелков, пытаясь объяснить что корейцы не от хорошей жизни рассеялись по всей Азии, а вовсе жертвы японского империализма, решение было: "предложить корейцам, живущим на территории Танну-Тувы, выехать из Танну-Тувы".

Впрочем, евразиатскую жестокость этого постановления, по ходу жизни несколько умерило его, тоже евразиатское, неисполнение. Один из старожилов вспоминает Кызыл 30-х годов так:

Состав населения Кызыла в начале 30-х, я точно сказать не могу, но думаю, что русских было примерно 50 %, корейцев – 10 %, китайцев – 5 % и 35 % – тувинцев.

Помню корейскую столовую, мы бегали туда кушать, она стояла на перекрестке Чульдума и Кочетова, покупали чай и хлеб, сливочное масло, специи стояли на стороне бесплатно.

* * *

Принявши все эти судьбоносные решения, делегаты разъехались по своим селам и сумонам – кто пасти стада, кто готовить охотничий припас к зиме, кто убирать поля, кто писать отчет о проделанной работе для Сиббюро РКП(б).

Кажется, уж Иннокентий Сафьянов теперь мог бы просто отдохнуть немного от совершенного подвига. Он сумел в реале создать придуманное им еще в гимназические годы тувинское государство, несмотря на сопротивление разных людей в России, Монголии, Китае и не шибко большой интерес к суверенности самих аборигенов. Закрывая хурал, его председатель Буян-Бадыргы сказал:

Приношу благодарность великой Советской России, которая в лице сайыта Иннокентия Сафьянова помогла нашему народу Танну-Тува объявить себя самостоятельным в своих внутренних делах и независимым народом.

Ну, Россия велика, однако, и не всем там понравились это объявление. Характерно, что просто прибрать Танну-Туву к рукам, присоединить ее в виде автономной области или республики, желающих в том году, по-видимому, не нашлось. А вот исчезновение морковки, которую можно было бы постоянно держать перед монголами, стимулируя их продвижение по пути некапиталистического развития, мешало давно задуманным комбинациям и прожектам ряда ответственных товарищей.

Так что Сафьянову вместо аплодисментов и букетов пришлось получить такую вот указивку Сверху:

Сиббюро ЦК РКП получена от вас телеграмма о том, что Урянхай на своем съезде провозгласил свою государственную независимость, фактически край остаётся под протекторатом России. Сиббюро ЦК РКП считает нужным указать, что оно не разделяет той линии, которую, по-видимому, вы проводите в Урянхае. Установление протектората Совроссии над Урянхаем будет большой политической ошибкой и испортит наши отношения с Монголией. С нашей точки зрения Урянхай должен входить на автономных началах в состав Монголии. Содержание вашей телеграммы об Урянхайских делах нами сообщено в ЦК и товарищу Чичерину. Директиву ожидаем на днях. До получения директивы предлагаем Вам никаких новых шагов не предпринимать.

* * *

Главным оппонентом был будущий деятель высшего образования и киноиндустрии тов. Шумяцкий. То ли он кому-то уже обещал Урянхай, то ли не мог потерпеть подрыва своего авторитета, но дело дошло до телеграфных угроз о применении дисциплинарного устава Красной армии. Возможно, он собирался посадить Сафьянова на губу или дать ему внеочередной наряд на кухню – но до этого не дошло. Известный революционер тоже не был самым главным коминтерновским и советским начальником, а на самом верху решили оставить как есть, проводить одновременно два эксперимента по переходу из феодализма в социализм.

Но в итоге этой нервотрепки Иннокентия Сафьянова сначала шибанул удар, так что он на пару месяцев лишился дара речи. А у нас в лесу если молчишь – то так в тишине и съедят. Когда разговорный дар вернулся, оказалось, что место представителя наркоминдела и Коминтерна в Туве занято другим, для него осталось только должность представителя Внешторга.

* * *

Дальше – больше. Когда он вернулся из большой поездки в Тоджу за мехами, у него оказались партийные неприятности. Оказалось вдруг, что Иннокентий Георгиевич – чуждого социально происхождения, мало того, что из купцов первой гильдии, так еще его отец, минусинский купец Георгий Павлович Сафьянов был "некоронованным королем Урянхайского края", торговал мехами, лошадьми и вообще ходил в крезах. Иннокентий, собственно, это и никогда не скрывал, но нынче его "вычистили" из РКП(б), как "буржуазный элемент", а невдолге выдали от исполкома им же придуманной "Советской русской трудовой колонии" предписание немедленно покинуть Танну-Туву.

Представьте себе, скажем, борца с голландским колониализмом Мультатули, которого высылают из освобожденной Индонезии за то, что он служил некогда в Ост-Индской тоговой компании. Впрочем, что ж обижаться? Задолго до Сафьянова было известно, что когда мавр сделает свое дело, мавр может отдыхать. Жорж Дантон, Петр Людвиг фон дер Пален, Эрнст Рем, Лев Троцкий, Георгий Жуков, Александр Шелепин, Борис Березовский тоже немало сделали для успеха своих команд – а дождались ли они благодарности?

В данном случае оригинальным является для нас с вами, людей, далеких от тогдашних тувинских реалий, способ отъезда. 25 сентября 1924 года семья Сафьяновых на плотах по Енисею выехала за пределы Тувы навсегда.

Минусинск, как знаете, был в царское время местом ссылки для многих впоследствии влиятельных людей, так что обиженному было кому пожаловаться в Москве. Партбилет ему вернули, сказали, что вышло недоразумение, но в Туву более ехать "не рекомендовали". Он прожил еще много лет в Сибири, в Нечерноземье, на Кавказе, в Подмосковье, но уже никогда не вернулся по Усинской трассе, задуманной и пропагандированной его отцом, в республику, которую он придумал и у которой был главным акушером при родах. Тосковал.

13. Портрет и его автор

Вот, значит, разъехались по аалам и сумонам делегаты, слегка обалдевшие от прослушанных речей и собственных решений. Разъехались и кочетовские отрядники, хотя многим из них, в том числе и командиру, ехать-то недалеко. Хурал проходил буквально за околицей их села Атамановка, ныне – Кочетово. Занялись, прямо, как в народнической утопии, скажем, от Чаянова, своими мужицкими трудами, отложив в сторону винтовку. На дворе-то вторая половина августа, по условиям Тувинской котловины – уборка яровых хлебов. Мировая революция, она, конешно… а рожь коси! — как мой дед говорил.

Ну, и командир, с молодой женой на поле. Освобожденных работников в ту пору в Туве почти и не было. Вот его портрет.

Кто художник – разговор отдельный. А пока просто посмотрим на картину. Правда ведь – симпатичный парень? Лицо, на мой вкус, очень располагающее. Без особенных декадентских изысков, но ведь мы и кастинг нынче проводим не на роль Дориана Грея, а на роль крестьянского сына Мальчиша-Кибальчиша.

Теперь о художнике. Как видите, есть и подпись – Г. Гуркин. Полностью имя этого человека – Григорий Иванович Гуркин, он еще себя называл Чорос-Гуркин, в честь своего рода – чоросов, одного из племен горно-алтайцев. Или еще иногда пишут – ойратов. Тоже, как хакасы и тувинцы, тюркский народ, из тех тюрков, которые не ушли на запад потрясать ханства и империи, а остались в родных сибирских горах жить почти той же жизнью, поскольку удается, которой жили их предки, первые тюрки мировой истории в V веке от Рождества Христова.

Собственно, скорей, это были разные тюркские племена поблизости от Алтайских гор, которые все же ощущали свое историческое и племенное родство и которых потом советская власть для простоты управления и прогрессирования объединила в одну как бы социалистическую нацию, сначала наименовав ойротами, а потом переименовав в алтайцев. По успешности и бесшумности этих операций мы можем умозаключить, что это население тоже, как сказал бы ранее упомянутый Иван Смирнов – "аполитично, никакого значения на жизнь края не имеет".

Но, коли разобраться, то супротив диктатуры пролетариата и все так, на просторах СССР, "от молдаванина до финна". В смысле – помалкивали. Знали – широка страна моя родная, много в ней мест столь отдаленных, что и Алтай за Сочи покажется. А этих и вовсе по счету БСЭ всего-то сорок тысяч.

Но и малые народы рождают своих великих людей. Просто пореже. Одним из самых замечательных людей, рожденных этими местами, и был Григорий Гуркин. Славен он, прямо скажем, не этим портретом, а пейзажами своей горной родины. Тоже ведь и Рерих эти вершины и озера изображал. Ну, а мне у этого даже и больше личит, чем у всемирно известного космического гуру. По репродукциям, конечно, судить трудно, но я несколько попробую здесь привести. Качество, конечно, сильно неидеальное. Но ведь мы с вами ради оригиналов ни в Горно-Алтайск, ни в Барнаул, ни даже в Томск или Красноярск не поедем нынче? Придется мириться.

* * *

Художник, действительно, замечательный. При желании, с его живописью можно в Сети познакомиться в http://irbis.asu.ru/docs/altai/art/catalog.html "Каталоге произведений алтайских художников". Там есть репродукции, хотя, конечно, очень скудненькие. Но и за то спасибо.

После реабилитации имя его потихоньку-понемногу всплывало. Даже вот в 3-м издании БСЭ в иллюстрациях к разделу "Архитектура и изобразительное искусство" статьи о Горно-Алтайской автономной области рядом с фото войлочного ковра есть и черно-белая репродукция "Озера горных духов".

Но, все-таки, к числу беззаветных коммунистов, верных ленинцев, павших жертвой культа личности и банды Берия, он не совсем относился. Короче, не миновать нам, кажется, немного поговорить об его биографии.

Мы тут слегка уже намекнули на нее, вспомнив невзначай шевченковы стихи о молдаванине и финне, которые на всех доступных им языках молчат, "бо благоденствуют". Молдаван в нашей правдивой истории, кроме ранее упомянутых командарма Фрунзе, комиссара Лазо и еврейки-комсомолки Марицы Маргулис, не было и, видимо, уже и не будет. О финне – это мы как раз невдолге вспомним. А вот биография Гуркина несколько напомнит нам о биографии Тараса. Но без такой уж чрезмерной экзотики и архаики, как крепостное право. Все же он родился в 1870-м. После отмены. Дело было в селе Улалы, которое нынче числится городом Горно-Алтайском.

Рос, получил начальное образование в школе православной миссии, выучился писать иконы. Познакомился с человеком из столицы, студентом петербургской певческой капеллы и этнографом-любителем Анохиным, тот соблазнил его душу призраком столичной художественной карьеры. В 27 лет Гуркин едет в Петербург поступать в Художественную академию. В общем, не поступил, но с горя в политики не подался. Академик Шишкин взялся обучать талантливого инородца у себя на дому.

Обучал одну зиму, потом умер, но Гуркин так себя всю жизнь и считал его выучеником. Шишкин… в годы моей юности это как бы считался моветон супротив импрессионистов. Впрочем, мой коллега Валера Бабаев как-то на наши расуждения о возвышенном после стакана как-то прямо ляпнул: "А я художника Шишкина уже за то уважаю, что он мог природу один к одному передать. Другие и этого не могут!" Нынче сдается, что он был отчасти прав.

Вернулся к себе на Алтай, потихоньку пришли к нему некоторые заработки и даже региональная слава "первого художника Сибири". Мечтал даже о кругосветном путешествии с персональной выставкой через Японию, Америку и Европу. Вот его автопортрет.

В 1917-м его выбрали председателем "Алтайской горной думы". Ну а кого? Он также был гордостью своего маленького народа, как, скажем, социолог Питирим Сорокин гордостью всех сколько-то просвещенных коми-зырян. Что-то там смутно говорилось об алтайской автономии в новой освобожденной федеративной России. Все это в течение полутора лет закончилось красной большевистской диктатурой и какое-то время пытавшейся ней конкурировать белой диктатурой адмирала Колчака. Гуркина за автономные разговоры 17-го года потом сажали и те, и другие. Пять лет, уехав через пограничный перевал Дурбэт-Доба еще от белых, он боялся вернуться и при красных, мотался по Туве и Монголии.

* * *

Ну, пообещали не трогать, вернулся. Еще пару раз сажали в периоды обострения классовой подозрительности, приходилось каяться в былых недопониманиях. Но и люди к нему приезжали, знакомились. В том числе – знаменитый Иван Ефремов, который из его картины почерпнул идею своего рассказа "Озеро горных духов". В тридцать седьмом посадили уже совсем всерьез, за японский шпионаж, а десятого не то двенадцатого ноября расстреляли.

Старшего сына Геннадия арестовали и расстреляли вместе с отцом, а младший, Василий, после реабилитации записал воспоминания, из которых как-то так смутно следует, что в Туву его отец прибыл по приглашению партизанского командира, как раз Сергея Кочетова. И вместе с ним (и со своими сыновьями) отражал нашествие белых банд атамана Бакича. Ну, его можно понять, записать отца хоть задним числом в ленинскую гвардию пламенных революционеров – так созвучно со временем Большого Реабилитанса. Но есть, как будто, определенные свидетельства, что в Туву он прибыл как раз в обозе Бакича.

Есть даже, правда, не подписанное Кочетовым, а в передаче через воспоминание третьего лица, сообщение самого партизанского вожака об обстоятельствах его знакомства с художником.

Тогда же подошел ко мне высокий, суровый лицом, похожий на хакаса пожилой офицер без погон, попросил оказать ему лекарскую помощь, если она имеется. Я сказал, что его вместе с ранеными отправят в село Усть-Элегест – там наш госпиталь. Дело в том, что имя Георгия Ивановича Гуркина тогда мне ни о чем не говорило. По документу он числился советником по национальным вопросам при штабе Бакича. Оружия он при мне не сдавал, возможно, он его и не имел. Отпустил я его. Теперь как вспоминаю, лицом он был не от мира сего, скорее похож на ламу или шамана.

14. Еще один сибирский художник

Передает нам эти слова Кочетова тоже совсем небезынтересный человек. Помните, были анонсированы финн и еще один, кроме Гуркина, художник. Ну, так это один человек, как в старом анекдоте про фининспектора Финкельштейна из Карело-Финской ССР. Мы с вами помнится встречали одного человека по имени Тойво. Это второй. Тойво Ряннель. Но он, в отличие от Антикайнена, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, жив. В другое отличие от того знаменитого "Тойско", он родился в России, точнее – на Ижорской земле, в деревне Тозерово Петроградской губернии, а нынче живет в Финляндии.

А в промежутке его со всем семейством свозили в Сибирь. Дело было так, что в 1931 году советская власть вдруг вспомнила об одном из своих народов, именно, что о ижорских финнах, как, помните, у классика "приют убогого чухонца". Отец одного моего приятеля был родом как раз из подстоличной русской деревни, соседствовавшей с финским поселением. Сыну он, по прошествии нескольких десятилетий, конечно, достаточно подробно передавал мнения своих однодеревенцев о тупых и малосообразительных чухнах. Это, практически, любые два рядом живущих народа могут друг про друга рассказать.

Но вот одно обстоятельство из его воспоминаний откровенно смущало и самого генерала, и, тем более, его шестидесятника-сына. Это – запавшее в память различие в поведении свиней. В то время, как русские поросята были резвы и в хорошей физической форме, позволявшей им легко перепрыгивать через плетень, чухонские были ленивы, прыгать не умели, да и попросту не смогли бы. Эти ходили медленно, без резвости и напоровшись на горoдьбу, скорей уж могли ее проломить своей тушей.

Естественно, что Великий Перелом не мог пройти мимо хозяев таких ленивых животин. Сначала у них, как у всех, начали выявлять кулаков и подкулачников, а потом махнули рукой и выселили всем племенем туда, где, как говорится, "всякая география кончается". Заодно избавились и от потенциальных белофинских шпионов и диверсантов, которых, конечно, среди ижорцев было немеряно.

Десятилетнего Тойво тоже вместе с семейством в столыпинском вагоне отвезли в Красноярский край. Тут недавно в одном блоге в связи с волжскими немцами кто-то сослался на "льготы для спецпереселенцев". У разных людей, конечно, разное представление о льготности. Но, конечно, это был не Аушвиц, специально уничтожением никто не занимался, да и приказа такого, думается, не было. Скорей к спецпереселенцам разных потоков, национальных и классовых, от корейцев до подкулачников, можно бы отнести стих Артура Клау из "Новeйшего Декалога":

Thou shalt not kill, but need'st not strive

Officiosly to keep alive.

Не убий, но и не делай излишнего,

Чтобы оставить в живых.

В общем, финнов, как русских – морозами не напугаешь. Да и Нижняя Ангара – не Колыма, все-таки, и ссылка – не лагерь. Выжили. Ну, не все, конечно. А мальчишка оказался очень способным к художеству. В московскую школу при Академии художеств, разумеется, сына спецпереселенцев не приняли, но дали совет – попробовать у себя, в Сибири. В Омске же – допустили, несмотря на неудачное происхождение.

Два года он проучился, а на третий началась Великая Отечественная война. Училище закрылось, двадцатилетний Тойво вернулся по месту поселения родителей на Ангару. В армию его не взяли, хотя он, как будто, даже подавал заявление. Видимо, для ссыльных по национальному признаку тут были не те правила, что для кулаков-подкулачников. А вот в Нижневартовске, скажем, все фамилии на стеле у Вечного Огня – из спецпереселенцев, других жителей в то время там и не было. Так и навеки – имена тех сыновей Родины, которых она сначала покарала ссылкой, а потом призвала на свою защиту.

Работал учителем рисования, потом в геологических партиях. Рисовал и писал этюды, когда была возможность. С 1946 и до 1993 года он живет в Красноярске, стал, наверное, самым известным тамошним художником. Писал портреты вождей, передовиков производства, вообще видных местных людей, в том числе попал и Виктор Петрович Астафьев. Но лучшее, что у него есть, на мой взгляд – это пейзажи. Вот я одну репродукцию здесь поставлю – оцените, хоть, конечно, репродукция – не оригинал!

В 1993 он уехал на "историческую родину", в Финляндию. Там он, как художник, кажется, не прижился, но ведь мы с вами, вообще-то, пишем не историю сибирской либо хельсинкской художественной жизни. Живопись у него, действительно, замечательная, но я его вспомнил потому, что он еще и написал немало симпатичной прозы, в том числе – изданные в " Тувинские рассказы". Уже теплее, да?

Ну вот – в одном из этих рассказов, называющемся "К славе художника Гуркина", он рассказывает о своей встрече, ну и, естественно, застолье, с кызыльским персональным пенсионером Сергеем Кузьмичом Кочетовым. Полностью эти рассказы можно найти http://www.memorial.krsk.ru/memuar/Riannel_T.htm здесь. А я сейчас дам oчень длинную цитату, хорошо характеризующую, на мой вкус, и Кочетова, и Ряннеля, и Гуркина, и столицу Тувинской автономной области Кызыл 1957 года.

Картины Гуркина "Кочевье в горах Алтая" и "Озеро горных духов" были воспроизведены в цвете в Сибирской энциклопедии в начале тридцатых годов. Я был тогда рисующим мальчиком, то, что тогда удивляло и волновало, трогает меня до сих пор, и я теплею и оттаиваю, вспоминая те, не очень-то веселые, годы.

Слава Гуркина витала в той среде, где я постигал грамоту и собирал колоски самобытной сибирской культуры. В том же томе энциклопедии был помещен маленький графический портрет и справка о художнике. Были упомянуты его основные картины "Хан Алтай", "Корона Катуни", "Озеро горных духов" и было еще сказано, что родом он из алтайской народности чорос, ученик русского художника Шишкина. Не принял Октябрьскую революцию, связал свою судьбу с националистической верхушкой Алтая, как один из грамотных людей этого края возглавил Горную думу. С оружием в руках боролся против Советов.

Далее было сказано, что отступил в Монголию в составе разбитых частей атамана Бакича. Разуверившись в действиях этого соединения, Гуркин один скитался по селениям Монголии и Тувы, попросил разрешения вернуться на родину. Преподавал рисование в школах Улалы и Аноса.

А далее были картины – заказы министерства культуры на варианты его знаменитых полотен для правительственных кабинетов.

Настал 1937 год и Гуркин исчез. Остались его картины. В изданиях о его жизни и творчестве очень мало сказано о его скитаниях, а о последних годах сказано почти шепотом: исчез в 1937…

В Красноярском художественном музее хранится основной вариант картины "Озеро горных духов", послуживший поводом для одноименного рассказа романтика-фантаста Ивана Ефремова. К этой картине я хожу в дни неудач и усталости. Она действует на меня как природа гор, как песни о горах, как бескрайняя тайга – дает силу. В разные годы я встречался с картинами Гуркина в Иркутске, Новосибирске, Барнауле, Томске.

Мне приходилось встречаться с людьми, знавшими его – с художниками А. Хмылевым и Н. Григорьевым я учился в разные годы в Омском художественном училище имени Врубеля и в Москве на курсах "Всенохудожника". Рассказы об их учителе были очень разные, как и сами эти люди.

К сожалению, надеясь на свою память, я ничего не записывал. Возможно, запомнились не самые важные детали, из которых я собирал свой образ Гуркина. Не случилось мне еще быть в Горно-Алтайске, где хранятся его прекрасные этюды, и сама земля алтайская хранит его следы.

Но мои дороги пересекались с его путями и в Туве, и в Красноярске. О них рассказ.

Как-то летом, кажется в 1949 году, я работал в Туве с интересным художником и веселым человеком Василием Фадеевичем Деминым. Однажды работники музея пригласили нас на опознание, или экспертизу, небольших живописных работ, свободных вариантов известных гуркинских картин, показанных на выставках в городах Сибири в 12–16 годах. Они украшали стены юрт и убогих домов Кызыл-Хорая, задымились, потускнели – и решили перенести их в музей, может, на самом деле они принадлежат кисти Гуркина. Говорят, в начале двадцатых годов бродил здесь высокий дервиш с лицом сибирского горца, за чашку проса и туесок сухого творога писал картины маслом.

Эти гуркинские пейзажи были написаны на кусках хорошего грунтованного холста, устойчивыми масляными красками; разбавителем, возможно, был керосин, так как глубокая матовость очень занижала силу цвета интересных красочных смесей.

Возможно, помимо этих вынужденных заказов, писал он и настоящие этюды, которые не продавал, а возможно – военные походы по этим местам не оставляли сил для творческой работы. Я хотел сходить к владельцам этих работ, но сразу не получилось, а потом – отложилось.

В том же музее В. Демин показывал свои работы, созданные здесь в годы затянувшейся командировки. Был среди других и портрет С. К. Кочетова – командира Урянхайской Красной армии, в составе тувинской конницы участвовавшего в 1941 году в боях под Москвой…

— Можем сходить, — сказал Демин, — интересный человек, в 1919 году брал в плен Гуркина, не зная, что это знаменитый художник, и отпустил его на все четыре… Пойдем, он будет рад. Живет на улице своего имени… Может, согласится посидеть для этюда.

Демин позвонил Кочетову. Сказал, что с ним просит принять очень известного художника, лауреата таких-то премий и т. д. К деминским розыгрышам его знакомые привыкли, а нас, своих друзей, он иногда ставил в неловкое положение.

В условный час мы постучали в дверь скромного бревенчатого дома, в котором жил герой Гражданской войны, инвалид Отечественной, пенсионер. Иногда он принимает любопытных гостей вроде нас, иногда сам ходит на встречи со школьниками.

Нам открыла хозяйка и сказала, что хозяин ушел в обком партии, может, в буфете достанет коньяк, ждет – какие-то знаменитые люди должны прийти.

— Это мы, не очень знаменитые, но все же! Неладно вышло, не окажется коньяка – расстроится Кузьмич. Мы все принесли, правда, коньяка не достали, но… все же! — и поставил Василий Фадеевич на стол бутылку с латинскими буквами.

Сергей Кузьмич пришел веселый. Ему на такой случай дали две бутылки коньяку и килограмм диковинных в то время апельсинов.

Хозяин жаловался на занятость, из-за которой все никак не мог рассказать о встречах с художником Гуркиным, или хотя бы записать свои воспоминания.

— Молод я был и ничего не знал о художниках, и вообще, откуда мне знать – войны захлестнули мою молодость. В девятнадцать лет я командовал тувинской Красной армией. Вы не смейтесь, это была хоть небольшая, но настоящая армия, в основном конная. Была и пулеметная рота, и рота разведки, и рота особых назначений, "серебряная" рота – местные партизаны, примкнувшие к нам добровольно. Это были бывалые солдаты Японской и Германской…

Бакич с остатками своих, когда-то сильных, соединений, отступил из Монголии к нам в Урянхайский край сквозь горы Танну-Ола по реке Элегест. Тут при выходе из гор, на виду у села Атамановки мы решили его встретить. Была весна, Элегест хоть и не большая река, но опасная ледяными заторами и внезапными подъемами воды. Мы предвидели, что Бакич будет по выходе из гор переходить на правый берег, там легче по степным увалам идти на Кызыл-Хорай. Местных войск он не боялся, а все знали, и его разведка тоже, что мы завязаны на севере в мелких боях с усинскими казаками, поддержавшими Колчака. После ночного марш-броска мы засели поротно недалеко от реки, за тальником, по всему правому берегу.

Как мы потом убедились, и пленные подтвердили, в план Бакича входило немедленное форсирование реки, как только его части окажутся на равнине, там, где Элегест течет в одном русле. Советники Бакича знали, что ниже по течению, в ивняковых зарослях, река разливается на множество рукавов, переходящих в болота, непроходимые для конницы и артиллерии Бакича.

На месте, где дорога от села идет в сторону Кызыл-Хорая, через Элегест, на перекате сохранились ледяные мосты, неудобные, но все же проходимые и вполне пригодные для перетаскивания артиллерии. Здесь и начали. Мы видели это и ждали, когда перетащат все пушки. Комплекты нас не интересовали. Пехота начала переправу небольшими группами на двух небольших плотиках. Со всех участков переправы поступали сведения. Конница пока отдыхала вдали. Командиры рот были предупреждены, что атаку надо начать по всей линии засады, когда начнут переправляться обозы Бакича, а пехота будет переодеваться, и менять белье после холодного купания. Но получилось, что "серебряная рота" начала атаку без общей команды.

Теперь, спустя тридцать лет после тех событий, Сергей Кузьмич вспомнил и рассказал о своем опрометчивом обещании.

— Не видел я проку в сельских стариках в составе регулярной армии. После разгрома Бакича я обещал отпустить их домой – пусть пашут и сеют, а гонять банды – наше молодое дело. Вот старики и решили отличиться!

И получилось неожиданно удачно. Атака со стороны села и тополиных зарослей привлекла внимание всех, кто не переправился и кто уже перешел реку. Стала развертываться и артиллерия Бакича, готовая ударить по атакующим с левого берега. Тут и мы поднялись, да пошли с таким рвением, что казакам Бакича только и осталось, что сидеть на земле с поднятыми руками. Не успевшие переправиться обозы и конница Бакича быстро отступили в ущелье Элегеста. Преследовать их у нас уже не было сил. Это был самый мирный, без потерь, бой, предпринятый мною. Мы захватили все семьдесят пушек со всеми комплектами – тягой и запасом снарядов.

Пленные казаки подтрунивали над нами:

— Что же вы обозы-то упустили, там у Бакича гарем – более ста красавиц со всей Азии.

Мы видели, как радовались наши противники, усталые русские люди, — война для них кончилась и ненавистный им генерал бросил их. К телеге, где я принимал донесения, подошла группа офицеров штаба Бакича, людей немолодых и очень усталых. Старший из них сложил холодное оружие и, отдавая честь, четко отрапортовал:

— Начальник штаба генерал Шеметов…

Я встал, отдал честь и, не узнавая своего голоса, сказал:

— Генерал Шеметов, назначаю вас начальником штаба Урянхайской красной армии. Ребята, подайте генералу саблю.

Я чуть не прослезился, видя, как затряслись усы, и вздрогнул, сдерживая рыдание, старый солдат.

Тогда же подошел ко мне высокий, суровый лицом, похожий на хакаса пожилой офицер без погон, попросил оказать ему лекарскую помощь, если она имеется. Я сказал, что его вместе с ранеными отправят в село Усть-Элегест – там наш госпиталь. Дело в том, что имя Георгия Ивановича Гуркина тогда мне ни о чем не говорило. По документу он числился советником по национальным вопросам при штабе Бакича. Оружия он при мне не сдавал, возможно, он его и не имел. Отпустил я его. Теперь как вспоминаю, лицом он был не от мира сего, скорее похож на ламу или шамана.

Интересно сравнить это описание с другим. Оно исходит от Василия Григорьевича Гуркина, того из сыновей художника, которого почему-то не расстреляли вместе с отцом. Он был участником Великой Отечественной войны, из-за ранений стал инвалидом II группы. До 1958 года он жил в Туве, вернулся на Алтай после реабилитации отца и брата (1956 г.), прилагал немало усилий для восстановления усадьбы и мастерской в Аносе. Скончался он в возрасте 54 лет в туберкулезном диспансере г. Барнаула. Естественно, что в своих воспоминаниях, написанных в пору Реабилитанса, сын прилагает все усилия, чтобы представить отца беспартийным большевиком, активным участником Великой Октябрьской Социалистической революции, большим энтузиастом Генеральной Линии и всех ее изгибов

Понять его можно, да ведь и таких, каким он пытается представить своего отца, тоже, бывало, расстреливали. Но Гуркин, как можно судить по всем остальным сведениям, таким не был. Впрочем – давайте его выслушаем. Кое-что он скажет и про нашего Мальчиша-Кочетова.

-http://irbis.asu.ru/docs/altai/art/gurkin/texts/life/47.html "Воспоминания сына художника Василия Григореьвича Гуркина"

В августе (числа не помню) вдруг к нам в Улясы приехали три человека верховых с оружием военным, но в разномастной одежде. Один из них был старший. Держались свободно и оценивали наше житье критически, "как монголы" – говорят. А мы в самом деле были одеты уже частично в шкуры зверей, кожаные брюки были у всех из кожи выделанной. На другой день отец уехал с партизанами в Уланком. А на другой день один человек пригнал двух лошадей с запиской отца, где он требовал, чтоб Ванюшка и я явились в Уланком и привезли свой военный карабин. В Уланкоме мы увидели большой лагерь, человек 500–600 партизан расположились на окраине широким, пестрым табором. Нас провели к трем палаткам, там помещались командиры, в средней был Сергей Кузьмич Кочетов. Он был приветлив, расспросил о жизни и рекомендовал ехать – "где люди живут". Приняли у нас карабин и дали нам 5 вьючных быков, две лошади, чтобы вывезти имущество. Что было сделано на другой день. А на другое утро, когда мы встали, то там, где был лагерь партизан, оказалось пустое место, только кое-где дымились остатки костров. Куда делись партизаны? Никто не знал. Отец спешил. Упаковывали в тюки, ящики с картинами, монгол привел верблюдов и несколько лошадей. Кочетов оставил транспорт для желающих ехать и Тувинскую самоуправляющуюся трудовую колонию. С нами ехали Дробинин, Пятерников, Кутергин, и др. с семьями. Это были все торгаши и служащие торговых фирм. Караван в 25–35 верблюдов, 15–20 верховых, 5–6 тележек, упряжек двинулись от Уланкома на восток. День-два пути – показалось озеро Убса-Нур, путь по северо-западному берегу, затем перепал через Танну Ола и спуск по долинам реки Элегест до Атамановки. Когда мы приехали в Атамановку, то с удивлением узнали, что Кочетов и все партизаны по домам – убирают урожай…

Не то в ноябре или в начале декабря 1920 года мы бродили с Ванюшкой далеко выше Огневки и заметили вооруженных 6 человек. Четверо из них. оставив лошадей в лесу, сами поднялись на высоту и в бинокли рассматривали Огневку. Мы были встревожены, но осторожны. На другой день Ванюшка один ходил в том же направлении и также видел конных людей вооруженных и в разномастной одежде. На некоторых были монгольские шубы и малахаи, чего среди партизан не замечалось. Мы быстро собрались и двинулись обратно. В селе Элегест (в 7 км от Атамановки) мы оказались в военном положении. Партизаны в полном вооружении битком набили каждую хату. Тут мы узнали, что генерал Бакич с отрядом движется из Монголии в Туву по дороге, которой мы прибыли из Уланкома. Видимо наши около Огневки люди были разведкой отряда Бакича. В Атамановке мы обнаружили ту же картину – готовность партизан к бою. В селе было много партизан и регулярных красноармейцев – до одной роты. Ванюшка записался в отряд партизан, жил с отрядом в клубе, спали не раздеваясь. Геннадия не приняли – по несовершеннолетию.

Бакич развернул отряд к Элегесту. Там уже шли небольшие стычки разведок. Но вот 12-го января 1921 г. часа в 4–5 утра по Атамановке заиграл сигнал боевой тревоги горниста, раздались выстрелы галопировавших по улице конных, забил колокол около клуба, там же был цейхгауз. Партизаны и красноармейцы умчались к северо-западной стороне села – направление с. Элегест, там уже слышались выстрелы. Было еще темно, холодно – около 35–40 – мглистый туман. Мы с Геннадием кое-как одевшись, бежали к клубу. Там все гудел колокол. Около цейхауза толпилось много мужиков – получали винтовки. Зав. цейхаузом Барабанов записывал оружие получателям, но его вытолкали за дверь и винтовки и патроны быстро пошли по рукам. Геннадий и я, схватив винтовки с патронами, подались на край села. Светало. Я, как и другие, на опояске волочил по дороге за собой цинку с патронами. Встретились трое конных, один был без оружия, соскочил с коня, схватил цинку с патронами, подал товарищам, те умчались обратно. Винтовку он повертел в руках и забросил в снег – "не годится – ржавая!" – затвор не работал.

Руки, ноги в дырявых валенках у меня застыли к тому времени, и сам я продрог, плача шел я домой. Отогревшись в тепле, с другими ребятами, с крыши дома мы наблюдали за полем боя. Почти па всех крышах торчали бабы и ребятишки. В лучах восходящего солнца было видно наших бойцов, рассыпавшихся вдоль поскотины (там были готовые окопы) и наступавших цепью, среди кустов белых. В морозном воздухе выстрелы глохли дробной воркотней, пули, долетавшие в село, шлепались о стены домов. От Элегеста доносилась перестрелка, там тоже шел бой. Часов в 10–12 со стороны Элегеста, обходя фронт слева от нас, появился конный отряд человек 200. Бой затих, гадали – чьи?! Левый фланг наших наращивался, туда катили пулемет. Один конный мчался к нашим, наш пеший к нему, парламентеры быстро разошлись и как только пеший вернулся к нашим частям – закричало, загудело, застреляло пуще прежнего, а над конным отрядом ярко сверкнула сталь шашек и отряд лавой покатился на правый фланг белых. Урра-ааа – конников слилось с фронтом обороны Атамановки в сплошной рев. "Ура", — кричали бабы и ребятишки на крышах, летели в воздух шапки мальчишек.

Фронт – конные и пешие бросились навстречу белым, те несколько мгновений торчали истуканами, затем бросились бежать… Через несколько минут, километра за 3, на горе появился конный отряд человек в 300, это генерал Бакич убегал с конвоем из-под Атамановки, через полчаса там показался отряд конников Кочетова. Но Кочетову в этот раз не удалось захватить Бакича. Бакич бежал в Монголию, но Кочетов опередил его, выслав небольшой отряд конников, которые встретили Бакича в Уланкоме и принудили сдаться. Итак, генерал Бакич с отрядом около 13 тысяч человек был разгромлен.

Пленные тысячами проходили по Атамановке, обозы с женщинами на коровах верхом и пр. пр. зарисовывал отец. Он много сделал рисунков с пленных.

Ну, как видим, рассказчик несколько подправил ситуацию, переместив своего отца из рядов побежденных в ряды победителей. Понятно, причины мы уже разбирали. Естественна также аберрация с увеличением численности бакичевского войска на порядок – все военные историки всех времен отмечали этот феномен. А в остальном – драгоценный источник. Есть на нем неподдельный отпечаток подлинности. Видимо – так оно и происходило

Что же до первого, исходящего от Кочетова, описания событий, так и в нем есть сомнительные места. Скажем, "все семьдесят пушек", в которые превратилась оставшаяся к тому времени единственная макленка. Да и генерал Шеметов, по достоверным данным, начальником штаба у Бакича не был, а вел колонну гражданских и нестроевых, которая, видимо, и составила большую часть кочетовских пленных.

Мы с вами, однако, слышали это не непосредственно от Сергея Кузьмича, которому в момент рассказывания около шестидесяти трех, а со времени событии прошло 36 лет. Мы это узнаем от Тойво Ряннеля, который услышал историю во время совместного закусывания в 1957 году, а изложил, как можно понять, где-то в 90-х, во всяком случае, напечатал он эти рассказы в 1998, спустя еще более 40 лет. Конечно, тут могут быть довольно крупные аберрации.

Что встреча Ряннеля с Кочетовым была именно в 1957-м, а не в 1949-м, как припомнилось, это и проверять не надо. На пенсии знаменитый партизан только и был, что последний год своей жизни. А до этого работал на достаточно высоких должностях. В системе Советской власти, в снабжении и торговле, так что кило апельсинов и пара бутылок коньяку для него специальной экспедиции в обкомовской буфет не потребовали бы. Да и следующий в рассказе эпизод с выбиванием справки о том, что Гуркин был репрессирован – никак не из 49-года, а из середины 50-х.

Ну, расхождения в описании боя – дело естественное. Но есть в эфире, правду сказать, еще одно описание событий, совсем уж малоправдоподобное, но зато оччень романтическое.

15. Крутая атаманша, лихая командирша и Мальчиш-Плохиш

Следующий текст разбирать на цитаты бессмысленно. Я его приведу полностью, хотя, вообще говоря, в таких случаях положено давать линк – и все. Но вы сами знаете русские сайты. Сегодня он есть, а завтра умер. А эта статейка из газеты "Вечерний Красноярск" не имеет права на исчезновение.

Ну, конечно, постараюсь в меру своих скромных сил все это несколько пониже прокомментировать.

КАК АТАМАНША ПАРТИЗАНАМ ПОМОГЛА

Семен Кузьмич Кочетов в Туве – личность легендарная. Его имя носит одна из центральных улиц столицы республики. Участник трех войн: Первой мировой, Гражданской и Великой Отечественной. Воевал под Москвой, бился под Курском, освобождал Киев: Вернувшись в Кызыл, долгое время работал председателем горисполкома.

Семен Кочетов родился 7 ноября 1894 года в деревне Колдыбай Минусинского уезда. В 1914 году семья переехала в Туву и поселилась в Атамановке. Семен, как и отец, работал плотником, занимался крестьянским хозяйством, дружил с местными аратами, хорошо освоил тувинский язык. Кочетов организовал первый в Туве отряд Красной гвардии. Он состоял из шести рот по 100 штыков в каждой и кавалерийского эскадрона. Именно отряд Кочетова разгромил войска белогвардейского генерала Бакича, которые по численности в четыре раза превосходили отряд красных партизан.

По воспоминаниям его друзей, Кочетов был очень общительным человеком, за "рюмкой чая" любил вспомнить дела давно минувших дней. Мало кому рассказывал один эпизод, связанный с ошеломляющей победой красных партизан над войсками генерала Бакича у родного села Кочетова – Атамановки в 1921 году. Одним из немногих, слышавших эту историю, был кызылский пенсионер Василий Афанасьевич Мерзляков, многие годы возглавлявший Тувинский областной совет профсоюзов.

…Успех в этой операции официальные источники всегда приписывали исключительной храбрости и стойкости партизан отряда Кочетова. Сам же красный командир лишь перед самой смертью признал, что разбить белогвардейцев под Атамановкой удалось лишь благодаря умелым действиям разведки. Дело в том, что разведчики Кочетова сумели выкрасть у Бакича его красавицу жену, постоянно находившуюся при генерале и знавшую все планы белогвардейцев.

Белогвардейская разведка докладывала, что партизанских войск в Урянхае почти нет, и это несмотря на то, что тувинские партизаны в марте 1921 года разгромили китайские отряды в местечке Дас-Ужу близ города Шагонара и в долине реки Чадааны. Предводитель китайцев Лиин-Ван спасся бегством. Доверяя донесениям своей разведки, Бакич вел войска по территории Урянхайского края, не представляя, какое мощное сопротивление встретит он в лице отряда партизан Кочетова.

Бакич не знал, что Кочетов еще в 1918 году создал мобильный партизанский отряд в Подхребетинском районе (ныне это Тандинский район Тувы. — Ред.). Боевой опыт, полученный на фронтах Первой Мировой войны, помог ему организовать из местных русских и тувинских мужиков, тех, у кого были винтовка, сабля и лошадь, мощный отряд. Партизанская жизнь – особая. Сегодня ты просто крестьянин, пастух или охотник, а завтра можешь стать бойцом. И лошадь, и оружие были всегда при партизане, даже в поле во время работы. Собирали партизан в отряд эстафетным способом, его штаб находился в Атамановке. Требовались считанные часы, чтобы собрать в боевые порядки разбросанных по всему району партизан из Березовки, Бай-Хаака, Арголика, Межегея и других деревушек.

Может, поэтому и докладывала разведка Бакича, что партизанских войск в Туве нет. Эта недооценка партизанских отрядов и привела к полному поражению всех белогвардейских банд.

Вот как-то просыпается генерал Бакич рано утром, а жены нет. Где она? Исчезла! Ее украли разведчики Кочетова. На допросе красавица держалась гордо.

"Говорить, — сказала как отрезала, — буду только с самим командиром!"

Кочетов остался с ней с глазу на глаз. И вот что она ему заявила, об этом рассказывал потом сам красный командир: "Все планы генерала я раскрою тебе лишь после того, как ты пообещаешь жениться на мне".

Пришлось красному командиру пообещать выполнить ее просьбу, на самом деле практически невыполнимую, ведь Семен Кузьмич был давно женат… Ну, а хорошая память, знание карт военной обстановки, повседневное нахождение в штабе генерала позволили жене Бакича точно передать все сведения о составе белогвардейский войск. Благодаря полученным от жены Бакича сведениям, недалеко от деревушки Ал-Кежик окружили и уничтожили войска Бакича. Сам Бакич попал в плен и по приговору военного трибунала был расстрелян.

Когда партизаны праздновали победу, Кочетов решал, как же ему выполнить данное жене Бакича обещание. Та требовала свадьбы, и она состоялась. Но… Когда на свадьбу начали собираться любители выпить, кто-то из партизан, вскочив на коня, поскакал в Атамановку к жене Сергея Кочетова Ольге. "Ты здесь сидишь, чаи распиваешь, а твой Сережа свадьбу играет с белогвардейской красавицей!" Вскочив на боевого коня, вооружившись саблей и наганом, Ольга через полчаса уже была в Ал-Кежике. Дверь в дом, в котором шумела свадьба, она открыла ногой и с порога хотела в упор расстрелять жениха с невестой. Но кто-то вовремя схватил ее за руку, выстрел пришелся в потолок.

"Крутая атаманша", как сами партизаны называли жену Бакича, долго не могла успокоиться. Кочетову ничего не оставалось делать, как убрать ее с глаз долой. Он отправился с ней в Туран, городок, расположенный на административной границе с Красноярским краем, под предлогом дальнейшей отсылки "атаманши" в Минусинскую тюрьму в качестве пленницы. Но, пока добирался вместе с ней до Турана, Кочетов передумал. Он понял, что не сможет так быстро расстаться со своей новой любовью. Общение с этой очень красивой женщиной (имя ее Кузьмич так, к сожалению, и не назвал), которая доверилась ему как мужчине, было необходимо ему как воздух. Оставив ее на попечении батюшки православной церкви в Туране, Кочетов вернулся в Атамановку к своей суженой. Но очень часто его можно было видеть скачущим на коне в Туран, на свидание к "крутой атаманше". И продолжалось это не один месяц.

Однажды до командира дошел слух, что звонарь церкви, здоровый рыжий парень, не просто ухаживает за новой возлюбленной, но и вступил с ней в "близкие" отношения. Оставив все свои заботы, Кочетов появился в церкви Турана и начал наводить там порядок. Узнав о его приезде, звонарь спрятался так, что Сергей Кузьмич несколько дней не мог его отыскать. Но когда нашел, то объяснил не только на словах, что приставать к этой женщине нельзя. Звонарь пообещал не приближаться к его любовнице даже на шаг. И слово свое сдержал.

Влюбившаяся в Кочетова красавица осталась одна. Ее не устраивали редкие свидания с красным командиром. Она страдала, когда его не было рядом с ней. В последний раз ее видели сидящей на подводе: женщину увозили в Минусинск, в психиатрическую больницу. Потупив очи, она робко перебирала нарезанные квадратиками бумажки, считая их, как деньги, и что-то рассказывала неведомому слушателю про себя.

На этом любовная история закончилась, но в памяти героя трех войн она осталась на всю жизнь. Кочетов даже записал ее на магнитофонную пленку. Единственная просьба была у Сергея Кузьмича – не публиковать этот рассказ до ухода из жизни его жены Ольги. Что и было сделано.

* * *

Ну, что Кочетов в ходе очерка плавно превращается из Семена в Сергея, вы, наверное, и сами обратили внимание. Явно, что по ходу сочинения автор проверил по книжкам, как именно звали его героя на самом деле. Либо это спонтанно всплыло на поверхность сознания его информатора тов. Мерзлякова. Так что с этого пункта версия имени не противоречит общепринятой. Правда, за недосугом забылось исправить уже написанную часть. Но не будем ловить блох, однако. Сама идея использования боевой подруги вместо лэп-топа для хранения карт и другой оперативной информации уже настолько хороша, что на мелочи можно не глядеть.

Я, однако, не думаю, что мы должны критиковать версию кызыльского корреспондента красноярской "Вечорки" А. Филатенко. Скорей, мы должны сказать ему, как Синдбад-мореход Синдбаду-сухопутному: "Ты развеселил меня сегодня!" – и подарить сто дирхемов.

Фольклор, конечно. Но как хорошо-то! Чего стоит хотя бы законная Ольга с саблей и наганом врывающаяся чуть ли не прямо на коне в избу, где пируется свадьба ее мужа? Коня на скаку остановит… ну, и так далее. А как вам атаманша? Мне она представляется не какой-нибудь хлипкой задрыгой, подобной героиням нынешней светской хроники Первого канала, а статной Юноной, вроде Нателлы Болтянской. Да! — у нее ж есть, на самом деле, песня как раз про атаманшу. Слышали? называется "Персияночка".

Мне, правду сказать, хотелось бы верить, что за этой историей что-то все-таки стоит. Какой-то эпизод с одной из пленниц, взятых в бакичевском отряде. Что действительно – скакала кочетовская жена и была какая-то стрельба в потолок. Им, участникам, нынче уж все равно за давностью происшествий, а мне было б так романтично!

Тем более – тут у нас зафиксировался бы и Мальчиш-Плохиш. Никакой измены в смысле особого отдела, выдачи государственной и военной тайны не образовалось бы, но то, что один из отрядников нарушил Святую Мужскую Солидарность и пролегавил про амуры своего предводителя его законной кобре… это, товарищи, хуже всякой измены Родине и ее закромам в пользу корзины печенья и бочки варенья!

Впрочем, это все-таки, крестьянское ополчение… все всех знают… может, он сам под это дело рассчитывал на Ольгину, хоть мимолетную, благосклонность? Все равно – извинения такой подлянке нету!

16. Смерть на чужой стороне

Так или иначе, но воинство Бакича было разбито наголову. И важную роль в этом сыграли молодые партизаны Кочетова. Хотя… в бою-то кроме них участвовали и вполне регулярные красноармейцы стоявшей поблизости роты 231-го стрелкового полка. Как-то в виденных нами мемуарах это не так заметно, но имело место. Явно, что всаднику на вороном коне со светлой саблей и красной звездой не надо было скакать день и ночь по горному Усинскому тракту, чтобы достичь далекой Красной армии.

Часть побежденных, как мы видели, попросту сдалась, а часть, вместе со своими беженцами, ушла назад, в Монголию. Надежды у них уже не оставалось никакой. Сражение при Атамановке происходило 8–10 декабря по новому стилю (по другим данным 1–2 декабря), а климатологи дают для этого времени в тех местах температуру от минус десяти до минус двадцати. С дальнейшим быстрым понижением к концу месяца. Вот и представьте себе, как они пешком бредут через хребет Танну-Ола назад в монгольский Уланком. Будто бы, сам их предводитель бросил личное оружие, поднял большой деревянный крест и пошел впереди колонны. Так, во всяком случае, пишет Карл Байкалов. Его, правда, в Монголии к тому времени уже не было, уехал воевать в Якутию, но интереса к теме он не потерял.

Возможно, что рассудок генерала к тому моменту уже не выдержал испытаний. В любом случае, путь их, на этот раз, был недлинным. У Уланкома их встретили части Хатан Батора Максаржава, того самого, который в 1919 году приходил в Туву во главе беломонголов, а нынче решительно все осознал и командует, наоборот, красномонголами. Чтобы закончить о Хатан Баторе, скажем, что через пару лет он будет военным министром Монгольской Народной республики, членом ЦК, а потом вдруг случайно и внезапно погибнет на охоте.

* * *

Монголу они, конечно, были совсем не нужны, а вот советским товарищам – очень! Бакича и других высших офицеров передали Советам 3 февраля 1922 года, отвезли в Новониколаевск – столицу Советской Сибири и начали готовить к процессу. Опыт уже был. Здесь же, в Новониколаевске, в городском саду "Сосновка" на улице Фабричной 15 сентября предыдущего года состоялся показательный процесс над Романом Федоровичем Унгерн фон Штернбергом. За один день осудили и к вечеру расстреляли. Этих, Бакича и еще 16 его генералов и старших офицеров, положили судить 25 мая. Заранее продавали билеты для публики. В качестве общественного обвинителя был известный Емельян Ярославский. Он же, кстати, обвинял и Унгерна в сентябре.

Но барон – он был монархист и даже с большим уклоном в теократию, а Бакич, как помните, служил в Народной армии, флаг у него был красный с небольшой трехцветной нашлепкой, лозунги у него были никак не монархические. А вот это как раз и оказалось главным подарком власти трудящихся. Сибирь – Сибирью, а в Москве вот-вот начнется процесс эсеров (8 июня – 7 августа). Вот тут очень хорошо было скомпрометировать социалистов-революционеров, навесить на них те убийства и прочие ужасы без которых невозможна любая война, а тем более такая экзотическая.

По дурости или с заранее обдуманным намерением, но и адвокат стал уговаривать суд, что его подзащитный не бандит какой-нибудь, а имел в своих рядах социал-демократов-меньшевиков и социалистов-революционеров.

На радость Емельяну Ярославскому.

Результат вы уже, однако, поняли. Бакичу и еще пятерым – вышка. Как изящно формулирует известный некогда певец ВЧК-ОГПУ Д. Голинков в своей недавней книжке "Правда о врагах народа": "Все они были сурово наказаны". Куда ж суровей! Другим по нескольку лет или условно, но ждет их постоянный учет в Органах и – всех до одного – ранняя смерть. "Под гром аплодисментов зрителей".

Лучше бы он вернулся из Самары на свою далекую родину, в Черные Горы тогда, в начале 1918-го…

Вот его фотография незадолго до суда и расстрела. Видите сами, что бородатый русский крестьянин не очень похож на того молодцеватого, немного опереточного балканоида, который был на более ранних снимках. Ну, так и прожито за эти немногие последние годы!

17. Четыреста пятьдесят километров по прямой

Ну, хорошо. С Мальчишем-Кибальчишем мы, кажется, определились. Главного Буржуина похоронили. А при чем тут Гайдар? Где в это время был любимый детский писатель?

В начале ноября 1921-го он в Башкирии, командует отдельным 3-м коммунистическим батальоном ЧОН в Белорецке. Потом уезжает в Москву за новым назначением. С января (по другим данным – с февраля) 1922-го – в Сибири. Как он сам писал в автобиографии: "был назначен начальником второго боевого района, на границе Монголии (Тана-Тувы), где только что прошли части белого полковника Олиферова и остатки офицерской банды Соловьева".

Совершенно точно, что в приказе по шестому отряду ЧОНа от 24 марта 1922 года обозначено:

Прибывшего в мое распоряжение штаб ЧОНгуба Енисейского 19 марта сего года товарища Голикова зачислить в списки отряда на все виды довольствия с вышеуказанного числа, с назначением на должность комбата вверенного мне отряда. Тов. Касьянову командование батальоном сдать и прибыть в мое распоряжение.

ОСНОВАНИЕ: личное приказание Команчонгуба.

Командир отряда КУДРЯВЦЕВ.

После этого Голиков, будущий Гайдар на протяжении двух с половиной месяцев носился по тайге, пытаясь выловить и уничтожить горно-конный партизанский отряд им. великого князя Михаила Александровича, как именовали себя повстанцы местного атамана Ивана Соловьева. Не преуспел. Уже без него были штурмы гор и лесов и, наконец, гибель есаула в мае 1924 года. Уже 10 июня его отстранили от командования и затребовали в Красноярск, в губернский штаб ЧОН. Там разбирались с его самоуправством, а после и с физическим и психическим здоровьем. В сентябре из Красноярска его отослали в центр, а через год и вовсе списали из РККА. Все-таки, знаете ли, командовать полком, хоть бы и запасным, в семнадцать – рановато. Непосильная нагрузка.

Но это же Гайдар! Имя приметное и само по себе, а тут еще широко известный внук. Разумеется, на эти два с половиной месяца навалили в советское время море подвигов, а в послесоветское – целый океан ужасов. Ну, чукчи, конечно, писатели, а не читатели, многие даже члены ССП – но попробовали бы хоть сообразить, что столько всего человек за такой короткий срок не успеет. Тот же Солоухин привел море документов о терроре, только что ни в одном из них Аркадий Голиков не фигурирует.

Слава Богу, появилась хоть одна толковая статья местного абаканского кандидата исторических наук Шекшеева, которую можно и в Сети почитать (http://community.livejournal.com/gaidar_ru/28728.html#cutid1; http://community.livejournal.com/gaidar_ru/28955.html#cutid1). Пишет сибирский историк, что много занапрасну лилось крови в его земле (как, заметим, и в остальной стране), что попачканы, по-видимому, руки кровью и у будущего детского писателя, но было это тогда попросту нормой жизни. С обеих сторон. Не хуже, чем в Пугачевщину. Но вот остальные так это нормой и считали, а тут, видимо, натура не такая закаленная – да и пацан же по годам, он это запомнил и всю оставшуюся жизнь это его мучило.

Тут на память приходит советский фильм "Выбор цели" об атомщиках. Фильм вполне патриотический и воодушевляющий, собственно, чего же вы ждали от режиссера Бондарчука? Но вот случайно получилось или как, но очень бросались в глаза моральные муки насчет бомбы у Роберта Оппенгеймера в исполнении Юрского и, с другой стороны глобуса, полное отсутствие терзаний и вообще каких либо сомнений у Курчатова-Бондарчука и его соратников. Там вся проблема была – успеют порадовать Родину бомбой к Первому мая или задержится до Седьмого ноября. Так что даже было некоторое сомнение – а люди это или все же высококачественные андроиды?

Но в любом случае мы знаем, что будущий Гайдар апрель и май, когда готовился и проводился процесс бакичан, находился в нынешней северной части Хакассии. Был он в это время "начальником Второго боерайона, включающего территорию шести нынешних районов на юге Красноярского края: Ужурский, Шарыповский, Орджоникидзевский, Ширинский, Боградский и часть Усть-Абаканского". По прямой тут около 400 верст до урянхайской, впрочем, уже тувинской с августа 21-го, Атамановки, где в декабре сражались партизаны Сергея Кочетова и воинство Андрея Бакича. И чуть меньше до Новониколаевска, ныне Новосибирска, где в мае судят генерала и его соратников. По-сибирски, прямо скажем, рядом.

То есть, не знать ему эту историю об одном из последних набегов побежденных на территорию победителя, произошедшем совсем рядом… воля ваша, это невозможно. Конечно, мы уже с вами убедились, что полную истину тут не знал и, уж точно, не помнил спустя годы, никто. Но какой-то профессиональный чекистский фольклор на эту тему, видать, запал Голикову в память. И всплыл десять лет спустя, когда корреспондент "Тихоокеанской звезды" Аркадий Гайдар лечился от запоя в хабаровской психушке и там же написал свою удивительную "Сказку про военную тайну, Мальчиша-Кибальчиша и его твердое слово".

Судьбы и жребии

Ну вот, пришла нам пора расставаться с нашей сказкой и с реальной историей, которая, как кажется, послужила сказке некоторым прототипом. Простимся и с ее героями, еще раз назовем некоторых из них.

Дутовского производства генерал-лейтенант Андрей (Андро) Степанович Бакич. Прожил он на белом свете сорок три с половиною года и сложил свою буйную голову за четыре с половиной тысячи километров от своей Черногории.

Атаман Дутов Александр Ильич. В сорок один год убит чекистами при попытке похищения в китайском Суйдине. Другой атаман – Анненков Борис Владимирович. В 1927 году похищен из Китая чекистами и увезен в Советский Союз. Там его судили и расстреляли. Было ему тогда тридцать восемь лет. Барон Унгерн фон Штернберг Роман Федорович, несостоявшийся создатель желтой буддийской империи. Тоже, как помните, расстрелян после революционного суда в возрасте тридцать шести лет.

Пепеляев Анатолий Николаевич, сибирского производства генерал-лейтенант. Этого советский суд приговорил к смертной казни. Но смерть ВЦИК заменил на десять лет заключения. Потом, правда, все-таки расстреляли. Было ему тогда сорок семь.

Иван Соловьев, тот самый командир "Горно-конного партизанского отряда им. великого князя Михаила Александровича" из хакасских гор. Застрелен чекистами во время переговоров о сдаче. Было ему тридцать два года.

Но и победители тоже не все дожили до старости. Вот победитель Пепеляева чекист Иван Яковлевич Строд. Расстрелян в 1938 году в возрасте сорока трех лет. Другой знаменитый сибирский чекист, Карл Байкалов-Некундэ, пули тогда избежал, получил за троцкистский шпионаж десятку, умер в ссылке в 1950-м. Было ему тогда уже шестьдесят четыре. Знаменитый красный партизан штабс-капитан Петр Щетинкин. Был в Монголии инструктором государственной военной охраны и погиб в 1927 году при очень странных обстоятельствах в возрасте сорок два года. Их общий начальник, "Сибирский Ленин", Иван Никитич Смирнов. Расстрелян по делу "Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского блока" в 1936-м. Было ему пятьдесят пять.

* * *

Ну, а где и как жили и помирали десятки миллионов людей, по судьбам которых проехалась Гражданская война – да кому это интересно? Я, впрочем, позволю себе вспомнить двоих людей, важных лично для меня. Скажем сразу, что этим двоим – повезло.

Дед мой, Александр Дмитриевич, совершенно сознательно не хотевший принять ни белую, ни красную сторону – и по сказочному везению смогший это выполнить – дожил до девяносто четвертого года своей жизни. Он умер в 1981 году, за несколько лет до того, как Советская власть начала показывать первые признаки трупного окоченения. Я прилетел на похороны из Нижневартовска. На поминках я сказал: "Сегодня мы похоронили последнего, наверное, члена партии социалистов-революционеров в нашей стране…". Мой отец, член Башкирского обкома КПСС, покосился на меня, но перебивать не стал. Понимал, что его тесть так и не полюбил эту власть, в отличие от большинства своих соотечественников, готовых страстно, до оргазма, любить любую Власть, лишь бы покруче да попарадней.

Баба Хима… нынче ее тоже нету в живых, конечно. Иначе ей было бы уже под сто двадцать, а такие люди по планете наперечет. Тем более – в Амурской области. А сорок лет назад была она, вдова красного партизанского командира и первого председателя колхоза в селе Петропавловка, погибшего под Курском, крепкой, активной и красивой старухой. Жила на двенадцатирублевую пенсию от добрых партии-правительства, огорода, на котором гнулась каждый летний день, сдачи углов, кормежки и обстирывания гарнизонных офицеров – конкретно нас со старлеем Володей. Ни во что, сколько понимаю, не верила – кроме себя и своего труда.

* * *

Вспомнить еще чоновца Аркадия Голикова из Арзамаса, недолгого противника атамана Соловьева. В 1924 году его списали из РККА по здоровью, в общем, более по психическому. Прожил он после этого семнадцать лет, стал знаменитым детским писателем, а в октябре 1941 год погиб в возрасте тридцать семь лет. Был он в это время в партизанском отряде, куда попал после окружения в ходе "киевской катастрофы".

В общем, одним из немногих участников этой затянувшейся истории, дожившим более или менее до старости, оказался как раз наш Мальчиш-Кибальчиш – Сергей Кузьмич Кочетов. Был он на разных руководящих кызыльских должностях до 1957 года, воевал во время Великой войны в Красной армии. В 1957 году, по некоторым воспоминаниям, была у него небольшая стычка с тувинским местным первым секретарем Салчаком Токой. Тут его отправили на пенсию, а вскоре он и умер. Но пока был жив – пользовался большим уважением, как герой Гражданской воины. Приходили к нему достаточно регулярно пионеры: получать заряд патриотизма и героизма непосредственно от ветерана.

* * *

Вот какую сказку на Востоке рассказал мне старый аксакал…

Приложение. Несколько дат из жизни и смерти А. С. Бакича, С. К. Кочетова И А. П. Голикова-Гайдара

31 декабря 1878 г.

В городе Андриевице, Черногория родился Андро (Андрей Степанович) Бакич

7 ноября 1894 г.

В деревне Колдыбай Минусинского уезда. Енисейской губернии родился Сергей Кузьмич Кочетов

Февраль 1900 г.

После трех лет жизни и учебы в сербском Белграде Андро Бакич выслан за политический заговор против династии Обреновичей и переехал в Россию, где зачислен на службу в Российской армии и учебу в Одесском пехотном училище.

22 января 1904 г.

В городе Льгове Курской губернии родился Аркадий Петрович Голиков (Гайдар)

Апрель 1912 г.

После четырех лет временного жительства в поселке Вариха и городе Нижнем Новгороде Аркадий вместе с семьей переезжает в город Арзамас Пензенской губернии

12 июня 1912 г.

В городе Никольске-Уссурийском Приморской области штабс-капитан А. С. Бакич ушел в отставку по состоянию здоровья

Лето 1914 г.

Семья Кочетовых, включая 20-летнего Сергея, перебирается в недавно взятый под российское покровительство Урянхайский Край, в русское переселенческое село Атамановка

Август 1914 г.

Начинается Первая Мировая война. Штабс-капитан А. Бакич и новобранец С. Кочетов отправляются на германский фронт. Аркадий Голиков еще мал, но на ту же войну уходит его отец рядовой Петр Исидорович Голиков.

Февраль 1917 г.

Революция в России. Ставший к этому времени орденоносцем, полковником и командиром 55 Сибирского стрелкового полка, воевавшего в составе 12 армии под Ригой, Бакич по требованию солдат вынужден покинуть свой полк. В эти же дни и на том же фронте прапорщик Голиков избран однополчанами комиссаром 11 Сибирского стрелкового полка. Где-то неподалеку воюет на империалистической войне и рядовой Кочетов.

Весна 1918 г.

Сергей Кочетов возвращается после демобилизации с империалистического фронта и организует в своей Атамановке вооруженный отряд при Совете крестьянских депутатов.

15 июля 1918 г.

Бакич в Сызрани участвует в антисоветском восстании и становится командиром Народной армии

29 августа 1918 г.

Четырнадцатилетний А. Голиков принят в РКП(б) "с правом совещательного голоса по молодости и впредь до законченности партийного воспитания".

Декабрь 1918 г.

Аркадий Голиков уходит в Красную армию, для начала – адьютантом командующего обороной и охраной железных дорог Республики.

5 апреля 1919 г.

Командир IV Оренбургского армейского корпуса А. С. Бакич произведен в генерал-майоры.

Август 1919 г.

После окончания Пехотных Киевских курсов красных командиров А. Голиков командует взводом, потом ротой на петлюровском фронте.

Ноябрь-декабрь 1919 г.

Бакич и его корпус участвуют в отступлении – "Голодном походе" армии Дутова от Кустаная до Семиречья.

Июль-август 1919 г.

Крестьянское ополчение под командованием С. Кочетова участвует на стороне партизанской армии Кравченко-Щетинкина в боях против колчаковцев есаула Бологова.

22 марта 1920 г.

А. Бакич с отрядом переходит в Китай. Интернирован в лагере на реке Емиль.

Июль 1920 г.

Бакич произведен Дутовым в генерал-лейтенанты. Высшая точка его военной карьеры.

23 мая 1921 г.

Отряд Кочетова разбил в бою у Тарлашкын Эрзинского кожууна отряд белогвардейцев под командованием прапорщика Поползухина, помощника атамана Казанцева.

24 мая 1921 г.

Части РККА перешли китайскую границу. Начался джунгарский поход отряда Бакича.

30 июня 1921 г.

Тамбовская губ… После окончания курсов "Выстрел" семнадцатилетний А. Голиков вступил в командование 58-м отдельным полком по борьбе с бандитизмом. Вершина его командирской карьеры.

8-10 декабря 1921 г.

Окрестности села Атамановка (ныне Кочетово). Бои между войском Бакича и Урянхайской Красной армией (фактически – крестьянским ополчением) под командованием Кочетова. Белые побеждены, частично сдались, частично бежали через перевалы назад в Монголию.

30 декабря 1921 г.

Бакич и остатки его отряда сдались красномонголам Максаржава

3 февраля 1922 г.

Бакич и его спутники выданы властям РСФСР

Конец марта – июнь1922 г.

А. Голиков назначен командиром батальона частей особого назначения (ЧОН) на юге Енисейской губернии, где и воюет с атаманом Соловьевым

25 мая 1922 г.

Суд над А. С. Бакичем и другими в Новониколаевске. Генерал приговорен к смертной казни

Июнь 1922 г.

Казнь Бакича

1922 г.

Сергей Кочетов за победу над Бакичем получает Орден Красного Знамени и назначается командиром частей ЧОН, действующих на территории Танну-Тувы. Пожалуй, что это вершина его военной карьеры.

Июнь 1922 г.

Так и не поймавший атамана Соловьева Голиков отозван из своего района и отправлен в Красноярск.

Ноябрь 1924 г.

А. Голиков уволен по болезни из РККА (травматический невроз).

Август 1932 г.

А. Гайдар, находясь в в Хабаровской психиатрической лечебнице, где он лечился от запоя, написал "Сказку о Мальчише-Кибальчише".

Апрель 1933 г.

"Сказка" печатается на страницах "Пионерской правды"

21 июля 1941 г.

Гайдар уезжает корреспондентом "Комсомольской правды" на фронт

26 октября 1941 г.

Гайдар погибает в партизанском отряде, где он оказался после окружения и падения Киева

1941-45 г.г.

С. К. Кочетов в рядах Советской армии участвует в Великой Отечественной войне

октябрь 1957 г.

В Кызыле умер персональный пенсионер С. К. Кочетов

ЦИТАТА или Уинстон Черчилль как зеркало русской интернет-эрудиции

Хочется всей необъятной страной

Сталину крикнуть: Спасибо, Родной!

В. Лебедев-Кумач

Даруй мне тишь своих библиотек…

Белла Ахмадулина

Увы! Вот это убьет то.

В. Гюго в переводе Н. Коган-Нолле

Я думаю, что почти нет людей, знакомых с русской грамотой, которым никогда не приходилось бы сталкиваться с сообщением о том, что-де: "Ярый враг Советской власти Черчилль на склоне своих лет" спел восторженный и подобострастный дифирамб в честь И. В. Сталина. Скажу честно, что будь я сталинистом, меня такой комплимент с барского плеча вряд ли окрылил бы. Отчасти потому, что помню слова немецкого политика-социалиста Августа Бебеля о том, что надо остерегаться похвал со стороны врагов. Удивительно, но цитатели-патриоты таких сомнений, по-видимому, не испытывают и явно преисполняются гордости от похвал классового врага.

Но сама по себе цитатка, точнее ее варианты, фигурирующие у разных авторов и различные по степени слащавости, как-то не производят впечатления исходящих от Нобелевского лауреата 1953 года по литературе. Впрочем, априори ясно, что сэр Уинстон вряд ли мог сказать эту фразу по-русски. А переводчик мог бы добавить патоки в соответствии со своим представлением о риторике. Вопроса – мог ли премьер-министр вообще сказать что-то подобное, если ему это для чего-то понадобилось – для меня не было. Уж лидеров Британской империи не учить тому, как то кнутом, то пряником, то окриком, то лестью направлять в нужную сторону варварских предводителей.

Вспомним, как этот же деятель учил жизни ирландца-шинфейнера Де Валеру. Тот на одном из этапов переговоров о прекращении огня и самоуправлении Ирландии не совсем к делу возмущенно воскликнул: "Англичане назначили тысячу фунтов за мою голову!". Британец на это принес старую бурскую афишку, в которой объявлялась премия в пять фунтов за поимку бежавшего из трансваальского плена журналиста У. Черчилля, в доказательство того, что премия за ирландца достаточно высока и ему не приходится жаловаться на унизительную недооценку. Что сразу снизило накал страстей. А уж тот, пламенный революционер, по масштабу личности Сталину никак не уступает, только что страна выпала на долю поменьше и, поначалу, победнее. Так что в принципе – могло бы и быть.

Ну, что ж, поищем оригинал, проверим – было ли взаправду, а если было, то много ли прибавлено уже здесь от холопской преданности? Для начала я решил эту задачку переложить на плечи самих поклонников упомянутого лица кавказской национальности. Дождался, когда на одном из форумов известного в Рунете павловского РЖ выскочит очередной энтузиаст и прокричит про "гения и непоколебимого полководца, самую выдающуюся личность, производившую на нас величайшее впечатление, необычайной энергии, обладавшую глубокой, лишенной всякой паники, логически осмысленной мудростью, — и, на вершине экстаза, — … он… принял Россию с сохой и оставил ее с атомным вооружением". Не знаю, до какой степени атомная бомба превосходит соху по качеству обработки земли под посев, но вот это место всегда почему-то вводит их в оргазм. Хотя кажется, что в боевом арсенале предшествовавших генералиссимусу Н. А. Романова и Л. Д. Троцкого были не столько сохи, сколько сверхдредноуты, эсминцы, бронепоезда, многомоторный бомбардировщик "Илья Муромец", а также прочие дорогостоящие и вполне на уровне своего времени средства человекоубийства.

Я, может быть несколько жестоко, остановил этот процесс самоудовлетворения просьбой указать источник цитатки и, коли премьер-министр не говорил свой спич сразу на языке родных осин, то дать ссылочку на английский текст. Мне было тут же сообщена дискутантом по трогательной кличке "Ясен Пень" ссылка — “Черчилль У. Речь в палате общин 21 декабря 1959 года, в день 80-летия Сталина. Winston S. Churchill: His Complete Speeches, 1897–1963 / Ed. R. R. Games. New York, 1974. V. 1–8.“ [http://www.hrono.ru/biograf/cherchil.html]. Источником, значит, послужил довольно известный в Рунете сайт Вячеслава Румянцева "Хронос". Ну, посмотрим, что он там приводит?

Нету. Какие-то биографии Черчилля есть. К ним список литературы, в нем и эти самые "His Complete Speeches". И именно ссылка в этом виде с точностью до буквы, чего еще надо будет коснуться отдельно. А юбилейной речи нету. Чуть позже ее на этом же сайте найти удалось, хотя совсем в другом разделе. Но ссылка там была на источник значительно менее авторитетный – на некую подборку из журнала "Наш современник" [http://www.patriotica.ru/history/stalin_lichnost.html]. Отчего бы, кажется, эту ссылочку так вот честно и не привести? Но, видать, на такой мутный источник ссылаться даже самые "потреоты" считают заподло.

В общем, пень-пнем, а надул. Ну, ничего удивительного тут нет. Сетевой патриот, да еще левый, последние годы вообще встречается всё больше мелкий, жуликоватый, склонный сочетать неумеренный пафос с горькими жалобами на климат и соседей. Хотя есть и исключения, но в массе — так. При самом-то Усатом, правду сказать, было сильно по-другому и те сталинисты, времен пятилеток и войн, этих, нынешних, за родню бы себе признали вряд ли. Так ведь те – воевали, строили, коллективизировали, раскулачивали, расстреливали и шли под расстрел, а эти… кроме хныкать да тявкать, пожалуй, и ни на что не способны. То есть, навалиться толпой и кого-то затоптать при гарантии безнаказанности еще, наверное, могут – но тут любые "измы" ни при чем. А вообще – сошла на нет сталинская порода. Оно и к лучшему.

Не дай бог, вырвется снова на русские просторы беспредельщица Велга – эти, конечно, тоже нагадят, но, наверное, скорей, как подручные у откровенных нацистов или, как вариант, у православного тоталитаризма. Тот, правда, все никак не может как следует народиться. Толпа-то и бритоголовых энтузиастов, и новокрещеных люмпен-доцентов не у дел – в наличии. Но "настоящих буйных мало". Вождей для такого дела нет. Бог – он тоже не без ума таланты распределяет. Нет сегодня у такого церковно-посконного тоталитаризма Хризостомов-Златоустов, одни чиновники в рясах и штатском. Даже вроде и члены от писательства пытаются что-то изложить… нет, не то! До Златоуста, да даже и до доктора Геббельса либо Андрея Жданова еще пару лет плыть по… ну, в общем, по продуктам метаболизма.

Думается, что смена качества адептов культа генералиссимуса связана, по большей части, с изменением роли самой доктрины. Когда-то сталинизм означал выбор одной из борющихся фракций в споре о путях развития Советской России – как плацдарма для разжигания мирового пожара или как прикрытой модным красным цветом старой романовской империи, модернизированной и перевооруженной для реванша за унижения Цусимы и Бреста. Потом, на международном уровне – выбор одной из главных воюющих сторон в потрясавшей сорок лет большую часть Европы и половину Азии трансконтинентальной гражданской войне. Сегодня этот идеологический комплекс ушел на низовой, большей частью просто на индивидуальный, уровень и стал прикрытием для обыкновенной и древней "болезни красных глаз", зависти лузера к более успешным людям, народам и странам.

Ну, а я еще немного подразнил выступантов, без особого пиетета отзываясь об их возлюбленном вожде, и тут же, разумеется, получил в ответ обиженную тираду "про жидов". Здесь, надо сказать, как раз проглядывается определенная логика. Не то, чтоб не бывало евреев-сталинистов, но вообще этому народу ведь специальным образом, сверх того, что говорится для других племен, запрещены сотворение себе идолов и шаманские камлания.

Однако ж, эти интересные беседы с людьми из бункера не должны нас отвлекать от основной цели – поисков происхождения цитаты. Заложил я ее ключевые слова по-русски в парочку популярных интернетовских поисковиков – сколько есть ссылок, все на то же издание "HisComplete Speeches", где эдитором-редактором служит тот же R. R. Games. Заложил тогда на поиск уже саму библиографическую как бы ссылку на это издание. И получил удивительные результаты. Двадцать две ссылки на Рамблере, восемь на Гугле, десять на Яху – и все исключительно на русскоязычные источники.

Неудивительно. На том же Гугле англоязычных ссылок на Complete Speeches несколько сотен – но редактор там не совсем Games. James – фамилия редактора, Robert Rhodes James. Буковки-то легко спутать при нетвердом знании языков. То есть – можно для простоты посчитать, что ни высокоученый историк В. Румянцев из Московского государственного университета(!), ни издатели и авторы Большого энциклопедического словаря, ни автор соответствующей статьи в Универсальной энциклопедии Кирилла и Мефодия, ни прочие эрудиты, дающие ссылку с липовой фамилией – книгу, на которую ссылаются, сами никогда не видели, а просто переписывали ссылочки и цитатки друг у друга, с целью создания иллюзии своей образованности и широких познаний. Кто первый наврал – тут совсем не важно. Один другого стоит. Прекрасная иллюстрация к тезисам о "самой читающей стране" и глубоком превосходстве отечественных ученых над тупыми западниками.

Уже интересно…

Что ж, надеяться на Интернет дальше, видимо, не было смысла. В нашей деревенской библиотеке полного собрания речей Черчилля нет, только избранные. Я сел на электричку и отправился в Библиотечный центр Хэролда Вашингтона. Это был первый черный мэр Чикаго и Центр носит его имя в память об его усилиях по расширению городской библиотечной сети. Удивительно для москвича, но при этом строились и главное здание, и множество филиалов в городских районах фирмами совсем со стороны. Жена мэра, не поверите, не имела к этим фирмам ни малейшего касательства.

Конечно, ради Черчилля со Сталиным я бы такой вояж – десять минут на машине до станции, час на пригородном поезде и потом пятнадцать минут пешком по даунтауну до места – предпринял бы вряд ли. Но мне пора было посмотреть новые журналы по специальности, а уж заодно… Так и получилось. Почитал свежие номера "Ойл энд Гэз", откопировал, что надо, а потом взял с полки тот самый восьмой том черчиллевых речей, на который все ссылались.

Широко разрекламированной в Рунете хвалебной речи там не оказалось. Ни 19 декабря 1959 года, как то уверяли цитатели, и ни в какой другой день. Не говорил, выходит, премьер-министр о "большом счастье для России", "атомном вооружении взамен сохи" и прочих красивостях. Все эти хвалы сочинены, по-видимому, непосредственно по-русски кем-то, страсть желавшим подкрепить авторитет своего любимца ссылкой на уважаемого в мире человека.

Да и с какого, собственно, перепугу должен бы он все это произносить? Генералиссимуса уж и нет давно – ни помочь, ни повредить не в силах. Потому, что этим Уинстон Леонард Спенсер Черчилль сделал бы приятность Нине, скажем, доценту Андреевой и еще некоторому количеству полудурков, помешавшихся на культе личности Усатого и компенсирующих этим культом серость и неудачливость собственных личностей? Вообще, полный маразм. Люди, позиционирующие себя, как русские националисты, один за другим со слезами на глазах и с пеной у рта доказывают, что – ДА! похлопал-таки премьер-министр ихнее лицо кавказской национальности по плечу. Или еще хороши бывают русские патриоты, с придыханием цитирующие Бисмарка. Недостает радоваться до слез похвале от Басаева.

Это – рабы. Как правильно нас учит Н. А. Некрасов: "Люди холопского звания – Сущие псы иногда. Чем тяжелей наказания – Тем им милей господа" Псы, холопы – конечно, заслуживают Хозяина.

Но Черчиллю-то зачем им подпевать? Вряд ли у него были такие цели. Чтобы не быть голословным – вот вам копия титульного листа этого тома и той страницы его оглавления, на которой должна была значиться та самая речь. Если б цитатели не врали. Как видите, старик, превозмогая годы, выступал в 59-м году публично целых девять раз. Но чисто по своим англосаксонским делам, а никак не в честь Джо. Да и вообще ни до, ни после он такой речи не произносил. Нет ее в Полном Собрании его речей.

Вот, вроде, и весь рассказ о поисках разрекламированного якобы "черчиллевского" дифирамба его былому кремлевскому партнеру. Добавлять как бы и нечего. Все говорит само за себя. Однако ж, кэрроловская Черная Герцогиня считала, что во всем есть мораль, нужно только уметь ее найти. Иногда даже две. Или три.

Ну, кто захочет – имеет материал для таких поисков.

ЗАГАДКА ''ЗОЛОТОГО КЛЮЧИКА''

Мне кажется, что я уже дожил до права открыто сказать, что Сабатини безусловно предпочитаю Джойсу, "В сторону Свана" не осилил и не собираюсь повторять подход, а из братьев Даррелов Джеральд мне много интересней, чем Лоренс. Повинность модернизму и зауми я полностью отбыл полвека лет назад, яростно пропагандируя в своей средней школе и в городском клубе "Физики и лирики" опальных в ту пору Дали, Сартра, Ионеско и А. А. Вознесенского. Лета клонят к искусству, простому, как Правда, может быть даже, как Советский спорт. В частности – к детской литературе, которая уж тем хороша, что не сводит все проблемы жизни к единственному вопросу "Даст или не даст?", как большинство произведений взрослого беллетра.

Между тем, кроме этой, безусловно крайне важной проблемы и ее частого в последние годы спутника, вопроса "Куда именно?", на свете есть море интересных тем и задач. Вот я и решил для развлечения и удовольствия повспоминать кое-какие запавшие в душу классические произведения. Но, конечно, прошедшие десятилетия какой-то след оставили и на мне, и, пожалуй, что на этих книжках тоже. Xотелось бы снова открыть одну из любимых книг детства, конкретно "Золотой Ключик", и попробовать разгадать ее загадки.

Я, собственно, совершенно не имею в виду ту загадку, что так безумно волновала Буратино & Co – т. е., куда этот самый ключик вставлять. Нет сомнения, что самый захудалый психоаналитик прекрасно разъяснит, что эти поиски символизируют собой страдания подростка в период полового созревания, когда ключик уже есть, а с замочной скважиной и с каморкой пока вопрос подвешен, по причине жуткой репрессивности цивилизованного общества.

Еще меньше меня интересуют глубокие изыскания: кого конкретно изобразил автор в виде Карабаса — царя Ирода, Всеволода Мейерхольда, К. С. Алексеева-Станиславского или И. В. Джугашвили-Сталина. Или вообще целую организацию, прозорливо угаданное ОАО "Газпром". Правда, что я в детстве жил рядом с улицей Сталина в городе Черниковске БашАССР, а подросши поселился в квартале от улицы Станиславского в Москве – но на этом все мои личные точки соприкосновения с этими двумя заканчиваются. Не сумел я освоить как следует ни "Мою жизнь в искусстве", ни "Вопросы языкознания", как ни старался. По поводу же тетрарха, Мейерхольда и ОАО я и прибрать ничего не могу – почему бы в таком случае, не прокуратор Пилат, Таиров и "Лукойл"? Тоже и тема – не буревестника ли революции Максима Горького определил граф сидеть на итальянской сосне-пинии и вдохновлять своих наземных друзей на бой с врагом – меня почему-то почти не трогает.

Меня привлекают несколько другие загадки бессмертной сказки. Для начала – загадка Мальвины. Еще при первом прочтении, в далеком и счастливом пионерском детстве взгляд как-то невольно зацеплялся на ее домике. На самом деле – вот два актера, покинувших театр им. Карабаса-Барабаса несколько впопыхах, условно говоря, хлопнув дверью. Пьеро, не последняя персона в Commedia dell`Arte, занят, практически, во всех спектаклях, да он же еще и бард, сочиняет стихи и песенки, может, значит, как В. С. Высоцкий, подрабатывать на левых концертах. При этом, встречаем мы его после ухода из театра лежащим в придорожной канаве вниз головой без сознания. Вы скажете – наркотики, то-то автор всё подчеркивает его белое, как мука, лицо. Либо, по простому, допился юный талант до зеленых чертей. Может быть, хотя и сам Владимир Семенович, кажется, был не чужд ни того, ни другого. А ездил все же на "Мерседесе", а не на зайце. У Пьеро же, кроме белого балахона, никакой собственности не просматривается.

Но вот вам другой персонаж. Вышеупомянутая Мальвина точно так же взбунтовалась против культа личности главрежа и покинула театр. Живет в собственном коттеджике, пьет какао, ястребы ей приносят жареную дичь, использует она исключительно натуральные мази и притирания, волосы выкрашены в модный цвет, верный Артемон командует подрядчиками и приходящей прислугой, стирает хозяйкино тонкое белье и по совместительству служит бодигардом. "Где деньги, Зин?" То есть, я хочу спросить, кто это все спонсирует? Не Дуремар же, в самом деле, как это огульно утверждает фантаст Андрей Столяров в своей повести «Ворон». Я бы предположил, что в прошлом прелестную приму явно связывали с художественным руководителем не одни только творческие отношения, да и сейчас не все порвано. То есть, в зависимости от исхода сражения под пинией и дальнейшего развития сюжета, наша дама еще сможет доопределиться, с кем ей проводить ближайший отпуск: с главрежем, с бардом или с этим длинноносым, но очень обаятельным.

Всё, можно делать заявку на зачисление в дети капитана Гранта и заниматься вопросом пару лет надежно. И тут оказывается, что все это открыто еще до меня, опередили, паразиты, мою гениальную догадку. И даже вынесли на широкую публику. Если послушать, каким нежным голоском Танечка Никитина выпевает не вошедшую в телефильм песенку Мальвины о том, что, если бы Карабас осознал свои ошибки – "я первая тогда, не помня зла былого, его б утешила сама", вопросов не остается. Татьяне Хашимовне, думаю, в этом деле довериться можно, она о театральном мире знает не понаслышке, сама одно время служила замминистром культуры РФ. Получается, что моя остроумная догадка – это новинка только лично для меня, для остальных это, если вернуться в мир кукольного театра – секрет Полишинеля.

Пришлось разбираться – оказалось вот что. Пионером копания в мальвиночкиных нижних юбках еще в раннесетевую эпоху был некто Мирон Петровский из города Киева, заслуженный, сколько можно судить, работник филологической промышленности (Что отпирает золотой ключик? // Петровский М. Книги нашего детства. М., 1986). На территории бывшего СНГ этот период обычно именуют, как известно, Перестройкой, по происходившему в тот период всемирно известному перформансу, и вспоминают как время больших разоблачений. Не осталась в стороне и упомянутая работа. В частности, там было изящно доказано, что Золотой Ключик следует читать как Серебряный Век, Пьеро как А. А. Блока, а его голубоволосую невесту как Л. Д. Блок-Менделееву. Всё, конечно, может быть. Если так – то с одной стороны карабасовскую бороду долго разыскивать не нужно, а с другой стороны – возникают неконтролируемые аллюзии на комплексно-эдиповскую тему, поскольку внешность автора Любови Дмитриевны и ряда прославленных научных законов памятна каждому, кто хоть раз наблюдал таблицу элементов в настенном издании для средних школ.

Дальнейшие труды отечественных филологов, однако, сменили прототип нашей героини на совсем другую даму из того же периода. Сейчас все упирают на то, что в своей исходной аватаре она звалась не Любочкой, а вовсе Машей, была, как правильно указал Ал. Толстой, предана Театру и Свободе, умопомрачительно красива и впечатляюще занудна, а под нижним кружевным прятала совсем не колбы с реактивами, а печать Московского комитета РСДРП(б). Короче, речь идет о давней предтече Красной Ванессы Редгрейв – актрисе Московского Художественного театра и главной по жизни подруге Максима Горького Марии Федоровне Андреевой. В подтверждение – вот вам соответствующее исследование по этой теме "Буратино: народный учитель Страны Дураков", выдающегося буратиноведа и мальвинолога П. Маслака совместно с женой Оксаной [http://kara-bas.narod.ru/prikol.htm]. Вот еще и в исследовании Альфреда Баркова есть на нашу тему [http://flibusta.site/b/177695]. Вообще-то он больше по части булгаковской Маргариты, но походя разоблачил и нашу героиню. А вот и ''Приключения Буратино в семиотической перспективе или Что видно в скважину от золотого ключика'' Гудова В.А… [http://poetica1.narod.ru/sbornik/gudov.htm]Тут автор ваще – знает красивое слово "симулякр", хотя и сам из Свердловска.

Я только сказал бы, что они там сильно перебарщивают, особенно насчет того, что уже самое имя-де определяет героиню в девушки свободного поведения. Во-первых, по моему личному опыту у нас в студенческом эстрадном театре была одна очень симпатичная Мальвиночка из поволжских немок. Ничего такого за ней не наблюдалось, то есть, не больше, чем у других девиц на факультете. Не монастырь, все-таки, а общежитие химиков-технологов. А во-вторых, эта хамская гипотеза нацело опровергается политической историей 80-х годов ХХ века, когда старый британский лев наглядно продемонстрировал развязной аргентинской хунте, что у него еще сохранились клюв и когти. Дело как раз было, если кто не помнит, именно из-за Мальвинских, или еще говорят, что – Фольклендских островов. А острова в честь, так сказать, лоханок не называют, сами понимаете. Три рубля – и будь здорова, а никакие не архипелаги. Так что, не надо нам подбрасывать такие намеки, порочащие юную актрису-надомницу.

Итак, будем считать проблему Мальвины разрешенной в первом приближении и подумаем об истинной загадке Золотого Ключика. На мой взгляд, она вот в чем – а кому, собственно, принадлежит то, что скрыто за дверцей с нарисованным очагом? По факту завладели сокровищами Буратино, Карло и примкнувшие к ним юнайтед артистс. Что это оказалась большая механическая игрушка – тут, конечно, сказывается механическое отделение санкт-петербургской Техноложки, где автор просидел некогда четыре года. Такой уж век, недаром шестерня и ременная трансмиссия стали как бы символами индустриальной эры. Чарльз Бэббидж и леди Ада Лавлейс, если помните, строили на этих элементах железный компьютер и чуть было не преуспели. Да представьте себе хотя бы радиоприемник двадцатилетней давности – как там делались настройки? Правильно, именно ременной передачей с такой толстенькой капроновой лесочкой. Либо пластмассовой зубчатой парой. Кто разбирал – знает.

Ну вот, значит, получили они эту кучу металла и счастливы. Напоминаю – сказка вышла в 1935 году. Год пуска Московского метрополитена. И вот еще ''на освободившихся от монахов полезных площадях Троице-Сергиевой Лавры начали работать цеха нового Загорского оптико-механического завода'' по выпуску биноклей, стереотруб и прочей, как сказал бы герой другого литпроизведения, аппаратуры. Таких-то сообщений – вообще навалом. СССР на стройке, сами знаете. ‘'Нам ли – Стоять на месте! В своих дерзаниях – Всегда мы правы! '' Ясно, что наш герой не будет, как какое-нибудь коллодиевско-диснеевское Пиноккио, мыкаться по фашистской Италии в поисках потерянной Mamma. Ему бы чего-нибудь пожелезней.

Постепенно все это поржавело и на сегодня более или менее ясно, что для счастья намного полезней владеть чем-нибудь таким кремниевым, а еще лучше – полезноископаемым. В идеале – чтобы мерилось на баррели. Хотя некоторые считают, что лучше всего – если приватизировать Большую круглую печать. Или хоть Малую. Тогда никто мимо тебя не проскочит, не хуже, чем в романтической сказке. То есть, плывут ли пароходы, летят ли летчики, бегут ли паровозы, маршируют ли пионеры – всякий обязан как-то отметиться, оказать конкретное уважение.

Но, вообще говоря, можно все-таки посчитать, что этот вот механический подземный театр "Молния" есть символическое обозначение именно, что подземных сокровищ. Золота. Скажем, для примера – хорошо изученного автором черного золота. Или голубого. Так вот – чье оно? Ну, одолели Карабаса, отняли у старика. Но мы-то с вами точно знаем то, о чем граф Толстой мог только мечтать. Что диалектическое развитие на акте экспроприации буржуя не заканчивается. Что еще вполне может придти и реституция. Не об этом сейчас разговор. Разговор о том – кому по исторической справедливости должна бы принадлежать природная рента, связанная с этими самыми подземными сокровищами? Но этим наболевшим вопросом мы займемся, коли вспомним, при нашей следующей встрече.

СТРАСТИ В КАЛАБУХОВСКОМ ДОМЕ

(За страницами булгаковского "Собачьего сердца")

Пес холодный – пес безродный…

Ал. Блок, "Двенадцать"

1.Старые знакомые

Начинается наше знакомство однажды ночью в коммуналке на Тверском бульваре. Укрывшись за шкафом, чтобы не будить жену и сынишку, я читаю на белой эмали холодильника "Саратов" расплывающийся текст. Почему так? Потому, что мне на двое суток дали микрофильм с запрещенным Булгаковым. То есть, вообще-то он уже не запрещенный, Булгаков. Еще в студенчестве прочитаны "Жизнь господина де Мольера", "Белая гвардия" и "Записки юного врача" в синеньком однотомнике. Потом был "Театральный роман", проглоченный в случайно попавшемся под руку журнале. И главное – сшитый из выдранных листов двух номеров "Москвы", ноябрьского и январского, роман о пророке, дьяволе, довоенной Москве, несчастных и счастливых влюбленных, потешных писателях, чиновниках, гэпэушниках и неукротимой парочке Бегемот-Коровьев. Добрые люди, кто при чеках, могут уже купить в "Березке" толстенький томик с полным текстом, где есть про пожары в "Торгсине", полузабытом предшественнике этой самой "Березки", и в доме Герцена, что в ста метрах от нашего подъезда, сразу за Театром имени Пушкина. А во МХАТе, новое здание для которого строится напротив нас через бульвар, пару раз в месяц – возобновленные "Дни Турбиных". Молодые актеры Абдулов и Борзунов в пересменку выходят вечерами на сцену с николкиной гитарой и поют песенку о летних съемках и веселых юнкерах.

Но вот такого в продаже не найти, даже и за внешпосылторговские чеки. Белый критик в предисловии к рижскому изданию 35-го года заверяет своих читателей-эмигрантов, что булгаковские повести – "лучший способ понять фантастичность советской жизни". Мечется по крыше, в бесплодной надежде спастись от наваждения, делопроизводитель Главцентрбазспимата, чуковской сказочной толпой надвигаются на столицу огромные страусы, крокодилы, удавы и московские улицы панически пустеют с запада на восток, как в рассказах переживших про шестнадцатое октября сорок первого. Воскресший Павел Иванович Чичиков дурит комиссаров, как дурил николаевских провинциальных служак, Аннушка первый раз в своей жизни мыслит: "Люди мы темные. Учить нас надо, дураков…", китаец-пулеметчик за мгновение до смерти вспоминает красивое русское слово "премиали". И наконец, в третьем уже часу, после того, как раз десять приходилось выключать детский, никак не рассчитанный на такое интенсивное и нестандартное использование, фильмоскоп и стирать со стеклышка капли конденсата… Вой вьюги в подворотне на Пречистенке, боль и тоска пропадающего ошпаренного пса и божественное явление господина в шубе с кульком колбасных обрезков. И на одном дыхании до конца, до последнего преданного взгляда Шарика на мурлыкающего из "Аиды" человека. С тех пор и живут вместе с Робинзоном, Тилем, Воландом, Базаровым, Йозефом Швейком, Остапом Бендером и еще парой десятков таких же вечных спутников насмерть впечатанные в сознание, да, наверное, уже и в подсознание тоже, эти двое – пес и профессор.

А потом еще был фильм. Я, вообще говоря, насчет кино и телевизора не очень, тем более, что все предыдущие булгаковские экранизации, кроме разудалого гайдаевского "Ивана Васильевича" и гениальной, совершенно антологической, сцены игры в девятку Евстигнеева и Ульянова… "Ты азартен, Парамон!", как-то не особенно отложились. Да и на Таганке… Все это очень мило, и условно голая Нина Шацкая на маятнике над зрительным залом, и забавные хулиганские выходки Славиной-Азазелло… но у Любимова бывает и покруче. А это – две серии перестроечного фильма – улеглось в девятку. И типажи, и псина, и монтаж с хроникой, и музыка, и великолепный Преображенский-Евстигнеев. И момент выхода на экран.

Мы-то как раз дня за два до того делили хорошую премию за внедрение на самотлорском газлифте. Я завлаб, руководитель работ – естественно, что имею желание стимулировать именно тех, кто крутил вентили, отбирал пробы и протаптывал тропинки в снегу. Но – демократия! Тем более, я и сам пишу в нижневартовской городской газете статейки в "межрегиональном" духе и вот только стал кандидатом в совет трудового коллектива филиала – так надо быть последовательным. Собрал я своих трудящихся, начали обсуждать. А профоргом у нас была такая Светочка Самигуллина, хорошая старательная девушка, волжская татарка родом из Ферганы. Вот она и вышла с контридеей – поделить поровну на всю лабораторию, в смысле, пропорционально окладам. Переговорила ведь она меня, трудящиеся почти все за нее. Я, конечно, могу и теперь сделать, как считаю нужным – но как-то плохо вяжется с привычным образом демократа и чуткого руководителя. А-а, хрен с вами! Ваш верх! Всего-то и позволил себе, что в заключение двухчасовой тяжбы сказать: "Я, конечно, против, но большинством голосов прошла модель Самигуллиной-Шарикова. Так, значит, и будем делить". То-то она на меня дулась после того, как в субботу-воскресенье все посмотрели кино и познакомились с персонажами. Надо к этому сказать, что за последовавших два года моего председательства в избранном невдолге СТК таких я насмотрелся трагедий и сражений по разделу премий, путевок и дефицита – не только нам со Светкой, но, пожалуй, и Шарикову со Швондером выжить было б непросто.

2.Квартет

Ну, однако, тут не о нас с ней речь. О булгаковских героях. Повесть держится на четверке Шарик-Преображенский-Борменталь-Швондер. Важны для повести именно отношения между ними. Прочие персонажи хоть и колоритны, но – ландшафт. Эта узкая компания сразу разбивается на две пары взаимной ненависти. С первого укуса и до "маленькой белой подушки" в конце Борменталь и Шариков живут "как кошка с собакой". Автор и сам несколько посмеивается по поводу их жуткой вражды, и нас с вами к этому, в общем-то, приглашает. Вспомните хотя бы обучение бывшего пса правилам хорошего тона за столом. Не на этой вражде стоит сюжет, но при желании можно было бы найти для нее по крайней мере два неплохих объяснения. Первое – историко-этнографическое. Фамилия Борменталь общественностью перестроечных времен воспринималась довольно часто как еврейская. Ну, у кого что болит… Автор же однозначно представляет своего героя как обрусевшего немца из служилых. "Отец был судебным следователем в Вильно". А поиски корней вражды слободских к немцам, как самым исполнительным агентам правительственной вестернизации, поведут нас пожалуй, через бажовские патриотические сказы, лесковский "Железный характер" и некрасовского Савелия, богатыря святорусского, что "в землю немца Фогеля Христьяна Христианыча живого закопал…", к вполне реальным московским и петроградским погромам августа 1914-го, холерным бунтам XIX века с убийствами докторов-немчуры, Емеле Пугачеву, который, уже убегая от Панина, повесил случайно встреченного в степи астронома Ловица "поближе к звездам". И, пожалуй, до Стрелецкого бунта.

Второе объяснение этой взаимной нелюбви в пятом пункте не нуждается. Обыкновенная ревность. У обоих есть некоторое основание претендовать на особые отношения с Преображенским. И у любимого ученика, и у нелюбимого, да еще и не совсем естественного, отпрыска. Отношения ассистента и профессора здесь потеплей, чем у Персикова с Ивановым, может быть, это и помогло обоим выскочить из неприятностей. Отношения же между Франкенштейном и его чудовищем в этой повести могли бы составить глубокую загадку – если бы не венский коллега. После изобретения эдипова комплекса никакие выходки Шарика от демонстративной охоты на соседских кошек до, назло "папаше", скоропалительной женитьбы, не позволят скрыть от нас его болезненную любовь-ненависть к своему создателю. Эта любовь не особенно взаимна. К Шарику-собаке, "до" и "после", Филипп Филиппович относится вполне человечно, не жалеет для него ни ласки, ни тепла, ни колбасных обрезков. Вот в промежутке… То есть, я на его месте, наверное, еще бы и не так. Но, все-таки, и герой Мэри Шелли, и уэллсовский доктор Моро хоть как-то осознают некоторую вину перед своими созданиями, цену своих трагических экспериментов. И платят за них под конец своими жизнями.

В полном отличии от хозяина квартиры в калабуховском доме. До того он у нас белый и пушистый, до того безупречный, что вполне подошел для главного Мифа Перестройки. Если Миф Коммунизма со своими Павками и Павликами к тому времени обрыд уже всем до полной тошнотворности, то "Собачье сердце" мгновенно стало могучим оружием демократии, не хуже, чем булыжник у шадровского пролетариата. Обвинение в "шариковщине", сразу заставляло оппонента, за характерным исключением безбашенного Виктора Анпилова, начинать оправдываться. По прошествии времени оказалось, что отъем и раздел привилегий партократов большого эффекта сам по себе не дает, если при этом не начать работать, а продолжать замену работы ее, даже и очень похожей, имитацией. Нынче вся надежда на отъем у олигархов волшебной природной ренты и тоже ее раздел по-честному. Но и при этом энтузиасты дувана от родства с Шариковым все-таки стараются откреститься.

К Булгакову тут, как мне кажется, больших претензий быть не может. Все-таки, ни Шелли, ни Уэллс в реале со своими монстрами не встречались и представить себе ситуацию их прихода с обыском и изъятием по британской вольности жизни смогли бы с очень большим трудом. Жизнь в вечной надежде, что, во-первых, не заметят и дадут существовать и писать, а во-вторых, оценят талант и старательную демонстративную искренность и, с вершин власти, разрешат – опять-таки существовать и писать… Ну, не может такая жизнь не способствовать черно-белому восприятию ситуации!

Если говорить об отношениях между нацменами нашей чудовищной истории – Борменталем и Швондером, то, в общем-то, они взаимно друг-другу никто, ничто и зовут никак. Если они конфликтуют – то чисто функционально, без особой страсти, просто так, как собачились между собой все советские люди. Что до пары Шариков-Швондер – что же можно прибавить к предсказанию Филипп Филиппыча: "…если кто-нибудь в свою очередь натравит Шарикова на самого Швондера, то от него останутся только рожки да ножки"? Это, как известно, и произошло в исторически небольшие сроки.

3.Скованные одной цепью

В нашем полном графе остается одно-единственное ребро. Но, пожалуй, самое интересное. Во всяком случае, для меня. Запредельная, зоологическая ненависть, вспыхнувшая с первой встречи между профессором и функционером, прямо таки выпирает из обстоятельств сюжета. Ну, допустим, мелкая партийная сошка, деклассированный и денационализованный люмпен-бюрократ искренне ненавидит гениального хирурга за его таланты, глубокую культуру, мировое научное значение, умение правильно закусывать и семь комнат. Ничтожество и должно ненавидеть гения. Но ведь встречные чувства совершенно зеркальны! Великий ученый не презирает председателя домкома – он его совершенно искренне терпеть не может всеми силами души и, несомненно, удавил бы немедленно, если б мог. Что-то тут не так. Это противостояние попросту уравнивает оппонентов, что противоречит их очевидной несоизмеримости.

Видимо, чтобы разобраться в этом, надо чуть упростить задачу. Каждый из этой пары имеет два измерения – личное и социальное. Преображенский талантлив – и он из духовного сословия. Швондер бездарен – и он ассимилированный, во всяком случае, сильно ушедший от штетла, еврей. Остальные обстоятельства – следствия из этих исходных. Для талантливого поповича в начале ХХ века роль профессора, тем более, по медицинской части достаточно естественна. Еврей из обрусевших без особых способностей в ту же пору – почти наверняка партийный активист. Но такие сочетания социального и личностного не могут же быть единственно возможными. Личный опыт второй половины того же века как будто подсказывает, что было проще встретить сочетание профессора, скажем, Шапиро и секретаря парткома Дьяконова, чем наоборот. Вряд ли природная талантливость так уж сильно зависит от сословия или национальности. Трудовая мораль, жизненные цели – да, а способности не очень. Так если у нас не получается понять причину обоюдной ненависти Филипп Филиппыча и его врага на уровне личных данных, может быть, есть смысл поискать в их родовой принадлежности?

Мне недавно довелось прочитать в Сети кое-что ''В защиту Швондера''[http://www.berkovich-zametki.com/Nomer30/London1.htm]. Статья, в общем, достаточно разумная и почти до самого ее конца взвешенная, хотя и далекая от олимпийской беспристрастности. Совершенно явно, что ее автор своего подзащитного глубоко презирает. За то, что тот отказался от родной еврейской культуры и не освоил высот русской, той культуры, которую адвокат Швондера, несомненно, продолжает потаённо и болезненно любить в своем нынешнем средиземноморском далеке. За то, что служит хамской власти и сам хамит, где только может. За претенциозную необразованность и топорный язык доносов. Но находит ему некоторое оправдание в условиях окружающей среды, антисемитизме старой России, да, отчасти, и новой. Все это так – но в отсутствии своего "кровника" преддомкома будет выглядеть, как боксер или танцор, исполняющий все движения без партнера. То есть, как безумец-лунатик, которым его, все-таки, ни Ф. Ф. Преображенский, ни М. А. Булгаков не считают.

4. На тропе вестернизации

Я попробовал представить этих персонажей на историческом ринге так, чтобы вывести за скобки величие одного и и явную бездарность другого, посмотреть не на скаляры, а на направления векторов. Несколько неожиданно для меня оказалось, что это, все-таки, опять игра на четверых. А полем для нее служит история российской вестернизации – то есть, те три века России, которые связаны с именем и реформами Петра Алексеевича Романова. Эти реформы не только вывели страну на передний мировой план ценой жутких страданий, лишений и психологического шока всех сословий Московского царства – от бояр до мужиков. Они привели к глубокому внутреннему расколу нации на вестернизованное дворянское меньшинство и традиционный мир податных сословий. В результате разница в миропонимании какого-нибудь образованного "лишнего человека" и его крепостных или заезжих купцов была побольше, наверное, чем сегодня у русскоговорящего академика Гинзбурга и ортодокса в квартале у иерусалимской Тахана Мерказит. Расколу этому положил начало еще отец Преобразователя прилаживанием церкви по-быстрому к служебным нуждам будущей империи. Правда, даже самые непримиримые защитники традиции его пока Антихристом не называли, оставив это имя для первого российского императора, втащившего насильно страну и особенно ее правящий класс в XVIII век из евразиатского полусна. От простонародья таких духовных переворотов пока не требовалось, от него на первый случай достаточно было тройных податей, каторжной работы в Воронеже и Питербурхе, да регулярной поставки пушечного мяса на царскую службу. Но зрелище казней на Красной площади было уж очень ярким, что и породило легенду о подмене в Зарубеже православного царя на "Сына Погибели".

Помимо прочего преобразования создали новые "экологические ниши" в обществе сверх традиционных ролей Воина, Жреца, Пахаря и Купца, которым соответствовали московитские сословия. Стали нужны Специалисты – врачи, горные мастера, архитекторы, поэты – славить взятие Хотина и добролюбие Фелицы, художники, музыканты… Чем дальше, тем больше количественно и разнообразнее по профилю. Со временем понадобятся и физики – изобретать дворцовый телеграф и гальванические мины, химики – раскрывать тайну бездымного пороха и доводить до правильной кондиции национальный напиток, юристы. Дойдет и до математиков – без них не посчитать разветвленные цепные реакции урана. Вот кем занимать эти вакансии? Получалось по обстоятельствам русской истории так, что сначала ниши импортированных "от немцев" специальностей занимали именно, что немцы. От механика Эйлера и до доктора Гааза – число их огромно и забыть об этом невозможно. Разве что в специфических условиях советской идеологической сферы времен Великой Отечественной войны. Тот самый Свердловск, где П. П. Бажов сочинял свои народные сказы о немецкой тупости и русской смекалке, основал-то все-таки генерал-маиор и горный инженер Вилим Иванович де Геннин. Но со временем потребность выросла, а импорт перестал ее удовлетворять, в большой мере потому, что стала возрождаться после затянувшегося на два века хаоса Германия. Трудолюбивым и карьеролюбивым парням нашлось много дела дома. Германский элемент остался очень заметен в сфере управления, как говорили тогда: "Если чиновник не берет взятки, значит – немчура". Но это были, в основном, не иммигранты, а свои же романовские подданные, балтийские немцы из Ревеля, Риги и Митавы. Именно из баронских фамилий остзейских провинций формировался в большой мере верхний слой управителей империи – обстоятельство, от которого исторические катаклизмы к нашему времени почти и не оставили следа, с характерным исключением для той единственной из структур старой России, которая ценой приспособления и усердного длительного служения безбожной власти сумела сохранить кадровую преемственность вместе со старыми костюмами и частью декораций. И даже пережить и эту свою хозяйку.

Тем временем оказалось, что нашелся для мудреных специальностей источник кадров внутри России. В университетских аудиториях становится все больше тех, кто пришел из духовных семинарий. Гаазы сменяются Мудровыми, Эйлеры Лобачевскими, Якоби Поповыми. А кем еще? Мужики бедны и неграмотны, дворяне непривычны к систематическому труду. А поповичи наследственно грамотны, закалены семинарской зубрежкой, в меру голодны и безмерно честолюбивы. Конечно, это все не абсолютно. Ломоносов из черносошных мужиков, Сеченов из дворян, основатель питерского Политеха Гагарин вообще Рюрикович. А то, что случается – "попов сын грамоте не умеет" – это еще князь Всеволод Новгородский записал, как один из четырех путей в изгои. Но как правило – работает. И вот на смену иностранным спецам разливается по Руси волна чиновников, врачей, писателей, профессоров из семинаристов. Советская историческая наука не прошла мимо этих процессов, только, по характерной манере замены терминов (говорим "Ленин", подразумеваем "партия" и т. п.) она все твердила о "разночинцах". Например, "литераторы-революционные демократы-разночинцы: Чернышевский, Добролюбов, Успенский, Некрасов". Какие, к дьяволу, разночинцы? Некрасов – дворянин, прямо из поместья. Те трое – поповичи, можно и в биографии не смотреть, достаточно фамилий.

Конечно, такое всегда кому-нибудь не по душе. От большого благородства и изысканности дворяне, быстро забывшие, как их до указа "О вольности…" потчевали батогами не хуже прочих, при любом удобном случае корят выходцев из "кутейников" запахом гороховицы и постного масла, не хуже, чем для их наследников любимой темой станет чеснок. Ну, это вполне естественно, при всей своей требовательности к манерам других, российские дворяне сами-то избытком хороших манер не особенно страдали. Может быть, и потому, что происхождение их идет никак не от рыцаря Роланда и даже не от древнерусского богатыря Добрыни Никитича, а, в большой мере, от Идолища Поганого. Похоже, несмотря на крещение, кое-что тут по наследству сохранилось. Что у духовного сословия тоже не все было медом намазано – это я вас лучше отошлю к некрасовскому попу из "Кому на Руси…". Но что бы то ни было, реального конкурента у этого кадрового источника в стране не находилось. Какое же другое из сословий Российской империи сочетает грамотность, традицию культа образованности, трудолюбие и страстное желание продвижения по социальной лестнице?

Ну, оказалось, что все-таки есть и еще. Когда начинались реформы, в конце XVII-начале XVIII веков, этой группы населения в России, почитай, и не было. А с разделами Речи Посполитой вместе с прочим сламом империи досталcя и миллион жителей штетлов, богатых, а в подавляющей доле нищих, евреев. Что удивительно, большинство взрослых мужчин тут знают свою, абсолютно непонятную приличному человеку, грамоту. Это тогда, когда у остальных народов империи грамотных от нуля у сибирских инородцев до гордых 6–7 процентов у немцев и поляков. Точных данных нету, но больше века спустя, еще в первую перепись 1897-го года оказалось, что в среднем по империи грамотность 29 % у мужчин и 13 % у женщин. Лично я тут большой личной заслуги или проявления особой одаренности тех самых местечковых жителей не вижу. Что до меня, то я больше верю не в одаренность отдельных людей или их групп, а в их заинтересованность в освоении тех или иных познаний. Хорошо известно, что лучшим способом стимуляции каких-либо умений является запись их как религиозной обязанности. Вот у индусов религия освящает секс – и эти народы добились в данной области несомненных успехов. Протестантизм делает долгом верующего среди прочего деловые достижения – результат налицо. У норманнов религиозной обязанностью мужчины было пасть в бою – тоже были заметные результаты в воинских делах. Для народа Книги религиозным долгом было изучение этой Книги – вот отсюда и грамотность, умение и привычка к освоению книжных премудростей, для большинства народов планеты в то время представлявшиеся полным изуверством.

Но это еще само по себе не дало бы карьеры в имперском обществе национальному и религиозному меньшинству, практически лишенному гражданских прав, с удовольствием унижаемому властями и болезненно воспринимаемому соседями других вероисповеданий. В конце концов, все деловые и официальные бумаги пишутся как раз слева направо – а этому в хедерах и ешивах не учат. Так бы и оставались Шмули и Шмерки в своих штетлах со своими толкованиями и комментариями, если бы не более или менее случайное совпадение. Век, в котором евреи попали под российский скипетр – это Век Просвещения.

5.Плоды Просвещения

До аннексии восточных кресов бывшей польской державы представления русского правительства о евреях больше были на уровне географических познаний старика Хоттабыча о плешивых людях и золотоносных муравьях. Ничего удивительного нет в том, что Фелица сразу же в душе своей определила новых своих подданных как закосневший в суевериях, но, однако ж, оживляющий экономику, восточный народ, который надо просвещать наравне с камчадалами и киргиз-кайсаками. В первую очередь, что вообще характерно для петровского и послепетровского прогрессорства, нужно их, евреев, переодеть из средневековых лапсердаков во что-то более современное, чтобы радовали глаз. Тема о "врагах Иисуса Христа", так волновавшая тетушку Елисавету почти наравне с удачей в "фараон" и физическими возможностями придворного певчего Разумовского, корреспондентку Вольтера и Дидро, кажется, трогала не очень. Разумная образованная немецкая девушка, ровесница Лессинга. Разумеется, тема об евреях никак не была для нее главной, и так дел хватало – то турки, то шведы, то "маркиз Пугачев", то в Париже революция. Надо заселять Новороссию, учреждать губернии, насаждать искусства и науки. В общем, великая императрица по этому вопросу оказалась на практике на уровне своей "стаи орлов". Как сказал бы В. О. Ключевский: "Факт места оказался сильнее, чем идеи века". Сначала под их нажимом она отказалась от идеи дозволить иммиграцию, потом подписала, похоже, что без особого желания, указ о "Черте". Вообще, если кому интересно, именно на тему "Екатерина и евреи" когда-то появилась прекрасная популярная статья в известном соловейчиковском издании "Первое сентября" [https://his.1sept.ru/2004/03/8.htm].

Для нашей темы тут важно то, что эта община, так же, как, скажем, русские христиане старого обряда, была поставлена в условия дискриминации, но, все-таки, не полного геноцида, и при этом делались исключения для тех, кто, по мнению правительства, был достаточно вестернизованным и полезным для страны. В первую очередь, ограничения сразу снимались для выкрестов. Как раз для польских евреев тут большой новости не было. В стародавние времена Речи Посполитой для таких сразу полагалось зачисление в шляхтичи. Помните у Мицкевича: "В гербе у пана крест – в роду у пана выкрест"? Но это ведь еще не всякому, даже если он в соответствии с духом времени не верит ни в бога, ни в черта, карьера важнее полного разрыва с традициями и родней. Однако, жить за пределами черты оседлости можно еще и тем, кто прошел порог без окунания в купель, просто по своей ценности для государства: ремесленникам, солдатам и их потомкам, купцам 1-й и 2-й гильдии. И еще тем, кто получил высшее образование на современный, западный манер.

Ну и что? Любому, кто сумел стать врачом или юристом, тогда гарантировалось очень заметное повышение социального ранга. Тем более, из нацменов. Кадровый голод. Ну, действительно, очень уж высокие требования к квалификации людей стала предъявлять шагавшая по Земле промышленная революция. Поэтому и произошла она в первую очередь в Англии и Шотландии, передовых по части народного образования. Так что евреи тут не имели, конечно, никаких преимуществ ни перед титульной нацией, ни перед другими инородцами. Скорей наоборот. Знаменитого художника из армян навряд ли стали бы выселять из Москвы полицейским постановлением. Но доля сынов "Черты", получавших современное образование, росла намного быстрей, чем у других общин. Так что то же самое правительство, еще недавно загонявшее жиденят в имперские школы насильно, вдруг спохватилось и стало возможности получения знаний административно ограничивать. Толку в конце-концов это, все-таки, не дало, как и вся остальная лихорадочная деятельность по "подмораживанию России". Именно тогда, когда Власть и Династия из двигателей, пусть насильно, но толкавших страну по пути прогресса, превратились в тормоза, в период от Первого Николая до Второго – тогда у них все и перестало получаться, начиная падением Севастополя и до Цусимы с Мазурскими болотами. Во всем, не только в еврейском вопросе.

Мне кажется, хоть я в этих делах совсем не специалист, что кроме очень важных исходных позиций, всеобщей грамотности и культа Книги, решающую роль тут сыграли внутренние процессы, происходившие в еврействе. То есть, Гаскала, еврейское движение Просвещения, пошедшее навстречу вестернизации. Тут, как кажется, есть некая аналогия с происходившей тогда же модернизацией Японии. Ну вот, рассудите сами. Конечно, техническое, и в первую голову военно-техническое, превосходство европейской цивилизации к середине XIX века стало ясно для всех на свете, исключая разве таких исключительно заторможенных субъектов, как суданские махдисты, китайские "боксеры"-ихэтуани и московские славянофилы. Отсюда и встречные модернизации на манер петровской – в Египте, Турции, Сиаме, Гавайях, когда местные начальники торопятся провести вестернизацию, хотя бы обучить своих воинов ходить строем, пока за это не взялся английский или французский колониальный губернатор. Но ведь нигде такое мероприятие не удалось так, как в Стране Восходящего Солнца, сумевшей на этом выйти в великие державы наравне с европейскими. Похоже, это потому, что к в том же направлении шло внутреннее развитие страны в ходе ее истории и особенно в последние годы изоляции. Заглянуть хоть в гончаровский "Фрегат "Паллада" – у автора нет ни малейшего сомнения, что островитяне сами жаждут открыться, принять западные науки и умения, только побаиваются своих старых начальников, как грозную бабушку, до самой своей смерти удерживающую староверческую семью от открытого принятия новомодных обычаев. Особенно трогательно выглядит страница, где фрегат идет проливом мимо островов Чусима, на борту И. А. Гончаров, смотрит и мечтает, какая тут со временем будет напряженная деятельность, корабли, европейские фактории и т. д… Жизнь будет бить ключом. Вот уж, действительно, напророчил.

Так и произошло, не из страха же, на самом деле, перед четырьмя "черными кораблями" коммодора Перри открылась миру будущая родина "Тойот" и "Панасоников". Просто, как поет модная певица – "Девушка созрела". Так же, на мой дилетантский взгляд, дело обстояло и с вестернизацией европейского еврейства. Цыган, скажем, тоже пытались оевропеивать. И что? А вот из гетто пошел мощный поток навстречу, к участию в жизни и культуре стран обитания. В том числе и из местечек бывшей польской республики, пребывавших к тому времени под романовским скипетром. Вот и получается, что именно в этих двух случаях эффект от прогрессирования оказался настолько высок, что неприятно удивил прогрессоров.

Холокост и Хиросима, как будто, не свидетельствуют в пользу выбора, сделанного этими двумя народами. Не мне судить, но цыган не спас же их отказ от культурного сближения с немцами и другими народами Европы. Армяне в 1915-м стали жертвой геноцида, вызванного войной двух чужих для них и не особенно удачных вестернизаций. В самом конце ХХ века в районе Великих африканских озер люди среднего роста устроили Жакерию против высокорослых. Погибло около миллиона тех и других, а заодно, по-видимому, полностью исчезли жившие в джунглях малыши-пигмеи. При том, что по части европейской культуры в тех местах известен, в основном, автомат Калашникова. Кампучия, Биафра… да мало ли. Тут важно попробовать человеческой кровушки. Нет такого впечатления, что нацисты и их местные дружки оставили бы в живых совсем не европеизованных, традиционных до полной средневековости североафриканских или кавказских евреев. А в Дрездене жертв было, наверное, не меньше, чем в Хиросиме. Люди есть люди, заповедь "Не убий" соблюдалась и соблюдается ими не особенно старательно.

Но мы что-то далеко ушли от второго подъезда калабуховского дома на Пречистенке. Вернемся.

6.Конкуренты

Вот, значит, и нашлось еще одно сословие, кроме поповского, что умеет читать, знает сызмальства книгу, что характерно – в основе ту же самую, и, значит, тоже может составить некоторую конкуренцию. Именно сословие, что такое национальность в ту пору понимали не особенно, смотрели на вероисповедание, а в смысле положения в обществе, конечно, евреи были именно сословием, наряду с купцами, крестьянами, дворянами, кочевыми инородцами и прочими. Причем конкуренция получалась практически во всех областях деятельности, где раньше такого не бывало и соревноваться приходилось больше со своим братом-семинаристом. Ну, дворяне, так у них, по вольности дворянской, становая жила хлипкая, они больше годятся в лишние люди. Главным образом появление нового контингента было заметно, конечно, в "свободных профессиях". На кафедре, в адвокатуре, во врачебном кабинете, в революционном кружке, в газетной редакции, в студии художника. Везде евреев, как крещеных, так и оставшихся при вере предков, все больше и больше. Процесс этот очень известен, так что я и примеров приводить не буду, оставляя это на самостоятельное задание вдумчивому читателю. Хватит одного. У российской дооктябрьской науки было два нобелевских лауреата, оба по физиологии и медицине. Иван Павлов и Илья Мечников.

Ну кто ж любит лишних конкурентов? Да еще и сильно отличающихся от тебя по, как теперь говорят, бэкграунду. Вне зависимости от того: выкрест, правоверный еврей или вообще атеист, с акцентом или без. Тут и камня не кинешь за такую нелюбовь. Тем более, все нужная риторика и элоквенция к тому времени отработана до подробностей на процессе "обрусения", патриотического выживания из академий и других мест конкурентов-немцев. Конечно, Преображенский – достойный человек, интеллигент, профессор, очевидно, что Московского университета. Москва же – не Киев, хоть и родной для нашего автора, но уж очень провинциальный, с давних времен (и по наши с вами) помешанный на национальной теме почти как Кавказ. Там, в Киеве, профессор медицины мог при исполнении обязанностей в судебном заседании немножко подедуктировать насчет "крови в мацу" и потом очень удивляться, почему это многие коллеги вдруг перестали подавать ему руку.

Не сомневаюсь, что в сознание Филиппа Филипповича не могли просочиться подобные идеи, мы его с вами неплохо узнали за эти три месяца эксперимента с гипофизом. Но вот в подсознании как-то могла сказаться вышепомянутая конкуренция? А тут возьми и случись некоторые события на государственном уровне. Кроме известной пропажи калош произошло еще и то, что дискриминация "людей Черты" отменена, ну, во всяком случае, пока что ее возвращение предсказать очень трудно. Но на территории бывшей Золотой Орды совсем без запретов жить нельзя – очень быстро были введены новые ограничения. Как раз для тех, кто из дворянского или духовного сословия. Одно, что грабанули. Как написал тогда известный публицист: "Представление окончилось. Публика встала. Пора одевать шубы и возвращаться домой. Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось". Шубу-то, допустим, лично наш герой, в виде исключения по поводу мужских желёз и сохранил, отделавшись теми самыми калошами.

Но почитайте хоть бы рассказы знаменитого актера Евгения Лебедева о тех унижениях, через которые пропускали государство и общественно активные сверстники поповских отпрысков в энтузиастическое предвоенное время. Уверяю вас – не позавидуете этим жертвам "шестого пункта", даже если и самому пришлось-таки в более поздние времена хватануть шпицрутенов из-за "пятого". Оно ведь так – раз изготовленные и примененные против кого-нибудь пыточные инструменты никуда не деваются, продолжают тянуться к ранам, чтобы испить не той, так другой кровушки. Ну, а к "поубивать докторов" от холерного 1830-го до параноидального 1953-го почему-то в Восточной Европе всегда было особое пристрастие. То-то и у Булгакова вылезло это отражение народной мечты в "Роковых яйцах" в образе "человека, на обезьяньих кривых ногах, в разорванном пиджаке, в разорванной манишке, сбившейся на сторону". Это, конечно, не такое уж частое явление, чтобы "раскроили голову", да и данный конкретный случай все-таки не репортерский факт, а научно-фантастическая художественная деталь. Не такая, правда, и фантастическая, если подумать.

Вот эта-то атмосфера социальной истерии очень видна в нашей чудовищной истории. Не только в поведении Швондера – никто из персонажей, кроме, пожалуй, пышущей жизненной энергией Дарьи Петровны (ах, хороша Нина Русланова!) и ее кавалера-пожарного, не ведет себя так, как он вел бы в более спокойном и гармоническом обществе. Не дай Бог жить в такое время. И наше-то не подарок, а уж то… Мне как-то всегда немного казались сомнительными тютчевские строчки: "Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые – его призвали Всеблагие, как собеседника на пир…" Хорошо, думаю, наблюдать европейскую революцию с русским диппаспортом в кармане и лично своим сельцом в Орловской губернии. Или, наоборот, осматривать строительство Города Солнца в отдельно взятой стране по методу Бернарда Шоу и Ромена Роллана из окна салон-вагона. Аборигенам приходится несколько покруче.

Легко могу представить себе, что те эмоции, которые профессор Преображенский никогда не позволил бы себе адресовать своим коллегам-неарийцам, с тем большим накалом прорываются у него по отношению к неталантливому, да и просто глуповатому активисту из бывшей саблинской квартиры. Нельзя же равнять Филиппа Филипповича с нынешними энтузиастами, по удачным знакомствам, крепкой заднице и правильной анкете добывшими в позднесоветское время себе вожделенный ВАКовский диплом, а нынче пребывающими в вечной обиде, отчего в нынешние времена эта бумага не дает той надежной ренты, которую успешно получали их родители и/или шефы? И страстно ругающих за это – нередко, сами понимаете, кого? Но к этой публике мы еще вернемся еще через страничку. И на них, пожалуй, и закончим наши несколько затянувшиеся рассуждения.

А сейчас хотелось бы понять – ну, если я прав, и страстная ненависть профессора к партийцу есть сублимация реальных отношений конкуренции, то и что? Что мне – легче от это стало? Да, пожалуй, что и легче. Все-таки, такие рациональные корни иррациональных по первому впечатлению страстей вносят в мир несколько большую объяснимость. А я лично очень не люблю бессмысленную злобу – мне кажется, что она еще хуже, чем осмысленная. Сатана скрывается за иррациональным, он боится света Разума. Недаром нацисты и многие другие из его порождений первым делом начинали твердить о Крови, Почве, Зове Расы и прочих лишенных особого реального смысла симулякрах. Дополнительно к этому, что характерно, часто появляются у тех же людей светлые мысли о пришельцах, наследии Лемурии и Атлантиды, Вельтайслер и прочий бред уже общего характера.

Всё – кто так начал объясняться, тот уже неспособен уживаться в мире нормальных людей и идей. Значит, можно опасаться, что для ликвидации этого бунта умалишенных могут понадобиться четырехмоторные бомбардировщики и танковые дивизии. Без чего, конечно, желательно бы обойтись. А там, где есть реальные интересы и противоречия, всегда остается возможность договориться, найти разумные компромиссы без разрушения городов и гибели людей.

7.Дети Шарикова

И потом, дальнейшая история нашей Родины всяко решила кадровый вопрос по научно-технической и культурной части совсем иначе. Вы же помните, что в нашей повести мы выделили четыре персонажа, как-то связанные с этой темой. Действительно, в разное время в этих областях наблюдался явный перебор по сравнению с процентной нормой то немцев, то семинаристов, то евреев. Однако, настали дни и для люмпенов, потомков горьковских босяков, блоковских урок и шолоховского Щукаря. Я последние годы в Москве прожил по обстоятельствам жизни в совминовском доме в Безбожном, ранее и после – Протопоповском переулке. Как говорил мой сын: "Кроме тебя, писателя Богомолова и хоккеиста Старшинова больше в доме простых людей нет". Действительно, полный дом министров и замминистров СССР. Но к этому моменту в связи со сменой правящей элиты и вообще названия государства, все они либо не у дел, либо сильно приземлились. Конечно, бывший замминистра культуры, тот самый, что удавливал "Табакерку", обязательно кандидат искусствоведения, а бывший нефтяной министр – то же самое по техническим наукам, хоть и с уравнением Бойля-Мариотта не особенно в ладах. Ну да кулаком по столу стучать – особенные уравнения были не нужны. Так вот, в период вынужденного простоя все эти начальники любили поговорить о своей судьбе – тоже ведь люди!

Мне не до них, но тесть-пенсионер общался регулярно, когда и в квартиру приводил. Была у всех этих посетителей любимая фраза: "Только, мол, при советской власти я мог стать… ну, у каждого свое: министром, замминистра, главным редактором, доктором наук – нужное подчеркнуть". Посмотришь – а и вправду! Больше, пожалуй, нигде, даже в Папуасии. Вот мне и кажется, по тем многочисленным ученым советам, коллегиям, торжественным заседаниям, совещаниям, штабам, техсоветам и прочим толковищам, на которые пришлось за жизнь насмотреться, что в позднесоветское время во всех этих научных и, да и вообще государственных президиумах сверхквотное количество, сильно превышающее средний процент по стране, было, пожалуй, от наследников П. П. Шарикова. Так оно как-то накапливалось, накапливалось – да и перешло в качество. Собственно, профессор Преображенский примерно это и предсказывал. А у Шарика ведь старые революционные традиции. Это у Булгакова он такой аполитичный поначалу. А при самом первом появлении, еще у Блока А. А., он сразу все правильно понял, без всякого Швондера, и увязался за теми двенадцатью орками. С Октябрьских еще дней!

Хорошо бы еще сказать, что и шариковский период в истории наших науки и культуры закончился, новый какой-то открылся кадровый источник. Но пока не проглядывается. А чего не вижу – о том и врать не буду.

Есть, правда, версия, что сегодня люди идут, имея в виду будущую работу в стране, только лишь в юридические вузы. Там, дескать, да – разово полученный документ обеспечивает надежное будущее без особого трудового перенапряжения. А в прочие заведения, требующие сколько-нибудь серьезной учебы, идут, якобы, только имея целью дальнейшую эмиграцию и работу по ту сторону нулевой изотермы. Не хочется думать, что это так. Потому, что это означало бы – крахом закончился не только семидесятитрехлетний ленинский эксперимент. Это значило бы, что не выдержал испытаний и умер под трубы и литавры трехсотлетних юбилеев эксперимент, начатый П. А. Романовым. Чего, если по правде, очень не хотелось бы. После таких-то трудов и страданий – и чтобы все оказалось занапрасно.

ДЕЛО О РЫБЬЕЙ ЧЕШУЕ

(Опыт технологического анализа поэмы Гоголя "Мертвые души")

Спор-то о Гоголе давний. То ли он, действительно, критический реалист, гневно разоблачает николаевскую российскую действительность, так, что всяким Рахметовым-Базаровым осталось только приговор в исполнение привести, то ли этого ничего никогда не было, никакой ревизор в жизни никуда не приезжал, а это всё только символические обозначения страстей человеческих, типа, как в "Синей Птице". Так вот и представляешь себе, как Ляпкин-Тяпкин или Держиморда ломают пальцы и бросают отломанные в публику. Заместо метерлинковского Сахара. Тем более, голова-то этого самого сахара там таки имеет место в Четвертом Действии, Десятом Явлении.

Так вот: не то – суровый реалист, матерый человечище, критик крепостной реальности, не то – фантаст, визионер, сроду этой реальности не видавший, свободный художник, типа Пелевина после двойной дозы мухоморов. Но все сходятся на том, что очень любил макароны.

Вот это меня, в основном, к нему и привлекает. Конечно, между Гоголем Н. В. и Похлебкиным В. В. пытались и другие люди на продовольственную тему высказаться, ну, там, Островский А. Н., Гиляровский В. А., Чехов с Булгаковым, Вайль с Генисом, Микоян с соавторами. Но – не каждому дано! Это дело, как секс, требует любви, знания технологии и некоторой опытности, типа, как Иосиф Виссарионович учит, что "Кадры, овладевшие техникой, решают всё!" Так, как Николай наш Васильевич о кулебяке на четыре угла докладывает или, скажем, о пресном пироге с яйцом – нет, скажу я вам, чувствуется, что и есть приходилось не раз, и за приготовлением, по крайней мере, наблюдать, если не лично участвовать. Оно, конечно, если в такой пирог добавить еще и мелкорезаного зеленого лучку, так будет совсем запредельно – но надо же считаться с тем, что кулинария, как прочие искусства и науки эти два века на месте не стояла. Не укоряем же мы сэра Исаака Ньютона за то, что он умалчивает про общую теорию относительности?

Так что – лично я считаю Николая Васильевича в первых рядах русской литературы, непосредственно рядом с Вильямом Васильевичем. Но, конечно, на слово в нашем деле – никому! Вот он в недосожженной части "Мертвых душ" рекомендует нам некоего идеального русского помещика, именуемого К. Ф. Костанжогло. Ну, не мне требовать чистоты крови и непременного -ов в окончании. Вон, недавно обнаружилось, что известный русский патриот и ксенофоб Карем Раш на самом-то деле вовсе оказался русским патриотом Кавадом Рашем. Я же слова против не скажу, чем же он хуже Шoфаревича или Штильмарка?

Ну, да и бог с ними со всеми. Вернемся к Костанжогле. Конечно, по части художественной убедительности он не так далеко ушел от бабаевского председателя колхоза Тутаринова – так кто в своей жизни не лажался, тот пусть первый в Гоголя камень и бросит. Не я. Но сведения относительно него приводятся интересные. Гений – он и есть гений. Так все натурально излагает, когда и против собственной воли, что по портрету ангела, бывает, можно фоторобот в отдел особо опасных передавать. Вот и тут. Разошелся наш Костанжогло, тем более, автор с Чичиковым ему в рот смотрят, слушают, как Кашпировского, вот-вот рубцы рассосутся. Он им и изложил про источники своих доходов, расслабился, лишнее показал. Далее прямо по тексту и приведу, как Костанжогло сболтнуло, а Гоголь-Яновский записал и нам выложил:

Рыбью шелуху, например, сбрасывали на мой берег шесть лет сряду; ну, куды её девать? я начал с нее варить клей, да сорок тысяч и взял. Ведь у меня всё так. [Н. В. Гоголь. Повести. Пьесы. Мертвые души, М., "Художественная литература", 1975, стр.568].

Больше он к этой самой "шелухе", не возвращается, оставив Павла Ивановича, Николая Васильевича и читателей подоверчивей в восхищении перед его знаниями и умениями, уподобляющими его как бы инженеру Сайресу Смиту из "Таинственного острова". Мы с вами, однако ж, не столь доверчивы и, пока этот положительный персонаж продолжает вешать лапшу на уши своим гостям, мы все-таки задержимся здесь, на бережку и попробуем разобраться, в чем дело. Ну, во-первых, под "рыбьей шелухой" Гоголь имеет в виду, видимо, рыбью чешую, простим малороссу нетвердое знание русского языка. Сорок тысяч это, конечно, не прибыль, а суммарная выручка. А, впрочем, на зарплату он не разорялся – труд крепостной; дрова тоже не купленные, тогда-то и началось разорение русских лесов; продал, знамо дело, самовывозом, так что и транспортных расходов нет; за лицензию тоже не платил, разве что сунул Ивану Антоновичу, кувшинному рылу пару беленьких; НДС и налог на прибыль – да их и посейчас мало кто платит.

Можно, думается, использовать для расчета простейшую формулу

Д= Ц х Р х В х С х Ч/10^6 (1)

где

Д, тыс. руб – выручка Костанжогло

Ц, руб/пуд – цена рыбьего клея франко-берег

Р, тыс. пудов – количество рыбы за эти шесть лет

В, % масс – выход клея от потенциала при варке чешуи

С, % масс – содержание потенциальных компонентов клея в чешуе

Ч, % масс – доля чешуи в общей масе рыбы

Начнем с того, что же это за "рыбий клей" и из чего его делают. Это, действительно, клей из рыбного сырья, собственной статьи в энциклопедии либо толковом словаре он себе не заработал, я, во всяком случае, в Сети не нашел. Но известный эрудит, Горбатов XIX века, Владимир Даль несколько раз возвращается к нему в своем пояснении к слову "клей". Использование этой штуки чрезвычайно многообразно, от иконописи до виноделия. Мне лично ближе всего ее употребление в постной кулинарии вместо скоромного желатина. Есть еще и упоминания, якобы ханты раньше применяли этот клей для изготовления лыж, а кроманьонцы, буряты и толкиенисты – для сборки боевых и охотничьих луков.

Теперь – из чего? Есть такое научное слово – коллаген. Сейчас но часто мелькает во всяких шарлатанских статьях и проспектах. Вот это самое слово и вываривают из костей, чешуи, сухожилий и прочего. При варке нерастворимый в воде жесткий коллаген превращается в глютин, отчего продукт и мягчеет, даже я, старый, прожевать могу. То, что выварится: из скоромного – скоромный желатин, а из рыбного – постный рыбий клей. Самый лучший, оказывается, получается из внутренних стенок плавательных пузырей осетровых рыб. По Далю же клеиной именуется лист содранного с рыбьего пузыря клея. Белужий клей складывается по 15 клеин, севрюжий по 25, осетров по 20. Остается, правда, неясным, как осетр плавает дальше после этой увлекательной операции. Состоит этот клей из чистого коллагена, с XVI до XVIII века именовали его карлуком. Что было раньше – сказать не умею. Вон, академик Фоменко сотоварищи вообще говорят, что раньше ничего и не было.

А вот В. В. Похлебкин сообщает нам, что стоил этот самый карлук в гоголевские времена 370 рублей за пуд. Прямо скажем денежки хорошие, поскольку про икру тут же сказано, что она за пуд стоила 15 рублей. То есть, цены на этот продукт, по теперешнему сказать, как бы не повыше, чем на кокаин. Но… Цены-то мы под сомнение не возьмем, уж Вильям Васильевич свое дело знал туго. А вот насчет марки продукта позвольте усомниться. Такие дурные бабки стоил патриарший клей, высший разбор рыбьего клея. Более же низкие сорта клея делают из голов, чешуи, костей рыб. Что мы, собственно и расследуем. Думается, что цена такого низкосортного клея вряд ли выше четверти от цены экспортного "патриаршего".

Но давайте проверим. Оптовую цену по сортам для царствования Николая Павловича мне найти не удалось, но вот компетентный специалист Молоховец Е. И. сообщает для конца XIX века розничную цену рыбьего клея 5 руб. 50 коп за фунт., то есть 220 руб/пуд. Для сравнения, цена икры к той поре повысилась до двух рублей за фунт, то есть до восьмидесяти за пуд. Получается, что если по Похлебкину отношение цен клей/икра равно 25, по по Молоховец – оно снизилось до 2,7. Ну, прошло, конечно, больше, чем полвека, но оба продукта – рыбные, да и окружающей среды тогда в России все еще было в избытке. Дело, все-таки в том, что у первого речь идет о клеинах, отдираемых по средневековой технологии с плавательного пузыря визжащего и вырывающегося осетра, а у второй речь о продукте, вывариваемом из всякого дерьма в условиях первоначального капиталистического накопления. В куда уж рыбной Астрахани в 1896 году икры белужьей добыто 6 тысяч пудов, осетровой 7 тысяч пудов, севрюжьей 2 тысячи пудов, а вот клею рыбьего 227 тысяч пудов. Ясно, что не из осетровых пузырей этот клей добыт. Нынче процесс зашел уж совсем далеко. Если рыбий клей для реставрационных работ можно купить по 90 долларов за килограмм, то специальный обзор икорной коньюнктуры дает цены для Западной Европе и США не меньше полутора тысяч баксов за кило, а экспортную цену для России $600/кг. Правда, тут же сказано, что браконьеры продают по сто долларов, но телефон и факс, к сожалению, не приведены. Выходит, что дальнейшее развитие жизни привело то самое отношение цен клей/ икра в интервал от 0,9 до 0,05.

Значит, разделим молоховецкую цену на инфляционный коэффициент за полвека полтора, отношение розничной цены к оптовой примем два, отношение петербургской цены к франко-берег тоже возьмем два, с учетом блестящего состояния наших дорог, тем более в ту пору. Получаем:

Ц (оценка) = 220/ (2 х1,5 х 2) = 37 руб/пуд

Ну, возьмем сорок. Пошли дальше. Выходит, что Костанжогле для подтверждения его рассказа нужно произвести и продать не меньше, как тысячу пудов рыбьего клея. Оно и не так много, если считать на тонны. Всего-то шестьдесят одну. Но напоминаю, клей этот еще надо сварить. Дрова, оборудование, рабсилу, консультации технологов – это все в сторону. Дров в лесу – хоть ешь неестественным методом, котел для варки и холстину для фильтрации найдем. Крепостной труд – все ясно. Капстроительство и квалифицированные специалисты – он же сам говорит: 'Да я и строений для этого не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я не выписываю из-за границы' (там же, стр.568). То есть – под открытым небом и без технологических изысков. Он и дешево. Но зато можно быть уверенным, что при его самодельной технологии выход качественной продукции от потенциала сроду не превысит 25–30 %. Значит, принимаем:

В = 27,5 % масс

Дальше, содержание коллагена, из которого и варится клей, в сухой чешуе около 40 %, а в свежей меньше 20 % масс. Ну, не внутренние стенки белужьего пузыря, конечно. Зато – отходы. Но запомним, что:

С = 20 % масс

Ну, и последний параметр, который нам нужен – доля чешуи от всей рыбины. Костанжогло только резоны разводит, не догадаешься, может, у него всей рыбы – хек мороженый. Но несколькими страницами ранее мы с Павлом Ивановичем попадаем к помещику Петуху Петру Петровичу и вместе с Гоголем оттягиваемся насчет поесть (Там же, стр. 549–558). В части рыбки тут есть зашедший из большой реки осетр, караси, лещи, щука да еще и короп (не удержался хохол, притащил на камский берег свое самостийное название сазана). Осетр осетром, а для остальной рыбы если принять долю чешуи 5-10 % то и будет в самый раз. Выходит примерно:

Ч= 7,5 % масс

Ну и что? А то, что теперь мы вполне можем оценить, сколь же рыбы почищено за шесть лет на этом берегу, что Костанжогло на ней сорок штук наварил. Простейшим преобразованием формулы (1) получаем:

Р = Д х 10^6/ (Ц х В х С х Ч) (2)

Р = 40 х 10^6 /(37 х 27,5 х 20 х 7,5) = 262 тыс. пудов

То есть, в среднем за год 42 тысячи пудов или 2570 тонн. ''Шелухи'' при этом получилось 192 тонны. Принимая насыпной вес рыбьей чешуи за ноль пять, получаем, что занимала она около четырехсот кубометров. Десять на десять на четыре. Курган. Не знаю, приходилось ли вам когда бывать в рыболовецких бригадах, на "песках", по сибирскому термину. Мне так приходилось. Сменяешь, бывало, у рыбаков пару бутылок водки на стерлядочку или муксуна – всем хорошо, кроме разве Закромов Родины. Но это я не к тому, а просто, визуально представляя себе такую бригаду, вижу я кусок берега никак не больше метров семидесяти, ну, ста. Лодки, сети, домишко. Вагончик с реммастерской, рацией и дизельгенератором на пару киловатт. Костерок. Где там можно незаметно расположить такую гору чешуи – убейте, не представляю. Дак ведь никто никогда на Руси рыбу на берегу и не чистил, кроме как в "Мертвых душах", том второй. И то только в этом самом месте. На уху если, тройную прям на бережку, по второй закладке, когда мелочь, что с чешуей варилась, выброшена. Тогда действительно, крупная рыба закладывается кусками и уж, конечно, без чешуи. Но, чтобы чистить рыбу на берегу и увозить чищенную? Может, это наш поэт в Остии видел либо в Чивитта-Веккии, что у него там было поближе к его местожительству на римской Via Felice?

Но даже допустим, что по барской костанжоглиной прихоти рыбешку чистили. Мало ли. В соседней главе полковник Кошкарев не то выделывает. Но чтоб с одной географической точки на речном, хоть бы и камском, берегу ловили по две с половиной тысячи тонн в год? По пятнадцать тонн каждый день бесснежного сезона? Конечно, согласно А. И. Райкину – "Время было другое, атмосфера была жутчайшая, но рыба в КАМЕ была!". Это так, я и то рыбку еще помню, хотя крепостного права и не застал.

Но! На 2001 год весь улов рыбки "и других морепродуктов" в Каме, по всей реке(!) в десять раз ниже. Еле-еле наберется двести пятьдесят тонн в Пермской области с Удмуртией и прикамскими районами Татарстана и Башкирии. Скажете, теперь-то рыбы нет? Допустим, но, оказывается, в 1870 году, когда рыбы ловилось много больше, чем в гоголевские времена, и уж всяко больше, чем сегодня, весь Волжский бассейн – Волга, Кама, Ока, притоки да еще и Северный Каспий, дали вместе 200 тыс тонн рыбки. Но таких мест, как костанжогловский бережок, было там много-много тысяч, конечно. Тем более, две трети ловилось как раз на Нижней Волге и Каспии, вдали от места действия сожженной II части "Мервых Душ". Так что – очень маловероятно, что улов рыбы в данной точке мог достигать таких космических величин.

Что из этого всего следует? Ну, для начала, мне кажется, что мы с вами достаточно убедительно разоблачили сказку о сорока тысячах, которые, якобы, наварил наш идеальный помещик на речном берегу. Нет сомнения – не варил он там эти бабки, а отмывал, придавал им "законное" происхождение! Где он их добыл на самом деле – неизвестно. Нефтью он, как будто, не торговал, во всяком случае, Гоголь об этом умалчивает. Смутно проходит в поэме информация о преступной деятельности вооруженной группировки капитана Копейкина. Характерно, что методы и мотивировки этого полевого командира чрезвычайно похожи на методы известного петербургского беспредельщика Башмачкина. К сожалению, нет ни малейшего сомнения, что даже при открытии Генпрокуратурой РФ уголовного дела каких-либо результатов придется ждать еще сто пятьдесят лет в дополнение к уже прошедшим.

Во вторых, этот эпизод может хорошо объяснить загадку сожжения этой самой II части. Нет сомнения, что проболтавшийся Костанжогло, когда осознал опасность, принял все меры, чтобы "Дело о рыбьей шелухе" не получило широкой огласки. Чичикова бояться ему было нечего. После создания ЗАО "МКЧ" (Муразов, Костанжогло и Чичиков) по поставке гуманитарной помощи для мертвых душ Павел Иванович сам активно включился в дело. Помните, как заманивает его Костанжогло? "К вам потекут реки, реки золота. Не будете знать, куда девать доходы" (там же, стр.575). Можно ли поверить, что тут говорится об обычном сельском хозяйстве, "землепашестве"? Возможно, некоторый намек дает, то, что на стр. 572 он проболтался еще раз, упомянув среди прочих выращиваемых овощей – коноплю.

Романтика и вообще "лишнего человека" Платонова П. М. преступникам опасаться тоже особенно не приходилось, как по отсутствию у него технических знаний и вообще спобностей к анализу информации, так и по его принадлежности к кругу ближайших родственников Костанжогло. Оставался Гоголь. Сообразительный малоросс пробовал укрыться от мафии то в Риме, то в Германии, то в Ницце, то в Париже, то в Остенде, то в Израиле, пробовал встать под "крышу" РПЦ, пытался уничтожить опасную информацию, сжигая рукопись. Но, как мы с вами хорошо знаем, у преступности, тем более у отечественной, длинные руки. Гоголь-Яновский был вынужден вернуться в Россию, где все и кончилось 21 февраля 1852 года.

ТРИ КАПИТАНА

Старому другу Малику Маннанову на память о

реальных и воображаемых парусах нашего детства

Случайно на ноже карманном…

Ал. Блок

Флагов пестрые ветрила, золотое полотно….

Ю. Визбор

В шо-ро-хе мы-шином, в скри-пе по-ло-виц

Мед-лен-но и чин-но схо-дим со стра-ниц…

Не знаю, как для вас, а для меня эта песенка – один из самых "цепляющих" душу позывных Прошедшего. Лет с пяти слушал я завороженно, как Знаменитые Капитаны отправлялись с полок районной библиотеки в Антарктиду и Океанию, на берега Миссисипи и Амазонки – и повсюду спасали угнетенных, карали зло и восстанавливали справедливость, попутно записывая в детскую память имена известных и позабытых российских путешественников. Конечно, из сегодняшней дали многое кажется попросту смешным самохвальством в духе "Слон – русское изобретение", но не мне кидать камень во Владимира Крепса и Клементия Минца, подаривших столько дивных минут у репродуктора. Да и зачем же забывать о штурмане Чирикове или капитане Лисянском, надо бы только помнить и о Колумбе, Магеллане или Куке, тоже кое-что открывших на Земле.

Но вот что удивительно – при этом, повышенно патриотическом в духе времени тоне передачи постоянными персонажами ее были – англичане Робинзон, Гулливер и Гаттерас, американец Дик Сэнд, немец Мюнхгаузен, француз Тартарен, индус Немо. Оно, конечно, и отражает реальную роль просвещенных мореплавателей в морских открытиях, но в команде явно нужен был россиянин. Авторы были не глупее нас с вами, старались, как могли, но что ж они могли сделать с персональным составом нашей литературы? Лишних людей сколько угодно, сентиментальными усадебными девушками можно укомплектовать половину заведений на Репербан, не проблема найти нужное количество пламенных революционеров, сначала в студенческих пледах, потом в кожаных куртках, а под конец в габардиновых костюмах и полосатых галстуках из спецраспределителя. А капитаны… больше все пехотные – Копейкин, Максим Максимыч, толстовский Тушин, и так до достоевских Снегирева и Лебядкина. При всем желании – ну что тут поделаешь?

Пришлось им сначала задействовать Саню Григорьева, который и обаятелен, и смел, и впрямую состоит по географической части – но ведь никак не моряк! Летчик он, капитан ВВС. Расстались. Мы-то с ним последний раз виделись на "Норд-Осте", в клубе "Шарикоподшипник", куда я ходил в октябре 2002-го вместе с внучкой и сыном. Как раз за десять дней до захвата. Потом чуть не сошел с ума, представляя, что было бы, если…

После, помнится, в передаче фигурировал до самого конца капитан корвета "Коршун". Этот-то, конечно, моряк, но зато он… как бы сказать… ну, никакой. Для Станюковича, может, и неплохо написан, "голубь", как его в команде зовут. То есть, в духе требований молодого прогрессивного генерал-адмирала Константина Николаевича, и сам матросиков по рылу не бьет, и другим не рекомендует, что для русского флота за сильную новость. Но на фоне таких колоритных фигур, как Мюнхгаузен или Гулливер… очень уж бледно. Однако не авторов же передачи винить, что в русской литературе небогато Мелвиллов и Мариеттов. Сухопутная страна, что тут попишешь? Тем более, с учетом краткости списка рекомендованной литературы в сороковых-пятидесятых, когда шаг вправо – шаг влево считались… ну, сами в курсе.

Но, однако, со мной бы посоветоваться – может, и подсказал бы. А что? Я, если хотите знать, однажды ответил на все вопросы ихней очередной викторины и получил по почте документ – диплом с синей каемкой, где так и было пропечатано, что ученик шестого класса Сережа Э. из города Черниковска БашАССР за хорошие ответы на викторинные вопросы получает звание "впередсмотрящий первой статьи" и зачисляется в Клуб друзей Знаменитых Капитанов.

И личные подписи: Председатель Робинзон Крузо, секретарь Дик Сэнд

Так что я Капитанам человек не совсем чужой. Позже, конечно, книжки вытеснили Детскую редакцию Всесоюзного радио. Нишу дальних странствий в душе подростка надолго заняли Владимир Клавдиевич Арсеньев со своим простодушным другом, его выученик Георгий Федорович Ушаков, да и те же клубные персонажи напрямую, не от Крепса-Минца, а от Свифта, Жюля Верна, Дефо. Но и еще кое-кто. В частности, два отечественного производства персонажа в капитанском звании, очень в те годы популярные в начальной и средней школах.

Один, хоть и числился английским аристократом, по минимуму баронетом, носил несомненные следы отечественного изготовления и так изумительно пришелся к сердцам романтичных советских юнцов и юниц оттепельных времен, что теперь даже и не верится. Недаром и снимался в этой роли один из главных красавчиков шестидесятых – Василий Лановой. А его Ассолью была свеженькая и безумно тогда хорошенькая Анастасия Вертинская.

На сегодняшний вкус, пожалуй, кремовый торт. Но тогда нравилось. Нравились и трогательная влюбленность моряка в едва увиденную девушку, и звуки оркестра над волнами, и обалденно изысканное "Аликанте из Лиссабона времен Кромвеля в изъеденном червями бочонке", и привычно-красный цвет, неожиданно окрасивший паруса вместо государственных флагов. И аристократическое происхождение героя. Как же – сын английского лорда убегает из дому, чтобы стать сначала матросом на шхуне "Ансельм", а потом капитаном на своем галиоте "Секрет". Что такое "трехмачтовый галиот", тогда, да, пожалуй, и сейчас, представлялось с трудом. Во всяком случае, в нашумевшем фильме эту роль с успехом исполнила баркентина "Альфа", учебный парусник ростовской мореходки.

Второй из популярных в ту пору литкапитанов ни в чем решительно не походил на Артура Грэя – ни аристократического происхождения, ни картинного облика, ни романтической любви. Трубка, нос картошечкой, солидное брюшко, хитренький взгляд, все вместе очень похоже на народного артиста Грибова – таким изобразил кэпа на иллюстрациях Константин Ротов в энтузиастическом 1937-м году. Парусник его носил анекдотическое имя "Беда" и вооружение никак не галиота, а простого, точнее, бермудского шлюпа – грот да стаксель, только и всего. Зато плавания у него были такие, что "Секрету", пожалуй, и не снились – в Антарктике и Тихом океане, Норвежском и Красном морях, у берегов Японии, Австралии и Бразилии. "В некотором роде единственный в мире кругосветный поход на двухместной парусной яхте. Сто сорок тысяч миль. Масса заходов, масса приключений…".

Конечно, в приключения капитана Врунгеля везде, где только возможно, была напихана текущая политика – с заклеймлением японских самураев, итальянских чернорубашечников и лондонского Комитета по невмешательству в Испании. Удивительно еще, что Врунгель и его команда не принимают на своих собраниях резолюций, клеймящих троцкистских двурушников, как это делали в реальности на дрейфующем во льдах "Георгии Седове". Но и камень не кинуть. Вон, "Старика Хоттабыча" тоже назойливый пещерный антиамериканизм не больно красит – но примета времени. Слова не выкинешь.

Зато оказалась у кэпа неожиданная, может быть, даже и для автора, особенность. Он нынче – любимый персонаж книг и интернетовских сайтов по ТРИЗу – Теории Решения Изобретательских Задач. Его ротационный пингвиноподъемник, белкоколесный и шампанскореактивный двигатели для яхты, противоанакондовая защита на ручных огнетушителях – это все оказались прекрасные учебные примеры создания новых конструкций и технологий.

С фильмом ему, правда, пришлось подождать, но если считать от момента первоиздания книги до съемок фильма, то у "Алых парусов" это заняло тридцать восемь лет (1923–1961), а у Врунгеля тридцать девять (1937–1976). Тенденция, однако! Был, кроме киевского 13-серийного мультфильма, еще и игровой фильм с Пуговкиным. Но я лично не видал, а чего не видел, о том и врать не могу. А мультик и особенно песенка италообразных мафиози, заменивших в нем адмирала-самурая Кусаки в качестве преследователей яхты и ее экипажа, были очень на слуху. "Мы бандитто знаменитто, Oh, yes…".

Но это потом, а на школьной елке в декабре 1957-го года мы с Толиком Новиковым изображали капитана Врунгеля и его верного помощника Лома. Получили приз. Не знаю, как у моего напарника, а у меня дальнейшая жизнь прошла достаточно далеко и от моря, и от парусов. Заводы, промысла, трубы, самолеты да поезда. Редко-редко приходилось подниматься по судовому трапу даже в качестве пассажира. А так, чтобы самому держать румпель и шкот… Если только в отпуске. Один всего раз и прошел по Азовскому морю на своем надувном катамаранчике "Альбатрос", а то ходил больше по среднерусским и сибирским озерам да водохранилищам. А нынче только и радости, что где-нибудь на отпускном тропическом пляже взять на несколько часов напрокат "Хоби-Кэт" с двенадцатиметровым парусом и покататься, не теряя берег из виду. Хотя когда в первый раз этак прокатился – лунной ночью по Малаккскому проливу у Порт-Диксона, то было чувство, что исполнилась частично какая-то детская мечта.

А тогда – о чем были жизненные планы и мечты? Неужели о факелах, насосах да компьютерах, прозывавшихся в ту пору ЭВМ? И уж тем более не о коллегиях, комнатах для переговоров и пятизвездочных отелях.

Паруса, вой вьюги в антенне полярной станции, хруст валежника под торбасами на хребте Черского, черное дневное небо над восьмитысячником. А на подходе – космос, рывком, как в кинорапиде, приблизившийся четвертого октября того же самого тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Стандартный набор интеллигентного мальчика из моего города и моего времени. Были потом, конечно, в каком-то количестве и унты, и широкие изыскательские лыжи, и ложные солнца над северным городком в пятьдесят минуса. Но до детских мечтаний – как до полюса пешком.

Ладно, не будем расковыривать раны, вернемся туда, в далекие времена Знаменитых Капитанов. Вот, значит, те два кандидата, которых могла бы наша литература предложить в их число: Артур Грэй и Христофор Бонифатьевич Врунгель. В отношении первого справедливость в итоге восторжествовала. Году в семьдесят пятом возрожденный Детской редакцией радио после нескольких лет забвения Клуб принял в свои ряды капитана галиота "Секрет" по заявке учащихся восьмого класса школы номер сто три города Свердловска с мотивировкой: "Принимайте капитана Артура Грэя. Он не открыл ни Америки, ни пролива, но он подарил людям легенду о добре. Вам этого мало?…" В Свердловске, надо сказать, всегда почему-то жило много мечтателей и фантазеров. Недаром там поселился самый, наверное, романтический из русских детских писателей, энтузиаст парусов и шпаг Владислав Крапивин.

А вот о Врунгеле так никто речи и не завел. Я-то уже в это время подрос и был занят другими – семейными и производственными делами, а юные болельщики передачи не додумались. Помешала, думается, очень уж повышенная доза юмора, вмешанная автором в образ неунывающего моряка… А впрочем – Тартарен-то с Мюнхгаузеном тоже не особенно героические персонажи. Скорей – комические. Но, как известно, иностранный паспорт всегда придает на Руси дополнительный вес. Кого выбрала тургеневская девушка Елена Стахова? Не художника, и не кандидата философских наук, а хоть болгарина, да иностранца.

Ладно, оставим пока капитана "Беды" наедине с его читателями, зрителями фильмов и слушателями радиопостановки. Вернемся к капитану "Секрета". Точнее, к его родителю. Не к хозяину английского замка, министру Ее Величества и потомку множества поколений государственных деятелей, удачливых пиратов и броненосных баронов, а к чахоточному писателю из бывших политподнадзорных, родом из унылой Вятки. Вот этот, как потом его юные читатели, всей душой рвался к морю. Не особенно, правда, успешно. В одесскую мореходку его не взяли, только раздразнил душу вид их учебного фрегата "Великая княжна Мария Николаевна" в Практической гавани. Нанимать его матросом на черноморские суда нанимали, благо много жалованья не просил, но к концу первого же рейса гнали с пароходов. Хотелось бы думать, что за революционно-социалистические взгляды и гордый нрав, но некоторый жизненный опыт подсказывает – верней всего, за безрукость. Вот он и сублимировал свои личные неприятности в феерию подвигов и любви красавца-капитана.

Но где же он его все-таки увидел? С парусами, заряженной медовым кэпстеном трубкой, дальними трансокеанскими фрахтами, летучими рыбами над волной, романтическим уходом пятнадцатилетнего мальчика в юнги из уютного родительского дома. Отчасти, конечно, просто в своей душе. Отчасти – в книжках. Но уж очень хорош его герой. Недаром же он покорял сердца нескольких поколений – такого не бывает с чисто-головными, идеальными персонажами, от них всегда немного отдает гомункулюсом, как от образцового соцреалистического предколхоза или добродетельного откупщика Муразова… Что-то там должно быть…

Никаких британских лордов или лордовских сыновей Александр Гриневский, конечно же, сроду не видывал. Разве что известного писателя Герберта Дж. Уэллса, знатным иностранцем приезжавшего в голодный Петроград по ходу своего путешествия через погруженную во мглу Россию. На том самом "писательском обеде" в сентябре 20-го. Но по части аристократичности у великого фантаста как раз слабовато, отец его, насколько помнится, содержал площадку для крикета и выдавал джентльменам спортинвентарь.

Но все же был в России, и не так уж далеко от мест обитания Грина, моряк, начало биографии которого удивительно напоминает то, что мы знаем о возлюбленном Ассоли. Не то, чтобы прямо до средневекового замка и его лордшипства, как сурового отца. С отцом там вообще не до конца ясно, многовато было гражданских мужей у его эмансипированной мамы, писательницы Надежды Александровны. Хотя книг у нее еще больше, "Словарь русских писателей" насчитал более полусотни пьес, романов и сборников рассказов. Ну, будем считать отцом нашего моряка законного мужа, подполковника в отставке Афанасия Лухманова. А путь в море начинается в 1882 году, когда за, мягко говоря, "шалости" четырнадцатилетнего Митю выгнали из военной гимназии. Очередной отчим его крепко высек, но все же сломался, и паренек, наконец, добился своего – его определили в Керченские мореходные классы. В летние каникулы он, "учеником на греческом пароходе перешел из Таганрога в Бремерхафен (Германия), плавал матросом у берегов Англии и перешел в Геную (Италия). Оттуда матросом на итальянском бриге перешел через Атлантический океан к о. Гаити, в Сан-Доминго, бежал там с судна из-за жестокого обращения капитана, был пойман, снова бежал и на американской шхуне перешел в Бостон (США). В 1885 г. матросом на американском парусном барке перешел из Бостона вокруг м. Доброй Надежды в Сидней, затем на австрийском бриге через Торресов пролив к о. Ява, оттуда вокруг м. Доброй Надежды – в Исландию и в феврале 1886 г. вернулся на Родину ".

Пожалуй, что наш старый друг Артур мог бы и позавидовать фееричности этого кругосветного путешествия. В Санкт-Петербург к любимой маме вернулся восемнадцатилетний широкоплечий парень, просоленный ветрами всех четырех полушарий – Северного, Южного, Западного и Восточного. Конечно, эта романтическая история тогда нашумела в соответствующих кругах, но Александр Грин стал появляться в столичных литературных салонах спустя четверть века, когда все это сильно забылось. Но вот с 1898-го года, когда и начались неудачные попытки романтика моря приобщиться к любимой стихии в реальности, он мог лично видеть капитана дальнего плавания Дмитрия Афанасьевича Лухманова на мостике того самого белокрылого черноморского учебного фрегата "Великая княжна Мария Николаевна" или чуть позже в качестве помощника капитана Мариупольского морского порта. Или пораньше на Каспии, где тот служил на разных судах, а полубомж Грин блуждал во время бакинского этапа его скитаний.

Мог слышать ходившие среди моряков и литераторов байки об авантюрном начале биографии самого знаменитого из русских парусных капитанов. Или читать их в журнале "Русское судоходство", где тот с 1887-го года помещает рассказы о своих странствиях и очерки о парусном деле. Но подойти и заговорить… уж очень велика дистанция. Ведь и в литературе Грина пока нет, а у Лухманова, как уже сказано, с конца 80-х печатаются рассказы и очерки, вышла уже не одна книжка в прозе и в стихах. Все о море, конечно. Именно в Мариуполе выпустил он сборник, несколько стихов из которого, перевод английских матросских римов о приметах погоды, помнят и при случае произносят, не зная автора, миллионы жителей России:

Ходят чайки по песку,

Моряку сулят тоску.

И пока не влезут в воду,

Штормовую жди погоду

Если солнце село в в тучу.

Берегись – получишь бучу.

Если ж солнце село в воду,

Жди хорошую погоду.

Ну и так далее.

Они могли встретиться позже, в Петрограде начала 20-х, но до этого матросу-неудачнику предстоит дезертировать из армии, отдать свое революции, как социал-революционному агитатору, отбыть тюрьму и ссылку и стать, наконец, романтическим писателем. А знаменитому капитану побывать, среди прочего, морским агентом "Доброфлота" в Гонконге и Нагасаки, вступить в РКП(б) и быть выборным от трудящихся директором доброфлотского правления во Владивостоке 1920-го года, жестоко цапаться на этом посту с кадетским министром промышленности коалиционного правительства ДВР Борисом Бриннером, которого мы-то с вами знаем больше по его сыну Юлу, звезде фильмов "Великолепная семерка" и "Король и я".

С 1924-го Лухманов становится начальником Ленинградского морского техникума. Грин, помнится, в этот год еще в Питере. Могли бы встретиться, в принципе. Возможно, что в феерии "Алые паруса" появились бы новые детали – непосредственно со слов прототипа главного героя. Во всяком случае, знаток парусного вооружения мог бы поправить кое-что по этой части. Но – нигде не зафиксировано. Да и вряд ли кэп много ходит по редакциям и литсалонам. Не до этого.

Очень много работы: учебные планы, ремонт здания, надо как-то поддерживать порядок среди разболтавшихся за время Гражданской войны юнцов. Да еще по его инициативе, под его покровительством и руководством курсанты во главе с Иваном Маном строят во дворе техникума маленькую, но вполне мореходную яхту, чтобы отправиться на ней в кругосветное путешествие. Для него самого – это было бы уже не первое. Яхту они, удивительно, сумели построить практически полностью. А вот с путешествием не получилось. Денег у молодой Советской республики было в обрез, буквально, не хватало на помощь гондурасским и яванским революционерам. Режим экономии, хозрасчет – в затее было отказано.

Впрочем, яхта "Красная звезда" все же немало потом походит по Балтике, Ладожскому и Онежскому озерам как учебное судно Ленинградского мореходного училища… Парни-энтузиасты сами впоследствии станут известными капитанами, но об этом чуть позже. А сам Лухманов блестяще завершит свою карьеру судоводителя дальнего плавания знаменитым рейсом учебного барка "Товарищ" из Мурманска в Аргентину. Корабль этот, при рождении крещенный "Лауристоном", один из тех клиперов со стальным корпусом, которые были построены в Англии в самом конце XIX века, стал жертвой технического прогресса и во время Мировой войны был куплен российским правительством, чтобы, лишившись парусов, стать несамоходной баржей для перевозки рельсов и угля из Ливерпуля в Мурманск. Все-таки, ему повезло. В начале 20-х его отремонтировали, заново вооружили как четырехмачтовый барк и назначили для обучения морскому делу будущих капитанов и штурманов. Но, конечно, и трюмы его тоже были не с одним балластом. Помните про хозрасчет и режим экономии? Вот для "Товарища" они назначили дальний фрахт – везти груз кольского гранита в Южную Америку.

Паустовский вспоминал, что редакция профсоюзной газеты водников "На вахте" хотела послать именно А. Грина корреспондентом на проводы "Товарища" из Мурманского порта, но тот отказался – болезнь и душевная депрессия. Да, может, он попросту стал к тому времени, после стольких неудач, побаиваться реального моря и настоящих парусов.

У барка тоже сначала не все получалось. Погода – парусник, все-таки, не пароход. Штормы, встречные ветры, не дошли даже до Британских островов и вернулись назад. Не будем говорить худого слова об этом капитане, но когда на мостик поднялся специально приехавший из Ленинграда Дмитрий Лухманов, то оказалось, что при той же курсантской команде и том же климате Атлантика не помешала барку прийти сперва в Портсмут, а потом и в Монтевидео. И подняться вверх по Паране, шириной мало отличающейся от морского пролива. Но это все, честно говоря, гораздо интереснее читать не в моем бледном пересказе, а в чудесной книге самого кэпа "Под парусами через океаны". Упомянем только, что юные яхтсмены-энтузиасты Ман и Вронский тоже были в составе этой команды. Ман так даже боцманом. И то, что тот легендарный "Товарищ" погиб при загадочных обстоятельствах в 1943-м в оккупированном Мариуполе, а имя его перешло к полученному СССР по репарациям немецкому паруснику "Горх Фок". Этот-то, уже трехмачтовый, барк и служил учебным судном для послевоенных поколений курсантов Херсонской и других мореходок. Однажды и нам с сыном повезло увидеть его паруса, подобные фантастической облачной крепости, за близкой Джарылгачской косой с пляжа в курортном Скадовске.

Больше в жизни Лухманова таких походов не было. Да и то сказать: ведь на двадцать романтических биографий хватило бы того, что уже есть. Да и возраст. К берегам Ла Платы он пришел уже в шестьдесят. Он был начальником морских училищ, после Ленинградского создавал Потийское на Черном море, работал в наркомате, много и интересно писал – больше всего о своих странствиях по свету, но были и стихи, наставления для молодых моряков, учебники по парусному делу, очерки о знаменитых парусниках. Очень уважаемый человек. Одним из первых в стране получил звание Героя Труда. Это к нему пришел за советом молодой штурман Ваня – оставаться моряком или поступать в университет, чтобы выучиться на палеонтолога? И услышал то, чего не совсем ожидал: "Иди, Иван, в науку! А море, брат… что ж, всё равно ты его уже никогда не забудешь. Морская соль въелась в тебя".

Тот послушал совета. Наверняка, отечественное мореплавание и литературная маринистика потеряли тут немало. А палеонтология, и не только она, приобрела Ивана Антоновича Ефремова. Тот на всю жизнь сохранил благодарность и уважение к старому морскому волку и изобразил его под прозрачным псевдонимом "крупного и грузного капитана Лихтанова" в своем рассказе "Катти Сарк". Помните, как он проводит опрос среди своих гостей: "Кто тут моряки летучей рыбы?", то есть – кому приходилось ходить в открытом океане? А потом рассказывает историю самого знаменитого из чайных клиперов, довольно близко следуя канве очерка "Клипера" из лухмановского сборника 1927-года "На палубе".

Завершает он свою новеллу выдуманной, конечно, но очень романтической легендой о поединке парусника под звездно-полосатым флагом с нацистской подводной лодкой. В результате германец без толку расходует на клипер чуть ли не весь свой боезапас главного калибра, но красавица "Катти" под полной парусностью уходит от глупых немцев за девятибалльный штормовой горизонт. Сказка очень в духе союзнического боевого братства, о котором моряки времен Второй Мировой понимали, думается, получше, чем нынешние "патриоты", твердо убежденные, что противниками СССР в Великой Отечественной были "америкосы, латыши и хохлы".

Мы с вами уже сказали, что после 1927-го капитан в большие плавания не xoдил. Но вот думаю – не слишком ли это категорично? Дело в том, что…

Помните тех ребят-курсантов, которые строили крейсерскую яхту во дворе Морского техникума? Один из них, Иван Ман, тоже стал известным капитаном, водил после войны в первые рейсы к Антарктиде дизель-электроход "Обь". Другой, Андрей Вронский, был в тридцатых директором Дальневосточного китоловного треста, то есть береговым начальником для флотилии "Алеут". Среди его знакомых есть такой Андрей Сергеевич Некрасов, тоже, скажу вам, незаурядная личность в духе времени, успел он за свою жизнь побыть рыбаком на Каспии, золотоискателем на Амуре, моряком на Азове и в Охотском море на том самом "Алеуте", нефтяником на Сахалине, помощником первого секретаря обкома КП(б)У в Днепропетровске, зэком в Норильлаге и, наконец, реабилитированным детским писателем в Москве.

Познакомились, подружились. Травили друг другу байки. Вот тогда и наслушался будущий писатель от Вронского рассказов как бы о той несостоявшейся на деле кругосветке. В некоторых изданиях после 1979-го года печатается авторское послесловие, где Некрасов рассказывает, откуда взялись сюжет и персонажи. Знаменитый матрос из шулеров Фукс, если верить, взят прямо с фамилией и шотландской бородой из личного состава "Алеута". Ну, не шулер, конечно. Помощник Лом внешне – высоким ростом и открытым лицом, громким голосом, да и по своей, если помните, чрезвычайной добросовестности очень походит на Ивана Мана. А вот Врунгель… Автор указывает, как на прототип, на самого Вронского. Дескать, "Андрей Васильевич Вронский говорил неторопливо, и голосом, и жестами подчеркивая мнимую значительность сказанного. Свою речь, украшенную множеством остро подмеченных подробностей, он к месту и не к месту пересыпал терминами, часто повторял "Да-с", "Вот так", а к слушателям обращался не иначе как "молодой человек".

Вы, конечно, сразу узнаете Христофора Бонифатьевича. Но вот какое дело. Андрею Васильевичу в 1933-м, в году его знакомства с Андреем Сергеевичем, как ни считай, не больше тридцати лет. Его собеседнику это обстоятельство не бросается в глаза просто потому, что ему самому в ту пору вообще двадцать четыре. Так что все эти речевые особенности – совершенно откровенная игра в старого морского волка. В кого именно – угадайте с трех раз. Собственно, они оба, Вронский в 30-х и Некрасов в 1979-м, это и не очень скрывают. В первом же абзаце того послесловия мы читаем, что "…судьба свела Вронского с другим замечательным человеком – капитаном дальнего плавания, писателем, создавшим много интересных книжек, Дмитрием Афанасьевичем Лухмановым". Именно в рассказе о строительстве той самой яхты, которой не удалось выйти из отечественных вод под именем "Красной звезды" в реальности, но довелось пройти по маршруту Норвежское море – Английский канал – Бискайский залив – Средиземное море – Красное море – Антарктика – Гавайи – Амазонка – Австралия – Япония – Канада – Аляска – Дальний Восток под псевдонимом яхты "Беда". Да и Врунгель нам предстает не молодым трестовским начальником, а пожилым преподавателем – и как раз Морского техникума. Таким его написал Некрасов, таким его нарисовал прославленный иллюстратор и карикатурист Константин Ротов. Нельзя, конечно, сказать, что вид Врунгеля совсем совпадает с лухмановским образом – но есть что-то общее между пузатеньким капитаном "Беды" и основательным, плотным капитаном "Товарища".

Задумана книга, как вспоминал автор, в 34-году, а в свет появилась тремя годами позже. Она печаталась в сильно сокращенном варианте, собственно, как подписи к ротовским рисункам, в 1937 году на страницах журнала "Пионер". Отдельным изданием с полным текстом она вышла в 1939-м. Ну, а невдолге и автор, и иллюстратор надолго попали в ГУЛАГ и вернулись уже на волне хрущевского реабилитанса.

У меня есть и дополнительные доказательства того, что истинным прототипом капитана Врунгеля является капитан Лухманов. Скажем так, что в исполнении одного из своих учеников. Некоторые эпизоды похождений неустрашимого океанопроходца кажутся напрямую перенесенными со страниц лухмановских автобиографических повестей. Хотя бы тот эпизод, когда у берегов Норвегии выяснилось, что корабельная радиоустановка "Товарища" неисправна, и надо ее срочно заменять. Вы помните, конечно, что, когда то же и там же случилось на "Беде", изобретательный Христофор Бонифатьевич принимал морзянку на больной зуб.

Мог бы привести еще не один такой случай. Но не хочу. Не хочу лишать вас удовольствия самим перечитать и врунгелиаду, и "Под парусами через два океана". Классное чтение – не оторветесь! И заодно сами наткнетесь на кучу забавных параллелей, которые доставили мне столько удовольствия. Сравните хоть популярный "Краткий словарь морских терминов и выражений", заключающий "Под парусами", и "Толковый морской словарь для бестолковых сухопутных читателей", составленный Х. Б. Врунгелем и завершающий его приключения.

Что же получается? Выходит, что у романтического гриновского Артура Грэя и у забавного некрасовского Х. Б. Врунгеля – один и тот прототип, хотя лично авторы с ним, как кажется, не встречались, черпали из фактов и легенд об его биографии? Выходит, что так. Можно еще добавить ефремовского Даниила Алексеевича Лихтанова. С этим уж и сомнений никогда не бывало, благо тут и дружба автора с прообразом подтверждена документально.

А что здесь удивительного? Не похожи друг на друга? Ну, некоторые школы буддизма, как будто, считают, что через мгновение не только вода в реке уже не та, но и душа у человека. А тут десятилетия очень насыщенной жизни. Человек меняется. Золушка не может же вечно оставаться Золушкой. Со временем она может стать Крестной Феей, а может и превратиться в Злую Мачеху – в зависимости от обстоятельств жизни и ее собственных поступков и мыслей. Но при этом все эти мгновенные отпечатки личности нанизываются… или, быть может, лучше сказать, что порождаются тем общим ядром, тем стержнем, который и связывает их – с детства и до последнего человеческого дыхания.

Во всяком случае, нет сомнения, что и Грэй, и Врунгель, и Лихтанов – очень достойные люди и настоящие, прирожденные "моряки летучей рыбы", пенители океанов. Редкое явление в русской литературе. Как очень редким и достойным явлением в жизни, да еще в нашей, в общем-то, сухопутной стране, был капитан дальнего плавания Дмитрий Афанасьевич Лухманов.

ЛЕГЕНДА О ДАЧНОМ СОРТИРЕ

Летом 1980 года в Москве, во время Олимпиады, умер известный поэт и актер Владимир Высоцкий. Популярность барда, и до этого запредельная, взлетела до небес и вызвала желание старых знакомых, при его жизни не сильно помогавших ему в издании стихов, теперь как-то лечь рядом. Появился целый ряд стихотворений посвященных его памяти и содержащих идею о том, что "друг Володя был большим национальным русским поэтом" – почти что как авторы.

Однако превозмочь себя и воспеть переставшего быть конкурентом покойника смогли не все. В частности, не смог простить барду любовь и славу, отнятые у более достойных людей, известный литератор патриотического направления Станислав Куняев. Прославился он, как известно, своими стихами о том, что "добро должно быть с кулаками", точнее, этой самой строчкой, подаренной ему его учителем Борисом Слуцким. И больше – ничем. Согласитесь, уже этого одного достаточно, чтобы посвятить свою жизнь разоблачению жидомасонского заговора против русской литературы и ее лучших представителей.

Ну вот, а тут Куняев смело и открыто выступил против незрелого поклонения далекой от национальных корней псевдопоэзии Высоцкого, тем более, папа барда, офицер-фронтовик Семен Высоцкий, действительно, несколько подкачал по части анкеты. Куняев с ним, конечно, в разведку бы не пошел. Да и вообще, как вы прикажете относиться к Высоцкому, кратко изложившего программу левопатриотических сил на десятилетия вперед словами – "У них денег куры не клюют, а у нас на водку не хватает!"

В частности, Куняев смело раскрыл в своем органе, не помню уж только, в "Молодой" ли "гвардии" либо " Нашем современнике", всю правду о том, как беснующиеся поклонники Высоцкого во время своих шабашей на Ваганьковском кладбище затоптали могилу фронтовика, гвардии майора Петрова. На несчастье, антинациональные журналисты из популярного тогда журнала "Юность", подло проникли на кладбище, куда в отличие от Новодевичьего, пускали и тогда кого попало, и добыли там справку о том, что на Ваганькове захоронения майора Петрова не имеется.

В далекие пятидесятые-шестидесятые Станислав Куняев печатался в "Юности", но тогда это были стихи. Доносы, нынешний жанр поэта, засевшие в редакции инородцы печатать нахально отказывались, а теперь наглость их дошла до того, что они сообщили о подделке захоронения в этом в своем журналишке и даже задали вопрос: "Ведь где-то же на свете могила майора Петрова точно имеется – такая уж распространенная фамилия и такой большой урожай сняла по нашей Родине военная смерть. Так кем же надо быть, чтобы осквернить эту могилу, перетаскивая ее для своих целей на Ваганьково и используя как орудие для сведения своих личных и групповых счетов?"

Ответа на этот вопрос они, конечно, не получили – не так воспитаны у нас патриотические литераторы. Следуя заветам РПЦ они плевок в глаза благостно рассматривают как Божью росу. Энтузиазм же Куняева был замечен сподвижниками и директивными в ту пору органами и ныне он работает главным редактором "Нашего Современника" и продолжает нести в массы соответствующие идеи, честным взором глядя на мир, Родину и затерянную на ее просторах офицерскую могилу. Одно горе, жалуется он вместе с задушевным своим заединщиком Прохановым – не дают подлые масоны Швыдкой и Сорос дотаций на это дело, сколько ни проси.

История достаточно типичная и привлекать к ней внимание, наверное, и не стоило бы. Все, как обычно. А чего еще от таких ребят ждать?

Но дальше начинается некий аппендикс этой истории, который я достоверно подтвердить не могу. Но выглядит, навскидку, очень правдоподобно. Будто бы этим дело не кончилось. Будто бы обиженные за барда поклонники, студенты Менделеевки, в честь очередной годовщины его смерти не поленились съездить на электричке в Переделкино, где у Куняева дача для отдыха как бы от творчества, и бросить в туалет типа сортир на его участке пачку дрожжей. Дело, как вы помните, получается летом. Биохимия – наука не гуманитарная и от политических страстей действие дрожжей меняется мало. Содержимое выгребной ямы забродило, за счет выделения углекислого газа вспенилось – и полилось через край, заливая участок. Не знаю уж насколько это достоверно, но рассказывали, будто многие литераторы совершенно сходных с Куняевым убеждений долго поглядывали на него косо, особенно, если их участки граничили с куняевским. Дух от его дачного гнезда шел хоть и не масонский – но уж очень крепкий. Приходилось в разгар лета жен и детей в Москву эвакуировать.

Такая, якобы, получилась месть фанов – бескровная, но как теперь говорят, "крутая". Зато на следующий год куняевский огород дал невиданный урожай овощей.

Правда ли все это?

Как я уж говорил, окончательной надежности нет. Насчет истории с могилой майора Петрова и биохимического действия дрожжей на выгребную яму – готов ручаться.

Но две вещи остаются под сомнением:

в Переделкино ли дача у Станислава Куняева?

и

где это фаны Высоцкого в разгар Перестройки добыли пачку дрожжей?

ДВА СКАЗОЧНИКА ОТТЕПЕЛИ

(Александр Грин и Александр Беляев)

Я вдруг задумался о том, что для молодежи имена Беляева и Грина ничего, наверное, не говорят, да и Оттепель для них – это такой сериал и еще модная песенка. Ну, времена проходят. Мы вот тоже не сильно много знали в свое время про Ходасевича, Иванова или Мережковского. В середине ХХ века этих двух авторов тоже читали мало, но спустя 10 лет обрушился всплеск популярности.

Когда говорят о литературе Оттепели, то, разумеется, сразу всплывают в памяти Евтушенко или Рождественский на эстраде Большой аудитории Политехнического. Но лично я на таких вечерах не бывал. Жил я на Урале, в Уфе, так кто бы мог у нас выступать со стихами на стадионе? Мустай Карим? Ну, это вряд ли. Знали мы популярную поэзию по свежим выпускам «Юности» или «Комсомолки», по редким сборникам, попадавшимся в руки. Eще по номерам «Правды» с «Наследниками Сталина» или «Литературки» с «Бабьим Яром» и отсиненным листочкам с откликами на них разных малознакомых высокопатриотических либо действительно хороших, уважаемых нами поэтов. Хорошо помню, как я принес в школу журнал «Знамя» с «Тридцатью отступлениями из поэмы Треугольная груша» Вознесенского и читал их вслух во время большой перемены. Автопортрет мой, реторта неона, апостол небесных ворот — Аэропорт! Реакция одноклассников была однозначной: «И вот после этого слушать тягомотину про то, как партия послала Давыдова на хутор поднимать целину!»

Но все-таки на мировоззрение больше влияла проза. Вот тут в очень большой мере сказывались два крайне популярных автора из предыдущего времени – упомянутые выше Грин и Беляев. Их романтичность, в общем, даже сентиментальность, вера в то, что за поворотом может открыться сияющий мир Приключения, любовь к героям собственных сказок были очень созвучны нашему времени, можно сказать, что резонировали с ним. Новой фантастики еще и не было, правда, ефремовская «Туманность Андромеды» появилась в 57-м и произвела фурор, но Стругацких пока было не слыхать. Ну, а Немцова или Казанцева душа не очень принимала, хоть оно и было издано в узорчатых обложках «Библиотеки фантастики и приключений».

Правда, в 56-м в журнале «Техника – молодежи» вдруг напечатали гамильтоновские «Сокровища Громовой Луны». Это было явление экстракласса. Вместо нудных немцовских изобретателей велосипеда тридцатисемилетний астронавт, списанный из Космоса по возрасту, «звездные девочки», гангстер с атомным ружьем, отважный офицер космической полиции, дышащие пламенем «огневики» на Обероне с копытами и когтями. И песенка «Мы построим лестницу до звезд…». Кажется, что это произвело впечатление не только на меня в мои 12 лет, но и на 23-летнего Юрия Визбора, сочинившего через 10 лет песню о космодроме, в которой есть эти слова и название этого ледяного спутника Урана. Ну, а отечественная фантастика в ту пору, в середине 50-х в массе производила устойчивое впечатление, что авторам и самим-то скучновато.

Грин с Беляевым, чего нет другого, были уж очень искренни, заражали своей симпатией тому, о чем пишут. А тут еще почти одновременно вышли два ударных цветных(!) фильма «Человек-амфибия» и «Алые паруса» с общей юной звездой Настей Вертинской. Как она была хороша! А красавец Лановой и его бойкий слуга Анофриев, а злодей Зурита-Казаков и очень нестандартный Ихтиандр-Коренев, а невиданные нами подводные сьемки, а «нам бы, нам бы, нам бы всем на дно, там бы, там бы, там бы пить вино!» И алые шелковые паруса на «трехмачтовом галиоте «Секрет»» (на самом деле – на баркентине «Альфа»). Предел романтики! Вот вам еще одно подтверждение того, что было у этих двоих что-то общее.

…

У них, действительно, есть кое-что близкое в судьбах. Родились с разницей 4 года (1880 и 1884) оба в «не столь удаленных» губерниях Российской империи. Вятской для Александра Гриневского и в губернском городе Смоленске для Беляева. Отец Грина сосланный «за повстання» польский шляхтич, Беляев из поповичей. Но, в общем, это, конечно, среда разночинная, как тогда говорили.

Учился Гриневский кое-как, больше читал книжки. Свифт, Марриетт, Майн Рид. Еле закончил четырехклассное училище, получив к тому времени детское прозвище Грин. В 16 лет его, как говорится, «позвало море». Он уехал из Вятки в Одессу, мечтая стать матросом. Видимо, ему мечталось что-то вроде приобщения к морю его героя Артура Грэя – “… он потерял слабость, став широк костью и крепок мускулами, бледность заменил темным загаром, изысканную беспечность движений отдал за уверенную меткость работающей руки, а в его думающих глазах отразился блеск, как у человека, смотрящего на огонь. И его речь, утратив неравномерную, надменно застенчивую текучесть, стала краткой и точной, как удар чайки в струю за трепетным серебром рыб». Но на самом деле моряка из него не вышло. Помешали природная безрукость и неумение привыкнуть к грубому и иногда непосильному матросскому труду. Если его и брали матросом, то оказывалось, что это на один рейс. А потом безжалостно списывали на берег.

И дальше, уже после отъезда из Одессы был он рыбаком на Каспии, чернорабочим в депо, лесорубом, золотоискателем, шахтером, театральным переписчиком пьес, солдатом – пришел возраст призыва, наконец, дезертиром. Тут он подался… ну, куда мог податься молодой, интеллигентный и романтичный парень в 1903 году… конечно, в эсеровские агитаторы. При этом, обратите внимание, в боевую организацию на террор он все же не пошел. Было внутреннее отвращение к убийству, к крови.

Задержали. Ну, тюрьмы, ссылки, побеги, вырванная революцией в октябре Пятого года амнистия. Новая ссылка в Туринск и новый побег. С чужим паспортом он начал писать свои первые рассказы. Сначала – о подпольи, о жизни революционного агитатора, о буднях эсеровской организации в провинции. Ну, это не он один писал такое. Но революция угасла, и он стал писать о другом. В 1910-м появились в печати первые рассказы из «сказочной серии» о Колонии Ланфиер и Острове Рено.

В этом же году госмашина вдруг обнаружила, что модный писатель Грин и не отбывший срок ссыльный Гриневский – один и тот же человек. Его взяли за жабры и отправили досиживать ссылку в Пинегу. Туда к нему приехала его «тюремная невеста» Вера и они обвенчались. Грин продолжал писать, а через два года, уже легально, переехал в Петербург. Каждые две недели с его пера сходил новый рассказ, в основном, про сказочные Гель-Гью, Зурбаган и Лисс, про отважных водителей парусников и веселые разноцветные порты.

Завелись связи и знакомства в литкругах Питера. В основном в «желтых журналах», но печатался он и в солидных толстых ежемесячниках. Образовалась дружба с Куприным. Тут, конечно, нужен был крепкий организм и безотказная печень. Очень уж любил Александр Иванович неслабые напитки. Но Грину и самому нравился богемный образ жизни, с ресторанами. «Квисисана», «Вена», «Бродячая собака». Дешевые второразрядные ресторанчики именовали тогда в столице «капернаумами». Уж не оттуда ли название деревни в «Алых парусах» – Каперна?

Но дружба дружбой, веселые развлечения и попойки развлечениями и попойками, а жена такой бойкой жизни не выдержала. Ушла, хотя он продолжал ее любить и глубоко уважать, но ничего с собой поделать не смог. Грин к этому времени дописался до трехтомника своих рассказов. Разбогатеть при таком образе жизни он не разбогател, но кто вообще видел когда-нибудь богатого писателя?

Началась Мировая война. Пришел Февраль, который он, как вся Россия от пролетария до великого князя Кирилла Владимировича, принял восторженно, но с некоторым непониманием. Октябрьский переворот Грин воспринял холодно. В отличие от Владимира Маяковского он никак не мог бы сказать о нем даже задним числом: «Моя Революция!» Но и в активной антибольшевистской деятельности в отличие, например, от Виктора Шкловского или своего друга Куприна тоже, как будто, не замечен. Всеобщий интеллигентский защитник и кормилец Максим Горький добыл ему академический паек и пристроил в последний ковчег Серебряного Века знаменитый «Дом Искусств». В здешней мрачной комнате и была написаны самые гриновские знаменитые «Алые Паруса». Они посвящены новой жене Грина Нине.

Потом последовал роман «Блистающий мир» с летающим человеком Друдом. Когда Юрий Олеша восхитился этой замечательной фантастической выдумкой, автор обиделся: «Как это для фантастического романа? Это символический роман, а не фантастический! Это вовсе не человек летает, это парение духа!» И еще романы: «Золотая цепь» в 1925-м, «Бегущая по волнам» в 1926-м, «Джесси и Моргиана» и «Дорога никуда» в 1929-м. Его хорошо издавали, цензурных запретов не было, они с Ниной купили квартиру в Феодосии и уехали туда. Тут идея была в том, чтобы Александр Степанович не спился с круга в привычной питерской обстановке.

Море – это было прекрасно, хотя скажем честно, что реальный Грин не такой уж морской человек, как это значится в легенде. Летом 1924 года из Ленинграда в далекое заокеанское плавание уходил советский парусный барк «Товарищ». На этот раз он не ушел дальше Лондона, потому что был уже вычеркнут из регистра Ллойда. После большого ремонта, замены двух подряд капитанов и почти всей команды он все же ушел в Аргентину под командованием знаменитого кэпа Лухманова, написавшего впоследствии об этом переходе замечательную книгу «Под парусами через океаны». Но в 1924-м этого всего еще никто не знал и в редакции морской газеты «На вахте» предложили зашедшему к ним в поисках аванса Грину поехать в Питер на проводы. По свидетельству К. Паустовского он ответил: «Нет! Я болею. Мне нужно совсем немного, самую малую толику. На хлеб, на табак, на дорогу». И уехал в Феодосию. Мне кажется, что эти слова говорят не только о болезненном состоянии ответившего, но и том, что его прославленная любовь к морю и парусам была несколько искусственной, вычитанной из книг.

Начало печататься 15-томное собрание сочинений. И тут как обрезало. До конца это собрание не допечатали, потому что ГПУ отправило издателя в Нарым. И вообще больше гриновские рассказы и романы теперь не печатали по их несозвучности пятилеткe и «размаха шагам саженьим». Попросил он пенсию у новосозданного «Союза советских писателей». Отказали, да еще и назвали на заседании Правления «идеологическим врагом». Феодосийскую квартиру пришлось продать. Грины переехали в Старый Крым, снимали там какую-то халупу. На всем Юге, в том числе и в Крыму, стоял голод. У Александра Степановича, как будто, возникала безумная идея для прокормления охотиться на птиц в степи с луком и стрелами(!) Без результата, конечно.

В общем, он умер в 1932-м от рака желудка. Полного запрета на него пока не было. Иногда переиздавались какие-то старые рассказы, ставились радиопостановки и балеты по «Алым парусам». Когда немцы пришли в Крым, вдова писателя, та самая Нина, которой посвящены «Алые паруса» стала работать сначала в типографии, а потом и редактором выпускавшегося ими «Официального бюллетеня Старо-Крымского района». По возвращении Красной армии в 1944-м оказалась в Германии в беженском лагере. Очень быстро появилась в советской администрации с повинной. Получила «десятку» с конфискацией. Ну, понятно. Кого волнует, что у тебя больная полубезумная мать на руках, да и самой хочется есть, а совсем нечего?

Пока Нина осваивала Арктику, в Москве, в журнале «Новый Мир» появилась статья о ее покойном муже. Чтобы не очень много о ней говорить назовем ее автора – Виктор Важдаев (к сожалению, приходится признаться, что его девичья фамилия – Рубинштейн) и приведем ее полное название – «Проповедник космополитизма: Нечистый смысл „чистого искусства“ Александра Грина». Ясно, что после этого книги данного автора стали изымать из библиотек, а уж о переизданиях надо было вовсе забыть. Но, слава Богу, не навсегда. Кончилась борьба с космополитизмом, склеил тапочки Вождь Народов, началась Оттепель. В 1956 году был напечатан первый после запретов сборник «Избранное» и… как прорвало плотину. Стали издаваться отдельные произведения, сборник, несколько собраний сочинений, сниматься фильмы, ставиться спектакли в театрах и на радио. Грин стал любимым ребенком Оттепели.

А что же вдова Нина Грин? Отсидела она почти «до звонка». Вышла в 55-м по амнистии, но без реабилитации. Когда посыпались переиздания оказалось, что законный срок авторского права истек. Но получилось так, что ей помогали получить какие-то деньги не только старые друзья мужа, вроде Новикова-Прибоя, но и чиновники, в которых трудно было предположить наличие чего-то человеческого, такие как широко известный секретарь ССП Ильин (помните «Шапку»?), так что она никак не бедствовала. Но вот домишко, в котором они долго жили, ей упорно не отдавали под музей писателя старокрымские власти по уважительной причине – там традиционно держали свою домашнюю скотину – кур, корову первые секретари местного райкома КПСС, сами размещавшиеся после конфискации в доме, выстроенном вдовой на первые посмертные гонорары за мужнины книги. Кстати, реабилитировали ее уже сильно посмертно – в 1997 году.

…

Александр Романович Беляев родился четырьмя годами позже Грина. Юный попович остался в семье единственным ребенком. Он как раз учился прилежно, закончил духовное училище, потом Смоленскую духовную семинарию. Но по отцовской стезе не пошел. Поступил после семинарии в знаменитый ярославский Демидовский лицей, чтобы стать юристом. Была, однако ж, и в нем романтическая струя. Он, к примеру, любил прыгать с сарая с имитацией крыльев из веников или с зонтиком, как бы изображая Икара. Однажды так ударился спиной, что это, возможно, отразилось на его будущей жизни, заставив месяцами лежать неподвижно в постели. Но пока до этого далеко.

В Пятом году он принимал участие в антиправительственной студенческой забастовке. В это время подрабатывал (не на первых ролях) в смоленском театре. Но все-таки на юриста выучился, стал помощником присяжного поверенного (как другой российский юрист В. И. Ульянов), потом стал и присяжным поверенным (как А. Ф. Керенский). Писал время от времени статьи в разных газетах. Съездил в Европу: Германия, Франция, Бельгия, Швейцария, Италия.

Женился, даже два раза, и оба раза не особенно удачно. Жены от него уходили. Очень нехорошо получилось со второй женой. В 1915-м году Александр Романович болел гнойным плевритом. Когда врач делал прокол, то нахалтурил: задел иглой позвоночник. Может быть, тут сказались и падения с крыши сарая в детстве, но Беляев заполучил костный туберкулез. Диагноз в то время почти безнадежный. Когда жена Вера узнала об этом, то сообщила, что она «не для того выходила замуж, чтобы ухаживать за больным мужем». И исчезла.

Беляев переехал в Ростов и теперь стал писать и печатать во много раз больше, чем до того. И, в том числе, появился его первый фантастический рассказ «Берлин в 1925 году», то есть, через десять лет в будущем. Текст, правду сказать, антинемецкий, но его не сравнить с энтузиастическими пророчествами хотя бы Владимира Маяковского о послевоенном времени, в котором «… в Эссенской губернии когда-то страшный Крупп миролюбиво и полезно выделывает самовары». Да и то, что 1915 год для воюющей России остался главным образом отступлением из Польши, Галиции и части Прибалтики. Требовалось читателю что-нибудь духоподъемно-патриотическое. Но следующее фантастическое произведение Беляева – рассказ «Голова профессора Доуэля» появилось только десять лет спустя.

Чем было заполнено это десятилетие? Переездами из Ростова в Ялту, из Ялты в Москву. Работой – печатанием очерков и рассказов (не фантастических) в газетах, службой в милиции и Наркомате почт и телеграфов. Лечением туберкулеза позвоночника, потребовавшим многомесячного лежания в гипсе на спине, да еще в условиях окружающих голода и разрухи, когда и здоровому человеку выжить непросто. Новой женитьбой на Маргарите Магнушевской. В общем, со стороны Беляева сийесовский ответ о том, что он делал в годы общественной бури – «Я выжил» – звучал бы не пошло, а вполне достойно.

Но нам он, пожалуй, действительно интересен только после выхода «Головы…» в свет. За последовавшие пятнадцать лет он написал и напечатал 18 романов, 4 повести, более 40 рассказов. Это совершенно жюльверновские темпы, столько в советской фантастике тогда не сделал больше никто. Надо учесть, что посредине этого срока был сделан перерыв. В 1932 году вдруг обнаружилось, что научная фантастика не нужна пятилетке, отвлекает от трудовых подвигов и ее практически перестали печатать. Тогда Беляев совершил неожиданный поступок, поехал с семьей в Мурманск(!), завербовавшись на работу юрисконсультом Севтралтреста. На Кольском полуострове он среди прочего писал статьи в духе времени о возможности использования ветроэнергетики, о небходимости создания мурманского зоопарка, о текущей крыше в рабкооперативе и т. д… Но к приходу полярной ночи стало ясно, что местный климат – не для его здоровья и они вернулись на Большую Землю.

Если судить без пристрастий, то беляевская фантастика полностью находится в русле Жюля Верна с его верой в спасение человечества через знания и изобретения. Вспомним колонистов с острова Линкольна, у которых ни на секунду не возникают никакие общественные, философские либо религиозные сомнения. Их путь неуклонно ведет от использования линзы из двух часовых стекол для добывания огня к получению нитроглицерина и сооружению электрического телеграфа. У Беляева еще прибавляются обязательные советские условности насчет неминуемой победы над империалистами, не казенная, а простодушная вера в гений Циолковского и кое-какие заграничные реалии, большей частью почерпнутые из журнала «Мир приключений».

«Человек-амфибия» отличается в основном киногеничными декорациями подводной жизни, а о жизни в Латинской Америке, как, скажем, и о жизни в Атлантиде, Александр Романович знал исключительно из книг. Ну, характерный латинский злодей Педро Зурита. А так – у Уэллса в «Острове доктора Моро», пожалуй, будет покруче. Но, как и все у Беляева, пропитано совершенно юношеской искренностью. Наверное, поэтому так и легло всем на душу.

Всего писатель закончил и опубликовал до 1941 года 18 романов, 4 повести, 42 рассказа, 4 очерка и 1 киносценарий. Писал он об Атлантиде, фантастических изобретениях в области радио, телевидении, классовой борьбе в космосе, подводных земледельцах, обитаемых искусственных спутниках Земли и так далее. Последний его роман «Ариель» был о летающем человеке, подобно первому роману Грина. Созвучно с тогдашней политикой тут заодно сурово осуждались гандизм и Национальный Конгресс за отсутствие пролетарской сознательности. Ну что и откуда мог знать Беляев о реальной Индии? Радио, газеты, книги.

Они к этому времени жили в своем последнем доме в Пушкине – Царском Селе. Книга об Ариеле еще не успела попасть к читателям, когда началась Великая Отечественная война. Беляев успел послать в журналы рассказ «Черная смерть» о злодейских замыслах фашистов насчет бактериологического оружия, но получил отказ. Было уже не до научной фантастики. Никто, конечно, не мог ожидать, что немецкое наступление дойдет до пригородов Ленинграда. Но это произошло. Началась эвакуация, а Беляев с семьей уехать не смогли. Он был очень слабым после очередной операции. Да и сдали Пушкин неожиданно и без заметного сопротивления.

Никаких преследований со стороны оккупантов в адрес советского писателя и его семьи не было. Но и кормить их никто не кормил. А Александр Романович еще и болел. В декабре 1941 года он умер в своей постели. Как писала его дочь – от голода. Похоронен он был в общей могиле – нечем было заплатить за отдельную.

Вдова писателя Маргарита Беляева имела шведские корни, но по не слишком большой образованности работника ЗАГСа была записана немкой. Люди слабы – чтобы прокормиться и выжить она, ее мать и ее дочь Светлана заполнили «фолькслисты» и получили статус фольксдойче – этнических немцев. А потом эвакуировались при наступлении Красной армии в Рейх. После краха Великой Германии они повинились в советской оккупационной администрации и в итоге были сосланы в Барнаул, где пробыли 11 лет. Чуть больше, чем Нина Грин провела в лагерях.

Все это время Беляева в СССР не издавали. Отношение к научной фантастике в СССР в ту пору вообще было довольно прохладным. Помнится карикатура из «Крокодила», на которой мордатый литератор рассуждал: «О чем бы написать. О колхозе – там я не был. О заводе – и там не бывал. Напишу-ка я о полете на Луну». А под видом НФ издавались произведения, в которых герой, вдохновленный идеями из центральной прессы, долго и трудолюбиво изобретал велосипед.

Только с расцветом Оттепели в 1956-м хлынули публикации. И принесли такую славу, какой при жизни не было. Наверное, это связано в большой мере с тем, что конец 50-х годов принес Советскому Союзу прорыв в Космос, да и вообще в жизни появлялось все больше совершенно фантастических по меркам 30-х вещей от телевидения до атомного ледокола. А советской фантастики, по существу, еще не было. Так или иначе, Оттепель от души вознесла этого писателя на вершину популярности. Как и Грина.

* * *

Но почему Оттепель или, сказать по-другому, молодые читатели 50-60-х положили глаз именно на этих двоих? Назовем еще раз уже упомянутую выше искренность. Это – большое дело, особенно в те годы. Если первым шагом нового курса Сверху было прекращение Берией раскрученного сталинским миистром госбезопасности Игнатьевым безумного «дела врачей-отравителей» и освобождение явно невинных, то Снизу одним из первых шагов было появление в декабрьском номере «Нового Мира» 1953 года статьи Померанцева «Об искренности в литературе». Там довольно откровенно было написано и о «лакировке» в литературе, и о шаблонах, и даже кое-что о том, что отношения государства и мужика могут, хотя бы в мечтаниях, отличаться от традиционного со времен Рюрика «полюдья». И вот у Грина с Беляевым чего другого, а искренности хватало.

Потом именно в эти годы та форточка, которая при Советах заменила Петровское «окно в Европу», стала чуть приоткрываться. Снова стало возможно, конечно, в очень малой доле ездить за рубеж без обязательной посадки после этого за шпионаж. Дошло дело даже до круизов вокруг Европы на теплоходах, а уж в «страны народной демократии» стали позволять ездить в составе экскурсий передовикам производства и даже отдельным интеллигентам. Ну, и Московский Фестиваль, познакомивший москвичей с реальными молодыми людьми из стран Запада и Третьего мира. Это, конечно, всё было в пользу Грина и отчасти Беляева. А прыжок в Космос, выведший Советский Союз на какое-то время в авангарды прогресса при почти полном отсутствии в стране научно-фантастической литературы, безусловно работал на Беляева.

Если подумать, то в их пользу работала и определенная поверхностность их книг. Ну, что такое «Алые паруса», как не сто первое переложение «Золушки»? Мы не будем, наверное, вместе с Андреем Платоновым корить Грея и Ассоль тем, что они заняты исключительно устройством своей личной жизни, а не положили силы на то, чтобы, как своеобразная чета двух Данко, вести население Каперны к светлому Будущему. Честно сказать, тамошние жители изображены такими, что вести их куда-нибудь кроме свинарника и кабака все одно невозможно.

О Беляеве и говорить нечего. Простодушие его «жюльверновского» подхода к жизненным проблемам, убеждение, что все решается исключительно на научно-техническом уровне сразу бросается в глаза. Но этого автора никто и никогда и не считал за выдающегося мастера литературы. Он был, без сомнения, «писателем для подростков», в то время как Грин занял нишу автора для романтических юношей и девушек. С появлением действительно значительной фантастики (братья Стругацкие, Илья Варшавский и т. д.) он, признаем это честно, своего читателя потерял. Но вот в 50-60-х его популярность была неоспоримой.

О Грине существует устойчивая формула про «Гринландию», придуманная критиком Зелинским еще в 20-е годы. Да, что-то подобное существовало. Но это не такая редкость, как принято считать. Многие писатели создают в своих книгах свой, довольно устойчивый мир. Вспомним хотя бы благостный мир вологодской деревни «за тремя волоками», придуманный Василием Беловым, или безумный мир Виктора Пелевина. Но у этих миров есть все же какие-то привязки в реальности. У Гринландии таких привязок нет. Все попытки увидеть Гель-Гью в Севастополе или Лисс в Одессе говорят, скорей, о романтическом и романическом сердце Паустовского или других сравнивателей, чем о Грине. Ну, разве что «Крысолов», действительно, находится на территории Петрограда 1920 года.

Надо честно признаться, что обаяние обоих «молодежных» авторов сильно полиняло с концом Оттепели в 60-х годах. Скажем честно, что наша Оттепель была слабовата в коленках. Если вдуматься, то она остановилась, а потом и сдулась от простого демагогического выкрика «А винтовку тебе, а послать тебя в бой!», исходившего от людей, которые сами-то лично тачку в Комсомольске не таскали и с винтовкой в атаку под Курском не ползли, а по большей части «духовно окормляли» тех, кто это делал, вроде Суслова, Ильичева, Шелепина, Семичастного, да и самого «нашего Никиты Сергеевича».

Но она заложила в души отечественных интеллигентов какие-то основы, которые потом привели их к Белому Дому, где несколько тысяч москвичей за три ночи опрокинули изъеденные Временем основы тоталитарного режима, при том, что тяга к системе «я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак» еще осталась в психике большинства жителей СССР, во всяком случае в бывшей РСФСР.

Ну, и вспомним то время с благодарностью за то, что наши собственные души были тогда чисты, свободолюбивы и полны надежд. А заодно и этих двоих. Есть за что.

Примечания

1

Мы полностью отбрасываем идею, что на вооружении мальчишей состоят более легкие и доступные для переноски и стрельбы драгунки-кавалерийские карабины, либо японские винтовки Арисака. Слово "карабин" звучит так значительно и романтично в любом языке, кроме, может быть, китайского, что оно никогда не исчезло бы при трансляции. Скорей, им для красоты слога называют иногда самые обыкновенные неурезанной длины винтовки (См. Фенимора Купера с его катахрезой "Длинный карабин"). Тем более – японское оружие. Такое не забывается.

Несомненно, что "винтовки" из сказки – это трехлинейные "мосинки" обр. 1891 г., так же, как упоминаемые в любых текстах о той же Гражданской войне "револьверы", если не указана конкретная система – это почти наверняка солдатские несамовзводные наганы обр. 1895 г..

Можно, конечно, возразить, что конкретно Мальчиш-Кибальчиш и не обязан самолично управляться с винтовкой не по росту. Он – командир, его дело – давать указания, а для этого, как и для ношения и стрельбы из нагана и даже маузера, особенное физическое и умственное развитие и не требуется. Как объясняет в известном анекдоте своему ординарцу другой легендарный командир той же Гражданской войны: "Не, Петька! После ведра работать не смогу. Вот руководить – смогу!"

2

На самом деле я слукавил – не такой уж нестандартный, не так давно в Москве прошла научная конференция, посвященная обсуждению того, что Россия выиграла Крымскую войну. Дело ак. Фоменко живет и побеждает.

Content

Эйгенсон Сергей Александрович Занимательное литературоведение

Сергей Эйгенсон (Марко Поло) Занимательное литературоведение

МАЛЬЧИШ-КИБАЛЬЧИШ И ДРУГИЕ

1. Удивительная сказка, похожая на историю

2. Последние грома большой грозы

3. Судьба генерала Пепеляева

4. На окраинах двух великих империй

5. Русский офицер из Монтенегро

6. В Синцзяне

7. Опять война

8. Властитель дальнего угла

9. Во Внешней Монголии

10. Страна за горами

11. Будни Урянхайского края

12. Нойон из аратов и коминтерновец из купцов

13. Портрет и его автор

14. Еще один сибирский художник

15. Крутая атаманша, лихая командирша и Мальчиш-Плохиш

16. Смерть на чужой стороне

17. Четыреста пятьдесят километров по прямой

Судьбы и жребии

Приложение. Несколько дат из жизни и смерти А. С. Бакича, С. К. Кочетова И А. П. Голикова-Гайдара

ЦИТАТА или Уинстон Черчилль как зеркало русской интернет-эрудиции

ЗАГАДКА ''ЗОЛОТОГО КЛЮЧИКА''

СТРАСТИ В КАЛАБУХОВСКОМ ДОМЕ (За страницами булгаковского "Собачьего сердца")

1.Старые знакомые

2.Квартет

3.Скованные одной цепью

4. На тропе вестернизации

5.Плоды Просвещения

6.Конкуренты

7.Дети Шарикова

ДЕЛО О РЫБЬЕЙ ЧЕШУЕ (Опыт технологического анализа поэмы Гоголя "Мертвые души")

ТРИ КАПИТАНА

ЛЕГЕНДА О ДАЧНОМ СОРТИРЕ

ДВА СКАЗОЧНИКА ОТТЕПЕЛИ (Александр Грин и Александр Беляев)

Примечания