Алексей Васильевич Мальцев

Это не моя жизнь

© Издательство «РуДа», 2020

© А. В. Мальцев, 2020

Часть первая

Свет прошлого

За день до катастрофы

Что такое безотцовщина – дети никогда не узнают. Достаточно, что сама нахлебалась этого по самые ноздри. Даже если иссякнет любовь, как высыхают родники в засушливое лето, она приложит все силы, будет грызть землю, но семью постарается сохранить. О самолюбии и гордости феминистки всякие пусть треплются со страниц жёлтой прессы и с телеэкранов. У ребёнка должен быть отец. У мальчика, у девочки – не важно, семья должна быть полной.

Выдавив на влажную мочалку янтарную каплю геля, Женя вспенила его и начала растирать по телу.

Вот мать её, к примеру…

Поймав себя на том, что других примеров нет в принципе, девушка какое-то время стояла неподвижно по колено в пенистой ванне. Вообще-то ей не хотелось тревожить в памяти «пермский» период их жизни. Зачем, ведь московский «стартовал» так удачно! К тому же для матери Пермь была городом, где прошла мятежная, как она сама любила выражаться, юность. Перебираться в столицу она не собиралась: банковский бизнес у неё, видите ли… Носилась со своим АВАКС-банком, как с писаной торбой.

Гордости у родительницы хватило бы на пятерых. Но что и кому она доказала этой гордостью? Дочь прекрасно помнила, как просыпалась среди ночи от сдавленных всхлипов матери, как вертелась потом до утра, так и не сомкнув глаз. Выревевшись, мать засыпала мертвецким сном, а Женя после тщетно боролась с зевотой на уроках.

Как-то раз, вернувшись за полночь глубоко «подшофе» после очередного «корпоратива», мать разоткровенничалась. Оказывается, все мужики трусы, предатели и невежды, не способные понять женскую тоскующую душу. Им никому нельзя доверять, а тем более – связывать с ними дальнейшую судьбу.

На следующее утро, правда, мать попросила забыть, что было сказано «в пьяном угаре». Женька помнила выражение её лица при этом, – словно та собственноручно только что себе «выкорчевала» коренной зуб без обезболивающего. Потому, ускользнув к себе в комнату, прошептала: «Нет, мамочка, у тебя не всё так однозначно и прямолинейно. Ты совсем не такая, какой хочешь казаться!»

А сама она… теперь счастливая! У всех новобрачных обычно бывает медовый месяц, а у них с Костиком – медовый год. Засыпает и просыпается с ощущением чего-то нового и светлого. Порой кажется, что с мужем установлена телепатическая связь. Чувствует его приближение, знает, когда он позвонит. Константин устаёт на работе, хирургическая косметология – это ответственно. Достаточно конфликтов, жалоб. И пациентки сплошь женщины, куда от этого денешься?

Евгения взглянула в зеркало и залюбовалась собой: русалка в мыльной пене. Ни добавить, ни отнять: природа щедро одарила.

Она медленно погрузилась в пену по горло, в тот же миг ощутив на теле десятки подводных струй. Иметь джакузи дома – суперская вещь! Женя зажмурилась от удовольствия.

А наплевать на них, на пациенток этих… Она тоже женщина. Но в отличие от клиенток Костика – фотомодель, совершенно не нуждающаяся в его услугах. Рекламное агентство, куда её устроила мать, – одно из самых престижных в столице. Теперь личико постоянно появляется на обложках глянцевых журналов. Контракты с европейскими агентствами – не за горами.

Завтра вечером Константин улетает в Пермь на конференцию, у него получасовой доклад. Это основа будущей докторской диссертации по мнению столичной профессуры. Евгения гордится мужем, но предстоящие четыре дня разлуки отнюдь не радуют. Поэтому сегодняшняя ночь должна быть сказочной, фантастической. Пусть запомнится, чтобы в городе детства и юности глаз молодого хирурга не прилипал ко всяким интриганкам. Уж она постарается…

Евгения не торопилась: пусть «Ромео» в предвкушении блаженства слегка истомится под одеялом, пусть в его голове родятся фантазии… И когда Костик будет готов, когда начнёт «бить копытом», она появится, словно нимфа… Она выплывет, впорхнёт…

Женя собиралась потянуться за полотенцем, как в ванной погас свет. Темно стало во всей квартире – она поняла по отсутствию света под дверью.

– Костик, это ты выключил? – громко спросила. Ответа не последовало. – Костик, в чём дело? Ты решил пошутить? Разыграть? Включи немедленно, не пугай меня!

Нащупав полотенце, встала, но в следующую секунду – вновь присела. От страха. Комната осветилась ярким неоновым светом. Таким ярким, словно врубили тысячи неоновых ламп, – свет пробивался под дверь и освещал ванную практически так же, как светильник, в ней висящий. Даже намного ярче.

Обуял ужас. Что могло так вспыхнуть в комнате?! Буквально выпрыгнув из ванны, она поскользнулась на кафельном полу и упала, больно ударившись копчиком.

– Костя, что с тобой? Что происходит, Костя?

В этот момент в комнате возник нарастающий неприятный звук, словно ударник на концерте дрожащей палочкой касался «тарелок» – истошный, противный звон, своеобразное тремоло на кастаньетах. Становилось страшней. Складывалось впечатление, что в комнату влетела шаровая молния, вырубила электричество и плавает там под потолком, шевеля тенями.

Или вообще – инопланетяне пожаловали с визитом. Заберут сейчас Костика с собой, вот будет кадр!

Когда, наспех обтеревшись и накинув махровый халат, она выскочила из ванной, свет вспыхнул по всей квартире. Первое, что бросилось в глаза, – постель, в которой полчаса назад лежал и мурлыкал в предвкушении секса Константин, была аккуратно застелена. Мужа нашла в прихожей у зеркала: сильно покрасневший, с немного ошалевшими, бегающими туда-сюда глазами, он застёгивал новую, недавно купленную в бутике сорочку. Уже обутый, туфли матово поблёскивали, начищенные кремом. У ног стоял сложенный ноутбук.

– Я должен лететь в Пермь сейчас, – коротко сообщил муж, поглядывая на кухню. – Иначе не успею подготовиться.

– Что за фокусы?! – чуть не заплакала супруга. – Сейчас полночь, Костя, ты сошёл с ума!

– Я должен, понимаешь? Это даже не обсуждается. Меня завтра ночью будут ждать на железнодорожном полотне за гаражами… ещё двое. Даже не ночью, а утром, ранним утром. Необходимо успеть. От этой встречи всё зависит!

Она отодвинула мужа от зеркала, схватив влажными руками за ремень, удивившись неестественному выражению его голубых глаз. В них не было того блеска, который присутствовал раньше.

– Какие гаражи, какое полотно?! Что произошло сейчас здесь? Пока я принимала ванну! Признавайся! Кто вырубал свет во всей квартире?

– Не понимаю, о чём ты, – стараясь не смотреть жене в глаза, он с силой отодвинул её в сторону, схватил с вешалки пиджак. Когда за Константином захлопнулась дверь, Евгения опустилась на банкетку и начала всхлипывать. Губы скривились, как в детстве, когда в пермском дворе кто-нибудь отбирал новую куклу.

Август как предчувствие

– Девушка, будьте добры, гелевую авторучку, пожалуйста, на минутку, только курсовую подписать. Представляете, подписать как раз забыл… Я тут же отдам, честное слово.

Юное безусое лицо в окне киоска вызывало доверие, располагало. Тонкие пальцы нервно барабанили по стеклу. Девушка, которой меньше тридцати дать было невозможно, тем не менее, насторожилась:

– Так купи, парень! Всего ничего, червонец… Какие наши годы! Пригодится в учёбе-то! – и, как бы про себя, заметила: – Надо же, такой молодой, и уже курсовую пишет!

– Зачем? Есть у меня авторучка, – недоумевающе протянул «студент». – Я на пару минут всего прошу-то!

– А где ж курсовая-то? – продавщица придирчиво оглядывала парня с ног до головы. – Ни дипломата, ни портфеля, ни сумки… Из-за пазухи, что ли, достанешь?

– Вам чего, жалко, да? – взмолился парень, явно теряя терпение. – Вот уж никогда бы не подумал.

– Ладно уж, подписывай свою курсовую, – словно устыдившись своего недоверия, она сдалась и протянула авторучку. – Так уж и быть.

Паренёк быстро перебежал через дорогу и нырнул в проходной двор. Через минуту он стоял в телефонной будке и трясущимися пальцами старательно разворачивал бумажный пакетик. Вскоре из пакетика на заранее приготовленный листок бумаги просыпался белый порошок. Вынув из кармана только что купленную ручку, быстро её раскрутил. Стержень выбросил в урну, а стеклянную трубочку вставил себе в ноздрю. Аккуратно «всосав» порошок, он какое-то время стоял с закрытыми глазами, потом не спеша вышел из будки и побрёл в сторону шумного проспекта. Ненужная стеклянная трубка покатилась по асфальту.

Через пару минут парень полулежал с закрытыми глазами на скамейке, на подрагивающих губах гарцевала чуть заметная улыбка. Он не заметил, как рядом опустился средних лет коренастый мужчина с седеющими висками, одетый в серый плащ.

– Что, опять на подсосе? – поинтересовался у паренька. – Не слишком часто в последнее время? И где только деньги берёшь?!

– Ты, что ль, подкатил, попс, блин? – нараспев протянул парень, открывая глаза. – Тихонько причалил, как крыса. Шёл бы мимо – нет, надо обязательно кайф обломать! У меня каникулы, неужели непонятно! Я в вашу с матерью пургу не встреваю, так и вы оставьте меня в покое. Сам уплывёшь или мне вставать?

– Ты бы мать пожалел, Савёл! Если на меня и себя наплевать, – озираясь по сторонам, чтобы никто не слышал, начал выговаривать мужчина. – Деньги, небось, у неё выклянчил?

– Ну, понеслась бодяга! – парень медленно поднялся и побрёл вдоль аллеи. Повернулся, крикнул издалека: – Ночевать не приду, попс… Из-за тебя! Так маман и передай. Это чтоб не искали понапрасну.

Отец какое-то время смотрел ему вслед, потом достал из кармана пустую пачку «Мальборо», скомкал и начал вертеть в руках. Глаза при этом блестели.

Запылённая листва тополей почти не шевелилась. Он стал часто замечать в последние дни эти паузы без ветра, и почему-то становилось в такие минуты не по себе. Странный в этом году выдался август, словно что-то должно случиться в ближайшее время. Не только в природе, но и в отдельно взятой человеческой жизни…

Звали мужчину Аркадий Изместьев. В тысячный раз он задавал себе вопрос, когда мог «проворонить» сына. Полтора года назад их с Ольгой словно обухом по голове саданула новость: их пятнадцатилетний Савелий – законченный наркоман. Лечение в престижных клиниках, в которые пристраивали парня, сколько-нибудь ощутимого результата не приносило. Савелий держался потом не больше месяца. И – срывался, словно демонстрируя родителям, насколько ничтожны их попытки что-либо изменить.

Не «садить» же на «заместительную терапию» такого молодого! Хотя, что скрывать, данный вопрос не раз и не два поднимался в разговорах с врачами. Доктора при этом всегда занимали резко отрицательную позицию.

Аркадий перестал ходить на родительские собрания, взвалив это на хрупкие плечи супруги. Звонки из милиции, вызовы токсикологической бригады, поиски по притонам – сколько всего случилось за это время, невозможно себе представить. В конце бесконечного туннеля света не просматривалось. Деньги в семье Изместьевых, если они и были какие-то, перестали водиться окончательно.

* * *

От грустных мыслей отвлёк остановившийся неподалёку чёрный «лексус». Вернее – ступившая на асфальт из проёма задней дверцы ножка в лакированной туфельке. Она застыла на секунду, как бы давая себя получше рассмотреть. И Аркадий беззастенчиво на неё уставился, совершенно не заботясь о том, как это выглядит со стороны.

Да, ему под сорок. Ну так что, он перестал от этого быть мужчиной? В той беспросветности, что выпала ему в последние месяцы, подобные чудесные миги готов ухватывать, как глотки живительного воздуха во время заплыва кролем на двести метров.

Обладательница прекрасной ножки тем временем явилась перед взором целиком. Кольнув при этом в самое сердце: там шевельнулось нечто совсем забытое. В груди становилось теплее с каждым шагом женщины.

Наконец, от обрушившейся на него догадки Аркадий выронил скомканную пачку и привстал. Не может быть! Стройная фигурка элегантно проплыла мимо, не удостоив Изместьева взглядом.

Модный бордовый пиджак с юбкой, косынка в тон костюма, сотовый телефон прижат к уху, солнцезащитные очки. Бизнесвумен, кажется – так их называют.

От Жанки Аленевской, бывшей одноклассницы, пожалуй, ничего и не осталось. Но это она, нельзя ошибиться! Следом за ней, как водится, зеркально выбритый браток в костюме за пятьсот евро. Вопросов нет…

Обрывок разговора долетел до ушей, подтвердив догадку. Её голос он не может спутать:

– С кредитами поосторожней там, Климушка. Они наших процентов не знают, прикинь по обстоятельствам. Сразу не шокируй. С активами сама разберусь…

– Жанна! – не ожидал, что получится так громко. Она застыла, обернулась, бросив в трубку короткое: «Я перезвоню». Браток в костюме взглянул на Изместьева так, будто тот смог на ринге против него «достоять» до второго раунда.

– Мы знакомы? – она подошла к Аркадию на расстояние вытянутой руки, ближе браток не позволил. – Или мне показалось?

– Жанна, это я… Изместьев… Арка, – затараторил, проглатывая по полслова. – Одноклассник твой. Не помнишь?

В карих глазах появилась искорка.

– Да, да, что-то припоминаю, – она улыбнулась, жестом показывая братку, что волноваться не стоит. – Подходи завтра к банку… часикам к пяти. Я как раз освобожусь. У нас будет… пара минут на болтовню.

Резко развернулась, давая понять, что на сегодня разговор закончен. В кармане Аркадия внезапно «проснулся» сотовый. Он автоматически поднёс трубку к уху. Ах, чёрт, как не вовремя!

С ним поздоровался мужской голос, странно представился: то ли Карлом, то ли Шлоссером. Аркадий пробормотал:

– Потом, земляк, сейчас не могу. Всё – потом, потом.

Отключившись от собеседника, спрятал трубку в карман, и не мог оторвать глаз от удаляющейся фигурки. Внезапно чья-то рука легла на плечо:

– Не грузись, попса, телуха явно не для твоего стойла. – Савелий стоял рядом и мутно улыбался. Отец отбросил руку сына, резко отвернулся и пошёл прочь. Вслед ему неслось: – Вот кабы ты на такой же тачке подкатил, тогда тебе… респект и уважуха, а так…

Чайник браги

Как корабли возвращаются в гавань, самолёты – на аэродром, так и бригады «скорой помощи» – на родную подстанцию. После нескольких тяжёлых вызовов, когда больные развезены по клиникам, можно расслабиться, потравить анекдоты, в том числе и сальные…

На самом въезде в город, перед постом ГИБДД, «газель» с красным крестом на борту упёрлась в пробку. Тут же заморосил дождь. Пахомыч, водитель, включив дворники, в сердцах ударил по рулю:

– Вот не могут у нас без накладок! Не могут! Что за канитель опять? Кому в задницу кран вставили? Купят права, ездить толком не умеют. А туда же!

Медсестра Леночка, колдуя над своим мобильником, откликнулась тотчас:

– Ты прям как вчера родился, дядь Паш… Не бери близко к сердцу, береги нервную систему.

– У тебя она, конечно, в полном ажуре, – огрызнулся водитель. – В розовом и голубом! Всем хахалям своим СМСки расфасовала? Или остался кто? Не охваченный твоим… гм… роумингом?

– Вдруг действительно авария? – предположил фельдшер Олег, прокручивая на айпаде одну за другой страницы захватывающего боевика. – Или, не дай бог, катастрофа! Темнеет рано, в сумерках всякое случиться может.

«Кажется, это называется скроллинг», – подумал Изместьев, глядя, как ловко бегают пальцы фельдшера по планшету. – Можно и тебе, доктор, научиться так же, но не хочется». В полемике он участия не принимал, своими проблемами делиться не привык.

Ему скоро сорок, а он всё носится по городу, как подмастерье. Хотелось бы остепениться. Годам к тридцати пяти понял, что его дело – хирургическая косметология. Была некогда мысль – подавать на хирургический поток. Сейчас бы сертифицировался без проблем, но он – терапевт. Здесь специализации другие. Никуда от этого не деться. Поле деятельности отфлажковано, не выпрыгнешь.

Однокурсники давно в клиниках, диссертации пишут… А он словно не повзрослеет никак. Суетится, суетится.

Предаваться ностальгии помешал звонок сотового.

– Аркаш, вы сейчас должны быть неподалёку от парка Горького, – прошепелявила в трубку Натали, диспетчер подстанции. – Я правильно вас там вычислила?

– Сразу видно, с математикой у тебя было о'кей. Мы в пробке, вообще-то, – уточнил он. – Но Парк нам по пути будет. Так что, продолжай, Лобачевская ты наша.

– Кома там диабетическая, – без предисловий выпалила Натали. – Вы ближе всех, поэтому загляни обязательно. Кома – твоя! Записал, док?

– Гм, записать-то записал. А что я за это буду иметь? – поинтересовался Аркадий, уловив, что в салоне стоит полная тишина: все прислушиваются к его разговору. Ещё бы: конец дежурства всё-таки. И «подцепить под занавес» тяжёлого больного никому не «улыбалось».

– Как всегда, – вздохнула трубка, – чайник браги и пирожок.

– Умеешь ты обрадовать. Лады.

Оглядевшись, он понял, что пробка давно позади, а Парк культуры будет минут через пять. И энтузиазма туда заезжать у его бригады не предвидится. Но – работа есть работа.

– Так что там было обещано? – уточнил фельдшер. – Колись, Аркадий Ильич, тут все свои. Поцелуй, небось?

– Чайник браги, – заземлил он Олега. – Могу поделиться, кстати. Более того, могу весь отдать. Да и мало мне одного поцелуя, посущественней бы что-нибудь. Поворачивай, Пахомыч, в Парк культуры. Едем выводить из комы одного паренька. Сахарный диабет, классика, можно сказать.

Сколько пареньков, дедушек и бабушек ему довелось «выводить» из ком за прошедшие годы… Упомнить невозможно. Пространство города невозмутимо бороздили несколько десятков «повторно рождённых» – тех, кому Изместьев «завёл» остановившееся сердце. Кто-то даже поздравляет открытками в День медицинского работника и в Новый год. Последний праздник – особенно символичен. Можно сказать, роковой день для Изместьева. Признаться честно, побаивается доктор этого дня… Вернее – ночи, боя курантов.

Дело в том, что его самого однажды «завели» фактически под бой курантов, в одну из новогодних ночей. Когда-то с восемьдесят четвёртого на восемьдесят пятый он открывал бутылку шампанского, и она выстрелила раньше времени. Пробка угодила в открытый глаз… Такие вот встречались бутылки в застойные годы.

Рефлекторно случилась остановка сердца. На его счастье среди гостей оказался доктор, и «скорая» примчалась на редкость быстро. Доктора звали Стефан, он приходился Изместьеву дядей. Именно в ту новогоднюю ночь Аркадий решил стать врачом. Что было, то было, из жизни не вычеркнуть.

Поворот, проходной двор, клиника

На крыльце женской консультации Ольга вдохнула полной грудью. На дворе август, а на душе – поздняя осень с заморозками и длинными ночами. Что ж, Ольга Матвеевна, проскочить критический вираж своей жизни «на ура» не удалось, это надо признать.

Бывшая школьная подруга, а теперь гинеколог и кандидат наук Генриетта Зиганшина только что обнаружила у неё миому матки. Глупо сейчас округлять глаза, делая вид, что ничего подобного в жизни не слышала никогда. Может, и не слышала, но чувствовала интуитивно. На уровне подкорки, как любил иногда выражаться муж. Так сложилась жизнь. Сломать это «сложившееся» не у каждой мужества хватит. Большинство женщин предпочитают двигаться по линии наименьшего сопротивления.

Никаких Америк для Ольги одноклассница, в принципе, не открыла. Так, выплеснула то, что сама выучила «назубок», как опостылевшую роль. И – отправилась принимать следующую, возможно, такую же горемыку, как и Ольга, а может – ещё хуже… Неужто сама Генриетта такая суперправильная, неужто у самой график над кроватью висит?

Спокойно, ровесница, до тебя никому нет дела. Кто-то троллейбус ждёт, кто-то такси ловит. Бомжи сосредоточились над мусорным баком, словно шахматисты над доской. Утомлённо-упакованная мадам с двойным подбородком с покупками тащится вдоль витрины, своё мешковатое отражение разглядывая. Может, самое главное и не купила… Ей точно наплевать, насколько и у кого внутри что выросло. Это не на носу, дурёха! Миома, миома… Название подошло бы к майонезу. Гм, господа, разрешите вам предложить «высококалорийную миому». К мясу, к макаронным изделиям… Дошутишься, ровесница, не ровён час!

Поворот, проходной двор, клиника.

Совсем, как у Блока: «Ночь, улица, фонарь, аптека…»

Может, зря она со своими «тараканами» к Павлику? Вывалит сейчас, огорошит… Надо это ему? Небось, пациентов полный коридор. И все – к доктору Ворзонину. Для всех он – доктор Ворзонин, а для неё просто Павел. Хотя между ними ничего не было. Правда!

А могло бы. Ещё как! Стоит ей лишь глаза опустить в нужный момент.

Как странно. Есть любимый муж, но в своей проблеме Аркадию она не признается даже под страхом смерти. Другие бы – наверное, скорее всего, но не она. Пусть Аркадий отдалился от неё в последние дни, но она не теряет надежды, что у них образуется. Всё впереди, всё ещё будет…

Она пришла со своей болью к Павлу. К чужому человеку, с которым познакомилась больше года назад. Как ландшафтный дизайнер, Ольга что-то планировала для его психотерапевтического Центра… Проект был фактически готов, а они всё болтали, болтали. Ольга чувствовала лёгкость, почти девичью бесшабашность. То, что улетучилось тотчас, стоило выйти из кабинета. Может, Ворзонин тогда загипнотизировал её?

Потом, спустя какое-то время, она обратилась с просьбой пристроить Савелия. У парня была как раз ломка. И опять – лёгкость, решаемость любых проблем, даже таких сложных как эта. Сына достаточно эффективно пролечили. Хоть он вскоре сорвался. Всегда срывался, тут ничего не попишешь.

Сейчас кажется, что они с Павлом росли вместе, в одном дворе. Хотя доктор утверждает, что это было в предыдущей жизни. Может, несколько жизней назад. В иную историческую эпоху. Ольга с ним не спорит. Его правоту в подобных вопросах она признала давно. Кажется даже, он в неё влюблён, как мальчишка. Это немного забавляет. Только не сейчас.

Он чертовски мудр, этот доктор Ворзонин. Не зря женщины его обожают. Вон какой «малинник» у кабинета. Самый сок приёма! Она приблизилась к двери ровно настолько, чтобы посеять панику в стройных рядах пациенток, больше похожих на эстрадных фанаток, но к открытой конфронтации прибегать не стала. Сотовый телефон для чего создан?

– Павел, это я… в коридоре… у твоего кабинета. Надо бы поговорить.

Ни разу ещё он не требовал уточнения: кто именно у кабинета, всегда узнавал с первого раза.

Сегодня ей показалось… Только показалось, что в его глазах мелькнуло, пусть на долю секунды, но она прочитала. Разгадала, как ребус. Мужики, в принципе, все одинаковы, и этот психотерапевт с кучей регалий и научных званий – увы, в потоке не исключение.

Жутко примитивный народ! Нехитрый выбор между сексом и всем остальным. Если перед ними интересная женщина, то весь спектр взаимоотношений с ней тотчас раскалывается на «это» и остальное. А это что угодно: уборка квартиры, варка борща, совместное конспектирование, работа над презентацией, прыжки с парашютом. В зависимости от пристрастий, уровня или этапа взаимоотношений…

Но всё туго напичкано по одну сторону, по другую – только секс. Ну, там, прелюдия, апогей, «ахи-охи»… По другую сторону свобода, масса пространства – воображай, фантазируй, оттягивайся. Но – на уровне плоти, с подключением инстинктов, рефлексов и прочей запрограммированной мокроты, как любит выражаться муж. Другого днём с огнём не сыщешь.

Эх, Ворзонин, Ворзонин… И ты туда же. Запущена цепочка под кодовым названием «как использовать ситуацию». Как сыграть «в одни ворота». Конечно, Ольга пришла сама, на лице всё написано. А ты, кобелиное семя, пользуешься. Так пользуйся же, дрянь!

Она не смогла сдержаться, расплакалась. Разревелась по-коровьи. Всё, что сдерживало, словно растворилось, исчезло, кануло куда-то, и она дала волю слезам.

Ну почему это – именно ей?! Это наваждение, этот сноп, ворох, лавина?! Почему, почему? Нет чтобы мимо прошла, болезнь эта идиотская! Мало женщин на свете? Других женщин!

Слёзы лились рекой, водопадом. Рыдания душили, руки тряслись, как у матёрого алкоголика. Но ничего поделать она не могла.

А он-то как хлопотал! Павел Ворзонин, светило отечественной психотерапии, кандидат наук, без пяти минут доктор. И музыку включил, и валерианку накапал, и вентилятор направил, и на кушетку уложил.

Что это с ней? Климакс? Не рано? Она прислушалась, его речь звучала плавно и успокаивающе. Возможно, он говорил уже давно. Вечность? Или только что начал?

– …гинекологи, как всегда, упрощают. На самом деле сейчас открою жуткий секрет, – в этот момент Павел прислушался, словно выясняя, сколько жучков понатыкано в кабинете. Потом махнул рукой и продолжил: – Этого никто не знает. Я имею в виду, как на самом деле влияет интенсивность половой жизни и регулярность на матку, придатки, предстательную железу… Не знает, и всё! Им кажется, что они смоделировали ситуацию на макаках, получили, к примеру, гиперплазию, и смело переносят данные на людей. Однако сейчас даже сам факт нашего происхождения от обезьян подвергается сомнению. Им выгодно представлять всё в таком свете, не более того. На самом деле миома возникает как у замужних, так и у незамужних, аденома – как у женатых, так и у неженатых. Не стоит искать чёрную кошку в тёмной комнате, скорее всего – её там нет. Никто не сможет провести черту, сказав, что здесь получаешь удовольствие, и в данном случае ничего не завяжется (хоть ты и эгоист чистой воды, так как «работаешь» исключительно на себя), а здесь – заботишься о продолжении рода. Этого никому не дано, понимаешь? Гинекологам – тем более. У них это скорее шоу, как на первом канале.

Он продолжал говорить. Ни разу не выказав беспокойства о том, что за дверью – легионы страждущих. Ольга не заметила, как тревога прошла, уступила место уверенности. Желанию продолжать жить, заниматься текущими делами…

Да, да, у неё почти закончен проект фасада нескольких корпусов местного курорта. Оплату проведут взаимозачётом, обещали три путёвки на сентябрь, в самый бархатный сезон. Ни Аркадий, ни Савелий ещё не знают об этом. Они тысячу лет не отдыхали нигде всей семьёй. Говорят, там просто рай осенью: настоящее буйство красок. Только бы всё получилось.

Знакомая «бумаженция»

Тополиные ветки отбрасывали от единственного на всю округу фонаря нечёткие тени. Роптание склонившихся людей прерывалось женским надрывным криком:

– Дайте что-нибудь сладкое, умоляю! Хоть конфету… хотя конфетой он подавиться может. Лучше воды… да не нужна минералка! Ну где же эта «скорая»? Венечка, милый… Очнись, Венечка…

Лежащий на скамье паренек, казалось, светился в темноте бледностью. Пары манипуляций Изместьеву хватило, чтобы диагностировать гипогликемию. Девушка рядом всё время что-то шептала, но Аркадий не прислушивался, действовал автоматически:

– Лена, глюкозу дробно, преднизолон… Олег, давление, кислород. Пахомыч, носилки, живо! Глубоко ушёл, паря. Шевелимся!

В машине девушка, которую звали Кристина, наблюдая за уверенными действиями медиков, несколько успокоилась:

– Мы с ним в кино ходили… Я предупреждала, что не надо на две серии, а Венечка настоял. Обычно он ужинал в это время.

Аркадию было не до спокойствия. Больной ему не нравился с каждой минутой всё больше. Не укладывался в стереотип. Ввели пятьдесят кубиков глюкозы, должен давно уже прийти в себя. Пульс, давление, кожные покровы, зрачки – в норме, но парень и не думал «просыпаться».

– Доктор, скажите, всё идёт… нормально?

Тревога доктора передавалась Кристине. Она хлопала больного по щекам, целовала его, гладила, нашёптывала нежности, но – без эффекта. Олег, заполняя «карту вызова», старался не смотреть в глаза Аркадию, но по его поведению чувствовалось, что тому также не по себе.

Машина неслась по ночному городу, асфальт блестел огнями реклам и витрин. Никому в городе не было дела до крошечной «скорой», с трудом вписывавшейся в опасные повороты.

– Он всегда по-другому из комы выходил, – лепетала Кристина. – Он давно уже должен… давно… Тут что-то не так, доктор. Вы всё правильно ввели? Ничего не перепутали?

– Успокойтесь, девушка, – Леночка сидела с каменным лицом и теребила лямку на униформе. Не так давно все медики «скорых» и МЧС облачились в зелёные костюмы, за что некоторые из коллег стали звать их долларами. – Всё будет в порядке. Как зовут больного, фамилия, возраст?

– Что? А, да… – девушка кивнула и замолчала, потом, словно спохватившись, промямлила: – Поплевко Вениамин, двадцать де…

Договорить она не успела. Из горла больного вырвался всхрап, после чего последовал жутковатый вопрос:

– Какое сегодня число, господа?

Грубый гортанный голос словно звучал из глубины колодца. К тому же говоривший был явно не из этой местности, чувствовался странный акцент. Кристину сначала затрясло, потом началась истерика:

– Это не Венечка! Куда вы дели моего Венечку?! Это не его голос!!! Он не так выходил… Господи!!!

Леночка начала креститься, Олег выронил авторучку. Изместьев старался не терять самообладания, но колени начали подгибаться. В горло будто кто-то напихал ваты.

– Вениамин, – прокашлявшись, начал он, – вы слышите меня?

– Если вы ко мне обращаетесь, то прекрасно слышу! И спрашиваю, какое сегодня число и год, – повторил больной, не открывая глаз. – И прекратите называть меня Вениамином. Или Венечкой, терпеть не могу это имя!

– Останови, Пахомыч! – Леночка забилась в истерике. – Чур, не я! Чур, не я! Я выпрыгну на ходу! Ради бога, останови – и – и – и! Не могу больше!

– Уже подъезжаем! – нервно отозвался водитель. – Вторая клиническая, санпропускник. Эндокринология на третьем этаже. Один поворот – и мы на месте.

– Вас, Вениамин… Или как вас там, – пытался взять под контроль ситуацию Изместьев. – Мы госпитализируем в больницу, вас следует полечить. Вы больны…

– Какая больница? Зачем лечить? Ничего мне не надо, – нервно оборвал его больной. – Я чувствую себя прекрасно. Вот, смотрите.

С этими словами он сел на носилках. Кристина без сознания медленно сползла вниз. Леночка раскрыла на ходу задние дверцы, а доктор сидел, как вкопанный, глядя в зеленоватые глаза того, кто совсем недавно валялся в парке на скамейке.

Внимание больного тем временем привлекла «карта вызова», которую до этого заполнял Олег:

– Знакомая бумаженция, хм… – пробубнил он, ввергая всех в шок. – Только со временем пожелтеет и край её начнёт махриться. А так… узнал, узнал. Да, если бы не она, не быть бы мне сейчас в вашей тесной компании. Прилетел, нечего сказать!

Словно инопланетное существо сидело сейчас перед Аркадием, зачем-то тянулось к наполовину заполненной карте, интересовалось датой своего «приземления». Кое-как сохраняя самообладание, он с силой уложил больного на носилки. Едва Пахомыч остановил машину, Аркадий кивнул Олегу, мол, давай, транспортируем. Кое-как они перенесли «Вениамина» в приёмное отделение.

Кристина пришла в себя лишь после вдыхания «нашатырки». Конечно, она осталась с больным в санпропускнике.

Обратно ехали молча, лишь Леночка периодически всхлипывала, глотая слёзы. Возвращаясь домой после смены, Аркадий с Олегом заскочили в круглосуточный супермаркет и купили по бутылке водки. Выпили по дороге.

К утру Изместьев смутно помнил подробности дежурства.

Секс накануне перестройки

Зачем она вспомнила про это? И как язык повернулся такое сказать?! После божественного вечера и сказочной ночи. После совершенно чумового секса, какого у доктора не было уже несколько лет.

Кажется, от здания банка до ресторана их отвёз всё тот же чёрный «лексус». Аркадий, мягко говоря, вёл себя не лучшим образом: приставал к банкирше на глазах секьюрити. По их каменисто-равнодушным рожам догадался, что им приходилось и не такое наблюдать.

В ресторане, помнится, несколько раз заказывал любимый шлягер Жанны «Не говорите мне прощай». И словно открылось второе дыхание, никак не мог натанцеваться. Аленевская пила «Божоле», Аркадий в основном налегал на водочку. Все вокруг казались родными, с каждым из присутствующих в зале доктор готов был пить на брудершафт.

Следующей серией мыльной оперы суждено было стать их неравному поединку в спальне двухуровневой квартиры банкирши. Где он, собственно, и проснулся минут десять назад. И – такое услышать!

– Ракеш, я всё привыкла делать сама за эти годы, – в прозрачном белом пеньюаре она сидела перед ним на полу по-турецки и дымила сигаретой. – Ты знаешь, плохо это или хорошо, но по-другому не хочу. Думаешь, я ту ночь не помню, когда у тебя… ничего не вышло. Она стала точкой отсчёта. Ты уж прости, но я привыкла к конкретике. Да, да, та самая ночь. Припоминаешь?

Лоб Изместьева покрылся испариной: он вспомнил конфуз и жуткую беспомощность, когда был разрушен ореол школьного Казановы, перед которым якобы ни одна старшеклассница не могла устоять. В ночь выпускного бала он потерпел фиаско, такое больше не повторялось ни до, ни после. Ну зачем же вспомнила про это?!

– Да, конечно, – кивнул он, отводя глаза. – По-свински вышло, прости, Жанк… Я все эти годы…

– Не просто по-свински, Ракеша, – перебила, выпустив струю дыма в потолок. Словно выжидая паузу, чтоб в его сонной голове отчётливо проступил кадр двадцатилетней давности. – Я потом мужиков возненавидела. На подкорковом уровне, это от меня не зависело. Впечатлительная слишком была. Ты поступил, как жлоб… самого низкого пошиба. И, кто знает, может, ты и сделал меня такой. Но сейчас уже ничего не исправить. Как сложилось, так сложилось. Меня устраивает моя жизнь. Возможно, она не идеальна, но ничего менять в ней не собираюсь.

– Но нам было… сегодня, я имею в виду, замечательно, – отбросил он простынь, забыв, что плавки вчера, будучи «в дрезину» пьян, закинул куда-то за трельяж. – К чему всё усложнять? Двадцать лет назад я был другим, столько воды утекло…

– Да, замечательно. В эту ночь – да. И не собираюсь отрицать очевидное. Давно так не летала, как с тобой, и очень тебе благодарна. – Она поднялась, подошла к столику с пепельницей, и резко раздавила сигарету: – Но признайся самому себе, Ракеш, ты любишь до сих пор выпускницу – ту наивную десятиклассницу из восемьдесят пятого года. Ты её любишь, ведь так? К чему скрывать?

Он не смог выдержать прямого взгляда, как бы извиняясь, развёл руками:

– Ну, так…

– Вот! – Жанна сжала кулачки, подошла, наклонилась так, что он задохнулся от открывшегося вида за капотом пеньюара, и потрясла ими перед его опухшей физиономией. – Что и требовалось. А я… совершенно другой человек. Стала такой, тут ничего не попишешь. И больше такого, как сегодня… не будет. Никогда, уж извини. Это было в последний раз. И – хватит об этом!

– Почему? – Изместьеву показалось, что захлопываются двери камеры-одиночки. Остались считанные секунды – и они закроются окончательно. Он залопотал, почти закудахтал: – Мне тоже понравилось, спасибо тебе, ты… чудо, здорово, фантастика…

– Ой, ой… К чему этот трёп, Изместьев? – резко плюхнулась на кровать рядом. И застыла, не поворачивая головы. А он залюбовался её профилем. – К чему эта банальщина? Прибереги красноречие для своих многочисленных девах. Я не сомневаюсь, их не один десяток, и они готовы тебе… ну, ты понимаешь. Как я сказала, так и будет. Раньше надо было думать! Двадцать лет назад, кажется? Сегодня у меня всё замечательно. Год назад выдала дочь, Женьку, замуж за москвича, квартиру им сделала в Марьино… Он тоже, кстати, доктор, хирург-косметолог, уже кандидат медицинских наук, заведует отделением.

Она потянулась к журнальному столику, на котором стояла цветная фотография в декоративной рамке. На Изместьева взглянула улыбающаяся Жанка из его школьной юности, в белом свадебном платье, рядом с «упакованным» в кремовый костюм серьёзным женихом. Доктор невольно залюбовался девушкой. Одного взгляда на фото было достаточно, чтобы констатировать: эту пару ждёт блестящее будущее. Фантастическое.

– Женьку, значитца… Ты Жанна, она Женька. Твоя копия, один в один… Не слишком ли много женского в именах? А как зовут твоего зятя? – вполголоса поинтересовался у бывшей одноклассницы. – Кажется, где-то мы уже пересекались.

– Костя… Константин Фаревский. Насчёт того, что пересекались – вряд ли. Он в нашем городе пока не бывал, только ещё планирует. Через месяц какая-то конференция здесь намечается. Как раз по его теме. Кажется, у него доклад. Приедет – могу познакомить.

– Если не секрет, – набрался доктор смелости, – кто отец девушки?

– Вообще-то это тебя не касается, но я отвечу. Не ты, сам понимаешь, хотя мог бы! – банкирша укоризненно сверкнула на него глазами. – Я не любила его, он погиб в Афгане… Перед самым выводом войск. Я поначалу, до его гибели, планировала сделать аборт, но потом… Решила оставить. И хватит об этом!

– Сочувствую, но… на твоём месте я бы не спешил с ответом, – вкрадчиво пробормотал Изместьев, возвращая фотографию.

Жанна поставила фото обратно на столик, затем медленно повернула голову и произнесла то, что он никак не ожидал услышать:

– Кстати, у меня есть подруга, у неё офис прямо над моим. Зовут Люси… Так вот, она не против тебя приютить на своей груди. Дело в том, что у неё несчастье случилось. Бойфренда подстрелили. Такое случается в нашей жизни, ты в курсах. Грудь у неё, кстати, не чета моей. Только свистни, я познакомлю…

– К чёрту подругу, – он сжал кулаки, вскочил, обмотавшись простынёй. – Зачем мне подруга? Ты что, издеваешься?

– Всё, разговор закончен, – отчеканила она. – Не нужно меня больше провожать!

Потом он слушал, как нервно она одевается в другой комнате. Визжали молнии, трещала материя. Хотелось ворваться, сграбастать в охапку и уже не отпускать. Это его женщина, его, и никому её не отдаст! Они подходят друг к другу, как ключ к замку. Такое сочетание – одно на тысячу. И дело тут даже не в её профессии, вернее, не только в ней…

Он не посмел ослушаться. В голосе банкирши прозвучала такая сталь, что настаивать на чём-то было глупо. И продолжал стоять посредине спальни. Чего ждал, спрашивается?

Подробности того выпускного вечера прорисовывались в памяти всё чётче. Мальчишка, юнец, молокосос. Всё испортил, салага! Проследил бы за базаром – и, глядишь, всё по-другому бы завертелось. Ах, трепач, ах, дешёвка!

Июнь в том году выдался тёплым, тополиный пух забивал глаза и ноздри. Не хотелось уже ни пить, ни танцевать. Выпускники пошли встречать рассвет, большинство парней и девчонок разбились по парам. Гусары, поручики, корнеты… Иерархия соблюдалась беспрекословно. Какое времечко струилось! Романтизм! Куда всё подевалось?

Они с Жанкой специально отстали, а когда все повернули в парк культуры, юркнули в один из проходных дворов, и – были таковы! Только их и видели. Школа позади, впереди – неизвестность.

Юность не взвешивает каждое слово, она предпочитает рубить с плеча. Лучше – чтобы наотмашь. Почему он просто не поцеловал её в щёку и – не отчалил… от греха подальше?! До лучших времён. Всё двигалось бы своим чередом, поэтапно: любовь-морковь, шуры-муры.

Нет, ему приспичило тогда! Ни до, ни после. Зачем поднялся вслед по оплёванным ступенькам! Она не настаивала, но и не запрещала… Как бы говорила: если чувствуешь уверенность в себе, если повзрослел окончательно, что ж – флаг тебе в руки… Выбор за тобой, вожак! Она хотела быть ведомой. Жанка Аленевская, самая непонятная девчонка из класса. Она умела отбривать ухажёров, могла сказать при всех обидное, но только не в его адрес.

Боже, она любила его в те дни! Неужели это было именно с ним?!

В темноте прихожей, как пишется в дамских романах, случайно коснулся её маленькой груди. Задышали, засопели, как взрослые. Но если сейчас это – укрепившийся инстинкт матёрого мужика, тогда, в далёком 85-м, – скорее наносное желание казаться таковым. Что-то было до этого… Вот именно, что-то! А кто проверял? Так, ширли-мырли, не более.

Дышали, обнимались, целовались взасос. Она не сопротивлялась, когда Аркадий добрался до её трусиков. Это сейчас уже понимает, насколько она доверилась тогда. Чисто по-женски. Насколько она была выше, взрослей, мудрее… А он копошился без знания дела, как часовщик в будильнике. Старьёвщик, блин!

Когда пришло время действовать, когда все карты раскрылись, когда нагота, как лепнина, задышала под рукой – вот я, дотронься, не обожгись только. Делай, что хочешь, но не тяни время, не отстраняйся, не дистанцируйся, не переводи в игру, ты – не посторонний. Возьми ноту, не сфальшивь! Шевелись! Действуй!

А он спёкся. Понял, что ничего не выйдет, загодя. Будучи совершенно не готовым к такому исходу, облажался, как сейчас говорят. Дал стрекача. Оделся, вышел на балкон, закурил.

Она лежала, ждала, ждала… Потом оделась, вышла к нему, прижалась. Как он её ненавидел в те минуты! Свидетельницу его позора. Ни в чём не виноватую. Что делать? Как быть?

– Аркаш, не расстраивайся! – донеслось до него. – В следующий раз обязательно…

Он понял, что или сейчас, или никогда. Если даст ей закончить фразу, если смолчит, уважать себя перестанет. Идиот! Недоросль! Мальчишка!

– Что?!! – прошипел по-змеиному, помнится. – Ты что о себе возомнила? Дело не во мне, дура! На себя посмотри! Другие девки, как девки, ничего из себя не корчат, работают, а эта… – окинув Жанну презрительным взглядом, выстрелил окурком в алеющий восток, резко оттолкнул её, развернулся.

Поначалу она ничего не поняла, широко смотрела, как он одевался, как нервно зашнуровывал ботинки в прихожей.

– Эх, Аркаша, Аркаша, – последнее, что услышал он с лестничной площадки перед тем, как хлопнуть дверью. Утренний ветер «прошил» его сверху донизу, сразу же зазнобило. Кажется, начал моросить противный мелкий дождик.

Подняв голову, разглядел Жанну на балконе, перематерил себя последними словами. Она держала руку у рта. Чтобы не разрыдаться. Он спешно повернул за угол. Словно подвёл черту под тем, что случилось в эту ночь, что вообще было в школе, в юности…

Больше они не виделись. До случайной встречи в парке неделю назад. Только на этот раз не он от неё отстранялся, а она. Имея полное на это право.

Двадцать лет… Даже больше. Словно их и не было. Так всё остро накатило, что чуть с «катушек не съехал». Он сейчас – в её упакованной квартире. Опомнился, когда она хлопнула дверью. Кажется, сказав что-то про холодильник и про то, что дорогу домой самостоятельно найдёт. Сообразил, что на дворе – 21 век, ему почти сорок, и хорохориться, как в юности, не перед кем.

Быстро одевшись, подошёл к широкому окну, взглянул на панораму просыпающегося города. Как дальше-то жить?

Потом прошёл вглубь квартиры, взял с тумбочки свадебную фотографию её дочери. Как бы он хотел оказаться на месте счастливого жениха! Полжизни бы отдал за это! Девушка была похожа, как две капли воды, на Жанет образца восьмидесятых.

Русалка без дельфина

Кристина смотрела на дремавшего Вениамина и утирала одну слезу за другой. Даже во сне он теперь был другим. И не хотелось его погладить, поцеловать спящего, как это случалось раньше.

Господи, если бы он тогда, очнувшись, назвал её русалкой, если бы… Всё бы было по-другому. Это их мир, созданный певцом и композитором Игорем Николаевым: она – русалка, он – дельфин. Когда-то на концерте Николаева они познакомились и решили друг друга так называть.

Обычно, выходя из комы, Вениамин с укоризной замечал: «Опять плакала, русалка!» И сразу становилось легко и хорошо. Эти слова означали, что болезнь не смогла его отобрать. Вновь победа осталась за ними, и жизнь продолжалась!

Но в этот раз он не назвал русалкой. Более того, не заметил вовсе. Теперь она для него – пустое место, и это было страшнее всего.

Всегда думала, что любовь сильнее болезни. Считала, любовь поможет им выстоять. У них обязательно будут дети, здоровые дети. Вообще, впереди ждёт замечательное будущее. И оба были уверены в этом. До того, как сходили в кино.

Вениамину резко стало плохо, она не помнила, чтобы он «загружался» так быстро, буквально на глазах. По лбу покатились крупные капли пота, его затрясло и…

Увидев потом, после «пробуждения», его глаза в машине «скорой», Кристина словно в ледяную купель окунулась: другой взгляд, другой голос. Перед ней на носилках был не тот человек.

Сколько она выревела потом, сколько предпринимала попыток достучаться до любимого, – всё тщетно. Разговор с профессором-психиатром, который консультировал её «Венечку» вскоре после выхода того из комы, почему-то особо запомнился.

Профессор постоянно проверял, крепко ли дужки очков держатся за раковины его оттопыренных ушей, при этом не уставал повторять, что подобные случаи в его практике были неоднократно.

– Видите ли, милочка, – мурлыкал он, то и дело проводя пухлыми ладошками по заушинам. – Мы живём в сумасшедшее время, в сумасшедшей стране. Наркотики, алкоголь… Да что я говорю, вы всё сами знаете… Молодёжи трудно, столько вокруг соблазнов. Тяжело устоять-то!

– Веня не пил, наркотики не употреблял! – категорично заявила Кристина. – И не курил, у него был диабет!

– Я всё понимаю, деточка. И не про то совсем говорю… Психическая патология множится, приобретая новые формы. Слово шизофрения, думаю, вам знакомо? – он замолк на мгновение, пристально взглянул поверх очков и, дождавшись кивка, продолжил: – Одним из классических её признаков, как мы знаем по голливудским фильмам, является раздвоение личности. Два разных человека как бы оказываются одним целым.

Дальше слушать уже не могла. Взметнув вверх кулачки, разревелась. Слёзы душили, не давая говорить:

– Что вы мне зубы заговариваете?! Причём здесь Веня?! Он нормальный был. Кто его украл у меня? По какому праву?

Когда ей накапали валерианки, профессор продолжил:

– Личности не обязательно живут в поражённой болезнью психике параллельно, они могут, и это важно понять, последовательно сменять друг друга. До двадцати лет, скажем, одна подавляла другую, но после двадцати, к примеру, подавленная вдруг вырвалась из-под опеки и заявила о себе. Это может быть единственным проявлением болезни. Так и с вашим… э-э-э… Вениамином, кажется. Он… просто перестал им быть. Вот так взял и перестал, как это ни смехотворно звучит. Его сменил кто-то другой, понимаете? Доселе неизвестный. Они как бы поменялись местами. Я понимаю, это дико звучит, но с этим приходится мириться, хотим мы или нет. Сейчас он – победитель, просто взял и вытеснил прежнего хозяина из его оболочки. Выждал, так сказать, удобный момент…

– Удобный момент – это кома? – уточнила притихшая Кристина. – И надолго… вытеснил? Когда мой Венечка обратно вернётся?

– Кто ж знает! – развёл руками профессор. – Бывают такие формы, когда обе личности контактируют друг с другом, советуются, в общем, живут, как братья. А случается, что их пути никогда не пересекаются. Один приходит на смену другому. И не подозревает о существовании другого.

– А где же другой в это время находится?

– Спит, попросту говоря, – ухмыльнулся профессор. – Находится в заторможенном состоянии, заблокирован. И может находиться в нём сколь угодно долго. Ему не требуется в это время ни воздух, ни пища, понимаете?

Она понимала одно: её Дельфина больше нет, и никогда не будет. Какие бы профессора ни утешали, какие бы бредни ни рассказывали. А поскольку «перерождение» происходило на её глазах (она не отходила от Вени ни на шаг), то и винить в произошедшем некого.

Вот, значит, как: её Венечка где-то рядом, дремлет. Как же его пробудить? И где гарантия, что, раз пробудившись, он вновь не «уснёт» в самый неподходящий момент?! Чехарда получается.

Кажется, она немного задремала. Кровать под Венечкой внезапно заскрипела, и глухой незнакомый голос влетел в уши:

– Ты даже представить себе не можешь, какие страшные годы это были, – бледно-зелёный, как изнанка медузы, Венечка сидел перед ней, и худые коленки ходили туда-сюда. – Как всё просочилось в прессу, одному богу ведомо. Казалось, нас ждёт впереди хаос.

– Венечка, ты о чём? – отшатнулась она от него, едва не упав со стула. – Какие годы? Какая пресса?

Он внезапно зажмурился, как бы считая в уме, потом взмахнул руками:

– Когда эрмикцию открыли. Голографическое перемещение во времени. Всем захотелось вдруг жизнь заново прожить, представляешь?! Все её жили не так, как хотели бы. Массовое паломничество началось. А того не учли, зулусы, что в прошлом должна быть маленькая такая… – Вениамин показал костлявыми пальцами размер. – Махонькая-махонькая, но всё же… клиническая смертушка. Посадочная площадка! Иначе как…

– Что ты несёшь? – закричала, затопала ногами Кристина. Показалось, что если она сейчас не остановит своего любимого, то через минуту начнёт ему поддакивать, кивать головой, дескать, понимаю, верю, не сомневаюсь… Уж лучше в петлю, чем в такое… соглашательство.

Псевдо-Вениамин вдруг замолчал, громко икнул, скользнул по ней взглядом, чему-то усмехнулся. Потом вскочил с кровати, протиснулся мимо заплаканной Кристины и крадучись выскользнул из палаты. Она не пыталась его остановить. Зачем?

Крутой попкорн

Две бутылки «Боржоми» были опростаны в считанные секунды. Смачно отрыгнув, Савелий уронил голову на стол:

– Кто бы знал, как паршиво мне сейчас! У-у-у… Никого не хочу видеть, пошли все отсюда! Вон! – промычал он и ударил кулаком по столу так, что одна из бутылок упала и покатилась.

Едва успев её подхватить, Ольга уселась на табурет рядом с сыном. Подобные состояния у Савелия случались часто, он называл это – «раскумариваться». В такие дни он ничего не ел, много пил и злился на всех.

– Может, поспишь, Савушка?

Сын медленно поднял на неё водянистые с красными прожилками глаза. Она уже знала, что резкие движения причиняют ему боль.

– Сколько раз тебе можно говорить: бессонница у меня. И ночью, и днём – сна нету. – Он с силой начал колотить головой по полировке стола: – Не-ту, не-ту, не-ту.

– Савушка, опомнись! – закричала Ольга, всплеснув руками. – Что ты делаешь? Господи! Отец сейчас должен прийти…

Заикнувшись о муже, тотчас пожалела о сказанном. В последние дни между отцом и сыном Изместьевыми словно чёрная кошка пробежала: оба друг друга на дух не переносили. Не зная причины, Ольга чувствовала себя этаким буфером: если бы не она, те давно бы сожрали друг друга.

И сейчас, услышав про отца, Савелий напрягся:

– Думаешь, патрубок заявится – мне полегчает? – на секунду зажмурился, словно пережидая приступ мучительной колики. – Святая простота, ма… Это для своих… страждущих больных он, блин, спасительная помощь. Лично для меня он – что тряпка красная для быка, почти убитого, кстати. Терпеть не могу, ненавижу… Мразь!

– Да когда ж это кончится? – сквозь слёзы простонала Ольга.

– Никогда, – твёрдо заключил Савелий. Его лиловые щёки затряслись, кадык на худой шее задёргался. Ольга знала: ничего хорошего это не предвещает.

Звук открываемой двери прервал начинавшийся приступ, оба на секунду замерли. Савелий опомнился первым: ткнув указательным пальцем в потолок, округлил глаза:

– Помяни чёрта, он тут как тут, сам пожаловал! Попс! Не прошло и минуты, как о нём вспоминали. Это ли не счастье! А мы не ценим, близорукие, блин!

– Что он тебе сделал плохого? – всхлипывая, поинтересовалась мать.

– Почему обязательно мне? – искренне удивился Савелий. Ольге показалось, что дрожь на секунду отпустила его. – Только не надо делать вид, что ты впервые слышишь это! Почему я не могу ненавидеть из-за тебя?! Он тебя вокруг пальца водит, двуликий анус! А ты делаешь вид, что всё о'кей, а я не намерен прощать его закидоны. У меня всё это знаешь, где застряло?

– Замолчи немедленно! – Ольга испугалась не на шутку. Столько подробностей сразу она бы не вынесла. – Умоляю тебя!

– Пусть продолжает, мать, – послышалось из прихожей. – Не сдерживай порыв. Мне самому интересно. Продолжай, Савёл, я слушаю.

Ольга схватилась за голову, предчувствуя приближающийся, словно цунами, скандал. Аркадий медленно шагнул на кухню, перекрыв пути для отступления и жене, и сыну, как бы подчёркивая, что час пробил, и пора ставить вопрос ребром. Савелий отрешённо улыбался, сидя на табурете.

– Такого удовольствия я не собираюсь тебе доставлять, – причмокивая, прохрипел он. – Перебьёшься на изжоге. Как-нибудь в следующий раз, ма… Скучно с вами, как в краеведческом музее, честное слово. Тягомотина одна. Никакого разнообразия.

Едва не потеряв равновесия, он протиснулся мимо родителя.

– Вот так, мать, – натянуто улыбаясь, Изместьев-старший прошёл к окну, открыл створки. – Не заметили, как стали музейными экспонатами. Скучно с нами! В утиль скоро сдадут. Савушка то, Савушка сё… Прими слабительное, Савушка. Сколько можно с ним сюсюкаться?

Сын тем временем медленно двигался в свою комнату. У самых дверей задержался, какое-то время размышлял, говорить или нет, потом махнул рукой и исчез в комнате. Ольга сидела, уронив голову на руки, её плечи изредка вздрагивали.

– Можно подумать, это ты с ним сюсюкаешься, – кое-как разобрал Аркадий приглушённый голос жены. – Ты давно отошёл от семейных проблем. Словно не касаются. Нечего из себя благодетеля разыгрывать. Ты сына никогда не любил. Как будто он не твой вовсе, а так… нагулянный.

– Что несёшь?! – вспылил Аркадий. – Взбредёт же в голову! Только твоя… безразмерная родительская любовь не даёт, как видишь, результатов. Он нас с тобой в грош не ставит.

Дверь комнаты Савелия неожиданно открылась.

– Только обобщать не надо! – голос сына прозвучал неожиданно серьёзно. – Это ты нас в грош не ставишь. Нас с маман, подчёркиваю. Ты сожалеешь, что женился, что я родился. Мы для тебя – неудачный, черновой, так сказать, вариант. Ты намереваешься переписать заново…

– Господи, Савушка, как ты можешь?! – навзрыд прокричала Ольга, сотрясая в воздухе кулаками. – Это отец твой! Родителей не выбирают!

– Вот именно, как национальность. Как разрез глаз или рост. Я знаю, что говорю! – сын стоял в лучах закатного солнца, уперев руки в бока. – Этого попса интересуют в основном крали в ажурных колготках, в чёрных «Мерсах» и «Лексусах», которые ворочают миллионами и заведуют банками. А мы с тобой ему по барабану.

Изместьев-старший ощутил, как в трахею ему кто-то сыпанул мелко истолчённый мел, закупорив оба бронха намертво. Будучи не в силах продохнуть, раскрыл рот, подобно выброшенному на песок окуню.

– Я не хотел говорить, – продолжал тем временем Савелий, – но ты сам напросился. Кажется, кралю эту твою зовут Жанна Аленевская. Одноклассница, вроде. У неё ты провёл предыдущую ночь. Только ты ей нафиг нужен, она и послала куда подальше. Теряешь квалификацию, попс!

– Это правда? – спросила Ольга, когда Савелий закрыл дверь.

– Ну, встретились мы позавчера с Жанкой, – начал Аркадий подготовленную речь. – Посидели в «Камских огнях», вспоминали школьные годы. Дальше-то что?

– Я спрашиваю не про это! – завизжала Ольга. – Ты прекрасно понимаешь, о чём …

– Дальше – его на «скорой» не было вчера, никакой ночной смены, вот! – перебил сын, вновь приоткрыв дверь. – Кто-то другой вместо него дежурил, прикрывали… Но спрашивать у сотрудников без пользы, там всё схвачено. Круговая порука, так сказать. А у водителей, к примеру. Есть там такой… Усатенький. О, представляю… Это был крутой попкорн. Не так ли?! А то, что вы вразжопицу с маман спите… Так это ни для кого не секрет.

Прямой удар в челюсть свалил Савелия с ног. Когда-то в молодости Изместьев занимался боксом. Не думал, что придётся вспоминать на сыне, никак не думал…

Ольга заревела в голос, упав на колени. Приподнявшись на локтях и сплюнув сгусток крови, сын закончил фразу:

– Ни для кого, в том числе и для «скорой». Вся шоферня в курсах. Какие ещё требуются доказательства?

«Сука, Пахомыч! – пронеслось в разгорячённой голове Аркадия. Об этом как-то не подумал. – Ну, сынок, ну, выкормыш!» Он действительно не подумал, что водители не знают, что следует отвечать по телефону. Так они никогда к телефону и не подходят. Если к ним конкретно не подъехать, конечно. Савёл, видимо, сам… Всё – дерьмо, дерьмо».

Чего скрывать, Аркадий частенько прикрывал ночными дежурствами свои «заплывы». Коллеги были в курсе, тем более, те случались практически на их глазах. Особенно – с медсестрой Леночкой. Его прикрывали в случае, если Ольга вдруг звонила среди ночи, просила позвать к телефону. В основном попадало, когда у Савелия случалась очередная «ломка». До сегодняшнего дня всё шло гладко. Во всяком случае, так Аркадию казалось.

– Хватит! – крикнула неожиданно Ольга, поднимаясь с коленей и вытирая слёзы. Схватив со стола стакан, бросила его на пол. Стакан, как ни странно, уцелел. – Достаточно на сегодня! Я не вынесу больше! Можешь врать что угодно. Раз сын в курсе, то зачем изображать прилежную семью, да? Не стоит корячиться. Расслабься. И так переусердствовал…

– О чём это ты? – несколько фальшиво удивился он, захлопнув дверь в комнату, где на тахте очухивался после удара его родной сын. Вернувшись к жене, старался не смотреть ей в глаза. – Я ничего не изображаю. Даже не думаю… Я просто живу. Пытаюсь жить, вернее.

– Да, ты примерный муж, – она взглянула, быстро отвела глаза в сторону, как бы подбирая слова. – Особенно в постели. Я… никогда не выносила сор из избы… А тебя это устраивало. Ох, как устраивало! Так и жили слепыми. Не замечали… Делали вид.

Он молчком вышел в прихожую, оделся, обулся, задержался на несколько секунд, но, так ничего не сказав, покинул квартиру. Его никто не удерживал.

Самородок

– Ты куда смотрела, недоросль?! – худосочный доктор, тонким носом и неприбранными усами напомнивший Кристине почтальона Печкина, словно попытался подцепить шкафоподобную санитарку за край халата и опрокинуть на видавшую виды каталку. – Ну не мог же невидимкой проскользнуть, он вышел через дверь!

– Дак я… Дак на минутку, – оправдывалась та, широко разводя руками, любой из которых запросто при резком движении могла бы отправить исходящего криком докторишку в получасовой нокаут. – Дак в туалет отошла. Эрвин Эммануилыч… Ненадолго.

– Ключ тебе на кой ляд даден? Чтоб закрывала дверь! У нас не психиатрия, заборов и видеонаблюдения нет. А по поводу этого больного тебя предупреждали конкретно, – голос доктора истошно дребезжал, словно по ржавой железной кровле маршировал полк оловянных солдатиков. Обладатель «дребезга» продолжал при этом наступать на провинившуюся санитарку.

Кристина стояла боком в проёме дверей и не знала, что ей делать. Она уже тысячу раз пожалела, что сообщила «почтальону Печкину» об уходе Вениамина из клиники, но кто мог знать о подобной реакции! Зачем она здесь, среди мрачноватых медсестёр и мужеподобных санитарок? Среди серых стен и старых оконных рам?

У доктора вдруг кончился запал, он как-то осунулся, сгорбился, повернулся и поплёлся к себе. Когда проходил мимо посторонившейся Кристины, та расслышала:

– Нет, я так больше не могу. Хватит с меня. С кем работать приходится! Господи, один сброд, один сброд. Где теперь его, беглеца этого, искать? Не во всероссийский розыск же подавать!

– Я найду, – вырвалось у Кристины.

«Печкин» замер в опасной близости от девушки, зеленоватые с прожилками глаза при этом ненадолго юркнули ей за капот. Вынырнув оттуда, эскулап принял решение:

– На пять минут в ординаторскую зайдите… э-э-э… барышня, – галантно посторонился, жестом вождя мирового пролетариата указав единственно верный путь.

«Хорошо, хоть барышня, а не недоросль», – мелькнуло у девушки.

– Если не секрет, где вы собираетесь вашего… вьюношу искать? – поинтересовался «почтальон Печкин», усадив девушку на диван и закрыв на шпингалет дверь ординаторской. – Боюсь, этого не знает никто в нашем городе.

– А я знаю, – невозмутимо отчеканила Кристина. – Вот только приводить его обратно потом не намерена! Вы ничем не можете нам помочь, я убедилась в этом!

– Эх, молодость… – усаживаясь за стол напротив девушки, «Печкин» мечтательно вознёс глаза к потолку. – Что вы подразумеваете под словом «помощь»? Почему я так разошёлся? – тут доктор внезапно умолк, видимо, для того, чтобы Кристина поняла, что «расходится» так он не чаще, чем раз в квартал. – Диагноз ещё окончательно не установлен. Именно сегодня вашего… Жмиркина…

– Поплевко, – исправила Кристина.

– Ну да, ну да… Именно сегодня у нас собирается консилиум по его поводу. И девяносто девять процентов за то, что диагноз окажется весьма неутешительным. А значит, нужна изоляция, он не безопасен для общества, понимаете?

– Что? – Девушка вскочила, сделала несколько решительных шагов по направлению к «почтальону Печкину». – Венечку в психушку?! Не будет здесь его, слышите? Никогда! Это происходило на моих глазах. И я чувствую ответственность. Я помогу Венечке. Я верну его к жизни!.. Это мой долг, в конце концов!

– Каким образом, милая? – мастерски вставил в какофонию аргументов свой вопрос доктор, заставив Кристину «споткнуться на ровном месте». – Я имею в виду, как вам удастся вернуть его к жизни? Вы имеете отношение к психиатрии?

– Это… моё дело, и вас оно не касается, – не очень уверенным голосом произнесла девушка. – Но я намерена идти до конца. Я буду бороться за Венечку.

– Думаю, вы не представляете всех последствий того, что случилось, но если вдруг вам удастся задуманное, пожалуйста, позвоните мне по этому телефону, – «почтальон» поднялся из-за стола и направился к ней. Как-то незаметно у неё в руках оказалась голубая «визитка». – Кофе не хотите?

– Спасибо, – растерянно пробубнила Кристина, пряча «визитку» в сумочку. – Мне сейчас не до этого.

– Напрасно, матушка. Про себя, любимую, никогда не стоит забывать, – наполняя чайник водой из-под крана, доктор затараторил с невероятной скоростью. – Если будем любить себя, то и окружающим с нами будет хорошо. Даже в Библии сказано, что следует полюбить своего ближнего, как…

– Пошли вы, знаете куда, со своей любовью! – она подбежала к дверям ординаторской, дёрнула шпингалет, содрав кожу на пальце, и выскочила в коридор. – Что ты можешь про любовь знать, будь тебе хоть сто двадцать…

Последнюю фразу случайно услышала та самая санитарка, неудачно отлучившаяся со своего поста. Её реакция удивила Кристину:

– Ты по росту-то не суди, девка. Он обманчив! Про любовь Эммануилыч очень даже знат… и не понаслышке! Прям-таки кудесник он! А что ругаться любит, так это для мужика аккурат самый… что ни на есть. Прям-таки самородок!

Откровение пришельца

«Вот и всё, кажется, нет у меня семьи, – отрешённо подумал Изместьев, сидя на скамье в двух кварталах от своего дома. На земле валялось несколько окурков. – А была ли она, семья-то? Так, мельтешение какое-то, а не семья. Репетиция, видимость».

Он выбросил ещё один окурок, поднялся и направился в сторону Сибирской улицы. Хотелось прогуляться по шумному проспекту, затеряться в толпе. Только не копаться в самом себе… Каков будет результат этого самокопания, догадаться не трудно. Хотя, в принципе, ничего катастрофического не случилось. Подобные ссоры в семье имели место и раньше. В этот раз лишь амплитуда колебаний слегка зашкалила, а в остальном – в прежнем русле, никаких новых штрихов.

Шаги за спиной, как в старых детективах, он уловил не сразу. Внутренне собраться и приготовиться к схватке не успел, – прозвучало знакомое:

– Извините, Аркадий Ильич. Вы меня, наверное, не помните.

– Да какая разница, помню или нет?! – в сердцах огрызнулся доктор, ещё не отойдя от семейной разборки. – Что за привычка приставать ночью на улице к незнакомым мужикам? Может, у меня нет никакого желания разговаривать сейчас с вами!

Он рывком обернулся и разглядел в свете фонаря зеленоватое лицо того самого воскрешённого больного. Со «скорой». От неожиданности Аркадий даже всхрапнул. Надо же такому пригрезиться!!!

– У меня, к сожалению, нет другой возможности с вами поговорить, – начал оправдываться «воскрешённый», буравя доктора глазами, отчего у последнего начались подёргивания лицевых мышц. – Очень прошу меня выслушать, мне стоило больших усилий встретиться с вами, поверьте! Если бы меня предупредили, что за гадость такая, этот… диабет, я бы ни за что не решился на эрмикцию… У меня… всё рушится из-за этого, весь проект на грани срыва.

– На какую-такую… микцию? Какой проект? – направляясь к ближайшей скамейке, переспросил Аркадий. Ещё несколько минут назад он собирался на вокзале купить билет в неизвестном направлении и мчаться сквозь ночь, выветривая из головы отвратительные подробности разговора с женой и сыном. Но сейчас подумал, что спешить, в принципе, никуда не стоит, и можно вполне занять себя разговором с подвернувшимся больным, тем более что опасности он, кажется, никакой не представляет.

– Эр-мик-ция, – старательно разжевал «воскрешённый», присаживаясь рядом с Аркадием. – Меня… в этой реальности… Вениамином зовут, если вы забыли. Я пока решил ничего не менять… в личных данных. Без вашей помощи мне не обойтись. И, кроме вас, обратиться не к кому. Я… как бы помягче и доходчивей-то? Я из будущего. Мы задумали… Ну, не мы, а наши учёные, выражаясь вашим языком. Эрмикт-миссию «Маркиз»…

– Де Карабас, – воткнул, хохотнув, Изместьев мигом пришедшее словцо, словно катетер в уретру. – И его друг кот в сапожищах. Красных, помнится…

– Да, был такой герой в сказках Перро, кажется, – смущённо пролепетал «воскрешённый». – Но мы не учли одного. Дело в том, что у нас такого заболевания давным-давно нет. Сахарный диабет я имею в виду. Да и медицины в вашем понимании тоже. Болезнь побеждена…

– Как это? – икнул Аркадий, не поверив своим ушам. – А куда ж она делась? И вообще, у кого это – у нас?

– Я имею в виду 2049 год, – невозмутимо произнёс Вениамин, смахивая пот со лба. – Только постарайтесь воспринять это спокойно. Генетики смоделировали болезнь, если память мне не изменяет, ещё в двадцать третьем. С тех пор диабет для нас – музейный экспонат, не более того, история. Как для вас – ваучер, к примеру. Я ничего не путаю?

Аркадий зажмурился, долго тёр воспалённые бессонной ночью глаза. Нет, ему это не снится и не мерещится. Тёплый августовский ветер, лужа на асфальте, в которой отражался единственный на всю округу фонарь, свидетельствовали о том, что он в здравом уме. И этот бледно-зелёный долговязый паренёк в куртке поверх больничной пижамы, нервно дрыгающий коленками, тоже вполне реален. А значит, и речь его, вернее – её содержание – никак нельзя назвать галлюцинацией. Они как бы взаимоисключают друг друга: паренёк и фонарь в августовской луже. Не могут они одинаково реально быть здесь, около Изместьева. Или Изместьев – около них. Несовместимость, факт!

– Подожди, подожди, – доктор развёл руками подобно футбольному судье, показывающему, что нарушения в игре не было, и можно продолжать. – Как это? Ты что, действительно из будущего?

– Именно так, – обрадовано воскликнул Вениамин. – И не присматривайтесь ко мне. Вы видите лишь оболочку, которая к будущему отношения не имеет. Она из вашего времени, и поражена диабетом. Дело в том, что материю сквозь время не протолкнёшь, это ещё Браймельт в тридцать пятом доказал. Кстати, весьма распространённое заблуждение большинства писателей-фантастов, начиная от Уэллса и заканчивая Кшировичем. Но их не в чем обвинять: они фантасты, а не учёные. Но ввели науку в заблуждение надолго, надо признать. Так как универсального катализатора, способного повернуть всю химию вспять… то есть, имею в виду, цепь реакций, не существует в природе. Именно поэтому наша лаборатория начала проводить опыты с эрмиктами… То есть, с нематериальными объектами.

– А душу, значит, можно… протолкнуть? – охрипшим голосом предположил Изместьев, удивившись собственной мысли. – Реинкарнация, это мы проходили. Ещё Высоцкий про переселение душ пел. Хорошую религию придумали индусы… А водка там у вас, в будущем, есть?

– Есть, – неохотно, как показалось доктору, признался псевдо-Вениамин. – Но проблемы алкоголизма не существует, как и наркомании. Если кто-то начинает проявлять ненужный интерес к алкоголю, ему, попросту говоря, меняют матрицу, переписывают код… Он становится другим, о прошлом не помнит.

– Угу, проще пареной репы, – закивал Аркадий, улыбаясь одной половиной лица. – Эдак можно от любой болезни избавиться.

– От любой. А зачем они нужны, болезни эти? – вполне искренне, как показалось Аркадию, удивился Пришелец из будущего. – Взять, к примеру, диабет. Из-за него я конкретно могу не выполнить свою миссию. Не успею, не уложусь в отведённые четыре дня. Один, можно сказать, уже прошёл, а я ни на йоту не приблизился к объекту… А тридцатого августа я должен буду… совершить эрмикт-офф, проще говоря, покинуть эту оболочку, вернуться в своё тело в будущем. Эта дата, это время не обсуждаются.

– А меня с собой не возьмёшь? – в шутку спросил Изместьев.

– Я уже говорил, что здесь важно эрмикт-ложе. То есть, тело, находящееся в состоянии клинической смерти в определённом месте в определённое время с точностью до минуты. И гарантия, что тело реанимируют. Если у вас есть подобные данные, то остальное – дело техники.

– Как же я смогу в чужом-то теле? Ощущения, наверное… не из лучших. Да и не верится мне, что душу можно зафиксировать… Она нематериальна.

– Нам тоже поначалу не верилось. Это называется голографический эрмикт, иначе – полевая характеристика личности. Душа по-вашему – на самом деле обычная голограмма, которую можно перемещать куда угодно. Хоть на тысячу лет назад. Нужно лишь с точностью до минуты знать время клинической смерти и, разумеется, местоположение объекта в пространстве. Именно тогда вокруг материи возникает энергетическая нестабильность, которую легко пробить. Для этого у нас есть эрмикт-бластеры, тут всё просто. Ну и, разумеется, надо быть уверенным, что тело впоследствии успешно реанимируют. Иначе получишь тупиковый эрмикт. Голограмма существует вне времени, ко времени привязано лишь тело…

– Пересадка личности, короче, – усмехнулся Изместьев, потирая ладони, будто с детства только тем и занимался, что мечтал путешествовать во времени. – А куда исчезает душа, которая прекрасно себя чувствовала в теле до этого. Хозяйка, так сказать.

– Если бы вы знали, – Вениамин скрестил на груди костлявые руки и снисходительно покачал головой, – как перенаселена эрмикт-сфера земли! Грозы, молнии, ливни, сновидения, призраки, галлюцинации, – всё это пробои планетарной эрмикт-оболочки, а никак не стихия. Там, – он многозначительно поднял вверх левый указательный палец с откусанным ногтем, – существует ужасная конкуренция за тела… живые, разумеется. Поскольку голограмма реализуется лишь через биомеханику, то есть – в живом теле. Здесь главное – не промахнуться.

– Поэтому ты так на историю болезни заглядывался, – от пришедшей догадки Аркадия зазнобило.

– Сохранившимся медицинским документам нет цены, – горячо воскликнул Вениамин. – Они материальны, а значит, подвержены тлению. У нас в тридцать третьем году было создано целое министерство, которое только тем и занимается, что ищет достоверные данные по успешным реанимациям в прошлом. Приходится выуживать по крупицам. Именно успешные реанимации позволили хоть как-то скорректировать последние десятилетия. Вы представления не имеете, насколько неточными бывают данные клинических смертей. Сколько различных приписок и подтасовок содержат амбулаторные карты… Ваши коллеги настолько неаккуратны!

– Как раз этому охотно верю и прекрасно представляю. Это точно, – рассмеялся доктор, похлопав по плечу трясущегося от холода «пришельца», – только аккуратность здесь ни при чём. Здесь другой, так сказать, судебно-экспертный аспект, но углубляться в него мы не будем. Ты лучше вот что скажи, – Изместьев вскочил, словно электрошокер, кем-то случайно забытый на скамье, внезапно сработал. – Если следовать твоей логике, конкуренция должна быть у родильных отделений. От морга до роддома – такова траектория этих самых… голограмм. Прости меня, господи.

– Весьма распространённое заблуждение. Младенческие тела, как правило, вакантны. Кому ж охота тратить столько време… Ой, что-то мне…

Звонок в прошлое

Внезапно Вениамин начал ошарашенно смотреть по сторонам. Доктор сориентировался в считанные секунды. Надо ж так увлечься разговором, что не заметить у парня вопиющей гипогликемии. Наверняка в больнице ему «воткнули» инсулин, а поесть он забыл. Ему могли не объяснить, что надо непременно покушать. Диабетики это знают, как таблицу умножения. Но тогда… он реально из будущего?

Схватив ничего не понимающего представителя будущего под локоть, Аркадий оглянулся по сторонам и, увидев огни ночного клуба, потащил парня туда. Там их точно накормят. Слава богу, что не забыл впопыхах дома бумажник.

Через несколько минут они сидели за столиком, Вениамин с аппетитом ел плов, запивая яблочным соком. Прерванный разговор продолжался.

– По идее, можно манипулировать в масштабах доступной истории. У нас разрабатываются технологии, когда эрмикт возможен даже во время сна, но это – дело ближайшего будущего… нашего будущего, конечно же.

– Человек ляжет спать одним, а проснётся другим? – перестав жевать, Аркадий закатил глаза к потолку. – Боже упаси! В моей голове такое не укладывается. Пока, во всяком случае.

– Главное, ещё раз повторяю, не ошибиться во времени. Иначе…

– Что? – усмехнулся Изместьев, отхлебнув пиво из высокого бокала. – Как улетел, так и вернулся. Делов-то!

– С возвращением возникнут проблемы. У нас это называется «синдром попкорна», то есть можно зависнуть неизвестно где и потеряться навсегда. Я сейчас не буду углубляться, поскольку вам это знать незачем. Но можете поверить, трагедии случаются покруче четвёртой мировой войны… – окончательно пришедший в себя Вениамин вытер салфеткой губы и пальцы. – А для того чтобы вы окончательно убедились в правдивости моих слов, я кое-что хочу продемонстрировать.

С этими словами он поднялся и направился к ближайшему столику, где сидели парень с девушкой и молча улыбались друг другу. Аркадий профессионально отметил, что «пришельца» ещё слегка покачивает.

Вениамин долго о чём-то договаривался с сидящей парочкой, наконец, девушка вытащила из кармана свой мобильник и протянула Вениамину. Поблагодарив её, «воскрешённый» невозмутимо направился к другому столику.

Изместьев поймал себя на мысли, что так разыграть гипогликемию, как это сделал воскрешённый им больной, и Станиславский не смог бы. Парень действительно не болел раньше диабетом, факт! Диабетики так себя не ведут, они чувствуют изменения состояния. Но тогда получается одно из двух: либо в больное тело Вениамина действительно кто-то вселился, либо его девушка что-то перепутала и приняла за своего парня совсем другого человека, что кажется абсурдом ещё больше. Кому же верить?

– Сейчас мы позвоним в прошлое, например, недельной давности, – заговорщицки подмигнув, Вениамин уселся за столик, вертя в руках два мобильника. – Слава богу, с телекоммуникациями у вас более-менее. Не на острове живёте. У вас мобильник с собой?

Снисходительно улыбаясь, Аркадий достал из кармана сотовый и протянул собеседнику. Позвонить в прошлое! Что ещё взбредёт в голову этому «очнувшемуся»? Может, научит сквозь стену проходить? Тогда вечная семейная проблема Изместьевых – финансовая – будет решена окончательно и бесповоротно.

Вениамин тем временем исполнял на трёх клавиатурах только им слышимую мелодию. Наконец, два из трёх телефонов зазвенели, а Вениамин почему-то схватил третью трубку. Когда звонки утихли, парень крикнул в неё:

– Здравствуйте, Аркадий Ильич, с вами говорит Карл Клойтцер… Только не бросайте трубку, я из ближайшего будущего… Ради бога, я понимаю, что звучит достаточно дико, но поговорите с самим собой и всё сами … Вы сейчас сидите передо мной, не хотите разве…

Протянуть Изместьеву трубку он не успел:

– К сожалению, вы оборвали связь, – развёл он руками. – Повторить соединение вряд ли удастся, хозяева телефонов волнуются.

Вениамин указал на девушку, направлявшуюся к их столику. У Изместьева в голове застряло сочетание «Карл Клойтцер». Чёрт возьми, где-то он уже слышал нечто подобное. Когда Вениамин вернул телефоны владельцам, в груди доктора что-то перевернулось: он вспомнил этот звонок. Когда Жанна удалялась от него по аллее, покачивая бёдрами, ему позвонили. Будучи в состоянии, близком к прострации, он не особо прислушивался. Но имя и фамилию говорившего запомнил. Сочетание «Карл Клойтцер» так просто из памяти не выветрится.

– Это мои настоящие имя и фамилия, – уточнил Вениамин, опасливо озираясь по сторонам. – Что-то вас в момент разговора очень взбудоражило. Вы не совсем адекватно отвечали на вопросы.

Где-то под диафрагмой Изместьев чувствовал неприятную пустоту. Словно только что на его глазах приземлилась летающая тарелка с гуманоидами, высадила целый отряд головастиков, которые в считанные секунды приняли земное обличье и спокойно влились в ряды ничего не подозревающих соотечественников. Доктор при этом – единственный свидетель, а под рукой, как назло, ни фотоаппарата, ни видеокамеры…

Пришелец тем временем, закончив трапезу, присматривался к интерьеру заведения. Его взгляд блуждал по потолку и стенам, буквально «прилипал» к официанткам.

– Странное ощущение, Аркадий Ильич, – словно в каком-то грехе признался доктору Пришелец. – Реальность здесь раздваивается. Приобретает варианты: может начать развиваться в разных направлениях.

– Что ты имеешь в виду? – доктор «вынырнул» из забытья.

– Мы очень подробно изучили этот феномен, – Пришелец словно сдавливал ладонями пространство перед собой. – Чётко наблюдается необязательность жестов, фраз и поступков. Они не включены в причинно-следственную связь… пока не включены, существует возможность второго и третьего дублей. И только один из вариантов войдёт в историю. Как называется заведение?

– Не помню, – Изместьев почесал затылок, пытаясь в полумраке разглядеть эмблему на одной из стоек. – Кажется, «Беглая лошадь», а что?

– Тогда нам лучше уйти отсюда, – всполошился Пришелец. – Причём сейчас же! Аура нестабильна, надо уходить.

– Что ж, пойдём, – согласился доктор, подзывая официанта. – Симптомы гипогликемии у тебя, кажется, прошли. До больницы я тебя провожу.

– Нельзя мне в больницу! Никак нельзя!

– Не забывай, я работаю на «скорой», – выходя за «диабетиком» в ночную прохладу, заметил Аркадий. – И давал Клятву Гиппократа. Хотя мы можем побродить какое-то время в Сквере Добровольцев …

Стукачка

На порывистом ветру от её уверенности не осталось и следа. Где она его найдёт? Можно, конечно, отправиться в Аллею подсолнухов… Так они называли уголок Парка Культуры, где каким-то чудом вырос подсолнух. Один единственный. Но что-то подсказывало Кристине, что Венечки там не будет. Как не будет и в кафе «Робертино», и на набережной. В кафе у них произошло первое свидание. Было так романтично… Нигде её любимого не будет. Нигде.

Эх, Веня, Веня, о главном ты так и не узнал. И вряд ли уже узнаешь. Дельфин забыл про свою русалку.

А русалка так ждала и одновременно боялась этого. Думала тем же вечером и признаться. После фильма. Не судьба.

Кристина вдруг вспомнила скандал, учинённый матерью неделю назад, когда она предложила познакомить со своим избранником. Кристина никогда не видела свою маму с такими горящими глазами.

– Замуж за диабетика?! – кричала педагог почти с двадцатилетним стажем. – Ты что, рехнулась?

Девушка стояла в этот момент лицом к окну в их крохотной комнате старой «хрущёвки» и больше всего на свете мечтала превратиться в муху, ползущую по стеклу с наружной стороны, чтобы не слышать таких слов от самого близкого человека. Мать кружила по комнате подобно ястребу, размахивая полами шали, словно крыльями:

– Потомство какое будет, ты подумала? Эти бесконечные уколы!..

– Опомнись, тебе потом будет стыдно за свои слова, – попыталась образумить мать Кристина, но та её не хотела слушать:

– Ты моя дочь!!! И я не хочу, чтобы ты связывала свою жизнь с инвалидом! Любовь-морковь пройдёт! Гормоны выветрятся, а болезнь никуда не денется, она станет лишь тяжелей с годами-то! Надо ответственно подходить к своему будущему, девочка! Комы там всякие, опять же… Ну куда ты смотрела? Куда?

– Туда же, куда и все, – перешла девушка на предложенный тон.

– Тогда почему второй месяц не пользуешься тампонами? – выпалила мать аргумент, на который в их неполной семье был наложен негласный запрет. – Я наблюдаю! Залетела, кумушка?

Кристине вдруг показалось, что заоконная муха услышала слова её матери и, потрясённая, улетела прочь.

– Замолчи немедленно! – закричала девушка. – Как тебе не совестно? Как твой язык повернулся такое…

– Повернулся, дочура, повернулся. И ты знаешь, что я права!

С этими словами мать хлопнула дверью и больше не заходила к ней в комнату. Два дня они не разговаривают друг с другом.

Господи, неужели мама оказалась права, и ты, Венечка, меня покинул? Дельфин сбежал от русалки… Таким странным способом. Но клянусь, в кинотеатре был ты, и после фильма именно ты меня держал за руку. Так что же произошло? Неужто доктор прав?!..

Очнулась она в маршрутном такси, остановившемся у районной поликлиники. По ступенькам поднималась тяжело, словно на плечах лежал неподъёмный груз. Никто не окликнул её, не остановил.

Не было очереди у окошка регистратуры, у кабинета врача. Так странно, почти немыслимо. Да, Венечка, сама судьба…

Разглядывая на обратном пути направление в стационар, кое-как разобрала корявый почерк, перевела, проще сказать. «Абразио» – судя, по звучанию, это, наверное, и есть то самое… Почти как обрезание у мужчин. Ниже по-русски значилось: Беременность 6–7 недель. Что ещё надо? Всё ясно. Самое время, чтобы убрать её.

Дома, ни слова не сказав матери, начала решительно собираться. Домашний халат, тапочки, любовный роман на закуску… Мать перемену настроения дочери почувствовала, принялась расспрашивать – куда, зачем, что да как… У самых дверей, с пакетом в руках, обернувшись, дочь негромко ответила:

– На аборт, мама. Будто не догадываешься! В стационар, в гинекологию.

И захлопнула дверь. Всё. Всё.

Уже месяц она принимала витамины, старалась дышать свежим воздухом. Месяц она готовилась. Как странно: ещё вчера была полна уверенности, что оставит ребёнка, несмотря ни на что. Будут они с Вениамином вместе, не будут – неважно. Останется память о непутёвой любви, какое-никакое утешение в жизни.

Сейчас же она не видит смысла в этом. Зачем продолжать то, что так глупо оборвалось! Обрубить на корню. Чтоб с чистого листа. Ей всего двадцать три… А зачем вообще жить?

Выйдя из троллейбуса, направилась к киоску за сигаретами. Нет никакого смысла сдерживать себя. Не так много удовольствий осталось на свете. Хоть он и живёт где-то под сердцем уже, крохотуля этот. Но скоро жить не будет. Она так решила, и всё. Точка.

Оформление, казённые вопросы. Группа крови, резус, аллергия. Эх, девочки, мне бы ваши заботы! Впрочем, у всех они свои.

Соседка в палате – ещё та клюква. Ни «здрасьте», ни «покедова».

– Прикинь, приклеился тут один суппозиторий, на входе… Ты, говорит, такая-то? Нет, другая, подменили при родах. А он с ходу так, без прелюдий, хрен на блюде. Усекла? Так и так, мол, нельзя тебе аборт делать. Я ему, да пошёл! Ты за меня, что ли, сделаешь, козлёнок в молоке, на фиг! А он мне снова да ладом, хворост пережаренный… Ну, я ему и сунула в самый котлован. Ща отмокает где-то.

– Ты-то как умудрилась залететь? – поинтересовалась Кристина у «клюквы», что б хоть как-то поддержать разговор. – Насколько я знаю, вы всегда работаете… в резино-технических средствах защиты…

– Меня, кстати, Миланой зовут. А что касается средств защиты – это исключительно с клиентами, – ничуть не смутившись, словно речь шла об уборке территории, отреагировала проститутка. – А есть ещё батяня Комбат. Ему про резину лучше не заикаться. Да и все сутяги… они и есть сутяги. Как сами говорят, право первой брачной ночи за ними. Козлы вонючие!.. С ними только в противогазе и можно.

Чтобы не слушать обозлённую «клюквенную» болтовню, Кристина, ни слова не говоря, взяла сигареты и вышла в коридор. «Курительная» оказалась внизу, на цокольном этаже. Два парня в полосатых пижамах что-то бурно обсуждали, увидев её, помолчали пару секунд, затем продолжили.

От первой затяжки голова поплыла кругом, но Кристина на ногах устояла. Возможно, уже завтра начнёт себя ругать последними словами. Возможно, у неё никогда не будет детей. Но она так решила. А дальше – поживём, увидим.

Поднимаясь обратно в палату, почувствовала неприятное покалывание в груди. Чем меньше оставалось идти до палаты, тем острее чувствовалась боль. Остановившись у приоткрытой двери, услышала странный диалог:

– Ты больше не выкуришь ни одной сигареты, не возьмёшь в рот ни глотка спиртного. Только свежие фрукты и овощи, только прогулки на свежем воздухе… – гудел голос, показавшийся Кристине знакомым. – Ты должна родить этого ребёнка, ни в коем случае от него не избавляйся!

– Вали отсюдова, извращенец грёбаный! Гамадрил потный! Кто тебя ваащще сюды пропустил?! – кричала проститутка. Но собеседник, голос которого вводил Кристину в ступор, словно не слышал возражений представительницы древнейшей профессии:

– Забудь про аборт, это грех, это самое настоящее убийство. Никогда себе не простишь, дура! У тебя родится замечательный малыш, вот увидишь, вспомнишь потом мои слова…

Будучи не в состоянии больше играть роль пассивного слушателя, Кристина рванула дверь и вбежала в палату. То, что увидела, лишило её опоры и занавесило взгляд мутной пеленой.

Подобно загнанному зверьку, в углу кровати сидела «клюква», по цвету лица не отличаясь от болотной ягоды. Практически вплотную к ней по-турецки восседал… Венечка и, отчаянно жестикулируя, читал проповеди. Кристина тотчас разглядела крупные капли пота у него на лбу, её всю словно обдало ледяным душем: медлить нельзя, у Вениамина – гипогликемия.

– Слушай, как тебя там, – рявкнула проститутка, увидев в проёме дверей Кристину. – Позови медсестру, чтоб отогнала оленевода этого отседа. Замонал, блин!

Скользнув взглядом по Кристине, Венечка сморщился:

– Кажется, мы с вами виделись где-то… Хотя я не помню, извините… Вместо того чтобы звать медсестру, лучше помогите мне убедить… Милану… Юникову в том, что аборт – это грех, это недопустимо.

Пока «клюква» ошарашено разводила руками и возмущалась «Откуда ты… знаешь мои имя и… фамилию?», Кристина выскочила из палаты, отыскала сестринский пост и объяснила всё веснушчатой медсестре. Та кинулась исправлять ситуацию, а Кристина подошла к окну, достала визитку «доктора Печкина» и набрала номер.

Трубку сняли сразу же. Дребезжащий голос нельзя было спутать с другим.

– Эрвин Эммануилович? Добрый день, это Кристина, я по поводу сбежавшего больного… Да, того самого. Передумала, стало быть… Я нашла его, записывайте адрес.

Шанс, в принципе, есть…

Надо признать, он столкнулся с явлением, которое не укладывалось в то, чему учили в школе и вузе. Одно дело – «завести» остановившееся сердце и фактически воскресить больного, который стопроцентно был бы покойником, если бы не ты, и совсем другое – позвонить в прошлое. Не в Амстердам, даже не на Марс или Юпитер, что, несмотря на очевидную фантастичность, выглядело бы более понятным, нежели то, что сотворил на его глазах этот… диабетик. Этот… Пришелец чёрт знает откуда.

Было около трёх ночи, когда Изместьев, весь продрогший, вернулся к себе в квартиру, и, стараясь никого не разбудить, тихо пробрался в спальню, быстро разделся и лёг. Сна – как не бывало.

Он вдруг отчётливо вспомнил звонок, которому неделю назад не придал никакого значения, а сейчас был «на все сто» уверен, что звонивший говорил именно голосом Вениамина – Карла Клойтцера. И текст был примерно таким, какой он услышал полчаса назад, будучи за столом в кафешке.

Что это значит? И почему он, не самый плохой доктор в этом городе, так цинично и непрофессионально вёл себя с Вениамином?! Что за покровительственно-снисходительный тон: «Хорошо, я постараюсь помочь, по симптомам диабета мы пробежимся в ближайшее время, только не сейчас. В больницу, дорогой, только в больницу, в ту самую, откуда сбежал».

Какие могут быть дела, когда он столкнулся с таким потрясающим феноменом! Надо было выпытать подробности, нельзя было отпускать его. Можно подумать, подобные чудеса на глазах Изместьева происходят ежедневно.

Зачем-то Пришельцу понадобилось в гинекологию заглянуть. Аркадий его там и оставил. Бросил, по-простому го воря.

С житейских позиций объяснить произошедшее никак нельзя. Если один кадр – метаморфозу в салоне «скорой» – можно было ещё как-то стереть из памяти и сделать вид, что ничего не произошло, обычная галлюцинация, пусть и массовая, то проигнорировать звонок в прошлое Изместьев при всём желании не мог. Он сидел в мозгу вживлённым имплантатом и ежеминутно напоминал о своей чужеродности.

Аркадий повернулся на правый бок и чуть не вскрикнул: Ольги рядом на кровати не было. Быстро вскочив, зажёг свет и увидел возле окна на тумбочке записку.

«Не думай, что только тебе дозволено совершать театральные жесты. Я тоже могу уйти… Пусть не так эффектно, но не менее серьёзно. Твоя жена».

Пройдя в комнату Савелия, и там обнаружил пустоту. Итак, домашние последовали его примеру. Что ж, проглотим…

На сына это было похоже: чего греха таить, супруги Изместьевы частенько «куковали» ночь напролёт в полной неизвестности: где Савелий, живой ли, здоровый ли…

Но Ольга… Куда могла пойти она? И что значит – «не менее серьёзно»? Они что, больше не семья? А чему, собственно, удивляется? В принципе, они давно – скорее видимость семьи, нежели что-то настоящее. Возвращаясь после работы домой, Аркадий частенько ловил себя на том, что не испытывает особой радости, какого-то душевного подъёма. Сплошные недомолвки с женой, каждодневный сыновний сарказм с издёвками вперемешку. Случайные люди под одной крышей, короче.

Мышцы спины словно свело судорогой. Он и не знал, что пустота пустоте рознь. Тысячу раз оказывался раньше дома один, но никогда не было так пакостно на душе. Ему впервые стало жутковато в собственной квартире. Одиночество не радовало, а скорее – раздражало.

Аркадий вдруг ощутил укол самолюбия: он первым вернулся к остывающему очагу. Ненадолго же его хватило! Тряпка! Надо было проявить характер, потерпеть, заявиться утром, после того как у Ольги начнётся рабочий день.

Одним из немногочисленных плюсов его профессии был сменный график работы. Хоть суббота на дворе, хоть вторник – всё едино. Общепринятых выходных для «скорой» не существовало. «Поплохеть» соотечественнику могло хоть в будни, хоть в праздники. В последние даже чаще.

Изместьев испытывал почти животное удовлетворение, когда все утром собирались на работу, а он, сытно позавтракав, укладывался спать после ночного дежурства. И если ему не хотелось видеть домашних, что в последнее время случалось достаточно часто, можно было задержаться где-нибудь на полчасика и спокойно заявиться в пустую квартиру.

Что ж он теперь-то не подождал?! А что бы от этого изменилось? Ну, нарисовался бы в девять, обнаружил бы то же самое… Стоп! Он не мог знать, что квартира пустая, это первое. Второе – Ольга может подойти с минуты на минуту и обнаружить его. И его уход будет выглядеть дешёвым трюком, капризом, не более. И самолюбие будет не где-то, а в известном месте… Нет уж, уходить, так уходить… Навсегда, или почти… навсегда.

Встречаться с женой не хотелось.

Это всё Пришелец виноват. Своим звонком замутил мозги так, что подумать о чём-то другом стало нереально. И не только звонком. Что-то говорил про необязательность жестов и поступков в «Беглой лошади». Взбаламутил конкретно, вот и вернулся домой раньше времени. А не следовало!

Изместьев почувствовал себя преступником, возвратившимся на место преступления до приезда опергруппы. Чтобы уничтожить улики, замести следы. Рискуя при этом попасться с поличным. Матёрые рецидивисты так никогда не поступают. Несолидно. Он что, не матёрый?

Так или иначе, следовало что-то делать. Сейчас он всё исправит. Восстановит «картинку преступления». Грязью в прихожей наследил – затереть; записку жены положить на тумбочку, на самый край, где он её и обнаружил; постель – застелить. Чтобы комар носа не подточил.

Сейчас как бы реанимирует картинку. Реанимирует… Стоп!

И застыл с тряпкой посреди прихожей. У него в прошлом была клиническая смерть! Да, да, у него самого. В ту самую новогоднюю ночь, с восемьдесят четвёртого на восемьдесят пятый, когда стал открывать бутылку шампанского, и пробка «выстрелила» раньше времени в открытый глаз.

Сколько лет прошло! Его сердце тогда остановилось. Чудом среди гостей оказался доктор, который задолго до приезда «скорой» начал проводить парню искусственное дыхание и закрытый массаж сердца.

Значит, в принципе, шанс есть, если верить Пришельцу… Шанс вернуться в ту новогоднюю ночь. И начать жить с той минуты «воскрешения». Заново как бы, с чистого листа. Качественно охмурить Жанку, распределиться на хирургический поток, чтобы впоследствии специализироваться по косметологии.

Планы, планы… Планов громадьё!

Что за бред! Нет, конечно, никакого шанса.

Но если это бред, что ж ты, доктор, застыл, словно тебе сам дьявол шепнул на ухо «Замри!», и минут пять уже боишься пошевелиться?! Не веришь в подобную ересь? Не верил до того самого времени, пока Пришелец ощутимо не поколебал «воинствующий атеизм».

Как было бы здорово, Изместьев, начать с той самой новогодней ночи! Впереди – третья и четвёртая четверти выпускного класса. Вполне достаточно, чтобы «заняться» исключительно Жанкой, не отвлекаясь ни на кого больше. Зачем тратить впустую драгоценное время и силы?! Жанка и только Жанка! Мечта, а не жизнь!

Проблем с «охмурением» возникнуть не должно, девушка в нём в те дни души не чаяла, это он отлично помнил. Тогда, зимой, он ещё не успел «наломать дров»… Так он их и не наломает. Поскольку поумнел. За двадцать с лишним лет.

Сегодня клёва не будет!

Притихшее небо, похожее на застиранное платье, висело над городом, предвещая не то грозу, не то ураган. Аркадий помнил, как месяц назад поломало деревья, кое-где оборвало провода, а на одном из санаториев даже опрокинуло крышу на крутую иномарку, что невозмутимо ждала хозяина на стоянке поблизости.

Странно, но в годы его детства такого не было. Он, во всяком случае, не помнил. Дождик лился только тёплый, под которым непременно хотелось побегать босиком. Если шёл снег, то возникало желание слепить снежную бабу или крепость, а то и в снежки поиграть.

Увы, в те времена всё было по-другому.

Доктор медленно брёл по улице Петропавловской по направлению к зданию Авакс-банка. Пусть Жанна запретила ему появляться в её жизни, но сейчас ему надо было увидеть её во что бы то ни стало. Какой-то высший смысл виделся доктору в их встрече.

– Госпожа Аленевская сегодня никого не принимает, – заученно отрапортовала девушка в приёмной. – Я могу вас записать на послезавтра на семнадцать тридцать…

– Послезавтра я, к сожалению, не смогу, – пожав плечами, как-то сник Изместьев. – Дежурство на «скорой». Разве что подмениться…

Девушка отчего-то смутилась, посмотрела на Аркадия исподлобья:

– Вы врач «скорой помощи»? – дождавшись кивка собеседника, она нерешительно поднялась и направилась к массивной двери, за которой должна была находиться председатель правления банка. – Сейчас я постараюсь сделать что-нибудь. Ваши коллеги спасли моего отца от смерти.

Смутившись, Изместьев не нашёлся, что ответить. Через минуту он стоял перед огромным столом, за которым слегка покачивалась в кресле его бывшая одноклассница.

– Мне казалось, мы обо всём поговорили, и к сказанному добавить нечего, – крутя в пальцах длинную тонкую сигарету, Аленевская смотрела мимо Изместьева, куда-то в сторону окна. Шоколадного цвета блузка прекрасно гармонировала с цветом глаз и маникюром. – Я не люблю, когда меня не понимают с первого раза. Не отнимай больше времени. У меня своих проблем хватает. Поверь на слово.

– Прости меня, пожалуйста, – кое-как выдавил из себя Аркадий. – Я был… молокососом, несмышлёным салагой, но… не всю же жизнь мне за эту глупость расплачиваться.

– Не пытайся меня разжалобить. Сейчас это не имеет никакого значения, Изместьев, – банкирша потёрла виски указательными пальцами и достала сотовый телефон. – Какая разница, кем ты был: салагой, молокососом? Не важно! Кстати, Люси хотела тебя видеть, я ей позвоню. Помнишь, я тебе про неё рассказывала.

– Не говори глупостей, меня не интересует она. Я не могу без тебя… Я только что это понял. Ну, хочешь, перед тобой на колени встану? Я тебя очень люблю, Жан! Пусть и недавно это понял, когда тебя увидел.

– Ты что несёшь, Изместьев? Будь мужиком, – отложив в сторону сотовый, Жанна встряхнула головой, словно это у неё, а не у него случилось помрачнение сознания. – Я навела справки, у тебя жена и сын, ты что городишь?

– Наводила справки?! Значит, интересуешься мной. Только одно слово, и я… – он вдруг споткнулся на таком простом, многократно проговариваемом про себя слове. – Раз… разведусь. Только головой кивни. Я люблю тебя… страстно, огненно. Я к-клянусь тебе…

Он лепил одно слово за другим, не особо задумываясь над смыслом произнесённого. Главное – чувствовать основное направление монолога и ловить момент, которого может больше не выпасть. Внутри всё клокотало, не давая остановиться.

Когда на её лице мелькнуло что-то среднее между брезгливостью и жалостью, у Аркадия в горле застряли все звуки, споткнулся и начал мямлить. Словно над рекой мгновенно рассеялся туман, и со всей отчётливостью проступило: сегодня клёва не будет.

Он не помнил, как очутился на улице. Очнулся, едва не угодив под маршрутное такси. Злость на банкиршу, на самого себя переполняла, выплёскивалась наружу. Опять, как и двадцать с лишним лет назад, в ночь выпускного бала, Жанна оказалась свидетельницей его позора.

Ниже того уровня, которого ему «довелось» достичь только что, он ещё не опускался. Дешёвка! Тряпка! Слизняк! Каких-то полчаса назад ему казалось, что пробить стену недопонимания, смахнуть налёт искусственности, какой-то нарочитой холодности с поведения банкирши – просто. Заставить Жанну вновь стать прежней – элементарно. А вот выкуси! Что, схлопотал по печени? Дыши глубже.

Об него вытерли ноги. Кто его толкал в спину? Зачем сунулся в этот банк?

Как выразился Савелий: «не твоего стойла эта телуха!» Вот! Сынок прав, как никогда: рылом ты для неё не вышел, док! Живи, как живёшь, и не рыпайся. Каждому своё.

Но стоило ему лишь подумать о том, что всё могло сложиться иначе, не наделай глупостей в юности, то захотелось взвыть на луну, разорвать на груди рубашку и саму кожу, только бы вырваться из опостылевшей реальности.

Если бы кто-то отмотал назад, словно киноплёнку, эти двадцать три года. Стёр из памяти всё ненужное, что напластовалось за это время. Уж он бы ни за что не упустил своё. Ни за что!

Казалось бы, чего там хорошего: начало перестройки, трезвость, пустые прилавки, талоны, тотальный дефицит, очереди по всему Союзу?.. И Горбачёв с супругой в телевизоре… А вот тянет его туда.

Аркадий поймал вдруг себя на том, что движется в сторону эндокринологической клиники, куда отвёз неделю назад Пришельца. Хорошенькое дело! Поверил, что ли? Купился на сладкие сказки о загробной жизни? Как тебя, Ильич, зацепил этот припадочный, а? Аж на подсознательном уровне: тянет и всё тут! Хоть тресни.

Неожиданно его подрезала чёрная, как смоль, «Тойота Камри», за рулём которой восседала очкастая блондинка. Уж не её ли имела в виду банкирша, предлагая доктору заняться подругой, у которой недавно подстрелили бойфренда.

– Мне Жанет сказала, что мы в отчаянии? Так как насчёт вечера при свечах? Или без свечей, что ещё лучше.

Он погасил в себе первое желание огрызнуться, послать блондинку далеко-далеко. В конце концов, не так это уж и плохо, когда тебя добивается одинокая состоятельная женщина. Кажется, молодёжь на своём сленге таких зовёт гагарами.

«Это ненадолго, – успокаивал он себя, всего лишь эпизод, не более. При первом же удобном случае можно будет её… послать… Гм…»

– Придётся чуть обождать, – причмокнув губами, Изместьев обошёл иномарку и мягко плюхнулся рядом с блондинкой. – Сейчас прокатимся в клинику, если не возражаешь, конечно…

– Ещё бы я возражала! – хмыкнула Люси, впечатывая доктора в сиденье резким набором скорости. – Я терпеливая, учти. И злопамятная, – ничего никогда не забываю.

– Учту непременно.

Куриная грудь без бронежилета

«Здесь, конечно, спокойней, размеренней жизнь течёт… Словно и войны нет, – рассуждал Аркадий, поднимаясь в лифте на четвёртый этаж и осматривая скучающих коллег в застиранных халатах. – Стрессов значительно меньше, динамики почти никакой, дефибриллятором реже пользуешься, в подключечку вкалываешься раз в месяц, небось… Маловато остроты, коллеги! Дрючить вас некому! К нам бы на подстанцию на месячишко, сразу бы в тонус вошли! Расслабились, понимаешь! Только я так, наверное, уже не смогу. Раньше надо было выбирать!»

– Кого? Поплевко? А, аквалангиста этого, – бородатый коллега в тесной ординаторской долго тёр затылок, прежде чем ответить Изместьеву на вопрос. Потом неожиданно перекрестился. – С божьей помощью. Его здесь нет и быть не может. С утреца, сердешного, к психам определили. Дезориентация вышла-с! Слава богу, не успел напортачить ничего. А мог бы! Ой, мог бы!

– Что он мог напортачить? – обиделся, словно за родного брата, Изместьев. – И за что его в психушку? Я с ним разговаривал… не так давно. И у меня не сложилось впечатления, что у парня какие-то проблемы… с этим самым.

Коллега подозрительно взглянул на него, шмыгнул носом, затем зачем-то взял стопку историй болезни, да так и остался стоять, прижимая её к груди, будто щит на случай, если Изместьев вдруг вытащит из-за пазухи шпалер и разрядит в не защищённую бронежилетом его куриную грудь всю обойму.

– Стало быть, вы знаете, что он сбежал от нас, – выпалил бородатый, чувствуя себя по меньшей мере защитником Зимнего Дворца в горячие октябрьские дни далёкого семнадцатого. – И лишь по чистой случайности… удалось его обнаружить… Локализовать, так сказать, лазутчика, понимаешь! И где бы ты думал, господи! В гинекологии. Можно сказать, святая святых.

– Что он там делал? – насторожился Изместьев. – Каким ветром занесло, спрашивается?

– Не поверишь, – прыснул бородатый, отложив стопку историй в сторону. – Уговаривал одну многостаночницу-стахановку сохранить беременность. И чего он только не пел ей на ушко при этом! А мне потом заливал, будто бы от этого зависит будущее всего человечества. Чувствуешь, чем попахивает? Короче, экспонат явно не от мира сего. И тем более – не нашего отделения.

– Ты даже приблизительно не представляешь, – резюмировал Аркадий, воткнув в лежащую на столе стопку историй указательный палец, – от какого он мира и тем более – какого отделения.

Выяснив, в каком отделении городской психбольницы сейчас находится Пришелец, Аркадий покинул ординаторскую. Блондинка была не против ещё немного «подшабашить» таксисткой:

– Аппетит нагуляешь, – подмигнула она, выруливая со стоянки, – глядишь, мне больше достанется. Ночью.

Но Аркадий её не слушал. У него в голове вибрировали последние слова бородатого «уговаривал сохранить беременность». Что бы это значило? А Пришелец времени зря не терял! Какой прыткий оказался, однако! Но зачем ему уговаривать проститутку оставить ребёнка?

– Креза по курсу! – гордо отрапортовала блондинка, притормаживая у деревянного забора. – На территорию, кроме шизовозов, никого не пускают. Так что, извини, придётся пешочком стометровку отмерить. Ты нормы ГТО в детстве сдавал? И кто тебе здесь мог понадобиться? Ты меня напрягаешь, Штирлиц!

Изместьев вспомнил занятия на кафедре психиатрии, лекции профессора Куськова по маниакально-депрессивному синдрому, и стало жаль Поплевко по-настоящему. Одно дело – абстрактно рассуждать на тему чрезмерно возросшей нагрузки на психику горожан за счёт динамизма времени, и совсем иное – оказаться в самой гуще умалишённых. Инакомыслящих, инаковидящих и инакослышащих. Если добавить к этому, что ты несколько дней назад (предположим только!) жил совершенно в ином мире, лишённом тех пороков, в которые приходится окунаться теперь… Получался не просто ужас, а апокалипсис.

Вопрос, которым встретил студентов в далёком девяностом седеющий ассистент, поверг тогда в глубокую прострацию как старосту группы, так и остальных:

– Скажите, вас с газировки не пучит?

Многозначительно переглянувшись, будущие доктора замотали головами. На лице многих застыло буквально следующее: «Здесь не только лечатся психи, но и те, кто работают…»

Признанный острослов Генка Курочкин не замедлил уточнить:

– Разве что с пива, и то – немного.

Ассистенту, которого звали Лев Зиновьевич, однако, доставило немалое удовольствие наблюдать, как студенты среагируют на услышанное. Он даже озвучил мысль, зависшую в воздухе:

– Профиль кафедры накладывает отпечаток на её сотрудников, не так ли? Или вы думаете иначе?

Он вообще любил подолгу разглядывать мух на потолке, рассуждать о засухе в средней полосе России и сквозь дырку между передними зубами насвистывать что-то одному ему известное.

А уж когда началось знакомство с больными, там сомнения окончательно развеялись: накладывает, и ещё как! Слушать рассуждения больных шизофренией, мягко говоря, без улыбки неподготовленному человеку невозможно. Когда же вся группа, тщетно исчерпав все попытки сдерживаться, буквально каталась по полу во время проповедей одного из «пророков», на каменном лице Льва Зиновьевича как бы запечатлелось:

«И это будущие врачи? Не смешите меня!»

Просто взять и… умереть

Пришельца Изместьев обнаружил «на вязках». Парень лежал в небольшом закутке без присмотра, будучи привязан к деревянной кровати. По еле уловимому запаху ацетона доктор понял: диабет у парня от многочисленных стрессов и отсутствия адекватного лечения обострился. В запавших глазах больного читался нешуточный страх. Аркадию невольно вспомнились рассказы о фашистских застенках, о концлагерях и гетто.

– Ты что, буянил, дружище? – как можно веселее спросил доктор. – Спокойных таким пыткам обычно не подвергают…

– Я не выполнил миссию. Под названием «Маркиз». Остальное – неважно. Всё под угрозой… – охрипшим голосом пожаловался Поплевко. Интонация была такой, словно он прыгал последним из горящего самолёта, а парашюта не осталось. – Аркадий Ильич, второй такой возможности может не быть.

– Почему? – отчаянно заморгал Изместьев, вспоминая прочитанные фантастические романы. – Разве снова нельзя прислать человека? Ну, оттуда… Из будущего, так сказать.

– Если меня не освободят в ближайшие двое суток, всё пропало, – хрипел псевдо-Вениамин, обдавая доктора ацетоновым ароматом. – Ближайшая достоверно зафиксированная клиническая смерть случится через несколько месяцев где-то на юго-западе Канады. Не забывайте, что имею в виду середину 21 века. Точной сохранившейся информации об удачных реанимациях там катастрофически мало. Даже на электронных носителях.

– Но если использовать, – предположил Изместьев, испугавшись собственной смелости, – это же тело, бумаженция-то, как ты утверждал, сохранилась…

– Ага, спасибо, доктор, – Поплевко снисходительно прищурился, – воспользоваться и вытолкнуть при этом меня к чертям собачьим. Какой в этом прок? Где гарантия, что повторная эрмикция будет более удачной? Тело то же самое, риски те же… А я, стало быть, как попкорн.

– Я смотрю, – присвистнул Аркадий, – ты неплохо научился щебетать по-нашему. Как будто на зоне побывал.

– Санитары мигом научат, – ухмыльнулся Вениамин и неожиданно заплакал, задёргал повязками, которые прочно фиксировали конечности. – Я завалил миссию. Уже ничего не исправить. Грандиозные усилия – насмарку, прорыва не будет!

Напрягшись внутренне, Изместьев саркастически заметил:

– Умолять проститутку сохранить ребёнка – тоже мне миссия! Вот если бы ты собрался предотвратить ограбление банка, какую-нибудь крупную кражу музейных экспонатов, их вывоз за границу, стихийное бедствие или глобальную техногенную катастрофу…

– Много вы понимаете! – на лице Поплевко отразилась внутренняя борьба: посвящать «чужака» в секретные планы или сохранить всё «за семью печатями». Победил здравый смысл: – Ограбление инкассаторов произойдёт достаточно скоро. Следующей весной, по-моему. Кажется, свой же инкассатор утащит в землянку четверть миллиарда… Что в этом выдающегося?

– Что? К-к-куда утащит? – расхохотался доктор, вызвав неподдельный интерес пробегавшего мимо санитара. – Четверть миллиарда? Похоже, тебя накачали здесь так, что ты начал нести эксклюзивный бред. Какую землянку, чудило?

– Спрячет он деньги в специальной землянке. Только здесь ничего интересного нет, очень скоро денежки отыщутся, никто не погибнет. Зачем такое предотвращать? Я хочу рассказать про другое. О важнейших открытиях в генетике, например, которые не заставят себя долго ждать. Но генная инженерия – очень наукоёмкое, затратное и, главное, – длительное удовольствие. Растянуто во времени, долго приходится ждать результата. Гораздо проще и выгодней скорректировать прошлое. Подогнать его, так сказать, под текущую ситуацию…

– Но прошлое нельзя менять, – Изместьев вновь вспомнил прочитанную фантастику. – Последствия могут быть непредсказуемыми. Порой достаточно раздавить в прошлом бабочку…

– Боже мой, – нетерпеливо заёрзал Поплевко, тщетно пытаясь разорвать свои «вериги». – Зачем же считать других глупее себя?! Разумеется, мы в курсе всех возможных осложнений. Они, эти осложнения страхуются элементарно.

– Ты так говоришь? Кого только в прошлое не посылают, честное слово! – едва не взорвался слабо подкованный в фантастике доктор. – Как можно исправить ошибки прошлого? Будущее тотчас изменится, и возможность забросить следующего… агента… или как у вас там они зовутся… испарится. Как сон, как утренний туман.

– Да у вас проблемы с четвёртым измерением, док, – улыбнулся бескровными губами Поплевко. – Страховка посылается одновременно с агентом, но в более ранний временной промежуток. Если в будущем ничего не изменилось, значит, всё прошло успешно, и страховка тотчас возвращается в наше время. Буквально через несколько мгновений пребывания в прошлом. Если, не дай бог, какой-то катаклизм, страховка остаётся в своём времени. Это для неё означает, что надо аннулировать эрмикт, вмешаться на нужном этапе, вернув всё как было… Инструкции разработаны чёткие.

– Да, уж… Элементарно, Ватсон, – Изместьев почесал в затылке. – И везде должны быть клинические смерти и успешные реанимации. Это ж как надо всё подготовить! Сколько документов перелопатить!

– Тем трагичнее моя неудача, – вздохнул бледный, как мел, Поплевко. – Меня, можно сказать, вывели на вершину многоходовой комбинации, а я сплоховал… Завалил миссию. У этой женщины… проститутки, должен родиться мальчик. Он обязан выжить, понимаете?! Обязан! И в 2028 году встретиться с двадцатилетней москвичкой Женей Фаревской. От их брака должен родиться гений, каких ещё не было на земле. Который совершит прорыв на несколько столетий вперёд. Вероятность успеха подобной комбинации – девяносто шесть и восемнадцать сотых процента. Это фантастическая вероятность! А если учесть, что детей у них может быть несколько, то гарантия практически сто процентов! Вернее, 99, 98 %… Это генетически выверено, отслежены тысячи родословных. Моя задача – сохранить данную беременность. Просто сохранить и всё! Мы в состоянии отследить родословную и спрогнозировать наследственность с очень высокой степенью точности.

– И кто же этот пролетарий, впрыснувший в путану редкостное семя, которое она норовит вырвать с корнем?

– Вы будете смеяться, но один из её сутенёров.

– Потрясающе! А как две сотых процента? – решил придраться Изместьев. – Какая-никакая, но цифра!

– Сейчас это по большому счёту не имеет значения. По нашим прогнозам к двадцать четвёртому году технологии должны позволять сводить подобные погрешности к нулю. На том, следующем этапе, вмешается другой эрмикт-коатер, это не мои проблемы… Но я не думал, что женщина, от решения которой зависит будущее планеты, окажется такой глупой и несговорчивой… бабой. Мне казалось, я смогу подобрать к ней ключ. Да и порядки ваши… Диабет этот…

– Что ж, – развёл руками Аркадий, – прогнозы ваши не смогли учесть элементарных вещей. И подход к нашим проституткам нужен совсем иной, нежели тот, которому тебя учили в твоём далёком пятидесятом.

– Она должна слушать, что говорит мужчина.

Доктор хотел расхохотаться, но крайне измождённый вид больного удержал его от этого. Глубоко вздохнув, он спросил:

– Когда эту стерлядь разминируют?

– В смысле, сделают аборт? Завтра должны, – еле слышно произнёс покрасневший Вениамин. – Если это произойдёт, обратно мне можно не возвращаться.

– А ты деньги ей не пробовал предложить?

– Откуда у меня ваши деньги? В наше время наличности давно нет, молодёжь и не представляет, как она выглядит.

Доктор весь внутренне напрягся, поскольку наступал сложнейший момент. Сердце «затукало», казалось, везде: в висках, в шее, в груди. Он был готов к главному вопросу своей жизни:

– А если выполню твою миссию за тебя, если помогу тебе освободиться и беспрепятственно отправиться в своё будущее, ты поможешь мне улететь в… прошлое. Моё прошлое! Успешно реанимированная клиническая смерть у меня была.

– На сколько лет вы бы хотели перенестись? – без эмоций, словно обсуждая в автосалоне мощность продаваемого автомобиля, поинтересовался Поплевко.

– На двадцать, – по-мальчишески выпалил доктор. Потом прикрыл рот ладонью и, озираясь, словно его кто-то мог подслушивать, уточнил: – Вернее, на двадцать три… В тысяча девятьсот восемьдесят пятый. В новогоднюю ночь… Когда забили куранты.

– Считайте, что договорились, – почти не думая, «подписал контракт» Пришелец. – Детали обсудим после… в спокойной обстановке. Сначала уговорите проститутку отказаться от аборта. Это – самое главное. От этого зависит, запомните, будущее цивилизации. Потом – всё остальное.

– Не шутишь? – прохрипел взволнованный Аркадий. – Ты не обманешь меня? В твоём положении просто наобещать с три короба. А потом исчезнуть навеки.

– Если вы сможете просто так… взять и умереть, – спокойно процедил Поплевко. – Если у вас на это хватит мужества, то всё остальное я гарантирую. Можете не сомневаться.

– Хватит… этого самого, – одними губами прошептал Изместьев. – Мужества… Мне кажется… Я думаю… Должно хватить.

Трутень и крапивница

Слова «никогда», «нигде», «ни при каких обстоятельствах» лишали его последней надежды, выбивали из-под ног опору. Ощущения бесперспективности, какой-то стойкой никчёмности были знакомы Савелию уже давно. Кажется, это случилось в восьмом классе на одной из медкомиссий. Когда у многих пацанов над верхней губой появилась растительность, голоса огрубели, состоялся тот роковой осмотр… О котором не хочется вспоминать. Пацанов в кабинете врача попросили раздеться, и он увидел, что скрывалось под их трусами. И что у него по размеру намного меньше. Этот день стал самым чёрным в его пока недлинной жизни.

Усмешки продолжались недолго, но именно после этого события утвердился в мысли, что ему крупно не повезло. И уже не повезёт никогда. Посоветоваться было не с кем. У отца в этом отношении всё выглядело более чем солидно. Савелий отметил как-то в бане… Не за это ли возненавидел отца?

По этой же причине с девушкой, которая очень нравится, НИКОГДА не быть вместе. Даже если предположить невероятное: что разлюбит своего здоровяка, ответит ему, Савелию, взаимностью… Только на секунду предположить! Когда дело дойдёт до… неизбежно-неотвратимого, как поздравление президента за несколько минут до наступления Нового года, весь хрупкий кайф тотчас накроется медным тазом. Он не такой, как все, он – юродивый.

Савелий схватил бинокль и напрягся. На горизонте появился «объект». Впрочем, это и была она, хрупкая, стройная, с осиной талией… Но – увы, не одна, со своим здоровяком, о котором, кстати, Савелий навёл справки.

Если бы его при рождении наградили таким имечком, то он был бы самым несчастным ребёнком в мире. Бенедикт Лепестков… Умереть и не встать. Как она его называет в минуты откровений? Бенечка? Бенуа? Бенни? Девочка, кого ты себе выбрала? Куда смотрела? У тебя такие раскосые карие глазки, которые Савелий готов был целовать всю ночь напролёт, они должны быть зоркими-зоркими. Как ты не рассмотрела, что такому коале ты не нужна. Рядом с ним смотришься как бабочка-крапивница подле навозного жука. Но… тебе не дано слышать голос разума.

Кажется, Крапивница в нём души не чает. В трутне этом. Такими взглядами награждает – в каждом любовь и обещание всего, что можно пообещать в семнадцать лет. В ней столько нерастраченной нежности, что будь Крапивница с Савелием, он только и делал бы, что боялся такую расплескать. Этот же на неё смотрит – только когда пощупать захочется или денег попросить. Трутень! Болиголов!

Как её зовут? Кажется, Машей… Машутка, Мария…

Савелий отложил в сторону бинокль и зажмурился. Если так сделать после кокаинового вдоха, то бенгальских огней в поле зрения становится в несколько раз больше, и последний увиденный кадр как бы фиксируется и плывёт в этих огнях, как портрет вождя народов на демонстрации. Савелий как-то видел нечто подобное в кинохронике. Только сейчас почему-то вместо Крапивницы в огнях поплыла продолговатая физиономия Бенедикта. Кайф оказался безнадёжно обломан.

Смириться с тем, что рядом с Ней этот косолапо-невзрачный трутень будет шагать по жизни от стресса к стрессу, Савелий не мог. Но как обратить на себя её внимание?

Полчаса назад он вырос у них на пути возле офиса Сбербанка подобно пингвину, выпрыгивающему из воды на льдину. И что? И ничего. Она посторонилась, скользнув взглядом по футболке, как по объявлению об обмене жилплощади, наклеенному на кирпичах соседнего дома. Трутень не посторонился даже, попытался пройти сквозь Савелия, как сквозь облако утреннего тумана.

«Погоди, Трутень, я покажу тебе туман! Так затуманю, что заплутаешь… на всю жизнь!»

Нет, Савелий не собирается устраивать банальную разборку-розыгрыш, когда «сладкую парочку» остановят и Бенедикта прижмут к стенке с самой невыполнимой просьбой, начнут с ним проводить «профилактическую беседу». А он вмешается настолько же эффектно, насколько и неожиданно. Это старо, как скрипучие доски на полу в прихожей.

Надо придумать нечто, не встречавшееся ни в литературе, ни в кинематографе. Чтобы она оценила, чтобы запомнила. А то в рот смотрит этому болиголову, как будто другой фауны не существует в принципе. Хватит попадаться им на глаза. А то парень наверняка заметил, что находится в зоне пристального внимания. Савелию на это плевать, пусть думает, что хочет. Пусть знает, что не один он претендует. Впрочем, кажется, Болиголов за неё не очень держится. Скорее наоборот, – она за него.

Что бы придумать такое?..

Кажется, он забыл на время про «никогда», «нигде», «ни при каких обстоятельствах»…

Симптом перескока

У выхода из вестибюля толпились студенты, что-то оживлённо обсуждая. Приблизившись к толпе, Аркадий понял: туча, с утра висевшая над городом, решила всё же опорожнить несколько своих отсеков на головы ничего не подозревающих соотечественников. Льющаяся с неба вода скорей обрадовала, нежели удручила доктора. Невозмутимо раздвинув молодые тела, он смело шагнул навстречу спасительной влаге.

Удовольствие было недолгим: небесные ёмкости очень скоро иссякли, студенты хлынули буквально следом за Аркадием, бесцеремонно обгоняя и «подрезая» доктора. Шаркая стоптанными туфлями по мокрому асфальту, Изместьев в этот момент снова вспомнил своё студенчество, лекции профессора Ищенко по акушерству и гинекологии.

В далёком девяностом профессор ставил на кафедру стул, бесцеремонно ступал на него своим ботинком. Студенты на первых рядах могли под брючиной легко узреть волосатую голень светилы родовспоможения. «Светило» тем временем невозмутимо облокачивалось о своё колено, держа в руке кюретку с петлёй на конце. Именно этой крохотной «гильотине» и предстояло «прервать» зародившуюся жизнь в глубинах беременной матки.

– То варварство, коллеги, которое мы наблюдаем в астрономических количествах в наших абортариях, объясняется отнюдь не халатностью или незнанием, – велеречиво мурлыкал профессор, выписывая кюреткой различные геометрические фигуры в спёртом воздухе аудитории. – Докторам хочется, чтоб надёжно, улавливаете?

– Нет, а в чём варварство-то, – бесцеремонно «вклинивался» в стройную гармонию профессорского повествования с задних рядов известный двоечник Лёша Лобков. – Я не понимаю!

На парня тотчас начинали цыкать «опытные» однокурсницы: многие из них к пятому курсу успели познать это самое «варварство» на себе.

– Ваше счастье, что вы родились мужчиной, – снисходительно улыбался профессор, сложив седые усы скворечником. – Они просто выскабливают матку, коллеги, рискуя перфорировать её. И при этом успокаивают бедняжек, лежащих перед ними в позе «Ка-ка-ка», что это, дескать, их крест, который они обязаны нести по жизни. Для надёжности, понимаете? А надо… надо-то всего…

При этих словах в аудитории устанавливалась гробовая тишина, словно после лекции все стройными рядами – так сказать, по комсомольским путёвкам – направлялись в абортарии страны советов учить нерадивых гинекологов азам «нехитрого» дела. Всем было до слёз жаль женщин, подвергавшихся подобной экзекуции.

Ищенко чувствовал интерес аудитории, и, покряхтывая, деловито продолжал:

– Нужно-то всего, гм… Ощутить симптом перескока… Вспомним, что есть зародыш? Это как полип на ножке… Мы мягко зондируем матку…

Кюретка в его руке при этом выписывала в воздухе такое, что многие из девушек начинали ёрзать на стульях.

– И вот, когда мы наткнёмся на этот опёночек, – с неспешностью грибника с многолетним стажем продолжал Ищенко. – Мы его легко сковырнём… Так, что женщина и не почувствует… Да, да…

– И в корзинку его, в корзинку, – юродствовал Лобков с задних рядов. Лекция заканчивалась всеобщим хохотом.

Оказавшись возле «Тойоты», Изместьев глубоко вздохнул: прошли времена варварских «выскабливаний». Сейчас всё качественно обезболивается, женщина ничего не чувствует. Спрашивается, как можно предотвратить это самое «необдуманное» вмешательство в ход истории? Действительно, решаясь на аборт, женщина меньше всего задумывается о том, кем мог бы стать этот нерождённый малыш…

Отвыкший от сантиментов, он, пожалуй, впервые за последние годы почувствовал нешуточный груз ответственности… Правда, не столько за будущее человечества, сколько за своё прошлое, в которое всерьёз надеялся переместиться в ближайшее время. И ещё поймал себя на мысли, что панически не хочется возвращаться домой.

С одной стороны, действовать следовало не мешкая. С другой – над городом сгущались сумерки, намекая как бы, что какое-то время ещё есть… Что не всё ещё потеряно. С третьей – возможность «качественно» переночевать находилась сейчас перед ним, в чёрной «Тойоте»…

Оказавшись в мягком кресле иномарки и без труда прочитав в глазах её владелицы бездну ничем не прикрытого желания, доктор утвердился в мысли, что форсировать события не следует. Пока, во всяком случае.

– Что у нас дальше по программе? – хрипло поинтересовался он.

– Долгая дорога в дюнах, – выдохнула Люси, поворачивая ключ в гнезде зажигания. Выехав на проспект, она пояснила: – Дюнах хрустящих простыней и ароматных наволочек.

– Что, и такие бывают? – краснея от неосведомлённости, поинтересовался Изместьев, после чего поспешил быстро «замять конфуз»: – Не заблудимся в дюнах-то?

– А служба спасения на что? – захихикала водительница так, что у доктора вдоль спины побежали мурашки. – Чип и Дейл придут на помощь, где бы мы ни заплутали.

Петарда в паху

Мощный мотор почти неслышно нёс Аркадия по улицам вечернего города, ничуть не мешая то всплывать, то растворяться многочисленным мыслям в его голове.

Из каждой ситуации следовало «выжимать» максимум пользы. Ещё не представляя, каким образом страждущая Люси может оказаться ему полезной, Изместьев интуитивно чувствовал, что поступает правильно. А интуиция его пока не подводила.

– Что будем пить? – в прозвучавшем вопросе доктор уловил экзаменационный оттенок. Отвечать следовало немедленно, иначе в зачётке появится «неуд», и стипендии тебе, докторишка, не видать в будущем семестре, как винтообразных серных пробок в своих ушах.

Оказывается, они уже несколько минут стояли возле супермаркета «Форман», и Люси тактично ждала, когда «академик» соизволит отвлечься от своих виртуальных умозаключений. У «академика» тем временем с языка так и норовила сорваться фраза дня: «А за чей счёт этот банкет?» Но ему подумалось, что, выпустив её наружу, он чересчур станет похож на одного из героев известной гайдаевской комедии.

Люси без труда «запеленговала» всю его мозговую сумятицу:

– Я угощаю, я же и усыпляю, и ублажаю тоже я… Короче, три в одном, как «Мак-кофе», – будто опасаясь, что Аркадий передумает, поспешила «подвести черту»: – И вообще, ваши места в зрительном зале!

Доктор послушно возил за дамой по торговому залу телегу с продуктами и выпивкой, ловя себя на мысли, что при таких «объёмах» он вряд ли сможет не то, что завтра, но и вообще, на этой неделе, выполнить возложенную на него миссию по повышению рождаемости в одном конкретно взятом случае.

Потом, когда «Тойота» мягко обходила одну иномарку за другой, он чуть не выпрыгнул через лобовое стекло от мысли, что Люси наверняка все «подробности» доведет до Жанки, поскольку они подруги, и методично «раскладывать» по деталям каждого пропущенного через постель мужика – у них что-то на вроде утренней политинформации. Как «разжигает», как «раздувает угли», как «подбрасывает хворост», надолго ли хватает в зажигалке бензина, да и велика ли сама зажигалка… Всему найдётся своя ячейка, свой маленький ярлычок.

Мысль, залетевшая следом за предыдущей, и успокоила, и «заземлила» одновременно: Жанка сама «порекомендовала» его своей подруге, как… надоевшую кассету, которую слушать больше нет никакого желания. В её магнитофоне больше нет места для такой музыки… Так что, опасаться санкций вряд ли стоит.

К тому же, как бы безысходно это ни звучало, Аркадий здесь «пасётся» последние деньки. Там, куда он направляется, всё будет иначе. В сто раз целомудренней, в тысячу раз божественней. Это будет единственно верный вариант. Без репетиций и прогонов, без попыток. Всё – набело!

Так отчего бы напоследок не «оттянуться по полной»?! Тем более – домой совершенно не хочется. Он устал от постоянной натянутости, от ощущения предстоящей грозы, которая может «грянуть» из-за пустяка. А тут – такая возможность…

* * *

Подобно хорошо смазанному мотоблоку, Люси «завелась» вполоборота. Вздохи и крики чередовались с замираниями, судороги – с почти «тряпичным» расслаблением. Короче – всё, как в учебнике по сексологии для старших курсов.

Изместьев чувствовал себя без пяти минут «дембелем», которого вдруг заставили «разжёвывать» новобранцам устройство «калаша». Всё миллион раз пройдено, хотелось остроты, новизны и открытий, а тут – «мама мыла раму»…

Где-то на уровне мозжечка в такт бедренным движениям у доктора противно вибрировало: «Да-с, паршиво без любви-то!»

И тут вдруг подобно петарде где-то в паху разорвалось:

– А давай скок-поскок, а?

– Это что ещё за фольклорные изыски? – прохрипел он. – Расшифруй для средних умов.

«Деловое» предложение Люси застало их в позе «валета», когда запросто можно заработать асфиксию и на самой высоте оргазма качественно «склеить ласты».

– Ну, с кокаином… Скок-поскок, значит, не слышал, что ли? – не очень разборчиво раздалось из глубины постели. – Знаешь, как в тему клинит! Ни разу не пробовал?

– Ещё как в тему! – уже более разборчиво повторил Аркадий, с трудом освобождаясь из плена её бёдер. – Ты просто кладезь народной мудрости.

В голове в этот миг медленно, но верно – кирпичик к кирпичику – выстраивалась цепочка событий, благодаря которой завтрашние аборты в городской гинекологии будут отложены на неопределённый срок. Комбинация получалась чересчур многоходовой, но других вариантов в наличии не было, приходилось претворять в жизнь этот, кокаиновый.

Это – победа, пусть маленькая, но всё же веха, шаг к той, беспрецедентной, которую он одержит, оказавшись в своём (столь желанном!) прошлом.

Город – аквариум

Небо крошилось, трескалось на мозаичные треугольники, ромбики, трапеции. Каждый в свою очередь делился на множество ему подобных. Савелий знал, что продолжаться так будет недолго – минут десять от силы. Затем всё сольётся в одну пёструю мешанину, начнёт крутиться и опускаться на него, открывая всё новые и новые цвета.

Теперь он понимал, почему многие поэты и художники сидели на игле: вот откуда можно черпать бесконечное вдохновение. Какие краски, узоры, чувство бесконечности! Свежесть восприятия опять же. Кто здесь не побывал, того просто жаль. Он не видел Город Будущего. Именно так Савелий называл «пункт своего назначения», куда его «доставлял» экспресс очередной дозы.

В одной старой песне были такие слова:

У окна стою я, как у холста —

Ах, какая за окном красота,

Будто кто-то перепутал цвета,

И Неглинку, и Манеж,

Над Москвой встаёт зелёный восход,

По мосту идёт оранжевый кот,

И лоточник у метро продаёт

Апельсины цвета беж.

Автор потрясающе точно обрисовал «картинку», которой в реальности, разумеется, не бывает, а вот в «зацепке»… Тут тебе и фиолетовый пломбир, и белый негр из далёкой страны, и похожие на бананы в Сомали фонари. В Городе Будущего всегда стояла отличная погода: ни снега, ни дождя, ни даже ветра.

Но Савелию в принципе наплевать на картинку, ему гораздо важней то, что не ходил он по улицам, а плавал. Непередаваемое чувство невесомости. Словно город наполнен чистейшей водой. Причём только для него: остальные жители плавать не могли, они сновали внизу туда-сюда, копошились подобно муравьям. Савелий же парил подобно рыбе-гурами в аквариуме.

Ради такого кайфа он готов был на многое.

– Ом-м-м-м, – внезапно раздалось справа. Савелий знал, что это Урсул. То было его место. Так повелось с самого начала: если Савелий был в этот момент «на присосках», то Урсул молча «иглился» и ложился на топчан рядом. – Ом-м-м-м. Закатало, блин.

– Ширяй по малой, – заботливо посоветовал Савелий. – Я что-нибудь кину вдогонку.

Он медленно поднялся, уселся на топчане и открыл глаза. Окружающие предметы водили хоровод, словно вокруг новогодней ёлки. Разнокалиберные бенгальские огни искрили тут и там, как в сказке.

– Слышь, Савк, – голос Урсула бубнил где-то возле фиолетового солнца. – Я тут твою маман зафиксировал в одном конкретном месте.

– Тоже мне, фиксатор… Погодь, ты о чём? – Савелий заёрзал на топчане. – Причем тут моя маман?

– А притом, Савк, видел я её с этим психдоком Ворзониным. Сам знаешь, это крутой спец, блокирует нашего брата душевно. Лысый и усатый, как артист Калягин.

– Да знаю я, – Савелий замотал туманной головой. – Сам несколько раз на выбраковку гремел с его помощью… Ну, значит, скоро светит мне гоп-стоп. Засрут все вены, блин… На побывку едет голубой моряк… Никак маман не уймётся, никак не успокоится!

Он подёргал себя за волосы, голова сильно кружилась. Кайф был не то, что обломан, – раскурочен. Если мать опять договаривалась с Ворзониным, – это всерьёз и надолго. Он мог сколько угодно с отцом спорить, здесь невозможно было остановиться… Но противостоять матери было выше сил. Материнским просьбам Савелий подчинялся беспрекословно.

Наркотик в биксе

Так и не уразумев причины, из-за которой партнёр бесцеремонно потушил столь многообещающе разгоравшийся костёр, Люси нехотя натягивала на себя кружевной пеньюар и удивлённо вращала слегка отёкшими глазами.

– Тебя что, замкнуло? Это на «скок-поскок» у тебя реакция такая? Как у меня на цитрусовые? Так предупредил бы, я бы иначе выразилась…

Видя, что Изместьев никак не прореагировал, Люси схватила его за ремень и, повернув к себе, слегка встряхнула:

– Алло, конюшня! У тебя что, свечи залило? Так просушим мигом! Мы не звери, в конце концов! Отвечать по Уставу!

Партнёр отвёл глаза в сторону, продолжая методично застёгивать рубашку. Это явилось последней каплей: Люси толкнула его на кровать, а сама, подобно коршуну над ягнёнком, грозно нависла, перекрыв все пути к отступлению.

– Я могу услышать внятно: в чём дело?

– А, да-да, конечно, – Аркадий суетливо попытался отодвинуть её в сторону, но с таким же успехом можно было пытаться двигать памятник вождю мирового пролетариата на площади перед оперным театром. – Но чуть позже, а то вылетит из башки, после не задует…

– Я тебе сейчас так задую, что сквозняк останется на всю оставшуюся, что называется, – с этими словами она занесла руку для удара: – Ну, будешь оброк отрабатывать, слизняк, али нет?

– Сколько у тебя кокаина? – долетело до её ушей, мгновенно «обесточив» отведенную руку. – Много или нет?

Злость и обида улетучились, уступив место любопытству.

– Ты случайно не из Отдела по борьбе с незаконным оборотом наркоты, парниша? – осторожно поинтересовалась Люси.

– Гораздо хуже, – решил наступать «по всем фронтам» Изместьев. – Я сам наркоша со стажем.

Через несколько секунд доктор впервые в жизни держал в руках полиэтиленовый пакетик с белым порошкообразным веществом.

– Надо же, совсем, как в кино, – усмехнулся он, засовывая пакет в карман джинсовки. Следующие слова он выпалил в приказном тоне: – Одевайся резко, ты мне понадобишься.

Оставшись без пакетика, Люси сникла:

– Ты хоть знаешь, сколько стоит такая безделица? – медленно одеваясь, она то и дело бросала взгляд на карман его куртки. – Я бы на твоём месте тут не шутила.

– Надеюсь, что немало, – съязвил Аркадий, нетерпеливо щёлкая пальцами. – И запомни, я не думаю шутить! Мы идём на дело, всё серьёзно. Шевелись, твою мать!

Под монотонное гудение лифта доктор подробно инструктировал «пациентку»:

– Тебе нужно его зацепить, заинтриговать… Он должен выйти из машины. Хоть замуж просись, хоть задницей сверкай, но вымани его, усекла? Придумай что-нибудь, времени будет у тебя достаточно.

Девушка с трудом вникала в сущность сказанного, растерянно моргала, её знобило. Изместьев слышал стук зубов.

Усевшись за руль «Тойоты», Люси простонала:

– Куда я сейчас поеду? Ты в меня столько шампусика влил! Я не в форме!

– Аккуратненько, не спеша, – наставнически вещал «инструктор по вождению», – транспорта на дороге быть не должно, так что… вперёд!

Разъезжать по ночному городу с пьяной водительницей за рулём Аркадию ещё не приходилось. Мощная иномарка набирала скорость за считанные секунды. Пролетев по Комсомольскому проспекту, свернули на улицу Луначарского.

– Не гони ты так, – орал доктор, – чай, не на пожар! У нас впереди ещё уйма времени…

– Которую мы могли бы потратить на нечто более приятное, – не преминула обиженно вставить Люси, – нежели искать эту твою… как её… автоклавную.

– Она не моя, – огрызался Изместьев. – Она есть собственность муниципального здравоохранения. Мне чужая собственность не нужна.

– Так на кой чёрт тебе она сдалась? – прохрипела постепенно трезвеющая Люси, затормозив перед мигающим светофором.

После долгих препирательств и нескольких возможных столкновений, к счастью, не достигших цели, к шести утра они, наконец, заняли удобную позицию в парке городской больницы. Напротив автоклавной. Люси тотчас задремала, но через несколько минут доктор растолкал её:

– Не спи! Если лицо будет заспанным, никто тобой не заинтересуется. А нам треба, чтобы водитель на тебя клюнул… Подключи обаяние, крошка.

– Ну, ты же клюнул, – без всякой задней мысли констатировала девушка. – Правда, наживку, как я теперь понимаю, к сожалению, не очень глубоко заглотил. Плохо, видать, старалась.

Ничего не ответив, Аркадий продолжил «инструктаж»:

– У самых ворот, видишь, вон там, остановится «газель», как на «скорой»… Водитель начнёт таскать биксы. Для него это – рутина, никто их обычно не ворует, подвоха, стало быть, не ждёт. Улавливаешь?

– Какие ещё биксы? Эти, что ли? – Люси начала томно гладить свою грудь и закатывать подведённые глаза.

– Не отвлекайся! Такие металлические блестящие круглые саквояжики, – нетерпеливо «разжёвывал» доктор. – Ты подойдёшь, пожалуешься на машину, там, мотор заглох или чего ещё… Тормоза шалят, к примеру.

– Ха! Это ж надо… У «Тойоты» ничего не шалит и не глохнет, – Люси повертела наманикюренным пальцем у виска. – Придумай что-нибудь другое.

– Сама думай, как привлечь его внимание. Главное, он должен выйти, оставив биксы в салоне. А дальше – дело техники.

Спустя полчаса Изместьев затаился в кустах неподалёку от того места, где должна была припарковаться «газель», чтобы «затариться под завязку» биксами со стерильным материалом, а потом развезти их по отделениям городской больницы.

Если биксы в отделение не попадут, то все плановые операции, в том числе и мед аборты, будут отменены. Их перенесут на следующий день. Таким образом, сутки будут отвоёваны. Плод, из-за которого был «делегирован» Карл Клойтцер, останется в утробе матери. Пусть ненадолго, но уже кое-что!

Конечно, доктор выбрал крайне опасный – криминальный – способ. Но ставки чересчур высоки…

Газель подъехала раньше обычного, водитель зевал спросонья. Стук каблучков по асфальту расплавленной ртутью пробарабанил по темечку доктора. Куда она намылилась раньше времени, биксы ещё не загружены! Дура, тупица, каких ещё поискать!

– Зд-д-драв-в-ввствуйте, извините, – прозвучало в утренней тишине, – вы не могли бы мне помочь заменить колесо?

– Что, проколола? – законно поинтересовались из кабины.

– Ага… Теоретически вроде всё знаю. А на практике – никогда с этим не сталкивалась.

Доктору казалось, что листья акации шевелятся от его негодования. Так похерить грандиозный замысел! Ослица, одно слово!

– А что я за это буду иметь? – раздалось из кабины «газели».

«Не клюёт! – заёкало в голове Изместьева. Все нелестные эпитеты в адрес Люси тотчас улетучились. – Ну и овощ! Придётся попотеть, девонька. Ну-ка, изловчись!»

И она изловчилась. Правда, совсем не так, как планировал Изместьев. Ничего подобного доктор предположить не мог. В первые минуты ему показалось, что у него слуховые галлюцинации:

– Что?!! Иметь? Ты, октябрёнок, хочешь меня иметь? Раздвинь сопла и слухай сюда, челядь! Сюда, я сказала!

В этот момент раздался сдавленный скулёж, Аркадий не сразу «врубился», что он принадлежал водителю «газели». И понял, что из укрытия можно выглянуть ненадолго. Люси держала мужика за волосы, вытащив голову бедняги в узкий проём опущенного стекла. Впрочем, доктор готов был поверить, что стекло опустилось само от энергичных движений его сообщницы.

– Из-за таких как ты, – презрительно процедила Люси, – у меня сегодня сорвался чумовой секс. Поэтому, если не хочешь, чтобы я тебя сейчас намотала на обод вместо колеса, слезай с очка и чапай за мной. Уловил мою мысль, октябрёнок? Шагом марш!

Изместьеву показалось, что Люси целиком вытащила мужчину через крохотный проём окошка, – столько было скулежа, ударов и треска материи. Выглянув из-за машины, доктор едва не раскрыл от удивления рот: водитель «газели» фактически «шкандыбал» рядом с девушкой на четвереньках.

Путь был свободен. Только куда спрятать кокаин Аркадий не имел ни малейшего представления. К удовлетворению, обнаружил в салоне машины несчётное количество «упакованных» биксов. Распечатав один из них, положил сверху пакетик с «кокой», после чего вновь «задраил» его и с чувством выполненного долга покинул салон «газели».

Дальше оставалась чистая ерунда: телефончик «Отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков» был известен ему с тех самых пор, когда туда впервые вызвали по поводу Савелия. Номер «газели» запомнил ещё до того, как Люси «окрысилась» на бедного водителя.

Кажется, план сработал!

Сон в майскую ночь

Подскочив к Урсулу, Савелий схватил его за воротник джинсовки и начал трясти:

– Когда ты их видел? Когда? Колись!!!

Плавающие зрачки наркомана с трудом зафиксировались на Савелии. Они ничего не выражали. Казалось, нарисуйся перед Урсулом в этот момент сама смерть, его зрачки плавали бы точно так же.

– Кого? – переспросил он, кое-как ворочая языком.

– Маман мою с Ворзониным, – рявкнул Савелий, пытаясь до него докричаться сквозь наркотическую пелену. – Когда? Напряги извилины! Соображай, синявка!!!

– У-у-у, не помню… – прошептал тот. – Может, неделю… Давно это было. Отвяжись, а?! В натуре, земляк!

Что можно взять с наркомана? Ни слов, ни эмоций… Зрач – в кучу… Вообще, – труба!

Оттолкнув в сердцах Урсула, Савёл скрипнул зубами и принялся колотить кулаками в голову. Потом уселся на топчан и принялся методично выдирать волосы из того места, куда только что настучал.

Сколько он не появлялся дома? Пожалуй, с той самой ночи, когда отец хлопнул дверью. Случалось, Савелий и раньше отсутствовал дней по десять. Но его мобильник всегда разрывался от звонков родителей. На каждый отцовский звонок приходилось по пять материнских.

Родители, понятное дело, беспокоились: обзванивали морги, больницы, милицейские участки. Ну, как положено в таких случаях… Савелий из вредности трубку не брал. И не отключал. Чтобы в ушах предков звучало: абонент не отвечает или находится вне зоны… Пусть нервничают, думают всё, что угодно. Если ему так паскудно, почему им должно быть хорошо?! Особенно отцу. Почему?!

Но сейчас звонков не было. И это не укладывалось в стереотип. Нельзя сказать, что Савелий «метал икру», нервничал. Просто в голове начинали вертеться разные мысли. Как он их ни выкидывал, они вползали с настырностью, достойной лучшего применения.

Почему молчит «мобила»? После того идиотского вечера, плавно перетёкшего в удушливую, склизкую полночь. Савелий помнил, что сразу же после ухода отца мама куда-то собралась и хлопнула дверью.

«Неужели вернуть хочет?! – подумалось Савелию. – Но это же глупо. Погуляет, перебесится и вернётся сам!»

Спустя какое-то время также засобирался, было невыносимо оставаться в квартире после того, что в ней произошло.

На августовском ветру скула, куда ударил отец, слегка саднила, но Савелий не обращал на это внимания. Он направлялся на другой конец города к Урсулу. По улице Горького грохотали редкие трамваи.

Долго бродил с ноющей скулой по засыпающему городу, пока, наконец, не добрался до двухэтажки Урсула. Позвонив «сокумарнику», сообщил, что «кингстоны пустые», срочно требуют «дозаправки».

В такие минуты он представлялся себе самому прыгуном с трамплина. Главное – качественно оттолкнуться, и тогда будешь лететь долго-долго…

Мама… Ну зачем ты ходила к Ворзонину?!

Поддержка с воздуха

Аркадий чувствовал, как тревога Вениамина за будущее медленно, но верно передавалась ему, врачу «скорой» образца начала века. Обстоятельства сложились столь причудливо, что без этого «чужого» будущего для него могло не быть его «кровного» прошлого. Если Вениамин-Клойтцер не выполнит своей миссии, если благополучно Аркадий его не отправит обратно, то у самого доктора ничего не выйдет, не сложится. На этом хрупком долговязом пареньке сконцентрировалось всё. Жизнь, любовь, успех…

Однако, как завязалось крепко!

Программу-минимум он выполнил, аборты в клинике отложили до завтра. Водитель «газели» теперь не скоро «отмажется». Гораздо сложней оказалось отделаться потом от Люси. Вернее, от её ненасытного «чумового» секса. Она «пропахала» доктора «вдоль и поперёк», с кокаином и без… Несколько часов после этого Изместьев «отмокал» в джакузи, смазывал своего «меченосца» разными гелями, не переставая ломать голову над вопросом, как отговорить путану от прерывания беременности?

Реальность втиснулась в поток его мыслей наподобие иглы, вспарывающей тугую вену. Он с бригадой возвращался на газели «скорой» на подстанцию после очередного вызова. Как всегда, травили анекдоты, подкалывали друг друга… Необходимо было снять напряжение. После случая с Поплевко никто о нём не вспоминал, словно сговорившись. Естественно, и Изместьев помалкивал о своих дальнейших отношениях с «воскрешённым». Интересно, что о нём коллеги подумали бы, проговорись он о своих планах…

«Ворзонин» – неожиданно всплыло спасительной соломинкой в воспалённом мозгу. Однокурсник и одноклассник! Вот кто мог помочь радикально с той проституткой. Всегда спокойный и рассудительный, никогда не порющий горячку и доводящий тем самым подчас до бешенства… Наш лысый друг Паша!

Это Паша как-то брякнул ему – мол, боготворю твою жену, а ты, тормоз, блин, не ценишь, какой ангел идёт с тобой рядом по жизни… Эх, надо было тогда ему морду набить, следовало бы! Сейчас запал уже не тот, да и по другому делу Изместьеву он понадобился… Поздно, поезд ушёл.

И насчёт сына Ворзонин не раз и не два «капал на мозги» – мол, не интересуешься сыном, наплевать тебе на Савелия…

В принципе, так оно и было. Только зачем интересоваться тем, что через несколько дней растворится в пыли мироздания?! В этой реальности Изместьева ничего не держит, он всё для себя решил. И готов на любой компромисс, всё оправдано. Ради великой цели, как любили говорить отцы и деды… Только они приносили всё в жертву светлому будущему, а он – прошлому. Незамутнённое и светлое сконцентрировано для доктора сейчас там, в далёких восьмидесятых. Как бы парадоксально ни звучало.

С Ворзониным же сделает вид, что не помнит тех разговоров. Только сработало бы. Другого выхода, похоже, не просматривается.

– Пафнутьич, – рявкнул неожиданно для себя Аркадий. – Поверни сейчас по Куйбышева, там через пару кварталов будет центр «Красота и здоровье», мне с одним психотерапевтом обсудить одно дельце нужно.

– Сделаем, Аркадий Ильич, – кивнул водила, сбавляя скорость.

– У вас что, проблемы? – вполголоса поинтересовалась медсестра Леночка, сверкнув подведёнными глазками. – Может, не стоит сразу к психиатру-то. У нас на подстанции есть люди, способные помочь…

Аркадий прыснул от смеха:

– У меня не эти проблемы, Ленок, – с ударением произнёс доктор, – поэтому грязные мысли, которые косяком ходят в твоей головушке, выкинь куда подальше.

– Вот и мне кажется, что не эти, – продолжила в том же духе медсестра, глядя в упор. – Иначе мы бы с вами их обязательно решили, правда?

– Всенепременно, – огрызнулся Изместьев.

Уже перед самым кабинетом заведующего Центром Аркадий замедлил шаги: как объяснить коллеге и однокласснику необходимость не прерывать беременность у проститутки? С чего вдруг это тебе «сбрендило», док? С каких это пор стал беспокоиться о путанках, которые «залетают» по несколько раз в году? У тебя что, мало с сыном проблем?

Попытался сосредоточиться. Как назло, в голову лезли глупости типа «беспокоюсь о дальней деревенской родственнице, совсем ещё неотёсанной, ничего не соображающей…» Так и не успев придумать ничего удобоваримого, Аркадий вздрогнул от щелчка открываемой двери. В проёме стоял Павел:

– Какие люди в Голливуде! – прогремело на весь коридор. Павел посторонился, приглашая в кабинет. – Каким ветром: Норд-ост? Зюйд-вест?

Аркадий что-то промямлил в ответ, начиная, как всегда, свекольно краснеть. Минут через пять смущение прошло. Ворзонин понял буквально с полуслова:

– Зачем, почему… дружище, мне по барабану, – он буквально огорошил готового к отказу товарища. – Вижу, что в трудный час ты обратился ко мне, это льстит. Для меня это важно. И в лепёшку разобьюсь, но тебе помогу. На войне есть такой термин: поддержка с воздуха. Так вот, я буду этой самой поддержкой, уловил?

– Спасибо, конечно, но с чего ты взял, что у меня трудный час? – насторожился Аркадий.

– Ты на себя в зеркало взгляни, и самому всё станет ясно, – развел руками светило психотерапии и вдруг закрякал с немецким акцентом: – Я ф-ферю, что просто так ты пы не попросил. Кте, кофоришь, котофится к апорту тфоя путаночка? Палата намба… скоко? И кокта? Какой эташ? Клафное – не опостать, тальше – тело текники…

Зная Ворзонина не первый год, Аркадий не стал обращать внимания на его речевые выкрутасы. Не может Павел иначе, не-мо-жет! Без словесного выкаблучивания у него створожатся мозги.

Договорившись о сроках, уточнив детали, одноклассники расстались. Напоследок Павел заверил:

– Будь спок. Сегодня же вечером её навещу. Завтра ты её не узнаешь. Запрограммирую на пожизненное материнство. При малейшем желании убрать беременность её начнёт так корёжить, что будет готова выносить не только свою беременность, но и «за того парня», как пели в годы нашей молодости. – И, перекрестившись, закатил глаза: – Хоть одну невинную жизнь спасу на этом свете.

* * *

Удаляясь от Центра «Красота и здоровье», которым руководил Ворзонин, Аркадий чувствовал лёгкое головокружение. Впечатление было такое, словно Ворзонин его ненадолго выключил, прочистил мозги, а потом вновь поставил на ноги и легонько пнул под задницу, мол – канай отсюда. Но это уже не беспокоило. Когда открывались такие перспективы, такие возможности в будущем, зачем обращать внимание на внешний вид в настоящем?

В этом теле он, возможно, последние дни находится. Какая разница, как он при этом выглядит?! Есть дела поважней. Например, оказавшись в далёком 1985 году, всего за 5 месяцев до выпускных экзаменов за курс средней школы, он должен будет идеально подготовиться по физике, химии, алгебре, литературе… Поскольку Аркаша Изместьев образца середины восьмидесятых – отличник, идущий на золотую медаль. Это значит, четвёрок на экзаменах быть не должно.

От настигнувшей догадки даже свернул в аллею Парка Культуры и присел на первую подвернувшуюся скамью. Как он сможет соответствовать имиджу, если мозги будут сегодняшние? Не станет же объяснять своим школьным преподавателям на выпускном экзамене правила транспортировки больных с черепно-мозговой травмой!

Изместьев! Решай задачи по мере их поступления. Вот перенесёшься благополучно в доперестроечный рай, там видно будет. А пока нечего воду мутить. Преждевременно.

С этими мыслями он благополучно поднялся со скамьи и направился к выходу из парка.

Ниже уровня асфальта

Терзайся теперь догадками… Что он имел в виду, говоря напоследок «помогу тебе»? Потом, спустя несколько секунд – «Обязательно помогу! Только потерпи немного». Ну не любовника же он хотел ей подобрать, в самом деле! Упаси господи!

Если это действительно так, то его, Павлика, авторитет для неё упадёт ниже уровня асфальта. И уже никогда не поднимется. Ольга не собирается изменять любимому мужу. Какие бы диагнозы ей ни ставили гинекологи! Пусть это усвоят все потенциальные особи мужского пола, которым суждено с ней так или иначе встретиться. Ей противна сама мысль об измене. Если же он имел в виду что-то другое…

Она старательно разбивала плоскорезом комья глинистой почвы, готовя участок для цветника. Мысли в голове крошились подобно глине. Тот разговор с Ворзониным в его кабинете, куда забрела в отчаянии после неутешительного диагноза подруги-гинеколога, она, словно ком земли, разбила на несколько мелких кусочков. Чтобы никаких неясностей не было.

Павел тогда утешил, как мог, утвердил в мысли, что диагноз может быть ошибочным. Что не всё так однозначно, как выглядит в устах врачихи. И когда она, убаюканная его монотонной речью, успела вздремнуть и проснуться, когда поднялась с кушетки и собралась покинуть кабинет, он пробубнил, что обязательно поможет. Быстро, скомканно, словно самому себе выдал, но она разобрала.

А когда собралась уточнить, что он имеет в виду, в дверь грубо постучали. Через секунду в кабинет впорхнула «бальзаковка» с крашеными под платину волосами, колыхающимися шеей и бюстом. В карих глазах, придавленных пудовыми ресницами, читалось однозначное желание затеять скандал. Даже способностей Павла могло не хватить, чтобы прервать поток «бальзаковского» красноречия.

Их сеанс был прерван. Ольга осталась только с вопросами. Комом вопросов. Сейчас она кромсала их, как могла.

Следующий «ком» – банкирша Аленевская. Ольга её знала как одноклассницу мужа, не более. Что-то было, кажется, у них в юности. Но сколько воды утекло с тех пор! Выходит, первая любовь не стареет. Савелий просто так «мутить воду» не станет. Не бывает дыма без огня.

Какое-то предчувствие у Ольги было. Не слепая. Стоит ли сейчас затевать скандалы, бить тарелки? Сердце ещё долго будет болеть, но ничего не изменить. Всё тянется слишком долго. Со временем острота проблемы куда-то делась, растворилась. Появилось приторно-сладковатое «А, пусть будет, что будет… Наплевать. Плыви по течению, ровесница. Там, за тем утёсом стрежень, авось, всё и прояснится».

В определённый момент Ольга ловила себя на мысли, что менять ничего не хочется. Пусть всё вокруг ветшает, жизнь просачивается сквозь пальцы, ко всему привыкаешь. И – не хочется радикальных мер. Иллюзия стабильности дрожит перед глазами, как заставка на мониторе. И ладно. В этот компромисс, в этот контракт со своим «эго» вплываешь, будто в водоём, где бьют ледяные подземные ключи. Максимум, что тебе светит – лёгкая простуда…

Ещё один «ком», который следует как можно быстрее «разбить» – её сын. Она – мать, и должна знать про своего сына всё. Особенно когда тому шестнадцать, и впереди – выпускные экзамены. Какие бы шторма не сотрясали семейное судёнышко Изместьевых, родительских обязанностей никто не отменял.

Такие уж карты выпали, что самочувствие сына всецело зависело от белого порошка. От зловещей химической формулы, которая работала в кровяном русле так, что мозг терял контроль над организмом. Будь проклят тот, кто додумался выращивать это зелье, обрабатывать, выделять, транспортировать. Господь покарает вас, как произведённое вами зелье карает сына. Её Савелия.

Она не маленькая, давно научилась расшифровывать в глазах подруг, знакомых, коллег сочувствие с оттенком жалости… Это унижало, расстраивало.

Куда сын периодически исчезает на неделю? Вот они, ключевые вопросы повестки дня. Непонятность, неопределённость – хуже всего на свете. Когда спрашивала лечащего врача, тот многозначительно поднимал вверх указательный палец, дескать, если есть в наличии и болезнь, и наркотик, то место всегда найдётся. Можно не сомневаться. Место в данном случае мелочь, о которой и говорить-то смешно.

Может, она не знает чего-то такого, чего не хватает для его спасения? Несчастного мальчика, её Савелия. Его грубость и жёсткость – напускное, защитное. Он запутался, его надо вывести из лабиринта на свет. Пусть это демагогия, но что-то надо делать.

Парень подсознательно ищет помощи. Он одинок. Кто ему поможет, если не она?

С Аркадием выяснять что-либо бесполезно. Тот давно уже отстранился от семейных проблем. И прежде всего – от сына. Словно это не его семя, не его кровинка. Будто у него есть другие дети, есть выбор…

У Ольги выбора точно нет. Чаще неё из родителей в школе, где учится Савелий, бывают разве что педагоги.

Раушания Гараевна, классный руководитель, полностью на её стороне: звонит на сотовый всякий раз, как только Савелий пропускает уроки. Обе женщины понимают, что это означает лишь одно: очередной заплыв.

После этого звонка жизнь Ольги перетекает в иное измерение; всё, что не касается Савелия, как бы перестаёт существовать. Она напрочь забывает о еде, сне и работе. Как правило, это заканчивается в худшем случае – милицией, в лучшем – стационаром, в котором сын дольше недели находиться не может, – либо сбегает, либо его выписывают из-за невозможности дальнейшего содержания.

Боже, не дай свихнуться, наложить на себя руки. Ей всего тридцать восемь!

Запыхавшись, решила сделать перекур. Ландшафтный дизайн – модное название, на которое неплохо «клюёт» неопытная молодёжь. На практике в трёх случаях из пяти оказывается, что тебе предстоит копать, садить, полоть, рыхлить, черенковать… То есть, заниматься всем тем, что укладывается в должностную инструкцию обычного садовника.

К тому же прослеживается явная сезонность: с мая по сентябрь занятость процентов на 200, а с сентября по май – как хочешь, так и живи. Хорошо, что Ольга заведует «Зимним садом» во Дворце культуры: у неё круглогодичная занятость. У её коллег всё иначе, кому как повезло.

Подруга Инна Вараксина, застав как-то раз Ольгу за «земляными работами», выдала историческую фразу, которая засела в голове, казалось, до конца дней:

– Впряглась? Теперь вот волоки!

Жёлтый снег за ярангой

Мозг Кристины начисто отказывался искать в окружавшем её сумбуре подобие хоть какой-то логики. Возможно, кто-то понимал, что происходит, но только не она.

Вначале к Клюкве, абсолютно «безбашенной», надо признать, особе, пожаловал очкастый усач с отполированным наподобие ёлочной игрушки черепом гигантских размеров. За размер головы девушка тотчас нарекла его Глобусом.

Приторным голосом ведущего телепередачи «Спокойной ночи, малыши» Глобус попросил Кристину покинуть на несколько минут «аудиторию». Последнее относилось к крохотной палате «три на четыре», в которой они, «случайно залетевшие с разбега», как любила выражаться Клюковка, смиренно ждали «экзекуции».

Ожидание, признаться, затянулось. Из-за наркотиков, найденных в одном из биксов со стерильным материалом. В результате этого отнюдь не пионерского, надо признать, поступка все плановые операции, в том числе и аборты, в медсанчасти отложили на сутки.

Пытка ожиданием – покруче, чем на дыбе, особенно если на аборт ты идёшь первый раз в жизни. К сожалению, иного способа прерывания беременности современная медицина пока не придумала.

О чём Глобус «точил лясы» с Клюквой, история умалчивает, но невзрачную болотную ягоду после «вправления мозгов» словно подменили. Она начала «вымачивать» такое… В считанные минуты передумала, видите ли, убивать «дитятко» в своём пропитанном насквозь грехом теле. Предыдущие грехи, стало быть, замолит, а этот Господь ей не простит ни за какие молитвы.

– Одним больше, одним меньше, – имея в виду арифметическую цифру «падений» Кристина робко попыталась поколебать невесть откуда взявшуюся убеждённость соседки по палате. – Сама посуди, сколько у тебя ещё будет этих… «заскоков».

Ответ начисто выбил Кристину из логической колеи:

– Пока есть ещё возможность, надо её использовать, сестра, покаяться. Сердцем чую, этот шанс – последний.

– Но беременность и роды сделают тебя абсолютно… профнепригодной, что ли… – не снижала натиск Кристина, – на что жить станешь? Насколько я знаю, бюллетени в вашей конторе не приветствуются. К тому же ты наверняка и водочку с пивком, и сигаретку с ментолом позволяла, будучи… с довеском. Не боишься, что на ребёночке скажется?

– Насчёт профнепригодности можешь волну не гнать: у меня есть кое-какие сбережения, да ещё диплом воспитателя дошкольных учреждений. Сдюжу, не дрейфь!

– А как же батяня-комбат, а как же сутяги? – выдала Кристина последний свой козырь.

Вскочив неожиданно с постели, Клюква затопала ногами, замахала руками:

– Тебе не удастся сбить меня с пути истинного! Зря стараешься, сатанинская бестия! Сама летишь в пропасть, так и меня с собой прихватить хочешь? Не выйдет!

Короче, к вечеру смущённая и ничего не понимающая Кристина осталась в палате одна. Проститутку выписали.

Ночью девушка, как ни пыталась, заснуть не смогла. Решительность, с которой прожжённая проститутка в одночасье сменила свои взгляды, вызывала подозрение. Метаморфоза, произошедшая со «жрицей любви», чем-то напомнила Кристине то, что случилось с её Венечкой. Невольно напрашивались параллели.

Словно кто-то, наделённый неземными возможностями, вмешался, внёс изменения в программу, потом вновь собрал, все винтики завинтил. Живи дальше, робот, а я пока понаблюдаю…

Но если в случае с Клюквой очевидно вполне материальное вмешательство, – Кристина могла описать Глобуса с точностью до родинок на черепе, – то её Венечку никто не перепрограммировал. Она была неотступно рядом с любимым во время комы. На медиков грешить смешно, они действовали по инструкции, в этом девушка не сомневалась.

Правда, сама Кристина упала в обморок на несколько минут, но это случилось уже после метаморфозы с Венечкой.

Надо признать, на фоне «прозрения» путаны Кристина сама себе казалась жестокосердной дрянью. Если такая пустышка собралась рожать неизвестно где, неизвестно от кого нагулянного отпрыска, то ей, зачавшей ребёнка несомненно в любви, на роду написано: выносить и родить.

Глобус повторил свой визит. Утром к ней, совершенно не выспавшейся. То, что он начал «вещать», забыв поздороваться и без разрешения усевшись на пустующую койку, было подобно ледяному душу Шарко.

– Что, посадила парня? Укатала Сивку в крутые горки? Скажи, ты это из вредности, да? Между вами, насколько я в курсе, было светлое чувство огромных размеров. И эти размеры ни в один дамский роман не поместятся. Оно что, испарилось? Чувство, я имею в виду. Или я ошибаюсь?

Обескураженная Кристина растерянно хлопала глазами, пытаясь прикрыть миниатюрным пододеяльником грудь и колени.

– Может, вы дадите привести мне себя в порядок хотя бы?

– Неужели это так существенно? – Глобус на лбу, казалось, собрал морщины не только со всего лица, но и с близлежащих участков. – Впрочем, если тебе так легче сосредоточиться, то – ради бога!..

Через пару секунд от него в палате витал лишь лёгкий аромат мускуса, а спешно застёгивающая халатик Кристина не могла отделаться от мысли, что попала в центр сюжета захватывающего голливудского сериала. Ещё через полчаса они медленно брели по больничной аллее, причём девушка ёжилась не столько от утренней сырости, сколько от вопросов и умозаключений «лысого», которые тот взваливал на её плечи подобно мешкам с цементом.

– Почему бы тебе не помочь парню выпутаться из ситуации? Ясно, что в его оболочку занесло кого-то другого. Надуло ветром… Или… Бывает, что сети ставят на щуку, а в неё возьмёт, да и зарулит судак, прикинь?

– Ничего себе, судак… Он меня в упор не видит, неужели не ясно? – кое-как сдерживая рыдания, твердила Кристина. – А эскулапы талдычат, что это классический случай шизофрении. Вторая личность поселилась в теле, и неизвестно, надолго ли… Возможно, на всю оставшуюся. Захотела – вселилась, захотела – улетела.

– Не стоит воспринимать всё так буквально, милая моя, – покровительственно заржал Глобус, обняв Кристину за плечи. – За любовь надо бороться. Может, этого самозванца просто взять, да и вытеснить из этой оболочки, а? Попросить вначале по-хорошему, а потом, если не поймёт… Пинок под зад, а? Каково?! Уверен, что твой Вениамин где-то дремлет под спудом, ждёт своего часа. Совсем рядышком, заметь! Он надеется на твою помощь. А ты в это время…

– Что я? – скинув руку навязчивого собеседника, вскрикнула девушка. – Он меня не хочет слушать, не хочет со мной разговаривать. Он скользит взглядом, как по пустому месту…

– Потому что не знает, что ты можешь помочь ему убраться восвояси, – лысый вставил реплику, как предохранитель в схему. – Причём реально, конкретно убраться. Ты должна заинтересовать его, понимаешь? Просчитай ситуацию на несколько ходов вперёд. Постарайся абстрагироваться от своих чувств, забудь на время про Венечку, взгляни на состояние дел в целом. Стратегически. Ты что, не способна на компромиссы?

– Вы что, бредите? – Кристина хотела повертеть пальцем у виска, но в последний момент передумала. – Какие ещё компромиссы?!

– А вот такие, – потеряв терпение, передразнил её Глобус. – Уверен, он спит и видит, как ему смыться из всего этого кошмара. Но психушка – не самое лучшее место для перемещения в другое тело, не так ли? Его надо просто оттуда вытащить. Уверен, он знает, как покинуть осточертевшую оболочку. А едва её освободит, там тотчас поселится твой ненаглядный Венечка. А кто ж ещё? Другому она и даром не нужна. И с распростёртыми объятиями вы… навстречу друг другу… Изголодавшись друг по другу… Проще простого, не так ли?

– Вы предлагаете мне его вытащить из психушки? – слегка растерявшись, Кристина замедлила шаг. – Но как я смогу это сделать?

– Идея проста, как жёлтый снег за ярангой, – махнул рукой собеседник. – Видишь ли, тот, кто нынче поселился в Вениамине, не может быть круглым идиотом. Он должен понимать, психушка – не тот плацдарм, на котором можно сотворить нечто. Он также заинтересован в свободе, как ты – в прежнем своём Вениамине. Наша задача на сегодня – соединить две ваши заинтересованности. Неужели это так сложно для понимания?

– Сложно или нет, но до меня никак не доходит, – улыбнулась Кристина впервые за всё утро. – Причём здесь жёлтый снег за ярангой?

– Это я так, поговорку из детства вспомнил. Анекдотов про чукчу знаю не меньше тысячи, но… не станем отвлекаться. С инопланетянином сейчас работают. Думаю, в ближайшем будущем он будет готов прозреть и раскаяться. Раскаяться и прозреть, сечёшь, боярыня Жаренкова?

– Я поняла, куда вы клоните, – мягко отстранилась она от него. – Только, думаю, ничего не выйдет. Я участвовать во всём этом не собираюсь, зарубите на своём греческом носу!

– Это твоё последнее слово? – Глобус изобразил фальшивое отчаянье, заломив руки за шею. – Боже, как туп мир, в котором нам приходится творить… Но другого мира у нас нет, к сожалению. И второй, третьей жизни у нас тоже не будет. Это я тебе гарантирую. Мы вынуждены мириться с окружающей дисгармонией… Мы-то миримся, а ты не можешь. Тебе уязвлённое самолюбие не позволяет… Не можешь переступить через сущую мелочь… Что ж, возможно, имеешь на это право. Но это абсолютно ничего не меняет.

– Скажите, вы всегда врываетесь к незнакомым женщинам без стука? – проигнорировала его патетический выпад Кристина. – Или брать нахрапом, когда жертва ещё тёпленькая – ваш принцип, так сказать, творческое кредо.

– Помилуй, какая же ты жертва! Ты, скорее, вампирша, случайно угодившая в абортарий.

– Отвечать на вопрос! – топнула по асфальту девушка. – Отныне разговор пойдёт по моему сценарию, а не по-вашему.

Лысый молча шагал рядом. Из него словно выпустили воздух: лысина утратила прежний блеск, лицо сделалось серым. Молчала и Кристина, явно смущённая своими нападками.

– Короче, так, – наконец, сухо заключил он, не глядя на собеседницу. – Или ты работаешь с нами в связке, и мы вытаскиваем парня из психушки. Ему, кстати, остались всего одни сутки. Если судить с его слов. Возможно, и образуется благополучное возвращения Вениамина в своей прежней оболочке весьма скоро. Или ты продолжаешь играть в уязвлённое самолюбие, и парень навсегда остаётся здесь, в нашем дерьме. Фактически уничтожишь своего жениха. Только, чур, потом не каяться, не изображать жертву обстоятельств. У тебя был выбор, но ты им не воспользовалась. И своими собственными руками затянула на его шее петлю. Об этом узнают все, даже твой нерождённый ребёнок. Зафиксируй это в своей памяти накрепко.

– Но… как? – она почувствовала, что через секунду разрыдается, и тогда уже ни о какой договорённости с этим выскочкой заикаться не придётся. – Как? Что я должна?..

– Ты должна сделать элементарное: признаться доктору, который лечит этого парня, что вы с ним разыграли всех. Знаком тебе такой глагол «ра-зыг-ра-ли»? Что ты мечтаешь стать актрисой, к примеру… Ну, и решила проверить свой талант на публике. Я помогу, если что. Парень повторит всё слово в слово. Получится, что он тебе подыгрывал, сечёшь? Вы оба заинтересованы в подобном раскладе, разве не ясно?! Надо отпустить этого «пришельца» с миром. Задержать его у нас – всё равно, что потревожить гробницу фараона…

Лысый неожиданно остановился и посмотрел на часы.

– Ух, ты… Дико опаздываю. Всё, боярыня Жаренкова, действуй.

Она не успела рта раскрыть, как собеседник по-лосиному кинулся прочь наискосок аллеи, через кусты – туда, где стоял серебристый «шевроле-лачетти» с тонированными стёклами. Сквозь них увидеть глаза мужчины, внимательно следившего за её поведением, Кристина, конечно, не могла.

Жернова тысячелетий

Наступившее затишье слегка озадачивало Изместьева. Как руководитель со стажем, он грамотно распределил обязанности. Ворзонин плотно занялся проституткой, которая, не подозревая ни о чём, носила под сердцем отца будущего спасителя человечества. Так же он согласился убедить Кристину забрать свои свидетельские показания. Здесь Павлику, как опытнейшему из психотерапевтов, все карты в руки.

Ну, а он должен проинструктировать Клойтцера о его предстоящей задаче. Неужто Пришелец не сможет подыграть Кристине?! Тем более, что результатом притворства будет его освобождение… Так или иначе, но завтра в полдень Пришелец должен благополучно покинуть опостылевшую оболочку.

В настоящее время Изместьев сидел на трибуне стадиона «Молот», потягивая через соломинку томатный сок из пакета и наблюдая за выступлениями фигуристов. Участники нашумевшего телевизионного проекта – шоу «Ледниковый период» – приехали на Урал. Вокруг стоял невообразимый визг и топот. Как ни странно, именно эта «канонада» позволяла доктору сосредоточиться на том, что терзало и напрягало последние дни.

Ну, Пришелец, ну загрузил доктора… Значит, корректировка прошлого, его подгонка под настоящее. Не так уж и глупо, если задуматься. Одно дело – ход эволюции, спонтанное развитие цивилизации, скачки и провалы. Жернова, которые крутятся тысячелетиями… Во все времена жертвы приносились во имя будущего. И совсем другое – манипуляции с прошлым для коррекции настоящего.

А что, если прошлое уже корректируют? Современники не в состоянии заметить подобных «инъекций», так как одновременно с этими инъекциями меняется и память поколений. Отдельные страницы истории переписываются, незримо «вшиваясь» в анналы. Как будто так и было…

Но так можно вмешаться и в ключевые моменты, не допустив, например, к власти Гитлера или Сталина. А пресловутая фраза о том, что история не имеет сослагательного наклонения, с ней как быть? Оказывается, имеет! Если верить Поплевко-Клойтцеру, конечно.

Что бы случилось, если бы… Ну разве не интересна такая постановка вопроса? А теперь – если так? Или ещё вариант. Ещё… И так – до бесконечности. Пока не выберем лучший, наиболее приглянувшийся. Если такой, конечно, существует в принципе. Вот это возможности!

Неужели такая возможность наклёвывается у него, простого врача «скорой»? А не сошёл ли он с ума? Ещё неизвестно, что сам там напортачит, в этом прошлом. Чем всё «аукнется» для родных, близких? Что станется с женой и сыном? Савелий будет просто стёрт из действительности. Уничтожен, как черновик. Элементарно не появится на свет… У них с Жанной родятся другие дети…

Аркадий почувствовал, как от виска к подбородку медленно катится капля пота. Как ни крути, но выходит, он собственноручно уничтожит сына. Безболезненно, будто под наркозом, вынет его из круговорота событий, как предохранитель из схемы. И – всё. Никто за это не спросит, не припрёт к стенке. Словно и не существовало Савелия. Ни до, ни после.

Выступление фигуристов закончилось. Доктор медленно плыл в гудящей толпе к выходу, не теряя нить рассуждений. Периодически бросало то в жар, то в холод от умозаключений, к которым он приходил.

Итак, не встретятся с Ольгой. На ту вечеринку, после которой Аркадий вызвался проводить свою будущую жену в далёком девяностом, постарается не пойти. И желания не возникнет, даже не вспомнит. Не будет ужимок в подъездах, загородных поцелуев под дождём, скромной студенческой свадьбы. Заново всё перепишет.

Что он, собственно, видел в жизни? Денег им только-только хватает от зарплаты до зарплаты. Какое там счастье?! Бред сивой кобылы… Перспектива – нулевая. Максимум, что светит – стать заведующим подстанцией, к чему абсолютно не стремится. А переквалифицироваться на хирурга-косметолога поздно. Поезд, что называется, ушёл.

Косметология – плод, которому так и суждено остаться запретным, недосягаемым.

Вечерняя прохлада заставила поднять воротник. Вокруг оживлённо обсуждали увиденное, спешили кто – к иномарке, кто – к автобусу или трамваю. А ему спешить было некуда. Заканчивался ещё один никчёмный день.

Съездить в отпуск в Турцию может себе позволить, но тут неразрешимой проблемой встаёт сын. С собой не возьмёшь, а оставить – никак нельзя. Возможны непредсказуемые последствия.

С женой давно уже коллеги по постели, по быту, по празднованию всяких дежурных дат – не более. Аркадий видел, что с работы домой Ольга возвращается, как на каторгу: замыкается, в глазах частенько стоят слёзы. Так зачем себя насиловать? Нужно освободить её от этого… ярма. И себя в том числе.

«Ларчик» открывается достаточно просто.

В будущее – с чистой совестью

Этому в медакадемии не учат. Не дают даже самых общих понятий, самых приблизительных. Как ввести человека в кому, чтобы он благополучно улетел в далёкое будущее, освободив тело для другого, который неизвестно где пребывал всё это время. (Кстати, уж не в будущем ли, на месте того, кто столь бесцеремонно вытеснил его с насиженного места?! Вот повезло-то парню!)

Возможно ли, чтобы после комы всё вернулось на круги своя? Человек проснулся прежним, каким жил до этого: со своими прибамбасами, словами-паразитами, привычкой грызть ногти и бросать после работы носки куда попало.

Определённо, к этому отечественная медицина пока не готова. В современной психиатрии применяются так называемые инсулиновые шоки. К примеру, больным шизофренией целенаправленно на небольшой срок понижают сахар крови ниже критического, чтобы сознание на какое-то время покинуло мирянина… При этом, как в компьютере, происходит «перезагрузка файлов» нервной системы, после которой человек воспринимает мир несколько иначе. Болезнь на какое-то время отступает.

То же самое предстояло сотворить Изместьеву с Вениамином Поплевко образца последних дней. По словам Пришельца, этого будет вполне достаточно, чтобы его «голографическая сущность» в мгновение ока перенеслась в будущее. Вернётся ли на его место прежний «Венечка» – вопрос из разряда «Есть ли жизнь на Марсе?». Но – посмотрим, утро вечера мудренее.

Аркадий сидел в ординаторской Отделения неврозов и вполуха слушал, как заведующий «выпускал пар» по поводу «выписки» больного:

– Артисты, Тарантины, твою мать! Так поступать с психиатрией! Они, видите ли, пошутить решили! Интересно им, понимаешь, убедительно ли брешут! Ты-то куда смотрел, реаниматор хренов?

– Вот те крест, Антоныч, реанимация как реанимация, – притворно «включился» Изместьев, не забыв осенить себя крестным знамением. – Все диабетики так из ком возвращаются. Ничего особенного. Да ты у коллег моих можешь спросить. Не один я с ним корячился.

– И страусиха эта евонная… Кристина, кажется. Натурально руки заламывала, – сгорбившись, словно вождь мирового пролетариата, заведующий «торил» всё новые и новые пути по ординаторской. – Я тебе скажу! По Станиславскому… я поверил, честно… Ну, стервь! Вот поколение, а? С чем шутят, с чем шутят? Ни стыда, ни совести… Нас вообще, за лохов держат. И как натурально у них получилось!

«Ещё бы не натурально! – со злорадством усмехнулся про себя Аркадий. – Сам Ворзонин Поплевко инструктировал. Он и тебя, сердешного, «одухотворил» вон как, зрачки до сих пор по полтиннику. Здесь как раз удивляться нечему. Удивительно будет дальнейшее перемещение… во времени. Или, как это у них… эрмикция, кажется. Вот там у тебя мозги точно в осадок выпадут. Если, разумеется, «посчастливится» присутствовать при этом… историческом перемещении».

Что ж, если светило психиатрии так убивается, значит, у него, Изместьева, действительно, всё получилось. Осталась «мелочь»: тщательно «перетереть» с Поплевко все нюансы его, Аркадия, полёта (эрмикции, конечно же!) на двадцать с лишним лет назад, заручиться железной гарантией парня.

Хотя… Какая тут, к лешему, гарантия?! Придётся полностью положиться на порядочность и благополучное возвращение этого легендарного, как герои гражданской войны, Карла Клойтцера. Уж таковы особенности этой (будь она неладна!) эрмикции, что управлять процессом можно лишь оттуда, из далёкого будущего, которое наступит ещё ох, как не скоро! Куда Изместьева никакими коврижками не заманишь.

Зачем? Ему предстоит нырнуть в полную неизвестность под названием прошлое. Доктор твёрдо решил, что прыгнет с шестнадцатого этажа. Обязательно вниз головой. От бренного тела ничего не должно остаться, душу просто вышибет. Душу… Клойтцер рассмеялся бы, услышав, как Аркадий величает голографическую составляющую.

Главное – не ошибиться со временем. Но пока об этом думать рано. Пока удалось претворить в жизнь сложнейшую комбинацию, и досадно было бы – «запороть» в самом конце. Нет, он этого не допустит. Терпения и выдержки хватит!

– А где сейчас Поплевко? – решил-таки наконец прервать поток возмущения заведующего.

– Ясный перец, где, – удивлённо уставился тот на коллегу. Дескать, и сам догадаться мог бы, не вчера родился. – Где обычно бывают после удачных премьер? Со страусихой своей. Обмывают, небось. Вокруг аплодисменты одни, рукоплескания. Фуршетик, так сказать.

Аркадий поднялся и спешно направился к выходу. Перед самой дверью тормознул и бросил через плечо:

– А вот в этом я ох как сомневаюсь.

– В чём? – раздалось за его спиной.

– В том, – он замолчал на секунду, размышляя, стоит ли посвящать психиатрию в нюансы, но чувство ответственности перед коллегой перевесило, и пояснил: – Что Поплевко сейчас со своей, как вы выразились, страусихой. Ему сейчас не до неё.

Оставив заведующего наедине с недоумением, Аркадий направился в направлении лестницы.

Не успел отойти от ограды областной психобольницы, как тотчас подрезал золотистый «Рено-Логан». Единственное, о чём успел подумать доктор, так это Люси: девушка сочла недостаточными его усилия в ту злополучную ночь.

К счастью, ошибся. За рулём сидел Поплевко, на носу – модные солнцезащитные очки, а во рту – длинная ментоловая сигарета.

– Что, думаешь, раз тело не своё, можно и пакостить в него, сколько влезет? – укоризненно начал доктор, усаживаясь рядом с Пришельцем и пытаясь выхватить у того курево. – В нём ещё кому-то жить да жить…

Ловко перебросив языком сигарету из одного угла рта в другой, Поплевко быстро нажал на газ и довольно профессионально «вписался» в поток транспорта.

– Оказывается, и в вашем мутном во всех отношениях времени можно получать маленькие щенячьи радости, – поделился он «впечатлениями» с Аркадием. – Имею я право хоть немного расслабиться за пару часов до возвращения на историческую родину? Оттянуться, как у вас говорят? Или даже в такой малости мне будет отказано?

– Имеешь, имеешь, – заулыбался доктор. – Где ты научился водить машину? У вас, думаю, если и есть, то далеко не такие…

– Не поверишь, но это не я веду её…

– Хочешь сказать, она тебя? – расхохотался доктор.

– Я что, тоже должен смеяться? – обиделся псевдо-Вениамин. Дождавшись, когда у Аркадия пройдёт приступ хохота, спокойно пояснил: – На уровне автоматизма, подкорковых рефлексов её водит тело, в котором я, собственно, нахожусь. Я лишь не торможу эти проявления. Генетическая память плоти, сэр! И получаю кайф, надо признаться. Вам, землянам начала века, это ощущение пока недоступно.

– А сама машина откуда? – продолжал допрос Аркадий. – Только не говори, что кто-то разрешил покататься. Не поверю.

– Ты помнишь, надеюсь, звонок в своё прошлое? – неожиданно спросил Поплевко.

– Как не помнить, – доктор закатил глаза. – Такое и рад бы забыть, да не получится.

– Ты должен понимать, что подобные звонки можно организовать в любое время, в любом направлении, – чувствовалось, что Пришелец оказался «в своей тарелке». – Когда меня забрасывали в вашу смутную реальность, в голограмму вкодировали приличную базу данных. Кроме валюты, президента, формы правления, международной обстановки и культурного ландшафта там есть много чисто событийных, фактологических данных. Что будет завтра, через месяц, год…

– Как бы срез нашего времени, – вставил, изловчившись, Изместьев. – Да в ФСБ тебе цены не было бы.

– Что я тебе плохого сделал? – обиделся Пришелец, помолчал несколько минут, потом продолжил: – Я могу с огромной достоверностью предсказать ваше реальное будущее. А уж если доберусь до Интернета, все ваши хакеры потеряют квалификацию тотчас. Ограбить банк – проще простого, получить Нобелевскую премию – ради бога. Но всего этого я делать не буду, поскольку пострадает и моя реальность также. Кстати, у вас есть свои талантливые грабители, правда, не умеющие распоряжаться сворованными суммами. Про одного из них услышите очень скоро. Правда, тебя здесь в это время может не быть. Я это говорю к тому, что ты спросил про машину. Как раздобыть средство передвижения в любом промежутке времени – элементарная задача для любого эрмикта.

– Если ты настолько был адаптирован к нашей реальности, – решил съязвить доктор, чувствуя с каждой минутой себя всё более неуютно. – То почему поставил миссию на грань срыва?

– Я тебе уже говорил, что недооценил сахарный диабет. К нашим медикам также претензии имеются: не проинструктировали должным образом.

– А сейчас-то что резину тянешь? – взмолился Изместьев, в котором всё клокотало от нетерпения.

– Я же сказал, через два часа… – без труда прочитал его мысли «водитель», прикуривая очередную сигарету. – Даже с четырьмя минутами. И ни секундой раньше.

– А что тянуть-то, что тянуть? – «взбеленился» Аркадий. Его «понесло». – Ты с таким трудом освободился, кое-как сохранили мы беременность этой дуре… Как её?.. Милана, кажется. Лети к своей… Кларе на здоровье, момент можно упустить… Потом не воротишь.

– О какой Кларе идёт речь? – выдохнул вместе с дымом вопрос Пришелец. – Признаться, ваши диалектические нюансы начинают меня напрягать.

– Неужели непонятно? Шутка такая: ты – Карл, она – Клара. У одного из вас – кораллы, у другого – кларнет. Скороговорка такая у нас.

– И здесь опять я должен смеяться? – Поплевко даже сбавил скорость от непонимания.

Изместьев же с трудом подавил в себе желание врезать Пришельцу по шее. До чего же «дубари-аборигены» там, в будущем, собрались! Шуток не понимают, когда надо спешить – демагогию разводят; когда самое время пошутить – обижаются. Да ещё этот противный ментоловый дым голову кружит.

Сколько можно ждать! Уже зуд нетерпения по телу. Кажется, ждёт целую вечность. Давно всё взвешено и обдумано, репетиций не надо. Осталось всего ничего: отправить Клойтцера восвояси, стартануть удачно самому и – дело с концом.

Изместьева не покидало чувство, что ещё немного – и «пруха» кончится. Не надо будет ни прошлого, ни настоящего, – полная депрессия. Что тогда? Такое уже случалось в жизни.

Однако, Клойтцер обладал выдержкой, от которой олимпийские чемпионы встали бы поодаль и начали нервно дёргать себя за волосы… Вот и сейчас, словно издеваясь над пассажиром, водитель менторски отчеканил:

– Я должен лично убедиться, что после моего исчезновения у Миланы не возникнет повторного желания прервать беременность. Так сказать, в будущее – с чистой совестью.

– Где ж ты, сердешный, сейчас ту девку найдёшь? – Изместьев нацепил самую издевательскую улыбку, на которую только способен. – Она выписалась и растворилась, так сказать, в суете будней. Всё: люлики-брюлики, адью!

Псевдо-Вениамин потушил окурок в пепельнице, перестроился из ряда в ряд и лишь затем «качественно» огорошил Изместьева:

– А почему, собственно, её должен искать я? Сдаётся мне, что у тебя это получится во много раз быстрее. Тем более, что ты заинтересован в моем скорейшем отбытии…

При этом Пришелец снял тёмные очки и так взглянул на доктора, что тот умудрился рассмотреть в его глазах длиннющий лабиринт времени, по которому душа Клойтцера домчалась до бренного тела ни о чём не подозревающего Поплевко, и скоро умчится обратно. Аркадию не оставалось ничего другого, как сжать кулаки, скрипнуть зубами и промолчать.

Тот самый зародыш

Отыскать проститутку в миллионном городе оказалось намного проще, нежели занозу в слоновьей ягодице. Узнав адрес будущей бабушки спасителя человечества в ординаторской гинекологического отделения, которое доктор не так давно собственноручно оставил без стерильного материала, он отправился на поиски «беглянки».

По пути рассуждая о том, хватит ли таланта Паши Ворзонина на всех проституток России, доктор пришёл к выводу, что не последнюю роль в чудесном «перевоплощении» Миланы Юниковой наверняка сыграло её «интереснейшее» положение. Не окажись девушка беременной, у светилы психотерапии было бы гораздо меньше рычагов для её «вербовки» в ряды честных российских тружениц. А значит, в масштабах страны подобную авантюру не провернуть. К сожалению, конечно же.

Разговор у Поплевко с экс-путаной оказался куда короче, чем Изместьев планировал. После десятиминутной «аудиенции» в квартире будущей матери Пришелец молчаливо уселся в кресло водителя, несколько секунд над чем-то размышлял, а потом крепко пожал доктору руку:

– Потрясён качеством работы. Видимо, психологию данной прослойки населения начала века мне ещё предстоит изучать и изучать. Но это, разумеется, после благополучной эрмикции… Девушка, должен признать, кардинально отличается от той, с которой я общался пару недель назад в больнице… По своим суждениям, имею в виду. Как будто её подменили, – при этом он так лукаво подмигнул доктору, что тот почувствовал себя соучастником чего-то откровенно противозаконного. – Но меня мякиной не проведёшь, так, кажется, у вас выражаются…

– У нас говорят «на мякине», – поправил Пришельца не меньше его потрясённый доктор.

– Ну да, на этой самой… Я провёл идентификацию – это та же самая особь. Должен со всей ответственностью заявить, что внутри её находится интересующий нас зародыш!

При последних словах Пришельца колени Изместьева начали мелко подрагивать, а кишечник скрутило так, словно «интересующий» зародыш на мгновение каким-то неведомым науке способом переместился в него.

В его медицинском мозгу поочерёдно всплывало: «Анализ околоплодных вод на ДНК?», «УЗИ?», «Компьютерная томография?»… Но для проведения всех этих исследований кроме уймы времени нужна ещё громоздкая аппаратура. При Поплевко не было даже намёка на что-либо диагностическое.

– А сейчас, – хрустнув пальцами, Пришелец запустил движок, – самое время оговорить нюансы твоей эрмикции.

– Наконец-то! – обрадовался Изместьев, почувствовав сердцебиение в висках. – А то я уж измаялся. Скоро самому понадобится экстренная психиатрическая помощь!

– Здесь спешить нельзя, – урезонил его «инструктор из будущего». – Ты хорошо всё взвесил? Обратной дороги не будет, учти. Можешь совершить массу глупостей и будешь жалеть о своём поступке… Время точное? Новогодняя полночь между 1984 и 1985 годом? Когда били куранты?

– Да, да, я же говорю: шампанское открывал. Пробка ударила раньше времени в открытый глаз, и сердце рефлекторно остановилось. Бракованная бутылка попалась. Сейчас, благодаря этому браку, я имею возможность переписать всё заново.

– Единственную возможность, – Поплевко стал осторожно давать задний ход, выезжая на проезжую часть. – Твой эрмикт перемещу всего один раз. Больше мы никогда не встретимся. Сейчас покажешь место, где случилась клиническая смерть.

– Поехали, поехали, – заёрзал доктор. – Конечно, покажу. Сейчас сворачивай направо на Сибирскую.… Придя в себя, то есть, родившись заново, напрочь позабыл, что со мной было в ноябре и декабре. Словно и не было этих месяцев. Ретроградная амнезия.

Поплевко взглянул на Аркадия, как доктор на пациента.

– По-моему, ты очень рискуешь, – покачал он головой. – Я не могу оказать тебе информационной поддержки, к сожалению. Тот промежуток времени, куда ты направляешься, не изучал, не знаю. Пока к себе не вернусь, ничего не могу сделать… А из своего времени в твоё обратно – не получится.

– Я всё взвесил и обдумал, – как можно твёрже заявил Изместьев. – На «попятную» не пойду ни за что.

– Хорошо. Теперь о главном, – Пришелец припарковал машину возле центрального гастронома, снял очки и серьёзно посмотрел на пассажира. – Возможность у тебя будет лишь одна. Чётко фиксированная во времени. Промедлишь – пеняй на себя. Это очень трудно: убить себя в нужную минуту. Спустя эту «смертельную» минуту, ты должен прекратить попытки суицида. Иначе будет просто смерть, без эрмикции. Это ты усёк? Пре-кра-тить!!! Всё будет мгновенно утрачено. Рассудок должен быть идеально трезвым. Движения – хладнокровными. Как ты собрался убивать себя?

– Прыгну вниз башкой с шестнадцатого этажа на асфальт, – выпалил словно вызубренный урок доктор.

– Ты пока ещё не прыгнул, а башка уже не варит, – Пришелец начал загибать пальцы на руке. – Время полёта надо учитывать, раз. Если кто-то увидит тебя на балконе, готовящимся к прыжку, – заорёт, начнётся паника. У многих есть мобильники с видеокамерами, начнут снимать самоубийцу. И три – ты можешь просто не умереть. Покалечишься, станешь инвалидом, всю оставшуюся жизнь будешь локти кусать… Если сможешь, разумеется, до них дотянуться.

Похоже, в этом туманном будущем жизнь человеческая совсем обесценилась, раз у Клойтцера язык не деревенеет при произношении подобного:

– Не проще ли пулю в висок или гильотину? Быстро, надёжно, опять же – во времени не ошибёшься. С повешением также расплывчато. В петле каждый по-разному себя ведёт. Бывает, и минуту мается. А этого достаточно, чтобы не попасть в эрмикт.

– Знаем мы этот анекдот, – чтоб как-то рассеять атмосферу суицида, концентрация которой в салоне крепчала с каждой секундой, почти выкрикнул Изместьев. – Покойник, как необузданный конь, не сразу привыкает к верёвке, подёргается сначала… А потом, спустя какое-то время…

Как ни пытался Аркадий выдавить из себя подобие хохота, уголки губ Пришельца даже не дрогнули.

– Наверное, я засмеюсь как-нибудь позже, – извиняющимся тоном процедил тот.

Интуиция наркоты

Дилетанты, недоучки… Иначе и не назовёшь. Все вокруг – круглые идиоты. И родители в том числе, как это ни печально констатировать. Что может быть примитивней, чем воспринимать наркоту исключительно как средство получения неземного кайфа? Как средство ухода от рутинных проблем, от текучки? Савёл всё для себя открыл давно. Это то, что лежит на поверхности, что ни объехать, ни перепрыгнуть. Самое очевидное. Но и не главное.

Мало кто рассматривает «кумар» как попытку «сдвинуть» сознание для того, чтобы увидеть большее. Паранормальное.

Заглянуть за грань. А это так! Другие миры существуют, они не где-то, а рядом, здесь – стоит лишь руку протянуть. Только протянуть в нужном направлении. Оболочка, отделяющая от иных миров – тоньше не придумаешь. Стоит вынырнуть из реальности лишь на мгновение.

Обычному человеку никогда не увидеть того, что является Савёлу под кайфом. Обычный мэн не в силах оценить и сотой доли красоты тех марсианских пустынь, кратеров Меркурия, не говоря уже о городах-аквариумах, где Савелий бывает чуть ли не каждый день…

То, что с отцом творится нечто экстраординарное, Савелий тоже увидел в одном из своих заплывов: вокруг родителя мерцало оранжевое свечение, ореол. Вначале парень внимания не обратил. Ну, чего не бывает в наркотическом отрубе! А потом, когда свечение сгустилось, стало ярче, Савёл задумался. Было о чём.

Странное было состояние. К обычному «пофигизму» примешивалась нешуточная тревога: отец что-то задумал, это сомнению не подвергалось. Пару раз Савёл начинал шпионить за родителем, но всякий раз Изместьев-старший уходил от погони за счёт лучшей технической оснащённости: то какая-нибудь жутко упакованная «гурами» подвозила его на своём «кабриолете», а у сына не было в наличии в этот момент ни средств, ни желания бросаться за отцом в погоню; то вдруг наклёвывалось нечто, чего нельзя было перенести на другой промежуток времени, и Савёл переключался.

Короче, частного детектива из парня не получалось ни под каким соусом. Хотя повод для беспокойства присутствовал: к отцу тянулись щупальца иных реальностей. Похоже, что даже с его ведома, и это было самое непонятное. Отец что-то хотел добровольно с собой совершить.

На всякий случай Савёл решил предупредить мать. С одной стороны, тот факт, что семья рушилась на глазах, и склеить её не представлялось возможным, было чем-то очевидным и каким-то будничным, не вызывавшим особого трепета; с другой – задуманное отцом не встраивалось в схему, а «плескалось» где-то совсем в иной «акватории». Несмотря на то, что в затянувшемся поединке сын всецело находился на стороне матери, в последнее время у него стали появляться необъяснимые приступы досады на самого себя за грубость в отношении отца. Правота словно уходила из-под ног, оставляя беспомощным, беззащитным.

– О чём это ты? – не поняла Ольга, когда он решил поделиться с ней своей обеспокоенностью, откровенно выложив всё, чем тяготился.

Момент для подобных «предупреждений» был не очень благоприятный: они покачивались в битком набитом троллейбусе, направляясь на приём к наркологу. Матери удалось-таки в очередной раз убедить сына показаться доктору. Возможно, сыграло роль то, что в последнее время Савёл не хотел спорить с матерью.

– О том, что папай задумал что-то мерзкое, – ответил он, стараясь не смотреть в глаза.

– Что он может задумать? – Ольга смотрела в упор, как бы заново открывая для себя черты родного лица. – Не бойся меня испугать или огорчить. Ко всему готова, не надо меня жалеть.

Поражённый услышанным, Савелий часто задышал и завертел головой.

– Да я, собственно, ничего конкретного сказать не могу, – под её телескопическим взглядом он чувствовал себя неуютно. Нужные слова приходили в час по чайной ложке. – Я только… чувствую, но информацией не владею.

– А кто владеет? – продолжала допытываться мать.

– Такие люди есть, – начал он уверенно, но вскоре сник. – Но я их не знаю. Хотя чувствую, что они существуют. Это как будто коллективный заговор.

Они несколько секунд помолчали, потом Ольга вздохнула:

– Прямо детектив какой-то.

Недоброе шевельнулось у Савёла в груди.

– Понимаешь, ма, он что-то действительно задумал. И такое, после которого никому мало не покажется. Я в этом уверен… Ма, это не шутки. Думаю, что дома его нет лишь по одной причине: он боится себя выдать, боится нас спугнуть.

– Это ты про отца своего так? – Ольга с укоризной посмотрела на него. – Я, кажется, догадываюсь, отчего у тебя такая злость. Это очень печально, Савушка, но всё равно не повод, чтобы…

Троллейбус застрял в очередной пробке, они были притиснуты друг к другу так, что Савёл чувствовал своим телом её грудь. Мать не отстранялась, даже не пыталась уменьшить «остроту восприятия». Дыша в самый лоб, он попытался вновь её насторожить:

– Я не шучу, ма, нисколько.

Разговор был прерван остановкой. Потом было унизительное сидение в очереди, осмотр одного специалиста, затем другого. К разговору об отце они больше не возвращались.

Заложники Маркиза де Сада

В далёком детстве он видел фильм «Москва-Кассиопея». Наивная фантастика, милая сердцу… Там накануне отлёта к далёким созвездиям школьники пришли на Красную площадь и, выстроившись перед кремлёвской стеной, салютовали Родине, партии, правительству.

Кому салютовать ему, российскому доктору, улетающему в своё прошлое? С кем попрощаться, кому поплакаться в жилетку? А потребность в этом чувствовалась остро. Ольга не поймёт, Савелий и слушать не станет… Впрочем, где они, жена с сыном?

В церковь он, получивший в своё время отличную оценку на экзамене по научному атеизму, не мог пойти по идейным соображениям. Да и батюшка его поступок явно не одобрит. Что делать?

Аркадий поражался спокойствию Поплевко-Клойтцера. Тому также предстояло улетать. За час до старта на свою «историческую родину» Пришелец не выказывал никакого волнения, был на редкость сосредоточен.

– Вы неисправимые мечтатели-утописты, – выговаривал он Изместьеву, выходя вместе с ним после просмотра нашумевшего блокбастера из кинозала на людный проспект. – Но смущает и ошарашивает меня даже не это.

– Расслабься ты! – взбрыкнул Изместьев, которого подобные высказывания Пришельца изрядно достали. – Никто не претендует на достоверность. Задача создателей фильма – срубить побольше денег от проката. Это всего лишь бизнес.

– Даже если так. Пытаюсь понять, отчего мышление сценариста только что просмотренного нами опуса пошло именно в данную сторону. Неужели были события или природные явления, которые намекали хотя бы, что космические корабли будущего станут передвигаться в пространстве по такому принципу. Если не изменяет память, то ваш гуру… Ленин, кажется, в статье «Памяти Герцена» выразился про повешенных «народовольцев» примерно так: «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но они разбудили Герцена, а Герцен начал революцию». То же самое мне хочется сказать про подобных сценаристов-фантастов. Крайне далеки они от истины!

– Фантасты, сценаристы – это ещё не всё население…

– Это своеобразный мыслящий авангард, выражающий общие тенденции вашего времени. И эти тенденции, поверь мне, несколько удручают… Мягко говоря.

– Меня удручает другое. Если честно, – решил «повернуть» тему Изместьев. – Помнишь наш разговор в ночном клубе «Беглая лошадь»?

Пришелец кивнул, но от доктора не ускользнуло, как собеседник напрягся, услышав название клуба.

– Я знал, чувствовал, что ты не удовлетворишься услышанным.

– Ещё как! – Изместьев начал жестикулировать руками подобно человеку, которому не хватало слов для грамотного изложения мыслей. – Что за раздвоение реальности? Какая ещё такая вариантность событий и поступков, о которых ты говорил в «Лошади»? Вообще, что там происходит?

– Видишь ли, я этим вплотную не занимаюсь, не моя тема, – нерешительно начал Клойтцер. – Нас научили распознавать подобную метаморфозу, но мы пока… не знаем, как с ней бороться. Ясно одно: это предвестник, предтеча скорого события.

– Что за метаморфоза и почему с ней необходимо бороться?

– Сейчас поймёшь. Начав покорять эрмикт-пространство, мы, честно признаться, не очень задумывались о последствиях. Вернее, нам казалось, что все последствия учли и в состоянии предотвратить. Но после нескольких опытов столкнулись с проблемой, с явлением, объяснения которому пока не можем найти. Этим явлением занимается несколько отделов Института Времени, но до однозначных выводов, а тем более – конкретных рекомендаций – пока далеко. Мы изучили чёрные дыры пространства, знаем их… Но чёрные дыры времени для нас пока штука абсолютно недоступная. Мы ввели такой термин, как Пульсация Времени. Ясно одно: подобный феномен появился как реакция, как ответ пространственно-временного континуума на наши опыты. Мы уверены, что не оставляем никаких материальных следов, которые могли бы как-то изменить ход истории. Но есть, оказывается, следы во времени, и здесь мы очень далеки от истины.

– Что такое эта самая пульсация? С чем её едят?

– Есть теория, согласно которой последние катастрофы не имеют ничего общего с техногенностью. Если взглянуть на последовательность их возникновения, географическое положение, пространственную ориентацию… В общем, это всего лишь теория. По ней выходит, что время мстит нам за то, что мы в него вмешиваемся. А мы именно вмешиваемся, хотим того или нет.

– Оно столь воинственно? Время, я имею в виду?

– Может, и нет. Возможно, это своеобразные попытки восстановить статус-кво, который мы нарушаем, так как по-другому никак нельзя. В образовавшиеся временные дыры засасывает целые популяции. Но самое страшное не это.

– Не это? – Изместьев замер на месте, словно упёрся в невидимое стекло. – А что тогда? Что может быть страшнее?

Поплевко какое-то время продолжал движение, потом обернулся.

– То, что это уже второй этап. Поэтому процесс необратим, хоть тресни. Первый – виртуализацию сознания, подмену понятий – мы благополучно миновали с вашей помощью. Это всё зарождается и развивается в вашем времени, а получает манифестное развитие в следующем десятилетии. Именно в вашем десятилетии компьютеризация шагнула за те пределы, которые ей были уготованы. Виртуальные наркотики, виртуальное общение, виртуальный секс и так далее. Мы в этом по уши. Зацикливаться сейчас на нём не имеет смысла. Важно то, что у любой временной пульсации есть предвестники…

– Именно их ты почувствовал в «Беглой лошади» тогда, месяц назад?

– Точно! Нас хорошо проспециализировали, как распознавать вариантность бытия. Раз мы не можем с этим бороться, то хотя бы предвосхищать, профилактировать, защититься как-то от этого надо. Раздвоение реальности, нестабильность и дублирование действительности – главный признак того, что здесь скоро рванёт так, что врагу не пожелаешь. Континуум как бы подготавливает плацдарм, перестраивает время, подгоняет матрицу под новые стандарты. Лучше сразу же покинуть это место, поскольку предотвратить ничего нельзя.

– Что может случиться в «Беглой лошади»?

– Теракт, взрыв, покушение или пожар с огромным числом человеческих жертв.

– Что же получается, – Изместьев от негодования присел на корточки. – Мой родной город становится заложником ваших будущих экспериментов по рождению гения? Гений ещё не родился, и неизвестно – появится ли на свет, а последствия уже приближаются. И вполне конкретны, раз реальность раздваивается? Мы – заложники этого вашего… Маркиза де Сада? Ну, проекта?

Доктору захотелось рассмеяться на всю улицу, носившую имя пролетарского гуру – Владимира Ульянова-Ленина.

– Это чересчур лобово, грубо, – Пришелец присел напротив доктора и почему-то начал рассматривать пуговицы на его рубашке. – Но можно сказать и так. Твоему городу, с одной стороны, выпала честь. Вероятность появления гения здесь намного выше, чем в других регионах. «Маркиз» – гениальный проект нашего времени, нашей, подчёркиваю, научной мысли. Мы осуществим его, чего бы нам это ни стоило. С другой стороны, тучи сгущаются, всех последствий мы предусмотреть не могли.

– Гениальность требует жертв, – закончил за Пришельца фразу Изместьев. – Ты это хотел сказать? А нас вы об этом спросили? Я имею в виду пермяков.

– А ты спросил Савелия, хочет ли он оказаться стёртым из реальности твоим поступком? Ведь ты отец, который произвёл его на свет. Зачем апеллировать ко всему человечеству, давай на конкретном примере. Отвечай за себя самого! Тебе необходимо ещё оформить кучу формальностей, а ты беспокоишься за город, который очень скоро покинешь на неопределённый срок!

Сгусток органики

– Какие ещё формальности? – обиженно простонал Изместьев, с трудом поднимаясь на ноги.

– Эрмикт-Конвенкция категорически запрещает перемещение в случаях угрозы для чьей-то жизни, в том числе не рождения и упущенного рождения… – тоном адвоката в суде «задекларировал», поднимаясь следом, Поплевко. – Она требует письменное согласие родственников. И пока я это не представлю…

– Ха-ха-ха, – гомерически запульсировал Аркадий, задев коленом бампер припаркованного джипа. – А как же я представлю письменное согласие, если до вашего чёртового времени можно лишь… душой добраться?!

– Элементарно! – из каменных губ Поплевко, казалось, вырывается пламя, как из доменной печи. – Естественным способом: положишь документ, куда я скажу. Он благополучно сохранится до наших времён, и я, оказавшись в своём теле и своём времени, найду бумагу без проблем. Поверь, амбулаторную бумаженцию Поплевко было найти в сто раз сложней. А здесь всё сохранится, как в Швейцарском банке!

Изместьев почувствовал, как выложенный декоративной плиткой тротуар уплывает из-под его туфель. Железобетонная правота Клойтцера выводила из себя. Хотелось вгрызться зубами в его худосочный подбородок и хрустнуть, как куриное крылышко.

– Почему ты меня не предупредил? Я бы не стал тебе помогать с твоей миссией, – прошипел доктор. – А сейчас, когда я уже настроился, когда готов… Ты вдруг заявляешь…

– Лучше энергию своих эмоций направь на оформление бумаг, – поучительно вещал Поплевко, рискуя «схлопотать» ребром ладони по шее в любой момент. – Ещё время есть. Мы можем договориться на завтра, или через неделю, скажем… Я лишь покажу, куда спрятать документ. Заверенный печатями…

– Что?! Печатями? – доктору показалось, что ослышался. – И у вас бюрократия процветает? Как мафия, она бессмертна. Вот это номерок! Вот это томограмма!

В его «медицинской» голове вертелись планы – один коварней другого. Обстоятельства складывались так, что «руководить» перемещением Клойтцер мог лишь из будущего. Значит, бить его сейчас не следует, надо отправлять. Но от этого глагола веяло такой безысходностью-безнадёгой, что сводило скулы. Улететь-то он улетит, а доктор останется один на один со своей неосуществлённой мечтой… Такой манящей, такой влекущей… К тому же, калечить Поплевко бесполезно: всё это направлено на бренную плоть, а не на душу. Следовало повернуть ситуацию, сломать, перекроить. Придумать что-то такое, что не позволило бы Клойтцеру «отчалить» в своё время, не решив всех проблем Аркадия положительно.

Когда они прошли несколько метров вдоль стадиона «Динамо», Изместьев начал негромко и монотонно «давать установку», словно на психотерапевтическом сеансе:

– Вот что, кудесник… Теперича слухай сюда. Ты, надеюсь, понимаешь, что Миланочку, спасительницу твою, можно родоразрешить в любой момент по медицинским показаниям. И зародыш, о котором ты столь трепетно заявляешь, что он «тот самый», выскоблится, превратясь в месиво. Сгусток органики по трубке – и всё! Нет больше гения! Впечаталось?! Ты уж прости за натурализм, но тебя иначе не вразумить, терпи. Учти, мне как врачу это несложно устроить. Как два пальца… об асфальт, даже ещё проще. И – прощай, счастливое будущее.

– Ты… не сделаешь… этого! – неуверенно промямлил дрожащими губами псевдо-Вениамин. – У тебя… рука не поднимется.

– Может, проверим? – доктор развернулся к спасённому им же пациенту. – Рискнём, а? Только шлёпни губками, ну?!

– Если малыш не родится, то пошлют вновь, – вздохнул, разведя руками, Поплевко, – но уже не меня.

– И этот кто-то снова попадёт ко мне. На мою бригаду наткнётся хлопец. Я спасу его… – ехидно закивал Аркадий, глядя Пришельцу в глаза. – Спасу и выведу на чистую воду, расшифрую, будь спок. Ты сам говорил, что эта возможность – единственная, чтобы попасть в наше время. Слишком мимолётен промежуток – за зачатием почти сразу же следует аборт. Иначе никак у вас не получится. Так вышло, что мы с бригадой рядом оказались. И будем оказываться всякий раз, когда вы захотите переписывать историю заново. Учти! Никуда вы не денетесь! Так что, либо придумаешь, как меня отправить завтра же, либо… И не забудь: я могу карту вызова в Парк культуры, ту самую, благодаря которой вы и почерпнули информацию о коме Поплевко, и уничтожить. (От Аркадия не укрылось, как вздрогнул Пришелец при этих словах, даже капельки пота на лбу засеребрились). Это можно устроить в любой момент. Карточка до вас не дойдёт. Не дождётесь! Вот так возьму, – доктор подпрыгнул и сорвал лист с тополя, – и порву. И ты исчезнешь, как сон, как утренний туман. Она, кстати, на подстанции сейчас хранится, я её специально отложил в сторонку, чтоб не затерялась в суете бренной. Мало ли! Всякое в жизни случиться может…

Понурый Поплевко плёлся впереди доктора, словно арестант впереди конвоира. Лица его Изместьев не видел, но, казалось, слышал, как скрипят мозги, тщетно пытаясь найти выход.

– Пойми, я на всё пойду, чтобы сбежать отсюда. Не останусь ни под каким предлогом, – Аркадий не смог уловить метаморфозу, произошедшую с Поплевко: его собеседник, поравнявшись, вдруг повеселел, лицо разгладилось. Положил на плечо доктора худую руку:

– Что ж, похоже, у меня нет иного выхода. Придётся всё написать «от фонаря». Я согласен, будь по-твоему.

Аркадий поперхнулся, сбросив его руку:

– Только не надо делать вид, что это происходит в первый раз. Словно раньше бог миловал, и никогда не случалось приписок делать…

– Это действительно так, но разубеждать я сейчас не намерен: времени в обрез. Пошли, подпишешь кое-что… Согласуем нюансы. Тебе останется лишь точно выдержать параметры, то есть, не ошибиться со временем и местом.

– И в какое время я должен буду… – язык Аркадия внезапно онемел. Он помнил, что такое бывает при транзиторных ишемических атаках, предвестниках скорого инсульта. Приложив, кое-как закончил вопрос: – …должен буду убить себя?

Пришелец отчего-то вздрогнул, уселся на подвернувшуюся скамью и достал очередную сигарету. Доктор успел рассмотреть в его глазах оттенок умиления.

– Ну не странно ли?! Вроде объясняешь человеку несколько раз, разжёвываешь, а он продолжает сохранять прямо-таки младенческую непонимаемость. Повторяю абсолютно безвозмездно: старт-эрмикт, или earmyction-on, определяешь ты. Главное – сообщить мне время и место этого старта, чтобы я смог ввести координаты в компьютер. Кстати, это не так просто, как кажется. Например, ты можешь сказать сейчас хотя бы ориентировочно, на какой широте и долготе ты находишься?

– Если вспомнить, чему нас учили в школе… – замялся поначалу Аркадий, но потом вспылил: – Я врач, а не географ! Откуда мне знать?

– Вот именно, – примиряющее подчеркнул псевдо-Поплевко. – Поэтому и рекомендую сообщить мне точное место, а в эрмикт-пространстве я его уж как-нибудь обозначу, не волнуйся. Строго фиксирован финиш, то есть earmyction-of.

Аркадий решился изобразить обиду:

– Мне бы хотелось не как-нибудь, а стопроцентно, надёжно.

Время и место

Изместьев ощущал себя челюскинцем за миг до отправления ледокола в трагический дрейф: ещё есть возможность всё исправить, каждый момент – на вес золота. Что скажешь, как себя поведёшь, на что потратишь драгоценные минуты, – всё вплоть до повседневных мелочей наполнялось каким-то особым смыслом.

В администрации районной поликлиники им с Поплевко удалось правдами и неправдами, за коробку конфет отвоевать у чересчур прилизанной девицы компьютер с принтером и факсом. Пришелец оказался не на шутку продвинутым в оргтехнике: быстро набрал пару абзацев текста, с реактивной скоростью бегая мизинцем по клавиатуре. Изместьев не читая подписал выползшие из принтера листы. Потом, выдохнув, прошептал:

– Теперь всё?

– Не совсем, – уклончиво отреагировал Поплевко. – Сейчас будем объекты привязывать к местности. А ко времени ты привяжешься сам.

До вечера бродили они вокруг дома, который должен стать «трамплином», с помощью которого Аркадий перенесётся в своё прошлое. Именно здесь доктору предстояло снять квартиру на короткое время, чтобы не просто так «соскочить» с шестка, а спокойно дождаться нужного времени (эрмикшн-он) и отправиться «вниз башкой» с шестнадцатого этажа. Без трепета расставшись со своим временем, семьёй, прошлым.

– Учти, – грозил пальцем Пришелец, когда спускались к набережной, чтобы доктор развеялся после нахлынувших воспоминаний. – Ошибиться в пространстве и во времени нельзя. Последствия могут быть непредсказуемы. У нас этому в аспирантурах учат около шести лет, я пытаюсь втиснуть в тебя этот курс за часы и минуты, не имея иного выхода.

– Да понимаю я всё, – злился Аркадий больше на самого себя, нежели на Поплевко. – Именно поэтому горячку порю: чтобы скорей всё кончилось. Иначе напьюсь к лешему.

– Да, я слышал, что у вас это универсальный способ самозащиты от всех жизненных невзгод, – усмехнулся Пришелец, поднимая с песка гальку. – Тут я на мозги капать не стану.

Затем долго бродили по песчаному берегу, Аркадий хрустел суставами, чувствуя, как внутри поднимается первобытный, ничем не контролируемый страх, как пропитывает каждую его клетку, не давая думать ни о чём другом кроме предстоящего прыжка с высоты. И он думал, думал…

– Кстати, док, – внезапно Поплевко щёлкнул пальцами, чуть не вызвав у Аркадия судорогу. Оказывается, они мчались в иномарке по Комсомольскому проспекту, и осенний ветер трепал седеющие изместьевские вихры. – Если думаешь, что как-то сможешь мне помочь избавиться от этой оболочки, то рекомендую отбросить нелепые надежды. Ты глубоко ошибаешься. Здесь я справлюсь один. Вводить меня в кому совершенно не обязательно.

– Не сомневаюсь, – мотнул по-лошадиному головой Аркадий, с трудом унимая дрожь во всём теле. – Для вас выход из бренного тела так же обыден, как для нас – раздеться перед сном.

– Ирония тут абсолютно неуместна, а вот сравнение оболочки с одеждой мне нравится, – пробубнил Пришелец доверчиво, словно поделился секретом. – Хотя и отдаёт нафталином.

– Наверное, идеальный вариант, – усмехнулся Аркадий, пропустив его слова мимо ушей, – когда в каждом времени для вас, залётных, будет уготована своя оболочка в качестве одежды. Только, разумеется, будет не висеть в шкафу, а бегать, спать, есть, трахаться, отправлять естественные… нужды. До поры, до времени, пока из будущего не прилетит такой махонький сгусточек и не взвизгнет: «Освобождай, мать твою!»

– В принципе, так оно и будет, – не без гордости констатировал Пришелец. – Мы стоим на пороге великих открытий. Другое дело, что в вашем времени не так много интересного, чтобы сюда наблюдалось паломничество. Древний Китай, эпоха возрождения, ренессанс, серебряный век, – совсем иной коленкор. А у вас что? Сдаётся мне, что я – первый и последний окопавшийся на твоём пути самаритянин из будущего.

– Мне и тебя одного хватило на всю оставшуюся жизнь, – Аркадий провёл ребром ладони по горлу. – Разбередил все мои раны. До самой смертушки тебя не забуду, родной.

– М-да… – тяжело вздохнул Пришелец. – Гостеприимства так и не прибавилось. Впрочем, я на него и не рассчитывал.

– Гостеприимства? А кто ж тебя, трясущегося, из комы-то вывел? – взорвался доктор. – Можно сказать, я тебе путёвку в наше время всучил. А ты ещё рыло воротишь!

Припарковавшись у здания клиники неврозов, Поплевко достал из бардачка блокнот, авторучку и начал что-то размашисто писать. Не поднимая глаз, примиряюще заметил:

– У меня есть немного времени, чтобы в последний раз объяснить тебе нюансы. Дальше всё будет зависеть от твоей памяти. Слушай внимательно и не перебивай. Больше не увидимся всё равно, так что убеждать никого не требуется. Если бы не ты, то меня реанимировал бы кто-то другой. Тебе я благодарен лишь за то, что вытащил меня из клиники, разжевал азы эндокринологии. Сейчас… раз уж ты решил прыгать с высоты птичьего полёта, то менять ничего не будем, – он что-то подчеркнул в блокноте, невозмутимо перевернув страницу. Аркадий почувствовал, как на его голове шевелятся волосы. Поплевко тем же тоном продолжал: – Нюансы урегулированы. Итак, эрмикшн-он 2 сентября 2008 года в 24.00. В эту минуту должна произойти твоя трансмикция в той самой точке, где ты показал. Я, разумеется, координаты запомнил. Но на всякий случай помести их на сайтах, список которых тебе здесь указал. Они точно сохранятся до нас. Затем подашь рекламу об обмене квартиры в пятидесятый номер «Комсомолки», я точно помню, что он сохранился в музее нашей библиотеки. Где номер дома и квартиры будет на самом деле значением широты и долготы. Подпишешься Карлом Клойтцером, я разберусь.

* * *

Сутки, предшествующие «полёту в прошлое», особо в памяти не отпечатались. Места себе, несмотря на фамилию, доктор не находил. Квартира, в которой собирался провести последние минуты в этом времени, оказалась на редкость уютной и просторной. Заплатив за несколько дней вперёд, он обеспечил себе сутки относительного спокойствия.

Весь день Изместьев слонялся из угла в угол, вспоминая самые яркие моменты из прожитого. Как они с Ольгой впервые заработали на поездку к югу. Отдых на Иссык-Куле был похож на сказочную симфонию. Как больно по ним ударил дефолт 1998 года. В тот год даже похудел на пять килограммов.

В начале 2000 года здорово простудился и слёг с двусторонней пневмонией. Несколько дней болтался буквально «на волоске» между жизнью и смертью. Ольга не отходила от мужа ни на шаг: кормила с ложечки, меняла мокрые простыни, несколько раз обтирала его тело уксусом. Можно сказать, выжил он в те дни ей только благодаря.

Вспомнился и тяжелейший токсикоз Ольги, когда носила под сердцем Савелия. Всё же, как тяжело достался им этот оболтус… Тот самый, которого решил стереть из бытия, как неудачный текст с экрана компьютера. Будто не было ничего: ни токсикоза, ни мучительного грудного вскармливания, ни диатеза, ни кори с краснухой…

А что тогда было? Может, всё предстоит написать заново?

Он долго стоял на балконе, курил и смотрел на ночные огни города, с которым ему вскоре предстояло распрощаться навсегда. Он увидит другие огни, встретит других людей. Будет жить другой жизнью. Новой, где не будет места ошибкам…

Хрупкая, но решительная

Трутень дышал на него перегаром с апельсиновым оттенком и теснил в сторону бараков, названных в народе «Шалтай-болтай». Очень могло быть, что там их уже поджидали. Возможно, кто-то с бейсбольной битой или чем похуже.

Пятясь к баракам, Савелий рисковал получить какой-нибудь трубой по затылку и навсегда остаться в одной из многочисленных траншей. Но тянуть дальше он не смог. Видеть, как Трутень издевается над Крапивницей (над Его Крапивницей!) и ничего не делать, – было выше сил. Он сам его вызвал к баракам, намереваясь… убедить. Впрочем, как такого убедишь?

– Тебе она не нужна, отпусти её. Не издевайся!

– Это не твоё дело, лошок, – мычал Трутень, томно покачивая несколькими подбородками и лениво переталкивая сигарету из одного угла рта в другой. Наступая при этом на Савелия. – Ты не понял моих намёков сразу, Родригес, пеняй на себя. Я не виноват, что ты такой тупой!

Очередная попытка устранить конкурента безнадёжно проваливалась, рискуя стать последней в жизни. А на что надеялся? Можно было и предвидеть. Неужели ничего не остаётся, и другого пути просто не существует?

Удар пришёлся в подбородок, голова откинулась на дощатую стену, в глазах заплясали искры. Упредил, вверг в нокдаун. А ведь Савелий готовился, даже тренировался…

– Беня, прекрати!

Тоненький, словно ксилофон, голосок раздался где-то в глубинах мироздания, когда Савелий корчился на гранитном полу, пытаясь как-то защитить голову от кроссовок озверевшего Трутня. Удары всё тяжелели, дыхания не хватало. Савелий напоминал рыбу, выброшенную штормом на берег.

– Уйди от греха подальше, не мешай, Машка, – по-паровозному пыхтя, здоровяк отодвинул невесть откуда появившуюся девушку, продолжая пинать лежащего Савелия. – Я его должен убрать с дороги, чтоб под ногами не путался.

– Умоляю, Беня, прекрати, успокойся, – тинькало над Савелием то справа, то слева. – Он мне не нужен, он мне безразличен, зачем на него тратить время и силы…

Кажется, Крапивнице тоже досталось. Она коротко вскрикнула и на какое-то время замолчала. Краем глаза Савелий уловил её падение рядом с ним.

– Я тебе ясно сказал, увянь! Не мешай его воспитывать. Иначе вас обоих тута похороню!

– Я-то что тебе плохого сделала?

На какое-то время удары прекратились, кровь заливала Савелию глаза, он не видел ни Крапивницы, ни Трутня, только слышал их разговор:

– Последний клиент остался недоволен, – кое-как переводя дыхание, гудел Трутень. – Я тебя просил быть с ним поласковей. Мы заинтересованы в нём, а ты… как бревно. Курва!

– Но Беня, я… ради тебя готова на всё… Но не заставляй меня больше… с ним… Я ему во внучки гожусь, ему за шестьдесят!

Савелий не верил своим ушам: Трутень оказался сутенёром! Он подкладывал Крапивницу под нужных клиентов: дряблых дедков, прыщеватых упырей… Под кого угодно. Убить такого мало!

Каким-то фантастическим усилием удалось протереть глаза, в руке очень кстати оказался обломок кирпича, а в зоне досягаемости – кроссовок Трутня. Он вложил в удар всю ненависть, здоровяк упал и взвыл.

– Ты сломал мне ногу, лошок!

– Я тебе ща голову сломаю, – Савелий был уже на ногах и, пошатываясь, замахивался на корчившегося в конвульсиях Трутня всё тем же обломком кирпича.

Она ему помешала. Встала между ними. Худенькая, хрупкая, но решительная.

– Не смей, слышишь! Я люблю его, я не дам тебе его убить!

– Но он же… Издевается над тобой, – поражённый, Савелий отступил, выронив обломок из рук. – Он к тебе, как к вещи…

– Это тебя не касается. Уходи отсюда. И забудь про нас. Исчезни навсегда!

Он не мог спокойно смотреть ей в глаза. Несгибаемость в них была твёрже кирпича, которым он только что «приласкал» Трутня. Развернувшись, направился прочь. Чтобы «наширяться» и постараться забыть о Крапивнице.

Только получится ли…

Сбегать за туманом и вернуться

Мыслишка, даже не блеснувшая в мозгу, а так – бликом зарулившая на долю секунды, надо признать, ничуть не удивила Аркадия. Перед тем, как оттолкнуться от карниза, когда внизу пятнадцать этажей, когда сентябрьский ветер, казалось, безжалостно выдувает все внутренности, как брандспойт – закаменевшие комья грязи, доктору подумалось, что ошибиться во времени и в месте… в принципе… не так уж и страшно. Что он ничего не потеряет, даже реально превратившись в мякиш на асфальте, в красное пятнышко с высоты птичьего полёта. Это не жизнь. В самом деле, разве не так? И то было последнее, что отпечаталось…

Он оттолкнулся, взглянув на сотовый в последний раз. Там, куда он направлялся, сотовых ещё не было. Не было Интернета, ноутбуков… И тем не менее оттолкнулся. Изо всех сил.

Потом было ощущение, словно угодил на острые пики чугунного забора. Резкая боль между ног пронзила до макушки и, казалось, вышибла сознание. Он хотел закричать, но… забыл, как это делается. Горла не было, головы, тела – тоже. Выше пояса ничего не было – пустота. Лишь острая боль между ног. Которую невозможно терпеть. Кто-то безжалостно раздирал его надвое, раздвигал ноги, вбивал кол, как в средневековье.

Реальность была где-то рядом, вокруг, но… пока без него. Вернее, он в ней был не полностью, а только ниже пояса. Там он чувствовал суету, касания и невыносимую, раздирающую боль. Здесь же – не было ничего. Материи не было: туловища, лица, причёски. Даже во сне подобных «расщеплений» ему испытывать не приходилось.

Боль тем временем нарастала, словно кто-то бензопилой методично разделял его надвое снизу вверх. Реальность приближалась, обступала. Обрывками, клочками, фрагментами падала откуда-то сверху. Впрочем, кто бы подсказал, где здесь верх, а где низ?

И вдруг! Словно штекер воткнули в гнездо! Всё вокруг зашевелилось, затёрлось, заговорило, захлюпало. Аркадий начал чувствовать, окружающее обрело леденящую, знобящую липкость. Зубы застучали, тело начало колотить, только…

Его ли это тело?!

– Тужься, шалава! – что-то объёмистое маячило у него над головой, кричало, то и дело постреливая в самый нос запахом прогорклого масла.

– Замолчи, Антоновна, – урезонивал «прогорклую» тягучий грудной голос. – Девка, похоже, за туманом бегала на пару минут. Сбегала и вернулась, молодчина!

Откуда-то снизу поднимался то ли вой, то ли скулёж, который Изместьеву доводилось слушать лишь однажды, когда на его глазах грузовик переехал задние лапы овчарки. Скулёж-вой то затихал, то с новой силой поднимался снизу.

– Ыгы! – снова прогоркло дунула Антоновна.

Огромная подслеповатая лампа дореволюционных времён свисала с обшарпанного потолка, её свет заслоняли мутные расплывчатые силуэты коллег в масках. Их глаз он разглядеть не мог, мешала боль в промежности. Невыносимая, сверлящая. И этот пронзительный скулёж!

– Тужимся, деточка, дышим, тужимся, дышим и тужимся, ну! – спокойно и настойчиво твердил грудной голос. Что-то подсказывало Изместьеву, что он принадлежал его коллеге. Проступала в нём этакая рассудительность. – Не обращай ни на кого внимания. Ты должна справиться, чай, не первородка!

Боль тем временем достигла апогея, возможности терпеть её уже не было. Из-за этого смысл сказанного коллегой до Изместьева дошёл не сразу.

«Первородка? Кто первородка? О чём это они?»

И только тут он понял, что истошный скулёж, способный вывести из наркоза слона, принадлежит… ему. Вернее, его голосовым связкам. Ничего особенного, нормальный стон роженицы.

Кого???!!!

Роженицы???!!!

А причём тут он???!!!

– Да кончится когда-нибудь оно или нет?! – продолжала прогоркло «впаривать» Антоновна. – Что-что? Говно, вот что! Кто ж перед родами столько жрёт?! Дыши правильно, тебя ж учили! Тужься, тужься!

Догадка долбанула его наподобие разряда дефибриллятора. Это покруче пожизненного заключения! У Робинзона Крузо и то удел был полегче.

Это не его горло! Не его тело! Он… рожает. На столе. А может, всё-таки… За столько лет можно и отвыкнуть. Только… не может припомнить столь… дерзкой экзекуции. Не было в его жизни ничего подобного. Не было! И быть не могло!

– Твердила Силантьевне, твержу… Как дура, ей-богу! Чтоб клизмила какчественно, чтоб здеся они не срали! Чай, родильная, не туалет! А они всё одно срут, всё одно срут! Воды ей, что ли жалко? Жидормотина!

– Помолчи, Антоновна! – оборвал «прогорклую» грудной голос. – Совесть поимей, вернее, её остатки. Ещё неизвестно, что после тебя на столе оставалось.

– Угу! А кому говно-то убирать потом? – не унималась та. – Той же Антоновне! Убью Силантьевну! Умертвлю, заразу!

Он по-другому чувствует, по-другому сложён. Совершенно иные ощущения. В горле словно кто-то наждачкой «пошурудил».

Боже! Его интубировали! Ну, конечно! Тяжёлые роды, он отключился, вернее, она. И в это время, как и в Поплевко, поменялось внутри всё.

И какое время на дворе – одному богу известно. И как его зовут… её… И сколько лет… И замужем ли… Вот это финиш!!! Что может быть круче?!

Неплохо для начала, Карл Клойтцер! Очень неплохо! Отомстил всё-таки. Да так изощрённо, что скули не скули, всё без толку. Обратной дороги нет.

В этот момент резь в промежности достигла своего крайне точки, скулёж превратился в рёв, слёзы хлынули из глаз. И из него поехало! Словно локомотиву удалось, наконец, сдвинуть состав вагонов в семьдесят. Пошло-двинулось! Само сдвинулось или с чьей-то помощью, он разобрать не мог.

Детский рёв раздался так неожиданно, что Аркадий подавился слюной. Человек родился!

Обработка пуповины, отхождение плаценты-последа. Он помнил что-то из акушерства. Смутно, урывками, но помнил.

– Молодец, Акулина! – ободряюще пропел грудной голос. – Девочка у тебя. Первая-то, кажется, тоже…

У него уже вторые роды, вот оно что! Акулина… Какое романтичное имя! Интересно, давно ли были первые? Сколько лет старшей дочери? Полный отпад!

Изместьев внезапно схватил за руку акушерку. Вернее, хотел схватить. Движение оказалось столь слабым, что «прогорклая» едва заметила.

– Чего ещё тебе? Всё, что можно, ты уже выдала – три слоёные кокоры.

– Какое сегодня число?

– С утра четвёртое было, навроде, – рассеянно ответила акушерка.

– А месяц, год? – не унимался Аркадий, надеясь на что-то. И, видя, что от него шарахнулись, как от… прокажённой, повторил изо всех сил: – Месяц, год, я тебя спрашиваю…

– Ты, девонька, видать, не зря за туманом бегала, не вернулась ишо, кажись, – протянула в итоге акушерка. – Всё ещё один туман в голове у тебя.

Глоток сумасбродства

«Вся в отца…»

Изабелла Юрьевна долго ещё сидела возле кровати дочери, промокая платком глаза, и мысленно повторяла эту фразу: «Вся в отца…»

Вспоминала она своё давно промелькнувшее, как зарница в майском небе, замужество, после которого осталась лишь саднящая в груди досада и родное, горячо любимое существо, периодически вздрагивающее во сне и сладко посапывающее.

Вся в него, такая же «сорви-голова».

Кроме того, что являлась практически точной копией бросившего Изабеллу Юрьевну почти двадцать лет назад мужа. Кристина также предпочитала рубить с плеча, совершать всякие сумасбродства типа замужества без согласия матери. И – говорить правду-матку в глаза, о чём впоследствии не раз жалела.

«Даже спит так же, как он, – с обидой отмечала про себя мать, поправляла одеяло дочери. – Глубоко и нервно. Даже вскакивает иногда посреди ночи, особенно в последнее время».

Не посоветовавшись с матерью, Кристина сделала аборт.

Да, Изабелла Юрьевна была категорически против брака дочери с диабетиком! С этим… Поплевко. Что о человеке скажешь, если у него даже фамилия такая! Ничего хорошего из этой затеи получиться не могло, это же ясно! Ну вот и высказала всё Кристине, выплеснула на девочку. Но ведь на то она и мать! А девочка, недолго думая, пошла и убила дитя в утробе. Что хотела этим доказать? Кому?

Изабелла Юрьевна взглянула на часы, тяжело поднялась со стула и медленно пошла к себе в комнату. Стрелки приближались к половине двенадцатого, когда она, накапав в стакан валерьянки, разделась и легла в постель. Уже почти задремала, когда в комнате Кристины вспыхнул свет. Вскоре в комнате послышался звук шагов, переместившийся затем в прихожую. Насторожилась: обычно Кристина спала крепко.

Почуяв неладное, Изабелла Юрьевна приподнялась на локтях. По доносившимся звукам можно было определить: дочь обувалась. Куда и зачем её девочка могла собираться в полночь?

Едва мать сумела добраться до двери своей комнаты, как щёлкнул замок в прихожей.

– Кристина, ты куда?..

Вместо ответа свет в прихожей погас, в проёме входной двери мелькнул силуэт дочери, и – дверь захлопнулась.

Ноги и руки с трудом слушались Изабеллу Юрьевну. Кое-как справившись с входной дверью, она в одной ночной рубашке шагнула на лестничную площадку, подошла к перилам. Плащ дочери мелькнул этажом ниже, простучали каблучки туфель.

– Кристина! – эхом разнеслось по подъезду, но ответа вновь не последовало.

Словно не родная дочь, а совершенно чужой человек убегал в ночь.

Надеясь на некое чудо, Изабелла Юрьевна вернулась в квартиру. В комнате дочери царил беспорядок: смятая постель, скомканная, брошенная на кресло ночная рубашка…

«Вся в отца…»

Изабелла Юрьевна принялась быстро одеваться. Сердце бешено колотилось; так часто случалось в последние дни, когда на неё вдруг находил немотивированный страх за единственное чадо.

Она выглянула в окно и в свете фонарей различила плащ дочери на троллейбусной остановке напротив дома. Значит, шанс есть: транспорт в это время уже не ходит.

Ночь выдалась тёплой, моросил мелкий дождь.

Ей казалось, что из-за стука её каблуков может проснуться весь квартал, вот даже свет кое-где в окнах вспыхнул!

Силуэт дочери ещё маячил на остановке, когда Изабелла Юрьевна перешла на бег. Несмотря на одышку и колотящееся сердце.

Кристина равнодушно скользнула взглядом по направлявшейся к ней матери и подняла руку. В следующую секунду возле неё остановилось такси – на крыше автомобиля светились шашечки; чёрные на оранжевом.

Мать не успевала. Она перепрыгивала через лужи, с трудом удерживая равновесие.

– Кристиночка! Куда же ты? Что ты делаешь? Кристиночка!

Жёлтая «девятка» рванула с места, унося её дочь.

Изабелла Юрьевна осталась стоять в исчезающем облачке выхлопных газов. Она громко всхлипывала, будучи не в состоянии унять страх, боль и одышку.

– Может, организуем погоню?

Из-за собственных всхлипов и шума дождя она не сразу различила прозвучавшее предложение. Когда повернула голову, тотчас отскочила в сторону; возле неё стояла иномарка, из глубины салона улыбался водитель, её ровесник.

– У меня, кажется, нет денег…

– А я, кажется, про них ничего не сказал…

Когда мокрый асфальт, блестевший в свете ночных фонарей, помчался навстречу, и дождевые капли начали разбиваться о лобовое стекло машины, когда знакомые с детства кварталы замелькали за окнами подобно кадрам старой кинохроники, Изабелле Юрьевне почему-то вспомнились французские фильмы шестидесятых годов.

На последние сеансы в кинотеатр «Художественный» её, студентку-первокурсницу, возил на солидной тогда «Волге» будущий отец Кристины, тот самый «сорви-голова», кстати… Боже, как ей не хотелось выходить из машины возле своего дома!

Однако предаваться «дождливой» романтике времени не было. «Девятку» с шашечками они настигли в считанные минуты. Таксомотор притормозил возле типовой многоэтажки.

Изабелла Юрьевна вдруг поймала себя на том, что боится покидать салон иномарки. А вдруг вместо Кристины она увидит какого-нибудь монстра, который вселился в её дочь? Плечи свело судорогой, между лопаток врассыпную ринулись мурашки…

Кристина расплатилась с водителем, выскочила из такси и, не обращая никакого внимания на иномарку, в которой застыла в непонятном ступоре её мать, почти бегом направилась к многоэтажке.

– Ну, что же вы? Девочка сейчас скроется в подъезде, и тогда всё.

Голос водителя вывел Изабеллу Юрьевну из прострации.

Она кинулась вслед за дочерью. Однако Кристина шла так быстро, что у матери не было ни одного шанса догнать её. Лишь домофон позволил Изабелле Юрьевне настигнуть «беглянку».

Впрочем, нажимать на кнопки домофона Кристина неожиданно раздумала. Взглянув на часы, быстро отошла от дома на несколько шагов и подняла голову. Подставив дождевым каплям серьёзное лицо, девушка высматривала что-то на верхних этажах. Подбежавшую мать будто не замечала.

И вдруг!

– Как вы считаете, окна подъезда выходят на эту сторону? – Кристина взглянула на Изабеллу Юрьевну.

– Откуда я знаю, доченька? – пожала плечами мать и, будучи не в силах сдерживать слёзы, разрыдалась. – Какое это имеет значение? С какой стати ты говоришь мне «вы»?

– Конечно, на эту, – не обратив внимания на слова матери, констатировала Кристина. – Но ведь уже пора! Почему же он медлит? Или сегодня никто не собирается сводить счёты с жизнью? Тогда все мои старания, две последние эрмикции – всё к чертям собачьим! Начинать с нуля, получается? Но у нас на это уже нет времени! Это у вас здесь тишь да гладь…

Такой нервной Изабелла Юрьевна свою дочь ещё не видела. Кристина принялась расхаживать по асфальту, заламывать руки и ругаться почти по-сапожному:

– Тишь да гладь очень ненадолго!.. Вы же понимаете?.. Отсидеться у Христа за пазухой не получится!.. Накроет всех!.. Вы понимаете?.. Мало никому не покажется!..

– Кристина, девочка! – заголосила Изабелла Юрьевна, хватая дочь за плечи. – Очнись, что ты несёшь?! Кому мало не покажется? Что случилось?!

В этот момент со стороны проезжей части раздался душераздирающий женский вопль. Кристина мгновенно вырвалась из рук матери и рванулась в сторону крика. В следующее мгновение они обе – и мать и дочь – увидели, как с верхнего этажа соседнего дома, словно в замедленном кино, падает вниз мужчина в трико и футболке.

Сердце Изабеллы Юрьевны в этот миг будто остановилось, всё остальное она видела как сквозь сон, искренне удивляясь, как ещё стоит на ногах.

Не успел самоубийца долететь до земли, как в небе вспыхнули два зелёно-огненных шара. Зелёные лучи скрестились в точке падения мужчины.

– Йес! – закричала Кристина совершенно чужим – мужским – голосом и громко захлопала в ладоши. – Сработало! Ура! Значит, всё по плану! Просто я ошибся с домом. Ну, забыл, подумаешь! Четверть века прошло всё-таки! Мы спасём планету! Теперь уже точно! Слышите, гражданочка? Это не так сложно, мы в трёх шагах от развязки. Шансы появились! Я нашёл главный узел! За этот узел мы вытянем всю петлю, слышите? И заштопаем прореху!

– Какую ещё прореху? – прошептала Изабелла Юрьевна, почти теряя сознание.

– Это образно, неужели не понятно?! Я имею в виду прореху во времени, и всё состыкуется… – голос дочери звучал в мозгу Изабеллы Юрьевны как набатный колокол. – Всё, вплоть до мелочей! У каждого следствия появится причина… Сошьём из лоскутков! Дело техники. Осталось материализовать доктора в восьмидесятых. А здесь, в месте падения можно и батут натянуть. Я даже вспомнил, кто этим займётся. Его последняя пассия. Люси…

– Какая ещё Люси? Какая?

– Что вы заладили: какая ещё, какая?! Это моя кухня, не обращайте внимания! – возбуждённо «стрекотала» Кристина. Потом вдруг, замолчав, указала пальцем на место падения несчастного. – Вот и пульсация появилась, двойные контуры. Всё, как запланировали. Здесь у него вход, здесь будет и выход! Сейчас время пойдёт как бы по запасному пути. Траектория падения Изместьева – как перекрёсток. Разные направления… Прыгнешь направо – угодишь в средневековье, налево – в эпоху Возрождения. Пусть доктор попрыгает всласть! Петельку мы вытянем и зашьём! Вы, гражданочка, прыжки на батуте видели? В настоящем времени он угодит на батут. Без вариантов, представляете? Это я вам обещаю! Пока мы не вернём Изместьева, всё будет как бы реальностью. Но как только вернём, отсчёт пойдёт с момента его толчка от карниза!

– Бред какой-то! – кое-как держась на ногах, Изабелла Юрьевна начала креститься. – Разве такое бывает?

– Всё, что произойдёт в эти дни, будет стёрто из людской памяти! Кто умрёт, тот окажется жив. Пока жив, разумеется. Это временной тупик, понимаете? Можно безбожно грешить, совершать сумасбродные поступки, опускаться морально, за это никто не осудит, никто не вспомнит и не узнает! Дать в морду или даже пристрелить начальника, расчленить его труп на несколько частей – всё можно, понимаете? Рисковать жизнью, простужаться, целовать совершенно незнакомых девушек, задирать юбки, говорить глупости всякие! Про них забудут. Бесследно! Мы это сотрём! Я даже призываю вас сделать этот… глоток греха и сумасшествия! Запомните этот миг! – разведя руки в стороны, словно она оказалась в сказке, Кристина начала кружиться на месте. – С этого мгновения через какое-то время вы начнёте жить заново. А то, что случится в ближайшее время, забудете!

– Девочка моя, опомнись! – Изабелла Юрьевна попыталась образумить Кристину. – Ничего такого не может быть! Это бред! Тебе что-то приснилось, и ты перенесла сон в реальность!

– Сейчас сюда прибудут милиция и съёмочная телевизионная группа. Никто не знает, что время ненастоящее и скоро исчезнет. Это пустой прогон.

– А… надолго этот прогон? – пытаясь подыграть дочери, поинтересовалась Изабелла Юрьевна.

– Пока нам не удастся найти Изместьева в прошлом и вернуть его. Сейчас сложно сказать, сколько на это потребуется. Но вернуть доктора надо. Во что бы то ни стало! Иначе может погибнуть планета. Идёт цепная реакция времени, нарушен континуум! До вашего времени волна может докатиться в любой момент. Именно поэтому катастрофу, свидетелем которой вы станете через десять минут, не стоит воспринимать всерьёз. Серьёзной она будет в другой раз. А это – как бы репетиция.

– Когда-то был фильм – «Зеркало для героя»… – сорвалось с губ Изабеллы Юрьевны. – Там один день начинался и заканчивался несколько раз. Каждое утро никто не помнил, что было вчера. Но такого… не может быть. Это – фантастика.

– Может, не сомневайтесь! – Кристина взяла мать за рукав плаща. – А сейчас давайте поедем, здесь уже ничего интересного не случится. Окружающие вас люди не знают, что время течёт понарошку, поэтому живут всерьёз. А вы можете расслабиться. Вы посвящены.

– Но… упавшему, может быть, нужна помощь? – Изабелла Юрьевна оказала слабое сопротивление.

Вокруг лежавшего на земле тела начинали скапливаться редкие для этого времени прохожие.

– Ему ничем не помочь! – Кристина всё же заставила Изабеллу Юрьевну идти по направлению к проезжей части. – Более того, как раз сейчас этого делать нельзя категорически! Если какому-то «вундеркинду» и удастся сейчас вернуть его к жизни, то на себя он похож не будет. У него будут другие привычки, взгляды. Это будет не тот человек, который прыгал. Возможно, не из этого времени. Тогда уже я сойду с ума.

– Так ты и так без него сейчас, доченька? – неожиданно выдала Изабелла Юрьевна. – Куда ещё-то?!

И тут они подошли к ожидавшим их машинам.

Изабелла Юрьевна очень удивилась этому, так как была уверена: об обратной дороге она с водителем не договаривалась.

– Не обо мне речь, поймите. Если эту оболочку используют, не дай Бог… труд будет напрасным… Так как мы всё равно вернёмся к этому падению и соединим два временных отрезка именно в данной точке. А теперь садитесь в машину и запомните… – С этими словами Кристина обняла мать, крепко прижав к себе. – Что бы вы сейчас ни увидели, не принимайте близко к сердцу! Прошу вас. У меня нет другого пути, да и времени нет, придётся использовать то, что само идёт в руки.

Кристина помогла матери усесться рядом с водителем, затем обошла машину и постучала по стеклу. Когда водитель опустил его, медленно, с расстановкой, произнесла:

– Слушай и не перебивай. Когда будем пересекать Компрос, тронемся на зелёный свет. Ты – стой на месте! Мы поедем, а ты – стой! Мысленно сосчитай до десяти, и только потом трогайся, запомни! – Девушка вдруг взглянула на улыбающегося водителя из «девятки», ей предстояло ехать с ним. – Жаль мужика, у него семья, ребёнок. Но исправить ничего нельзя, он в цепи намертво. Всё отфлажковано, не рыпнешься.

– Что отфлажковано? – не понял водитель иномарки. – Да я вас сейчас на первой же стометровке сделаю, как котят! «Девятка» – смех, да и только! Ей же в обед сто лет!

– Даже не пытайся, – Кристина взглянула на водителя снисходительно. Потом медленно направилась к такси. Открывая дверцу, улыбнулась и крикнула: – У тебя, кстати, колпак слетел с правого заднего! Обидно! Декоративный такой, жалко оставлять на дороге…

– А, чёрт! – выругался владелец иномарки, бросив взгляд в боковое зеркало. – Ну, ничего, я сейчас. Наверстаем упущенное!

Пока он крепил колпак, Кристина села в «девятку», которая тут же рванула с места. Догнать «беглецов» удалось на том самом перекрёстке, о котором предупреждала Кристина. Светофор медленно отсчитывал «красные» секунды до старта, водитель ёрзал на сиденье, обещая Изабелле Юрьевне:

– Сейчас рванём! Вставлю так, что мало не покажется! До десяти пусть она своему мужу ночью считает. Тоже мне, предсказательница нашлась! Я ещё никогда «девяткам» старты не проигрывал.

– Тогда без меня, пожалуйста, – твёрдо сказала Изабелла Юрьевна, отстёгивая ремень безопасности. – Хватит приключений на сегодня. Если девочка сказала «досчитать до десяти», значит, надо досчитать до десяти.

– Сидеть! – взвыл красный, как сигнал светофора, водитель, резким взмахом руки вытерев выступившие на лбу капли пота. – Здесь я решаю, кого мне слушаться, а кого нет! Баба будет мне диктовать, как себя вести на дороге? Что ещё прикажете? Последние секунды остались! Вы с ума сошли! Сиде-е-е-еть!

Изабелла Юрьевна невозмутимо открыла дверцу и ступила ногой на мокрый асфальт. Моросящий дождь приятно освежил лицо.

В следующий момент вспыхнул зелёный сигнал светофора.

Из салона иномарки, словно картошка из дырявого мешка, посыпались матюки.

Передние колёса «девятки» крутанулись, машина медленно двинулась через перекрёсток.

Забыв закрыть дверцу иномарки, Изабелла Юрьевна заворожено следила за такси, в котором ехала её дочь.

«Девятка» была в самом центре перекрёстка, когда невесть откуда взявшийся джип, словно ракета, «поразил цель», увлекая то, что осталось, вниз по Компросу!

Через доли секунды в уши женщины, которая так и застыла, ворвался страшный скрежет и грохот!

Она не успела вскрикнуть, как «девятки» с её дочерью не стало. Просто в небе вспыхнули уже знакомые ей зелёные огни, озарив изумрудным светом весь, как показалось Изабелле Юрьевне, Комсомольский проспект.

Поражённый водитель иномарки отпустил «сцепление», машина дёрнулась, повалив женщину на асфальт…

* * *

Очнулась Изабелла Юрьевна в больничной палате. Рядом с кроватью, на которой она лежала, сидела заплаканная Кристина.

Заметив, что мать открыла глаза, девушка болезненно улыбнулась:

– Слава богу, мамочка, что всё закончилось так хорошо! Представляешь, проснулась утром, а тебя в квартире нет. Кое-как разыскала. Никогда не думала, что ты можешь по ночам путешествовать. На машинах разъезжаешь без денег. Романтику любишь? Между прочим, такая катастрофа случилась, все газеты только об этом и пишут. А в интернете что творится… Одна версия страшнее другой!

– Какая катастрофа? – Изабелла Юрьевна попыталась оторвать голову от подушки, но у неё не получилось; почему-то всё болело. – О чём ты?

– Этой ночью джип раздавил «девятку» на перекрёстке возле ЦУМа. Буквально в пыль превратил, мчался со скоростью около ста километров в час. Водитель «девятки» умер, у него остались жена и ребёнок. Жалко мужчину, он не виноват. А водитель джипа скрылся, представляешь? Гадёныш какой, а! Как страшно ночью кататься!.. Тебя нашли, кстати, с переломом лодыжки. Доставил в больницу какой-то мужчина. Интересный такой, кстати…

– Какой ещё мужчина? С каким переломом?

– С твоим переломом! Поскользнулась нечаянно, говорит, засмотрелась на аварию эту… Я тебя знаю! Могла не только лодыжку сломать… Повезло!

Только после этих слов Изабелла Юрьевна смогла приподняться, отдёрнуть одеяло, посмотреть на свои ноги, разглядеть гипс и… вновь лишилась сознания.

Утро новой жизни

– Напугала ты нас, Акулька! – доверительно сообщила доктор, заметив, что родильница пришла в себя. – Вдруг раз! И захорошела. Вроде ничего не предвещало, а тут… Хорошо, анестезиологи дежурили первоклассные, вытащили тебя. Сразу же непрямой массаж, сердечко завели… Да! И дочурка у тебя крепенькая родилась!

– Какое сегодня число? – выдохнул Изместьев в лицо коллеге.

Та отнеслась к его вопросу более осмысленно, нежели нянечка, которой приходилось за родильницами… подбирать…

– Четвёртое ноября, девочка! Накануне праздника родила, может, Октябриной назовёшь? Или Ноябриной?

– Даздрапермой! – огрызнулся Изместьев, скрипнув зубами. – Год какой сейчас? Год, я спрашиваю!

Улыбку с лица врачихи словно сдуло сквозняком от только что открытого окна. Она почему-то сняла колпак и стала поправлять старомодную причёску. По тому, как старательно собеседница отводила глаза, Изместьев догадался, что в его психическом здоровье основательно усомнились.

– А сама-то не помнишь, разве? – неуверенно прошептала врачиха, оглядываясь вокруг, словно разглашала страшную врачебную тайну. – Восемьдесят четвёртый, разумеется. Ты вспомни, Акулька, вспомни, умоляю… Это важно! Постарайся вспомнить подробности, постарайся!

С этими словами врачиха поднялась, щёлкнув коленками, как Изместьев в подростковом возрасте, и, ссутулившись, направилась к выходу из палаты.

Стало удивительно тихо, и Аркадий понял не сразу, что диалог проходил в переполненной палате, а окружающие родильницы слышали каждое произнесённое слово.

Их, только что родивших, было немало.

– Как, Акуль, сдюжила? – послышалось с кровати от окна. – Кто: девчонка аль пацан? Ты пацана вроде хотела… Всё о нём мечтала.

– Девка, – процедил Изместьев чужим голосом, с ужасом входя в новую для него роль. – Три пятьсот, кажись. Закричала – будь здоров!

– А чо, две девки – тож ничаво! Знать, третьего парня точнёхонько спроворите! Факт! Долго ли умеючи-то?! Я сразу говорила, что девка будет! Животень тупорыло отвисал, я ж видела…

У него не было никакого желания «точить лясы» с соседками по палате, и он отвернулся к стене. Соседки поболтали ещё немного и смолкли: кто-то утомился, кто-то сам вспомнил, что уже час ночи…

Изместьев заметил, что ему тяжело дышать – не получается вздохнуть полной грудью! Грудная клетка не та. И этот странный зуд в сосках, словно что-то их распирает изнутри. Рука сама потянулась…

Лучше бы он не делал этого! Это что за пельмени без начинки? Вывалилось при варке? Огромные вытянутые болезненные соски и абсолютно плоские, словно ссохшиеся, груди. Что это?! За что?!

Сразу вспомнился анекдот про уши спаниэля. Полный абзац!

Рука скользнула туда, куда обычно скользила у писсуара в туалете. Обычно там покоился соратник, ровесник, одноклассник, одиозный родоначальник всех и вся… Он его никогда не предаст! Не бросит на произвол судьбы!..

Доктор свято верил своим мыслям, пока рука… не нащупала пустоту.

Пространство! Ничего не выбухало ни на дюйм! Вот оно что!.. Ну да, там, конечно, обитали какие-то молекулы-атомы, пеньки-овраги… Но закадычного друга и след простыл! Однозначно! Тот был теперь где-то в ином месте, служил верой и правдой кому-то другому… Изменник, блин! Предатель!

Безнадёга-а-а!!!

Аркадия словно окатили ведром воды из январской проруби. Добро пожаловать на гладко выбритый лобок, господа! Как вам у нас на плацу? Строевой будем заниматься? Вперёд, шаго-о-ом марш!..

Может, это ему снится? Наверняка после родов вкололи что-то, и началось казаться, что отдельные части тела принимают самые причудливые, подчас невообразимые формы. Это временно, не навсегда. Всего лишь эпизод, не более. Хотелось бы надеяться.

Но если… Если вкололи после родов, значит, они, эти самые злосчастные роды, были!!! А если были, если имели честь состояться, то все эти «ошарашивающие» послеродовые открытия вписываются в общий нестройный хор, от которого уши вянут! А груди завяли намного раньше, после первых родов!!! И ничего не сделать!

Куды ты, милок, денесся?

Не мог он так прогадать во времени! Не мог!

Он-то не мог, а Клойтцер? Этот аптекарь хренов вполне мог кинуть ещё одну гирьку на весы, сместив их стрелку чуть вправо… Или влево. Пару делений достаточно. Даже одного! В историческом контексте – огромные расстояния! И вот результат: Изместьев в аду, из которого не вырваться!

Перехитрил-таки, гад! Тварюга! Похоронить его мало! Что делать?!

* * *

Утро новой жизни… Запахи снега, оттепель, цвет сосулек, какофония городской суеты…

Аркадий усиленно вспоминал всё прочитанное, когда герои книг выходили из комы, поднимались после длительных изнуряющих болезней. Осунувшиеся, но бесконечно счастливые, полные решимости жить, творить, любить… Верили, что уж теперь-то всё наверняка будет прекрасно и замечательно, можно не сомневаться! Революционеры, мать вашу!

…Для родильницы Акулины Доскиной, в тело которой «посчастливилось» с разбега вклиниться доктору, утро новой жизни стало второй, ещё более изощрённой серией кровавого сериала ужасов. После самих родов, естественно.

Впрочем, в хмуром ноябре далёкого застойного восемьдесят четвёртого слова «сериал» в стране под названием СССР ещё не существовало в принципе. До «Рабыни Изауры» и «Плачущих богатых» ещё предстояло дожить. Не было никакой возможности перепрыгнуть перестройку с её сухим законом, гласностью и пустыми прилавками.

Единственным интригующим моментом в бесконечном множестве удручающих было осознание того невзрачного факта, что где-то, пусть не рядом, но дышит тем же воздухом он, совсем ещё юный десятиклассник Аркаша Изместьев. Ни о чём не подозревающий!

Это несколько согревало и вселяло надежду.

Неожиданными «первыми» впечатлениями «молодой матери» было пощипывание крошечными, словно рыбьими, губёшками огромных, торчащих в разные стороны тёмно-коричневых сосков. Похожих на два окурка «Мальборо», с которых, как ни стряхивай, всё не могут упасть столбики пепла, Кстати, этот красный опухший, туго спелёнатый комочек плоти – по идее являлся родным существом, кровинкой! Но Аркадий ничего подобного не почувствовал.

А как прикажете сходить по лёгкому, если его постоянного флагштока в кучеряво-державных джунглях вроде как никогда не бывало? Ну, не рос он здесь!.. Причину слёз худощавой веснушчатой женщины, сидящей на корточках в ряду других таких же родильниц, разделённых перегородками, никому не дано было понять! А ведь ещё вчера она была мужчиной!..

Как придать направление бегущей божьей росе? Держать её внутри не было никакой возможности. А при сливе она упорно не хотела бежать в эмалированные недра больничной канализации, стекая в разные стороны по плоским, словно капот двадцать четвёртой «волги», ляжкам.

За что ему такая расплата?! Вот, с болями-резями, вздохами-ахами, кажется, удалось что-то отлить! Одну стопку, не более. А как полегчало!..

Потом был поединок с зеркалом. Привычный взгляд Изместьева заметался было туда-сюда в поисках знакомой переносицы с бровями, но мужчин в кадре не предвиделось. И, хочешь не хочешь, пришлось смириться с тем, что скуластая глазастая пшеничноволосая колхозница, испуганно сверлящая его, Изместьева, своими зеленоватыми «брызгами», и есть та самая Акулина Доскина. Или тот самый Акулин Доскин? Или… Да какая, блин, разница?!

Проходя мимо каталки, на которой, словно пирожки, лежали запеленатые младенцы, он тотчас выхватил взглядом своего… Вернее, свою. Как её назвать? Девочка не виновата в том, что в тело её мамы вселился… другой дядя.

И ведь, что бы ни было до этого, что бы ни случилось после, но на сегодняшний момент ты, Изместьев, несёшь прямую ответственность за этот клочок жизни! Он, этот клочок, совершенно беззащитен!

Не втиснись в эту плоть ты, всё текло бы и развивалось обычным путём! Акулина заботилась бы, как могла, о своей дочери…

Урок генетики

Кстати, где она, настоящая Акулина, сейчас? Что с ней? Она не виновата, что чуть не умерла при родах. Куда ты её, Изместьев, вытеснил? Изверг! Сколько ещё жизней ты испохабишь?

– Доскина, к тебе муж пожаловал, – сунулась в палату санитарка. Как раз во время второго кормления. – Уже с утра отмечат, видать. Спущайся, давай, не гневи мужа-то! Он и так не в себе.

Странно, что смотрела санитарка при этих слова в его, Изместьева, сторону.

Будучи в состоянии ступора от обрушившихся на него впечатлений, тот никак не отреагировал. Подумаешь, пришли к кому-то. Эка невидаль!

Среагировала соседка по палате, лежавшая на скрипучей койке. Помахав перед носом пухлой рукой, поинтересовалась:

– Акуль, ты что? Не слышала? – Конкретизировала, зараза: – Федунок твой пришёл!

– Что не слышала? Кто пришёл? – встрепенулся Изместьев, буквально вырвав сосок из крохотных губок. – Какой ещё Федунок?

– А кто накануне как огня мужа боялся? – соседка, как была без халата, встала и, уперев руки в бока, ввела Аркадия в ступор своим обвисшим после родов животом. – Радостную весть сказать треба! Он кричал тебя в окно, пока ты в кабинете задумчивости рассиживалась. Ты ж всегда мчалась к нему, едва заслышав! А теперича что?

– А, Федуно-о-о-к… – нараспев протянула «Акулька» и вновь приложила к груди младенца. – Ну и… Подождёт.

Ни… чего с ним не случится. Не перело… мится поперёк себя, чай!

От Изместьева не укрылось, что губы, язык, весь речевой аппарата его нового организма активно сопротивляется сказанному. Будто он пытался высказаться на языке, которого никогда не слышал за свою жизнь. Как это называл Клойтцер? Генетическая память плоти? Кажется, так.

– Да ты что, родненькая, с ума съехала али как? – всплеснула руками худенькая девочка на кровати у окна. – Без мужика-то кому ты нужна? Куды пойдёшь с дитём-то? Кто тебя примет? Сирота ить!

– Вот-вот! – поддакнула толстушка с обвисшим животом. – А за дитём мы присмотрим, не волнуйся!

Закрывая за собой дверь палаты, Изместьев отчётливо услышал:

– Ой, бабоньки! А не подменили нам Акульку-то? Что стряслося с нею, как родила-то?

Голос принадлежал молоденькой – той, что у окна…

Бредя по мрачному коридору, Аркадий чувствовал на себе удивлённые взгляды. Да, женщины так не ходят, голову так не держат, всё по-другому, всё! Надобно учиться. И не один год. Фитнес, спа-процедуры, стилисты-визажисты… Что там ещё? До родов женщина ходила иначе. Правильно, у неё был большой живот, а сейчас – полегчало, вот она и начала бегать. Всё объяснимо, господа хорошие!

С этими мыслями она, в смысле Изместьев, вышел… вышла в холл, где сидели и негромко беседовали на допотопных скамьях несколько пар.

Улыбающуюся небритую физиономию среди них Акулина никак не выделила. А зря.

– Ты чо, кулёма! – услышал сзади и обернулся.

Устоять на ногах при том, что увидел, стоило немалых усилий.

Со скамьи поднялось и направилось к нему вразвалочку… к ней нечто овально-бесформенное и бородато-лоснящееся.

По мере приближения к Акулине, бомж образца середины восьмидесятых постепенно приобретал черты особи мужского пола, несколько недель пребывающей в состоянии запоя. Распростёртые в стороны крючковато-жилистые верхние конечности дополняли нехитрый «имидж».

– Ты чо, кулебяка, лят, забыла, как кормилец твой выглядит? Чо тебя мимо кассы-то несёт, ворвань? Я ить могу и к лешему тоби послать!

– Кто здесь ворвань? – поинтересовался Изместьев, изо всех сил стараясь придать голосу былую мужскую силу и глядя приближавшемуся «супругу» аккурат в худой подрагивающий кадык. – Ты с каких это радостей нажрался-то? В роддом заявился, не в прачечную! У-у, глаза бы мои на тебя не глядели!

Сказанное прервало траекторию движения пьяного «дяди Фёдора» подобно штанге, оказавшейся на пути летящего мяча. Он икнул, сильно потянул пещеристым носом воздух и, прищурившись, взглянул на супругу. Потом рявкнул:

– Ты кады научисси пацанов рожать?! А?! Я тебе чо говорил? Без сына не возвращайся! А ты? Опеть девку спроворила?!

С ужасом почувствовав, как от резкого гортанного крика супруга в трусы у него что-то выбежало, Изместьев сжал, как мог, непривычно худые ляжки и попытался взглянуть в мутные глаза бородача со всей оставшейся на тот момент у него смелостью.

Сидевшие в холле разом замолчали и упёрли взгляды в сторону Доскиных.

– Сам виноват! – пискляво выдавила хрупкая Акулина, отступая к стене под натиском пьяницы-мужа. – Струганул не того сперматозоида, а теперь пальцы веером! Кого зачал, куркуль, того и получи! Игрек-хромосома, слышал, небось? Так что учись сам пацанов делать, а мне нечего претензии предъявлять. Это завсегда от мужика зависит, понял! Элементарно, Ватсон!

У Фёдора от услышанного зашевелилась левая бровь. Он сграбастал жену за плечи, густо обдав сивушно-чесночным выхлопом:

– Ты чо тарабанишь, лярва?! Ишь, набралась тута всякой галиматьи! Я тя отучу, стервечина! Я те покажу такие хромые-сомы, сама до конца жизни хромать станешь!

Дальше всё помнилось с трудом: от перегара Акулина чуть не потеряла сознание. Чьи-то сильные руки оттащили пьяного супруга от побледневшей женщины. Крики, рычание, мат…

Творожный привкус ностальгии

Очнулась Акулина уже в палате. Вся в поту и с колотящимся сердцем. Возле кровати сидела врачиха, которую звали Василиса Павловна, с ваткой, пропитанной нашатырём и стаканом с зеленоватой жидкостью.

– И часто он так, Акуль? – прозвучало как-то отстранённо, словно касалось не её, а соседки.

Она и ответила, будто за соседку:

– Постоянно, как выпьет. А пьёт он почти каждый день. Ирод!

Как это получилось, Изместьев объяснить не мог. Сам он ответил или за него это сделал кто-то другой… Возможно, опять сработала генная память тела, в котором ему «посчастливилось» оказаться. Всё возможно.

– Да, не повезло тебе, пичужка! – вздохнула Василиса Павловна. Потом, взглянув по сторонам, неожиданно поинтересовалась: – А Кормилицы, это где?

– Кормилец! – криво усмехнулся, не совсем расслышав, Аркадий. – Ну, так что, раз кормилец, так и издеваться можно, значит? Можно и руку на меня поднимать? Алкаш чёртов!

– Я сейчас не о муже говорю, – улыбнулась полноватыми губами Василиса Павловна. – У тебя в истории написано, что живёшь ты в Кормилицах. Посёлок, родина твоя. Во всяком случае, так ты сама говорила до родов.

Изместьев почувствовал, как правое ухо начинает понемногу краснеть. К своему стыду, он тоже слышал о Кормилицах впервые. Интересно, а что ещё Акулина Доскина рассказывала доктору до родов? Хоть бы инструкцию краткую кто оставил: что говорить, кому, когда и как…

Надо было срочно спасать положение.

– Да какой посёлок! – выдохнула Акулина с не свойственным ей пренебрежением. – Так, полсотни дворов. Школа-восьмилетка, детский сад да магазин!

– А медицина как же? – профессионально обиделась коллега из прошлого. – Амбулатория должна быть или медпункт.

– Есть, конечно, куда ж ему деваться!

Они поболтали ещё о всякой ерунде, а потом докторица ушла, оставив Акулину наедине со своими невесёлыми мыслями.

Нет, жить с тем пьяным чудовищем, которое недавно наведывалось в роддом, никак было невозможно. Следовало срочно что-то предпринять, чтобы их с Федунком пути незамедлительно разошлись, и желательно – в диаметрально-противоположных направлениях. Ни о каком физическом сопротивлении речи не шло: в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань… Пусть она далеко не лань, но жить в условиях подобного деспотизма невыносимо. И компромиссов здесь быть не может.

Виноват ли он, доктор Изместьев, в том, что запрыгнул не в ту лодчонку? Пусть хилую и протекающую, но выбраться из которой нет никакой возможности? Причём запрыгнул, вытолкнув за борт настоящую владелицу. Где-то есть на земле посёлок Кормилицы, в котором дочь Акулины Доскиной с нетерпением ждёт возвращения с крохотной сестрёнкой из роддома мамы. На дворе ноябрь. Тёмные, скучные и бесконечные деревенские вечера… Разве ты, Аркадий, имеешь право обмануть ни в чём не виноватую девочку, которая вообще-то приходится тебе дочерью? Не говоря уж о той, которая только-только появилась на свет. Есть ли вообще выход из случившегося идиотизма?!

Как ни скверно было себе признаваться, но вернуться из родильного отделения Акулине предстояло именно… домой… к этому изуверу Федунку. И терпеть, терпеть… Во всяком случае, в начале. Такова женская доля, никуда не денешься. Хотя кошки в груди скребут ещё те!

У неё ни связей, ни денег. Её, деревенскую невзрачную бабёнку, никто не знает в городе. Она никому не нужна. Нужен хоть какой-то стартовый капитал.

После обеда Акулина удивила всех. Отказавшись идти на осмотр к Василисе Павловне, она заявила, что «доверяет» только докторам-мужчинам. У врачихи поначалу не нашлось слов, когда она услышала причину неявки Доскиной на осмотр.

– Я-то думала, это Федунок твой со сдвигом! – не без обиды в голосе выговаривала Василиса Павловна, расхаживая по процедурному кабинету перед застывшей на стуле Акулиной. – А сдвиг-то, выходит, у тебя, девушка! Первый раз у меня такой… ляпсус. Даже слов не найду с непривычки. Как тебе не стыдно?

– Извините, Василиса Павловна, – еле слышно произнесла родильница, опустив глаза в кафельный пол. – Я не хотела вас обидеть.

– Что – извините? Что – извините? – не могла успокоиться врачиха. – Чем я-то тебе не угодила?!

– Вы здесь ни при чём. Это сугубо моё, личное. Даже не заморачивайтесь по этому поводу…

Оставив докторшу в полном недоумении, Акулина покинула процедурный кабинет.

Акушеров-мужчин в роддоме, как назло, не оказалось, и родильницу-выпендрёжницу по распоряжению главврача отправили в женскую консультацию. Последняя находилась в двух километрах от роддома. «Спятившая» родильница нисколько не расстроилась, а даже наоборот, сказала, что ей полезно прогуляться и подышать свежим воздухом. Несмотря на дождливую погоду и отсутствие тёплой одежды и обуви. Даже данная в сопровождение санитарка ничуть её не смутила.

Санитарка, кстати, очень скоро «отстегнулась», юркнув в толпу на улице Ленина. Как потом выяснилось, в магазине «Хозтовары» продавали эмалированные тазы, «выбросили» товар, как привыкли объясняться горожане восьмидесятых. Санитарка в эту самую, растущую «на глазах», как лужа под давно не выгулянным бульдогом, очередь и «втесалась».

Акулина Доскина оказалась предоставленной самой себе, чем и не замедлила воспользоваться.

Холод она не чувствовала. Забытое давно, хранящееся в закоулках сознания, вдруг вспыхнуло ностальгическим пламенем. Аркадий готов был часами читать и перечитывать лозунги типа «Выше знамя социалистического соревнования!», «Слава КПСС!», «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи». Когда вокруг – ни одного коммерческого ларька, ни одного фешенебельного офиса или рекламного щита – это ли не счастье? А песни Юрия Антонова («Под крышей дома твоего»), Аллы Борисовны («Миллион алых роз»), «Машины времени» («Я пью до дна за тех, кто в море»), любимых Изместьевым итальянцев…

Он словно нырнул под воду, где ждал совершенно иной мир, бывший когда-то родным, и утерянный с течением времени навсегда.

Истинный приступ, почти припадок ностальгии Акулина ощутила, увидев кафешку «Ветерок» на углу улиц Большевистской и Куйбышева. Именно сюда они бегали на переменах в выпускном классе, чтобы зажевать сочник с творогом и запить его чёрным кофе. Ничего не было вкуснее этой нехитрой «комбинации».

И поняла, что не сможет продолжать путь, не ощутив почти забытого вкуса из своей школьной юности.

В старом замусранном кошельке удалось «наскрести» полтинник мелочью. Стоя в очереди, она пристально рассматривала герб Советского Союза на монетах, чем вызвала недоумение у школьников, норовивших полакомиться без очереди. Пацаны откровенно посмеивались над колхозницей, жевавшей с закрытыми глазами медленно и долго то, что они проглотили в считанные минуты и целиком. С её веснушчатого лица при этом не сходила улыбка.

Ничего в своей жизни Изместьев не пробовал вкуснее того недопечённого сочника с кофейным напитком! Счастье – то, что мы не ценим.

После кафешки, ощущая кисловатый творожный привкус, прошёл – или пора привыкать говорить: прошла! – ещё пару кварталов, купила на последние гроши свежий номер «Комсомолки». Вошла с газетой в один из проходных дворов, присела на одну из покрытых инеем скамеек и буквально впилась в строчки передовицы.

Завтра шестьдесят седьмая годовщина Великого Октября. Демонстрация, парад на Красной площади. Речь Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Константина Устиновича Черненко.

Жирные строчки плясали перед глазами, которые наполнялись слезами. Как быстро всё забылось, хотя было частью жизни, частью молодости! Попробовал бы он этого не знать в выпускном классе! Его бы, пожалуй, и не аттестовали!

– Выступит он, как же! – чей-то корявый палец едва не проткнул газету, которую пристально читала Акулина. – Ждите, не дождётесь!

– А что может помешать? – подняв глаза, Аркадий увидел перед собой невысокого рыжего очкарика неопределённого возраста.

– Милая девушка, есть такое понятие, которое пока в силу вашей молодости вам неведомо! – сцепив руки замком на груди, зашамкал рыжий собеседник. – Смертушка называется. Помереть может наш товарищ Генеральный. Астма у него. Рейган вон тоже не молодой, а держится молодцом… Не то, что наши покойнички. Дом престарелых, а не ЦК КПСС!

– Ничего, дядечка! – отчего-то решил поделиться жизненным опытом доктор Изместьев. – Потерпи до весны. Там такое начнётся!.. Перестройка называется. Уже следующей осенью центральное телевидение повеселеет, центральные газеты оживут. Ещё через год появятся умные и честные книги. «Дети Арбата» Рыбакова, «Жизнь и судьба» Гроссмана…

– Это ещё что за такое?! Вы откуда знаете?! Разве девушка должна интересоваться политикой? «Голос Америки» слушаете? – рыжий снял очки, разом как-то состарившись, осунувшись. И вдруг неожиданно спросил: – А вы не чувствуете смрад?

– Честно? – спросил Изместьев. И вдруг рассмеялся… женскими губами. – Нет! Я наоборот, надышаться этим воздухом не могу. Этим бальзамом моей юности. Не повторяется она, юность, понимаете?

– Недавно похоронили Андропова. Новый генсек тоже на ладан дышит, – продолжал рыжий «на автомате». Остановить его в этот момент, пожалуй, даже 100 грамм тротила не смогли бы. – Вояка Устинов увяз в Афганистане… Хотя нет! В Афганистане увязли наши парни, а министр обороны Устинов нежится в Москве! Люди ропщут, уже не оглядываясь на «стукачей»…

– В общем-то, вы правы, но… – вздохнул Изместьев, напрочь забыв, что недавно родил дочь и вообще-то направляется на осмотр к гинекологу. – Но я тут не за этим. Лично мне удалось избежать Афгана чудом. Родись я на пару лет раньше, то…

Он вскочил, не желая дальше продолжать разговор, но рыжий, растопырив руки, преградил дорогу:

– Наш «ограниченный контингент», похоже, воюет там сам за себя! Одна бессмыслица нагромождается на другую: зачем-то ввели зенитно-ракетную бригаду. Опомнились, начали выводить – опять бестолковщина: в тоннеле 16 солдат задохнулись от выхлопных газов собственной техники. Боюсь, скрыть это уже не удастся!

– Да вы антикоммунист, батенька! – диагностировала Акулина.

– Возможно. Привык, знаете ли, называть вещи своими именами. А вы… Всё равно! Даже если бы родились на три, на пять лет раньше, Афгана вам не видать, как собственных ушей! – ответил рыжий, быстро надел очки и затерялся в толпе сограждан.

… Хлеб по двадцать копеек, молоко по двадцать восемь, водка – три рубля шестьдесят две копейки – родная «русская», «столичная» и «пшеничная». Советский Союз, Совок, который доктор потерял вместе со всеми навсегда!..

Вот он, последний год «застоя». Все нарывы созрели, вот-вот лопнут. В моде словечки: «левак» – шабашник, «шабашка» – левая работа, «халтура» – плохо сделанная работа, «халтурка» – шабашка, которую можно сделать плохо.

Так ходил бы и смотрел по сторонам, пока не пришлось столкнуться с одноклассниками, которые, естественно, не могли узнать в образе деревенской невзрачной бабёнки его, Изместьева. Серёга Пичкалев, Вадян Алгозин, Лёха Исаков. Куда-то спешили с дипломатами, руками размахивали. По чистой случайности в толпе одноклассников не было его самого образца восемьдесят четвёртого года. Это был бы не то, что конфуз… Отрезвляющий удар ностальгии ниже пояса.

Припадок Великого Октября

Седой с жидкой клиновидной бородкой гинеколог был немало удивлён и польщён визитом на осмотр деревенской плоскогрудой барышни. Будучи подчёркнуто вежливым и чересчур словоохотливым, выдал кучу рекомендаций и советов, как ухаживать за сосками, как избежать мастита. И даже вопрос, в каком году тот закончил мединститут, ничуть не показался ему подозрительным. Дедушка посетовал на то, что пациенток у него бывает мало, поскольку девушки страдают ложными комплексами и предпочитают ходить к гинекологам-женщинам. На что Изместьев заверил, что отныне будет наблюдаться только у него.

О том, что он пережил во время осмотра небольшой шок, что ничего подобного в жизни не испытывал, Аркадий предусмотрительно умолчал. К своему мужскому стыду, к сорока годам сам доктор ни разу как пациент у уролога не был, хотя неоднократно рекомендовал пациентам-мужчинам после тридцати посетить специалиста.

На обратном пути был огромный соблазн завернуть в свой родной двор, но санитарка начала подозрительно присматриваться к странноватой родильнице, и визит к «родственникам» пришлось отложить.

Дальше было кормление, капельницы, пара уколов, гигиенические процедуры, ужин. Всё по расписанию.

Вечером Акулина Доскина удивила всех в очередной раз. Она оказалась единственной, кто согласился помочь медсёстрам в оформлении красного уголка к революционному празднику.

Красные ленточки, портреты членов ЦК и лично товарища Черненко никто до Акулины не вырезал так аккуратно и со слезами на глазах. На вопрос «Что ж ты плачешь, глупая?» родильница огорошила всех присутствующих: «Он помрёт скоро, жалко!» Минута глобального шока, последовавшая за этими словами, была такой зловещей, что у Изместьева зазвенело в ушах.

– Девочка! – неожиданно послышалось из предродовой палаты. – Да за такие слова можно угодить в места не столь отдалённые! Ты неверно понимаешь политику партии!

– Я знаю это лучше вас, господа… – выдал доктор из будущего. И – смутился: – Пардон, товарищи. Поэтому и не стесняюсь в выражениях. А может, я хочу в тюрьму…

Из предродовой послышалось шуршание, кряхтение, и через минуту оттуда выползла преклонных лет дама.

– Кто здесь смеет порочить членов ЦК? Тюрьму я могу быстро устроить! Небо в алмазах, камера два на три… Ишь, распустили тут вас!

Идейная дама оказалась отнюдь не в одиночестве. Вскоре рядом с ней нарисовалась совсем молодая курносая женщина в роговых очках. Акулине показалось, что даже её застиранный халат, на котором с трудом можно было различить не то лютики, не то васильки, выглядел весьма идейно.

– Лично я всем, что имею в жизни, обязана Великому Октябрю! Именно он открыл мне дорогу к знаниям! – затараторила очкастая «марксистка», словно рапортуя съезду партии о достижениях своей партячейки. – Разве могла бы я, девочка из глубинки, стать членом райкома, если бы не завоевания революции?

– Ну, и зачем тебе это членство? – подойдя к «марксистке» так близко, насколько позволяли приличия, Акулина быстро начала «вкручивать» той мозги. – Пойми, тебе другой член нужен! И вообще, смени пластинку! Буквально через пять лет КПСС втопчут в дерьмо! А уже через полгода грянет перестройка с разоблачением культа личности Сталина и застойной эпохи Брежнева. Советую капитально запастись водочкой… Бутылок сто закупить, пока это ещё есть в продаже. Через год её днём с огнём не сыщешь! Её величество трезвость нагрянет!

– Как всё запущено! – идейная оппонентка с «лютиками-васильками» вытащила из кармана платок, сняла очки и принялась старательно протирать их, близоруко щурясь на Изместьева. – Я гляжу, в вашем колхозе партийная работа ещё не на должном уровне! Это в какой деревне, простите, безобразие такое творится? Выпишусь, непременно поставлю вопрос…

Изместьев не нашёлся, что ответить, так как от резкого движения халат «оппонентки» распахнулся, и его прилипчивому «женскому» взгляду оказались доступны не только лютики-васильки.

Старуха тем временем доковыляла до «центра дискуссии». Резко развернув Акулину «на себя», она прервала процесс «созерцания».

– Что ты там несёшь? Что за сумасбродицу?! Сталина не трожь, мразь! Завтра за тобой придут, крошка! На нарах будешь свои песенки петь!

– Займись каким-нибудь бизнесом, изучи маркетинг, менеджмент, – не испугавшись, продолжала «колхозница из будущего». – Организуй какой-нибудь кооператив! По производству противозачаточных средств, к примеру. Это будет стратегически верно. Направь свои таланты в другое русло! Пойми, за такую информацию я, вообще-то, огромные бабки с тебя должна востребовать. А я – совершенно даром!

Услышав последние слова, старуха вдруг резко побледнела, набрала полную грудь воздуха и приготовилась ринуться в «последний и решительный», как вдруг у неё, откуда ни возьмись, сработал кашлевой рефлекс. Побледнев, она резко вывернула голову вбок и назад и затряслась, изо рта вырвался зычный всхрап.

Колхозница, выронив на стол ножницы, подскочила к эпилептичке, подхватила её и профессионально «подцепила» подбородок.

– Чтобы язык не запал, – по-деловому буркнула она застывшим женщинам. – При эпиприпадке это первое дело!

Когда идейную старуху увезли на каталке в палату, Акулине вдруг сделалось скучно. Она подошла к столику, взяла не до конца вырезанный портрет Генерального Секретаря, повертела его в руках, затем скомкала, сунула в карман и направилась в свою в палату. Вслед раздавались какие-то угрозы, но она никак на них не реагировала.

* * *

Аркадий не хотел себе признаться в том, что стал понемногу привыкать к телу и новым ощущениям. И, конечно, к крошке, периодически теребившей его набухшие соски. Слава Богу, молока хватило бы не только дочери, но и кому-нибудь ещё. На второй день Доскиной принесли молокоотсос и бутылочку для сцеженного молока. С большим трудом Изместьеву удалось получить первые капли.

Неумолимо приближался день выписки. Василиса Павловна как-то утром намекнула, что неплохо бы с мужем переговорить. Вышагивая по коридору, Акулина неожиданно замерла в нескольких шагах от туалета.

«А ведь мне придётся с этим извергом… Боже!»

При мысли о том, что рано или поздно предстоит разделить постель с пропойцей-мужем, кровь новоявленной Акулины отлила от головы, вызвав острое кислородное голодание жизненно-важных структур мозга.

Изместьев вновь очнулся лежащим на своей койке в палате. С той лишь разницей, что теперь над ним склонились доктора-анестезиологи.

– Может, в палату интенсивной терапии её? – прошелестело над головой подобно майскому ветерку в клейкой тополиной листве.

– Нет, только не в ПИТ! – хрипло отреагировал доктор Изместьев. – Мне уже скоро выписываться. Обыкновенный обморок от духоты, не более. Обещаю, больше не повторится!

– Вас, сударыня, никто не спрашивает! – сказал как отрезал тот, кто в этот момент измерял её давление. Широколобый, в роговой оправе и с греческим носом. – Откуда у вас медицинские познания? Нахваталась с бору по сосенке, а туда же, в профессионалы метим!

– Не «нахваталась», а учусь заочно в медакадемии, на лечфаке, – прошептала на одном дыхании «сударыня», вызвав замешательство в рядах эскулапов. – На днях фармакологию завалила. Собираюсь косметологом работать.

– У-у-у! Косметология… – широколобый поднял глаза к потолку, обнажив острый, отчего-то подрагивающий кадык. – А с какой это стати мединститут академией стал?

– Он ещё не стал, – пояснила «сударыня», приподнимаясь на локте. – А только ещё станет. В девяносто – каком – не помню – году.

Широколобый многозначительно взглянул на коллег, поднялся, и «когорта» в белых халатах покинула палату.

Распутица, прокол и Ободзинский

Если бы кто-нибудь сказал Изместьеву, что он, виляя бёдрами, будет ходить в видавшем виды халатике, сцеживать молоко из безволосых грудей и периодически растопыривать ноги в гинекологическом кресле, он бы не раздумывая вызвал психобригаду, чтобы упекли бедолагу до лучших времён в известном направлении.

Однако, возможности человеческой адаптации поистине безграничны, и очень скоро Акулина Доскина научилась благополучно фланировать по больничным коридорам, со знанием дела поддерживать любые «бабские» разговоры про сволочей-мужиков и даже иногда умудрялась «строить глазки» чужим мужьям, приезжавшим встречать своих ненаглядных с появившимися на свет младенцами.

Ещё новоявленная мамаша не могла нарадоваться аппетиту дочурки…

Самым сложным для Изместьева оказалось научиться застёгивать лифчик. При первой же попытке у него свело судорогой руку. Соседки по палате, как на бесплатное шоу, смотрели на то, как Акулина вертится на кровати, массажируя предплечье.

После этого случая доктор целые сутки вынужден был щадить «поражённую» конечность…

Задерживать Акулину Доскину в родильном отделении дольше положенного, разумеется, никто не собирался. Все анализы – у неё и у ребёнка – были в пределах нормы.

– Завтра домой, девочка! – обрадовала её Василиса Павловна во время обхода. – Сообщи своему Федунку, чтоб встретил хотя бы в трезвом виде.

– Угу! – буркнула в ответ Доскина. – А уж потом чтоб хлестал, да? Опосля, когда домой привезёт! Как же, дочь родилась! Чем не повод?

– Ну, ну, не утрируй! – задёргала головой врачиха. – Дальше уж… от тебя как от женщины зависит, как он станет себя вести. Есть случаи, когда появление младенца в доме действовало отрезвляюще на мужей. Если они и не бросают своих пагубных привычек, то, по крайней мере, ограничивают объём и частоту…

– Этот ограничит, жди! Как же!

Каким образом муженёк узнал о дате выписки, так и осталось для Изместьева тайной за семью печатями.

Серое ноябрьское утро не сулило ничего хорошего. Что касается вещей, то доктору весьма кстати вспомнилась поговорка: «Нищему собраться – только подпоясаться».

– Пора, Акулина Титовна! – не без радости сообщила санитарка, положив на тумбочку документы на новорождённую и выписку. – Благоверный твой уже копытом бьёт под окнами.

– Тверёзый хоть? – поинтересовалась родильница.

– Я не принюхивалась! – лаконичным был ответ.

Федунок, немногословный до неприличия, постриженный и причёсанный, неуклюже принял «на грудь» ребёнка. Кое-как устроив обеих «женщин» на заднем сиденье прокуренного крытого брезентухой «Уазика», коротко бросил водителю:

– Трогай, Ванюта!

И Акулина навсегда покинула отделение, в котором ей довелось пережить несколько самых критических дней в своей жизни.

В женской груди сразу же заклокотало: зачем, какого чёрта?! Все наиважнейшие события произойдут здесь, в городе! Осталось совсем немного времени до исторического выстрела пробкой от шампанского, а Аркадия понесло куда-то на периферию! Но как можно было оставить только что появившуюся на свет кроху один на один с этим нелюдем? Об этом даже речи быть не могло!

Сердце разрывалось, но Акулина ничего не могла поделать. Всему виной были, скорее всего, женские гормоны. Изместьев чувствовал, что психологически всё больше трансформируется в женщину. Как наваждение, женская сущность подчиняла его себе.

Несмотря на ароматы, витавшие в салоне, девчушка сразу же задремала на руках у матери. А мать даже приблизительно не могла представить, в каком направлении и сколько им предстоит ехать.

Косой моросящий дождь монотонно «бомбардировал» стёкла, проветрить салон не было никакой возможности. Мутило.

Хотя Изместьев осень всегда любил, сейчас вид облетевших перелесков и пожухлых полян не вызывал в душе особого трепета. Он чувствовал, что навсегда покидает точку приземления в этом времени, свою туманную пристань. И от этого было чертовски грустно.

Федунок время от времени поворачивался с переднего сиденья и подолгу глядел на жену и спящую дочь. На вопрос Акулины относительно странностей своего поведения ответил неохотно:

– Да вот, думаю, что с тобой сделали? В кого мне жену превратили? Ты не та, Акуля-косуля. Кулёма! Словно всё твоё выпотрошили начисто, а зашили совсем другое, не то совсем…

– Просто кое о чём задумалась, размышляла много, Федь, – глубокомысленно произнесла жена, избегая прямого взгляда на мужа. – Как мы жили до сих пор, Федь? Это ужас! Это немыслимо – как собаки, честное слово!

– Какие такие ещё собаки? – начал чесать за волосатым ухом Фёдор. – Ты это о чём бакланишь-то?

– Ну, всё грызлись, грызлись… А жизнь-то проходит, Федь! Её уже не вернёшь. Как этот дождь, как ветер. Дважды в одну реку…

Во взгляде мужа Акулина без труда уловила растущее беспокойство за своё состояние.

Нефтебуровые вышки, высоковольтные линии, колхозные поля, скотоводческие фермы тряслись за окнами подобно первым кадрам какого-нибудь фильма о трудовых буднях первой в мире страны победившего социализма, о тяжёлой судьбе и трудной любви приехавшего из столицы руководителя хозяйства. Не хватало только плывущих снизу вверх титров. Изместьеву казалось, что это фильм о нём, о его злоключениях, о его непутёвой, абсурдной жизни.

Где сейчас они: в начале пути? Посредине или в конце? Спрашивать Фёдора об этом смешно. Бедняга и так подозревает, что жену ему подменили. Знал бы он, насколько недалёк от истины.

Вскоре машина съехала с асфальтированной дороги на грунтовку. Федунок, звонко хрустнув пальцами, вдруг пробурчал:

– Ну, ничего! Я тебя живо вобрат перекую! Станешь, как шёлковая. Чай, не впервой. Ишь, хромые сомы какие-то придумала. Я тебе покажу, где эти сомы зимуют!

– А, может, не стоит? Перековывать-то? – робко заметила Акулина. – Вдруг кувалда треснет? Или, чего хорошего, отлетит куда-нибудь?

Он резко повернул к ней раскрасневшуюся физиономию:

– Ты, девка, не шуткуй! Если забыла, как я тебя воспитывал, могу напомнить!

– Так убей сразу! – незатейливо предложила супруга, пожимая плечами. – Зачем до дому вести? Бензин тратить? Давай прямо здесь, а? Придуши, как щенка новорождённого.

Фёдор оказался явно не готов к такому ответу. Растерянность нельзя было скрыть ни за звериным блеском глаз, ни за хрустом жилистых рук. Настоящая Акулина так никогда бы не сказала. Это Изместьев понял сразу, и решил использовать в дальнейшем. В его задачу не входила конспирация, ему плевать, «раскусят» его или нет. Надо было как-то приспосабливаться, как-то жить…

То, что проносилось за окнами, доктору было абсолютно незнакомо, он не понимал, куда его везли. Попроси его в тот момент хотя бы приблизительно определить, в каком направлении они движутся, не смог бы.

Наконец, возле указателя «Кормилицы» водитель резко свернул с дороги в колею, едва не опрокинув в кювет всю семью. До деревни оставалось около пяти километров бездорожья.

Дочурка, словно почувствовав приближение малой родины, проснулась, засопела, зачмокала губёшками. Акулина знала, что если через минуту она не получит «титю», то зайдётся глубоким рёвом.

Привычным движением освободив грудь, сосредоточилась на дочери, и не сразу заметила взгляда Фёдора. А когда заметила и оценила, было уже поздно. Никакой врачебной проницательности не понадобилось для того, чтобы прочитать откровенное кобелиное буйство истосковавшегося по корове «бычары».

Кстати, бык, сидевший за рулём, которого Федунок периодически «величал» Макарычем, поступил более благоразумно, воспользовавшись зеркалом заднего вида.

Что-либо менять не было никакой возможности; ребёнок вовсю сосал грудь, отрывать его не осмелилась бы ни одна мамаша. Хоть весь мир на неё засмотрись в этот момент!

Старый маломощный приёмник сквозь хрипы и шипение неожиданно «поймал» голос Валерия Ободзинского. «Эти глаза напротив» сейчас смотрели на кормящую Акулину, вернее – на её худосочную левую грудь из зеркала заднего вида. Жутковатый сюрреализм ситуации вызвал у неё улыбку, которую оборвал неожиданный хлопок.

– Борона, твою мать! – диагностировал Макарыч, нажимая на тормоз. – Везёт, как утопленникам!

Пока Фёдор с водителем, кроя друг друга семиэтажным матом, меняли колесо, Изместьеву вспомнилась кормящая Ольга. Савелий плохо сосал грудь, остатки молока приходилось сцеживать. Чтобы жена не мучилась, доктор частенько сам «припадал» к груди супруги. Тогда они оба смеялись над этим, сейчас всё показалось настолько трогательным и безвозвратно утраченным, что глаза Акулины наполнились слезами. Всё в прошлом, за дымкой времени.

– Ты чё, дура, ревёшь? – наполняя салон смрадом дешёвого табака, Федунок захлопнул дверцу. – Заменили уж, не разводи мокроту! Ща поедем! Макарыч отольёт тока. Хе, Кулёма!

Буксуя и рыча, «Уазик» преодолел остаток пути, и взор молодой мамаши смог зафиксировать редкий забор и первые кособокие избы. Облезлые бревенчатые стены, пожухлая ботва на чёрной земле, худая собака, справляющая нужду – такой встретили «Кормилицы» Акулину Доскину. Дым из труб слался низко-низко, что говорило о том, что непогода затянется.

«Вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой», – всплыли в разгорячённом мозгу школьные строчки, втиснутом волей судьбы в хрупкую женскую черепушку.

Аркадий попытался угадать, в какой избёнке ему предстоит доживать свои никчёмные годки, но водитель всё не останавливал, вёл машину на другой край деревни.

Жизнь за занавеской

Интересно, как оно должно его настигнуть, это пресловутое осознание себя женщиной? Как приступ бронхиальной астмы, когда бронхи становятся вдруг до обидного узкими и непроходимыми, и пока в них не брызнешь чего-нибудь расширяющего, не дают дышать полной грудью? Или как прилив во время климакса, когда лицо вдруг начинает гореть, словно в вену «воткнули» шприц хлористого кальция? Рассказал бы кто, прояснил ситуацию! Такого нет ни в учебниках, ни в интернете. Хотя какой интернет в доперестроечное время?!

Или, может – так, как сейчас, в машине, под испепеляющими взглядами двух изголодавшихся самцов? С оттенком отвращения и дурноты?

«Ты не чувствуешь, совсем никак не ощущаешь, что один из этих опухших от беспробудной пьянки гамадрилов твой, а другой – не твой. Нет никакой привязанности к этой особи, лишь отдалённо напоминающей человеческую. Во всяком случае, в жар точно не бросает. Может, это только пока, до первой ночи? Во-он в той покосившейся избёнке? О, это будет сказка, а не ночь!»

Дочурка ровно посапывала, когда её мать, как ни в чём не бывало, сцедила остатки молока в бутылочку и спрятала грудь. Потом несколько минут смотрела на спящее родное личико.

Кроме нечеловеческой боли, которую довелось испытать по прибытии в восьмидесятые, безусловно, главным открытием Изместьева было ощущение непонятного, необъяснимого чувства к этому крохотному клочку живой материи, к этой родственной душе.

Он не относил себя к особо сентиментальным и чувствительным натурам. В институте на кафедре токсикологии, когда преподаватель подвергал кошку воздействию боевого отравляющего вещества, и все девчонки группы не могли спокойно смотреть на предсмертные конвульсии животного, он не отворачивался, и в обморок не падал. Хотя, чего греха таить, смотреть было неприятно.

Отчего же теперь слёзы наворачиваются на глаза при виде этой чмокающей крошки?! Отчего ком подкатывает к горлу при виде красных галстуков и комсомольских значков, при забытых аккордах старых песен? Что изменилось, кроме тела?

Быстро сгущались сумерки. До Изместьева доносился лай собак, скрип колодезного ворота. Тут и там вспыхивали в вечерней хмари огоньки, звучала негромкая музыка. Оказаться в деревенской глуши образца середины восьмидесятых – об этом ли он мечтал, шагая в пропасть с шестнадцатого этажа в далёком отсюда две тысячи восьмом? Уму непостижимо!

– Не застудишь крохотулю? – поинтересовался Федунок, открывая дверцу жене и принимая от неё новорождённую. – Чай, не май месяц.

– А одеялко-то я зачем взяла? – по-стариковски прокряхтела Акулина, неожиданно с трудом выбираясь из салона. – Она у меня как у Христа за пазушкой!

Оглядевшись, Изместьев глубоко вздохнул. Подёрнутые инеем крыши, покосившиеся заборы и тротуар из трёх досок в сгустившихся сумерках выглядели страшно, как в чёрно-белой кинохронике его детства. В огородах тут и там чернела земля, кое-где горели костры, люди жгли ботву, «дожившую» до ноября.

Сказать, что изба, в которой Акулине предстояло вырастить обеих дочерей и, возможно, выдать их замуж, представляла из себя бесформенную лачугу, означало бы весьма поверхностно взглянуть на вещи. Аркадий не мог представить, что такие избы в принципе существуют.

На ветхом крыльце стояло нечто, закутанное в старую шаль. Скорее интуитивно, нежели фактически, Акулина поняла, что это её старшая дочь.

Никогда Аркадий не чувствовал своего сердца, ни разу в жизни не пользовался ни валидолом, ни нитроглицерином, а здесь неожиданно возникла острая потребность в лекарстве.

К своему стыду, Изместьев забыл поинтересоваться, когда была госпитализирована Акулина – при первых схватках или за несколько дней до родов? Сколько времени бедный ребёнок был предоставлен сам себе, парализованная свекровь – не в счёт.

Выписка лежала в хозяйственной сумке, но рыться в ней сейчас не пристало. Девочка во все глаза смотрела на свою маму, и сфальшивить в эту минуту Изместьев не имел права.

– Не урони дочь, Фёдор, – попросила она мужа и бросилась к крыльцу.

Девочка скинула с плеч шалюшку и прыгнула с крыльца навстречу.

Ему показалось, что они бежали по огороду навстречу друг другу целую вечность. Худенькое скуластое лицо с огромными чёрными глазами не казалось чужим. О нём он мечтал все свои никчёмные сорок лет жизни. Его он представлял в минуты отчаяния.

Вот кто ему нужен был – дочь! А вовсе не сын! Его родственная душа, которой так не хватало! Как он не догадался? Может, и жизнь по-другому бы сложилась.

Рухнув перед ребёнком на колени, Акулина стала целовать родное личико. Как она могла её оставить так надолго? Как?!

– Мамочка! Мамочка… Мамуля… – отрывочно влетало то в правое, то в левое ухо. – Где же ты была? Я так соскучилась! Ты больше не уедешь? Только не уезжай, мамочка, я прошу тебя, не уезжай! Мне так скучно, я соскучилась! Очень-очень!

– Родная моя, никуда я больше не уеду! – охрипшим, сбивающимся от волнения голосом отвечала мать, целуя и обнимая дочь.

– Ты говорила, что приедешь на следующий день…

– Я не знала, девочка моя, что так надолго! Я не могла знать! Я потом тебе всё объясню! У нас ещё будет много времени…

Внезапно дочь отстранилась от неё и опустила глаза:

– А где твой животик? Где мой братик? Ты привезла мне братика? Ты обещала братика! Как мы его назовём?

– Твой братик… Твоя сестричка… – кое-как подбирая нужные слова, отвечал Изместьев, – у папы на руках. Посмотри внимательно.

– Какая сестричка? – губки дочери мгновенно скривились. – Ты же обещала братика! Ты не помнишь, что ли? Где мой братик?..

Едва Акулина вошла с дочерью в дом, как в нос ударил резкий запах кислой капусты. Чуть позже поняла, что капуста здесь ни при чём, это был запах долго лежавшего грязного тела.

– Федун! Федун! – голос, поначалу не на шутку напугавший Изместьева и чем-то напомнивший Высоцкого, хрипел из глубины дома. – Куды ездил тако-долго? Кто тоби отпущал?

За выцветшей занавеской, в крохотной светёлке, напоминавшей келью, полусидела-полулежала на деревянной койке бледная, оплывшая, седая женщина. По блуждающему взгляду Изместьев догадался, что женщина слепа.

Свекровь догадалась по скрипу половиц, что кто-то к ней вошёл. Правая рука мгновенно описала круг в воздухе, едва не зацепив сноху за кофту:

– Это ты, Кулюшка? Вернулась, доченька! А дитятко где? Внучок мой где? Слава господу, дождалися. Кое-как дожили, слава богу. Как тяжко-то было…

– Это я, мама, я… – с трудом выдавил из себя Изместьев, без труда диагностировав у свекрови последствия геморрагического инсульта. – А внучка твоя у Феди на руках. Внучка у тебя, мама, ещё внучка.

– Ты! Мамой-то! Меня… Первый раз… – всхлипнув, прошептала свекровь, и по отвисшим щекам покатились крупные слёзы. – Доченька! Кулюшка моя! Дай, обниму тебя! Может, в последний раз…

Стараясь не дышать, Изместьев обнял зарыдавшую чужую женщину. В единственной «живой» руке свекрови при этом ощутил недюжинную силу, а взгляд наткнулся на медицинскую «утку» на широком подоконнике, прикрытую почему-то полотенцем. С уткой невозмутимо соседствовали фиалки, алоэ и герань. Интересно, кто за цветами ухаживает?

Ступая по скрипучим половицам обратно, Аркадий подумал, что не выдержит и нескольких дней проживания здесь – не то, что всю оставшуюся жизнь! Медицинский нюх, привыкший на вызовах к различным запахам, всё-таки яростно сопротивлялся витавшим по дому ароматам, то и дело провоцируя рвотный рефлекс.

Тем временем вслед из кельи звучало уже знакомое:

– Федун! Федун! – свекровь сердилась. – Ты пропал, чо ли? Сколько можно тебя ждать?

– Чо тебе, старая? – огрызнулся Фёдор, едва только шагнул через порог. – Дня прожить не можешь! Прекрасно знашь, куды я уехал. Хватит гундеть без продыха!

– Кумушки-то второй день нет, прости-господи! – в келье раздались рыдания. – Сгинула кормилица-то наша! Как вчерась утром ушла, так и… А я что сделаю?

– Ты куды смотрела, старая?! – зарычал Федун, едва не бросив ребёнка на пол. – Кто пас их вчера?

– Дык Митрофан, язви его в дышло! – по-сапожному выразилась свекровь. И вновь запричитала: – Остались без молочка мы!..

– Ты с ним говорила? – рычал Фёдор. – Говорила, я спрашиваю?

Новорождённая от кабаньего рыка, понятное дело, проснулась и заголосила на всю избу.

– Погодите, погодите! – Акулина вместе с ребёнком решила взять инициативу в свои руки. – Это что же, значит? Ты, куманёк, ещё вчерась куда-то слинял, сутки где-то барахтался, а коровка, стал быть, исчезла? На маму нечего орать, сам виноват! Гамадрил небритый!

Фёдор начал бешено вращать глазами и глубоко дышать.

– Эт тя не дёргает! – голос единственного мужчины в доме едва не сорвался на откровенный визг. – Может, ты и зарабатывать начнёшь, кикимора, а? И семью кормить? Что молчишь?

– Может, и начну! И зарабатывать, и кормить! И тебя, жидормота, не спрошу!

Если Изместьеву «вожжа попадала под хвост», то достать её оттуда было чрезвычайно трудно. Качая дочурку, он внимательно осматривал интерьер дома, и с каждым взглядом всё более убеждался, что жить в подобной обстановке никак нельзя.

– Мамочка, не ругайтеся, – умоляла родителей старшая дочь.

– Вы бы перестали матюкаться, а сходили на Будыкино болото! Сдаётся мне, тама Кумушка-то наша, – отрезвляющая фраза раздалась из-за занавески в тот момент, когда Акулина собралась покинуть ненавистную избу раз и навсегда.

– И то верно! – внезапно остыл муженёк. – Разобраться всегда успеем. Сейчас на скору руку перекусим – и в путь-дорожку. А там видно будет…

«На скору руку» означало – смешать варёную картошку с вонючим «постным» маслом, обильно приправить луком, солью и под мутную «самогоночку» смачно отправлять в рот ком за комом. Причём кто из родственников – муж или свекровь? – преуспел в самогоне больше, Акулина так сразу и не определила.

Она готова была приготовить что-нибудь и посущественней, да не нашлось в избе других продуктов. Пить самогон наотрез отказалась, поскольку являлась уже кормящей матерью.

Опёнок на пне

Почему их всегда бывает двое? Не трое, не одна? На этот раз явились в виде бобрих, совсем как в рекламе зубной пасты. Впрочем, Ольга сама их нарисовала. Зачем? Лекция по пиар-текстам, за которую пришлось заплатить нешуточные «бабки», всякие там пресс-киты и байнлайнеры, – всё оказалось повторением пройденного, хорошо забытым старым. Чтобы не задремать от скуки, Ольга и решила порисовать.

В какой-то момент показалось, что нарисованные звери начали жить своей жизнью. Первая бобриха – та, что покрупней получилась, с голливудскими зубами, уперев лапы в бока, выговаривала своему создателю:

«Ты сама давно уже ниже уровня асфальта! Вывалилась из гнезда, пробила асфальт, и теперь наблюдаешь за происходящим сверху. Дегенератка! Под западных актрис решила косить? Ежели бы тебе Павлик намекнул на адюльтер, устояла бы? То-то же! Ты порочна! Подыскиваешь оправдания, дескать, ситуация невыносимая. Измена есть измена, её не отмыть никаким чистящим средством, никогда в жизни! Захотелось инъекции свежего мужского нектара? Так признайся прямо, не подыскивай всякие формулировки!»

Вторая, больше похожая на крысу, чем на бобриху, костлявая и взъерошенная, словно только что понастроила хаток на ближайших реках всем своим родственникам, заступалась:

«Один раз живём, хозяйка! Потому и хочется вкусить и мяконького-запашистого, и чёрствого-вонючего. Не стоит себя насиловать, прислушайся к себе, и поступай, как нашепчут гормоны. Анна Каренина – не твоя героиня, не стоит и равняться. Авторитетов здесь нет, а потому загляни внутрь себя, пошукай там и поступи в соответствии с тем, что найдёшь. Ты – такая, как есть, такою на свет родилась. Не сопротивляйся!»

Первая, упитанная, представительная, словно преподаватель за трибуной, была невозмутима и последовательна:

«Аленевская – не оправдание! Мало ли, что там наплела гинеколог! И мужу ты не отомстишь, если отдашься Павлу. Вижу, хочется тебе, колется вовсю. Только у мужиков совсем иная природа, у них это – гордость, донжуанство, выпендрёж перед сверстниками и коллегами. У баб это – чистейшей воды её величество похоть. Тебя не поймут. И клеймо на всю жизнь!»

Крысоподобная, взвалив на себя обязанности адвоката, не особо стеснялась в выражениях:

«Кого-то возбуждает волосатость, кого-то запахи, кого-то татуировки с пирсингом. Кто-то любит в постели, кто-то – на бильярдном столе, чтоб шары по зелёному сукну тудыть-сюдыть… Да мало ли в нас заморочек всяких! Не надо париться по данному поводу. Тебя явно тянет к запретному, хозяйка! Не сопротивляйся своей сути. Получай свой земной кайф, его не так уж много отведено. Интуитивно следуй за телом, куда оно приведёт… К Павлу, так к Павлу… А может, ещё к кому?»

Бобриха, что под первым номером, вдруг замахала лапами:

«Не будем уходить в сторону от темы! Ишь, до чего договорилась! Прислушиваться к телу, ну-ну! Это же проще простого, здесь мозгов не надо. Тело приведёт лишь к одному: примитивному траханью! И будешь ты похотливой сучкой, не более. Сегодня – Павел, завтра – Ибрагим, послезавтра – Чингиз… И – по рукам, красавица, по чужим постелям! Один захочет так, другой – эдак, один подмылся, другой – нет. Вперёд, залётная! Тебя – как рыбу к пивку!»

И тут они полезли в драку. Ольга никогда не была свидетельницей бобровых сражений. И дерутся ли они вообще, не знала. Эти животные всегда казались ей миролюбивыми существами.

Толстая и зубастая, которую Ольга назвала прокуроршей, наваливалась всей массой на адвокатшу, но костлявая умудрилась выскользнуть. Её крысиные повадки помогали атаковать. Шерсть в разные стороны летела клочьями.

Оглянувшись, Ольга хмыкнула; она не заметила – лекция закончилась, все разошлись. В раздевалке Корпоративного Университета, где слушала курс, кроме её плаща ничьей одежды не было.

Выйдя на сентябрьское солнце, зажмурилась. В мире царствовало бабье лето, на курортах – бархатные сезоны, а ей мерещились какие-то бобрихи!

– Окопалась ты, Ольк! – любила повторять ей Инна Вараксина, подруга и коллега. – Всё вглубь стремишься, а надо бы над суетой взлететь. Смени направление движения! Поменяй вектор!

Она вдруг поймала себя на том, что побаивается идти домой. Вдруг Аркадий вернулся? Как они будут смотреть друг другу в глаза? Наверняка он провёл это время с Аленевской, хотя… Полной уверенности не было. А к банкирше она ни под каким предлогом не пойдёт… Что же делать? Без Аркадия она жить не умеет…

Ольга вошла в тёмный подъезд, лифт не работал. Где-то на четвёртом этаже сердце начало колотиться в висках, но останавливаться не стала. Ей всего тридцать восемь, сердце должно быть здоровым, выдержит. А то, что колотится – так это нервы.

Тишина квартиры обняла тополиным пухом – мягко и противно.

Закрыв за собой дверь, Ольга постояла в прихожей какое-то время. Вспомнились отчего-то счастливые дни, когда они с Аркадием и шестилетним Савелием после мытарств по коммуналкам въехали, наконец, сюда. Сколько длилось счастье: годы, месяцы? Или подобие счастья? Но какая разница? Оно было – это главное, остальное – детали.

С каким энтузиазмом она тогда начала обустраивать гнездо! Мыла, чистила, штукатурила, оклеивала… Голова шла кругом. Какие планы строили с Аркадием! Где они сейчас? Что от планов этих осталось? Надеяться, что всё вернётся, хотя бы десятая часть – верх наивности.

Сейчас квартира пуста, в ней холодно и неуютно. Интересно, дома ли сын?

Скинув туфли, Ольга босиком направилась в комнату Савелия. Неделю назад, на этих квадратных метрах разыгралось такое!.. С тех пор она мужа и не видела. Аленевская наверняка видит, а Ольга, законная супруга, – нет.

Как ни странно, Савелий был у себя, спокойно спал на тахте. Ольга услышала равномерное посапывание. Одеяло сбилось к стене, обнажив худые коленки. Здорово, когда сын дома! Это счастье… Почти.

Что тебе снится, крейсер «Аврора»? Когда-то любимая поговорка Ольги, любимая песня сына в детстве… Сейчас кроме виноватой улыбки слова детской песенки ничего не вызвали. Детство Савелия давно кончилось, кораблики уплыли. С ними всё остальное.

Экран монитора мерцал в полумраке подобно волшебному зеркалу. Аркадий не раз повторял, что от компьютерной зависимости вылечить намного легче, нежели от наркотической, и родители не препятствовали углублению Савелия в интернет. Родительская любовь подобна кроту в своей прозорливости…

Савелий вдруг улыбнулся во сне и зачмокал губами. Совсем как в младенчестве. У Ольги увлажнились глаза. Она на цыпочках подошла к тахте, опустилась на колени и осторожно чмокнула сына в щёку.

Молитва на болоте

Не раз и не два во время «трапезы» Изместьев ловил на себе внимательный, изучающий взгляд старшей дочери. Девочка не могла не заметить перемены, произошедшей в матери. Новорождённая тем временем мирно посапывала на старом сундуке, переоборудованном под импровизированную кроватку.

Оказывается, и в таких «непривычных» условиях можно было как-то жить. Не знай Изместьев, как оно бывает по-цивильному, так и этим бы, вероятно, довольствовался. Но беда была в том, что он знал другую жизнь. Знал, но не ценил! Сбежал от неё, как чёрт от ладана. И что теперь? Что нового нашёл, что обрёл?

– Ты портянки наматывать как – забыла?! – «огорошил» её пьяный голос благоверного, когда она тщетно пыталась справиться с «ароматными» задубевшими тряпками, которые никак не желали наматываться на её миниатюрные стопы. – Я ж тебе объяснял столько раз, кулёма!

В огромных болотных сапогах Акулина двигалась за Федунком след в след. Муж выломал огромную жердь и, подобно флагману советского судостроения – ледоколу «Сибирь», прокладывал путь следовавшему за ним по болотистой местности каравану судов в лице законной супруги. Сапоги то и дело норовили увязнуть, соскочить с ноги.

– Чёрт бы побрал!.. – отрывочно долетало до Акулины. – Живём, как на выселках! Болота, комары!.. Тут и сдохнуть-то по-человечески не выйдет! Сгниёшь в трясине, сожрёт скотина кака-нибудь!.. Скока можно?!

В голове Изместьева гнездилась куча вопросов, но задавать их он не имел права: Акулина Титовна в этих местах родилась, выросла, и родину должна знать как свои пять пальцев. Леса, косогоры, перелески. И топкие болота. Родину не выбирают.

Стыдно признаться, но Акулине до сих пор было неизвестно имя старшей дочери. Шатаясь от усталости и головокружения, старалась не отстать от мужа. Она ещё надеялась в «неформальной обстановке» выяснить некоторые ответы, без знания которых дальше невозможно было выдавать себя за Акулину Доскину.

– А в город перебраться не хошь? – первый провокационный вопрос получился вполне естественным, но муж Акулины неожиданно замер между двух кочек и тут же провалился по пояс в вонючую жижу.

После этого Федунок так посмотрел на жену, так потом рванул вперёд, словно сзади была не безобидная супруга, а оборотень с горящими глазами.

Акулину хлестали по лицу ветки, ей недоставало воздуха, но очень боялась отстать, и поэтому «хлюпала» за «супругом» из последних сил. Лишь изредка различая перед собой могучую спину Фёдора. Их окружала почти полная темень.

– Сдурела баба, чо ли, совсем заклинило? – бубнил себе под нос «чавкающий» впереди «Сусанин». – Чо у вас там – ну, в организме вашем происходит, что опосля родов дурами становитесь? Мозги вытекают, чо ли? Дак ежели вытекают, то человек сдохнуть, вроде как, должен. Какой город? Сама посуди, какой, к лешему, город?! Кому мы тама нужны-то? Разве что грузчиком в магазине?

– Почему, Федь? – Изместьев старался изо всех сил придать голосу наивнейшую из интонаций. – Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. У тебя дети, их двое теперь, об их будущем думать надо. Или ты не отец? Подумай…

– А чо думать-то? Нинка, эвон, в школу не пошла! Хотя семь лет давно тяпнуло. Не в чем. А ты говоришь – город! Город… В городе мы совсем страшилами будем. В деревне-то ладноть…

– А с ней кто-то занимается сейчас? С Ниной? – вырвалось неосторожно у Акулины.

Фёдор выругался, сплюнул:

– Дак ты и занимаешься! Забыла, кулёма? Ты, случаем, вместе с дитём мозги свои не родила?

Акулина ненадолго задумалась, чуть приотстав от мужа: дочь зовут Нина, и она обязательно наверстает всё пропущенное в школе, весь материал, к тому же этот факт можно использовать для поездки в город. Только как?

Очень скоро сапоги промокли, а ноги закоченели. Она совершенно не ориентировалась, куда надо идти, чтобы вернуться. Оставь её Фёдор в этот момент, сгинула бы как пить дать.

Примерно через полчаса их «путешествия» Федунок начал кричать корову. В его полупьяных гортанных выкриках Акулина впервые для себя уловила отчаяние.

– Кумушка, где же ты? Ау-у-у-у! На кого ты нас оставила? Отзови-и-ись! Кумушка-а-а-а!

Акулина не кричала, чем вызывала ещё большее раздражение мужа. Она понимала, что по идее должна была больше Фёдора переживать по поводу исчезновения коровы, она – хозяйка, хранительница очага. Но – увы! Она – плохая актриса, при столь мощном потоке новых впечатлений ей просто не удавалось «соответствовать». Тем более – вымотавшись, промокнув и замёрзнув.

Фёдор, разогретый самогонкой, казалось, совсем не чувствовал холода.

– Кума-а-а-а-а! Кума-а-а-а!

Эхо разносило по болоту пьяные крики, но в ответ раздавалось лишь «чавканье» болотной жижи под сапогами да треск сломанных веток.

Порой ей казалось, что перед ней не Федунок, а баба в фуфайке и в сапогах. До слуха Акулины доносился натуральный заунывный плач супруга:

– Куды ж ты подевалась, сердешная?! На кого ты нас покинула?! Как мы теперича жить станем? Нас ведь больше стало, молокососов-то, вернися, Кумушка! Молю-умоляю тебя… Пусть плохо я тебя доил, кормил хреново… Так ить супружница моя в роддому была, дитё на свет производила! Понять ты должна… Шо от меня, от мужика-то ждать? Дурака стоеросового. Как могу уж, как умею, так и ухаживал… Обиделась ты, видать… У моей-то дуры молока как для первой, для Нинки, значитца, не было, так и вторую выкормить не сумеет, мало молока в грудях-то! Вся усохшая какая-то она у меня, не годится для кормёжки-то! Прости ты меня, Кумушка, ирода несносного! Не бросай нас, отзовися, прошу тебя! Ради Бога, прошу, умоляю! Грешен, пьяным вдрызг заваливался, ну и пинал иной раз… Неумеючи за дойки-то дёргал… Не нравилося тебе… Дак чо с пьяного-то возьмёшь! Прости, Кумушка, прости, голубушка, не оставляй, прошу тебя!

То ли от услышанного, то ли от пронизывающего ветра, Акулину сильно зазнобило. Жалобный скулёж Федунка подобно скрежету ножа по сковородке выводил из себя, портянки в болотниках сбились, грубая материя мозолила пятки. Сами сапоги то и дело норовили соскочить с ног и остаться в трясине.

В такой близости от сумасшествия Изместьев не бывал ещё ни разу в жизни. Как ему при этом хватило сил добраться до дому, осталось загадкой из разряда неразрешимых.

Найти корову в тот вечер им было не суждено. И хотя Акулина ненавязчиво узнала, что дочурку старшую зовут Ниной, а свекровь – Зинаидой Порфирьевной, что Фёдор работает скотником на ферме, а Акулина – там же дояркой, победительницей себя не чувствовала. К тому же простудилась.

К ночи повысилась температура и заболела правая грудь. Головная боль нарастала, во рту пересохло. Но ни озноб супруги, ни её лихорадка не остановили похоти истосковавшегося по телу жены Фёдора. Безрезультатность поисков коровы его, казалось, не смущала.

– Ну шо, Кумушку не вернёшь, видать! Едрёна ветошь…

Интонация, с которой муженёк произнёс ругательство, Акулине не понравилась. Блеск в его глазах объяснялся отнюдь не только принятым алкоголем и вечерней прогулкой по ноябрьским болотам.

– Ну ничё, ща запарим баньку!

– Какую баньку, сдурел? – вздрогнула Акулина, с трудом соображая из-за слабости и озноба. – Полпервого ночи на дворе!

– А тебе чо, завтра на ферму ни свет ни заря? – масляно зыркая на впавший живот жены, промурлыкал Фёдор. – Дрыхни, сколько влезет.

– Да? А есть завтра с утра что будешь? – ехидно поинтересовалась Акулина, с трудом поднимая ведро с водой и наливая воду в кастрюлю. – Зубы на полку?

– Слышь, Кульк… – Фёдор почесал волосатую грудь и сладко потянулся. – А пельмешков из редечки пошто не настряпать? Эх, люблю я редьку! Такая прыть с неё!

Догадка настигла Изместьева подобно разряду оргазма, не так уж часто испытываемого им в прошлой жизни. Этого «кабанидзе» не удержать! Долгие месяцы, глядя на беременную жену, страдающий Федун обнадёживал, согревал себя мыслью, что вот родит благоверная, станет стройной и желанной, и вот тогда!.. Отметелимся за все долгие ночи воздержания по полной! От души!

Вот тебе, доктор, объяснение вожделенных взглядов, похотливого румянца и сальных шуточек. Вспомни, Изместьев, себя в далёком девяностом, когда Ольга ходила с Савелием… Так что готовься, милок…

Если Федунка не остановить чем-то навроде осинового кола, ночь обещает быть покруче первой брачной. В первую брачную толком ничего не умеешь, боишься, что не получится. А сегодня – уже знакомый сладкий плод, долгое время бывший запретным. Да он набросится как леопард на косулю и будет всю ночь «утюжить». А у неё кроме начинающегося мастита куча послеродовых проблем; там ничего не зажило, всё болит, стреляет в промежность. Вот жизня!

Вид супружеского ложа вызвал в пересохшем рту Акулины хинный привкус: деревянные полутораспальные нары с полосатым матрацем стандартной ширины. Жаркие пьяные «хватки» Федунка за тощие Акулинины ягодицы рождали инстинктивное желание въехать костистым коленом в мужнин пах как можно глубже.

Отомстит Иуда! Не в тот же миг, так часом позже, за всё отомстит!

Хочешь, не хочешь, матушка, а переспать с иродом, исполнить долг супружеский придётся. Кому какое дело, как ты себя чувствуешь, кем была в другой жизни и с какой целью наведалась в эту? Раз наведалась – терпи.

Укладывая спать старшую дочь, Акулина еле держалась на ногах. После того, как родители вернулись с болота, Нина ни на шаг не отставала от матери. Будь её воля, она обняла бы за талию, и так бы стояла до утра – страшно соскучилась. Так и ходили по избе, обнявшись. Пару раз девочка задела больную грудь, отчего Акулина едва не свалилась в обморок.

– Мама, а сестрёнка моя как родилась, расскажи, а? – заглядывала в глаза Изместьеву Нина. – Только не надо про аиста или про капусту. Я не верю в эти сказки.

– Какой ты хочешь услышать ответ? Может, ты уже знаешь? – загадочно отвечал Аркадий женским голосом, расплетая Нине косички.

– Я хочу услышать правду. Вот. Я знаю, она в животике у тебя была, а потом её оттуда достали. Доктора вынули. Только вот как?

– Подрастёшь, тогда и услышишь, – внезапно вклинилась в их диалог свекровь из-за занавески. – А пока тебе, Нинка, рано знать это. Поняла?

Пробурчав что-то ещё, свекровь сковырнулась на бок и шумно захрапела.

От Акулины не ускользнуло, как напряглась девочка, как ещё крепче прижалась к ней хрупким тельцем. Да…

Акулина отвела дочь в другую комнатёшку, затем вернулась. Отодвинув занавеску, схватила с узкой тумбочки флакончик с клофелином, отвинтила крышку, отсыпала себе в ладонь с десяток крохотных таблеток, остальное вернула на место.

За ужином ей удалось растворить в кружке мужа три таблетки. Не притронувшись к пище, кое-как досидела до конца. Федунок, видя, что супруга с трудом держится на ногах, проводил её до кровати, тут же сам свалился на пол и захрапел.

Что было дальше, сохранилось в памяти Изместьева смутно и отрывочно. Распирающая боль в молочной железе, нестерпимая жажда, сотрясающий озноб, туман перед глазами сменялись кратковременными просветлениями. Чувство времени пропало, тянулся один бесконечный вечер.

По скрипу снега на валенках входящего с улицы мужа Акулина поняла, что наступает зима.

Во время очередного просветления Федунок накинулся на жену с ругательствами:

– Ты што меня, едрёна ветошь, перед фельдшером позоришь? Давеча пришёл, вызвал я его, чтоб тебя, значитца, спасать, а ты, аки савраска, по дому леташь, полы драишь, посуду в тазу шворишь! Никакой у тебя температуры, ни жару, ни хвори – ничегошеньки нету. Ну, он меня за дурака и принял! Пьёшь, говорит, ты Фёдор, лишку, вот и блазнит тебе всяка нечисть, значитца. А кака-така нечисть, ежли ты в жару вона вся, аки сковородка. Так и скопытиться недолго ведь!

Лунообразная физиономия Федунка плавала на фоне потолочных досок подобно сдувающемуся первомайскому шарику. Разноцветные круги перед глазами Акулины затеяли хоровод, как в калейдоскопе. Шарик Федунка никак не мог встроиться в общее «празднество» и потому плавал отдельно.

– А Кумушка нашлась? – кое-как выдохнула Акулина и тут же закашлялась.

– Да што с тобой, баба?! – засуетился, забегал вокруг неё муж. – Я ить её зарезал! Как токмо тебя в роддом увёз, так мы её с мужиками и приговорили. Кто ж её доить-то будет? Без тебя-то? А? Ты у нас одна доярка в доме, я не силён в энтом деле.

Акулина почувствовала, как в голове словно заработал водяной насос, и перепонки начало выпирать наружу. Ещё немного, и они порвутся.

– Кого тогда мы с тобой искали вчера? Почти всю ночь?!

– Что ты городишь, Кульк? Каку таку ночь? Ты ужо пошти неделю температуришь. А мы с мужиками пировали вчера, не в состоянии я был. Зарядилися надолго. Кому ж охота в таку непогоду по лесу шнырять и искать невесть чо? Я ишо не совсем из ума выжил! Тута, – Федунок поставил себе сочный щелбан в темечко, – ишо осталося мозгов-то. Не дом советов, конечно, но ишо маракую!

Она вновь закрыла глаза, едва не задохнувшись от мужниного перегара. Что происходит? Мало того, что Клойтцер забросил доктора в самую, что ни на есть прогнившую глубинку, так ещё и одну за другой галлюцинации посылает. Кончать жизнь выжившей из ума колхозницей – ох, как не хотелось!

– А мясо Кумушки где? – прохрипела, задыхаясь, Акулина.

– Ну, там есть кое-што… – смутившись, вздохнул супруг. – Осталося. Ишь ли, я Еремеечу был должен с лета. Он давно мне намекал.

– Пропили, небось! – заревела в голос жена. – Так и скажи. Дочери маленькие, а он пьёт! Пьянь! Стервец, алкаш долбаный! Ну, я выздоровлю, доберусь!

– Кто ж тебя и дочерей твоих кормит? Ты день работашь, да неделю в бреду меташься. Кто тебя разберёт? Не знаю, что с тобой после роддома энтого…

Акулина ощутила нестерпимое желание стать легче воздуха, вылететь в трубу вместе с дымом, исчезнуть как угодно и куда угодно, лишь бы не влачить дальше эту чужую непонятную жизнь, не метаться в ознобе, не видеть эту мерзкую рожу, не вдыхать эти запахи… Может, выпить уксусную эссенцию, повеситься в сенях, пока Федунка нет дома, или уйти в ноябрьскую непогодь подальше в лес, и там уснуть навеки? Только бы не жить так – забытой всеми, вдали от родного дома, семьи, работы…

Часть вторая

Сумерки настоящего

За ЧАС до катастрофы

Куда он мог деться? Евдокия чётко видела пассажира с местом 4L в эконом-классе. Интересный голубоглазый брюнет с вьющимися волосами, в костюме стального цвета и с ноутбуком. Стюардессы уже привыкли к подобным «букам» – именно так они называли между собой ушедшую с головой в компьютер бизнес-элиту современности. «Букам» не было никакого дела до того, где они сидят: в аэропорту, в самолёте или в постели с любимой женщиной. Для них вообще нет ничего важней котировок валют, цен на нефть, индексов ММВБ и прочей «галиматьи»!

Правда, и приставучих болтунов Евдокия терпеть не могла. Тех, для которых не заговорить с мимо «фланирующей» девушкой означало никак не меньше, чем «облажаться по полной».

Тот самый парень с билетом на место 4L Евдокии показался приятным исключением из тех и из других. Только где же он? Она не могла ошибиться, он садился на борт, но потом… куда-то исчез.

Девушка специально совершила «вояж» из конца в конец самолёта, но голубоглазого нигде не обнаружила. Автоматически нарезая ломтиками лимон, готовя коктейли, Евдокия терялась в догадках. Она то и дело выглядывала из своего отсека, «простреливала» глазами салон, с каждым разом убеждаясь, что место 4L пустует. Несложно было догадаться, что и в туалете молодого человека быть не должно.

Череду её сомнений бесцеремонно прервал Игорь Павлович, командир корабля. Внезапно оказавшись за её спиной, он вдруг схватил её за талию и отодвинул в сторону.

От неожиданности Евдокия вскрикнула, чего стюардессе делать не рекомендуется ни при каких обстоятельствах.

«Палыч» тем временем открыл холодильник и вытащил оттуда фляжку с коньяком. Сделав глотков пять-шесть, смачно крякнул и глубоко вдохнул. Только теперь девушка разглядела крупные капли пота на его лбу. В таком виде командир перед ней ещё ни разу не появлялся.

– Если сядем нынче, я свечку поставлю, – невнятно прошепелявил «главный». – Такого не припомню!.. Может, нагрешил где? Или ты нагрешила, красавица, признавайся!

От интонации командирского голоса Евдокия почувствовала неприятный холодок между лопатками.

– Что случилось, Игорь Павлович? – осторожно поинтересовалась она, но «главный» словно не слышал её.

– Дикость какая-то! – только спустя пару минут сообщил он более внятно и вновь приложился к фляжке. – В девяносто пятом оставил жену с ребёнком. Так ведь алименты исправно платил. Всё выплатил – до последнего. Что там ещё?

В этот миг самолёт тряхнуло так, что у Евдокии заложило уши и замерло сердце.

– О господи! – запричитала девушка. – Игорь Павлович, скажите, что случилось?

– Три года назад продал машину, налоги не заплатил. Никто не хватился, но… разве это грех? – продолжал оправдываться Палыч, разговаривая сам с собой, не забывая отхлёбывать из фляжки коньяк. – Какой это грех? Неужто за это?! В детстве, помнится, кошку сожгли с пацанами… Так с тех пор уж лет тридцать как… Господи! Ну неужели?!

Командира трясло. Евдокия видела, как он прикусил себя язык и даже не обратил на это внимания.

– Да что случилось?! – почти прокричала она. – Объясните же толком!

После этого крика командир заметил её присутствие. Сначала сморщился, как от зубной боли, затем, вытаращив глаза, поманил за собой в кабину пилотов.

– Спрашиваешь, что случилось? Сейчас всё сама увидишь… Э-э-э, чёрт! Вернее, услышишь. Пойдём со мной, Элечка, осторожно тут.

– Какая я тебе Элечка?! – возмутилась Евдокия, забыв о субординации. – Ты что, Палыч, совсем с катушек съехал?! Забыл, как меня зовут!

Он остановился в узком коридоре, повернулся к ней. На лице танцевала блаженная улыбка, блестящие зрачки находились в свободном плавании:

– Это сейчас без разницы, Дусик… или как тебя там ещё! – и пошлёпал её легонько по щеке. – Нам скоро всё будет по барабану. Как кого зовут, кто куда летит, кто с кем и кто на ком…Ты потерпи чуток, и всё сама поймёшь. Ну, пойдём, пойдём…

В кабине он многозначительно переглянулся со вторым пилотом, Вацлавом Казимировичем, и, нагнувшись, надел наушники.

Послушав несколько секунд, Палыч щёлкнул что-то на пульте и протянул наушники Евдокии:

– Послушай внимательно, девочка. И потом не говори, что не слышала. Только лучше сядь куда-нибудь, а то с непривычки можно и…

Ничего другого не оставалось, как подчиниться.

Вначале кроме помех она ничего не могла разобрать, но потом отчётливо прозвучало:

– Всё должно пройти как по маслу, я рассчитал траекторию падения, и знаю, где они разобьются… – спокойно вещал твёрдый мужской голос, знакомый Евдокии по старым фильмам о войне; там он звучал из динамиков, озвучивая победное наступление советских войск. Кажется, диктора звали Юрием Левитаном. – Там уже приготовлены четыре тела. Они ни о чём не подозревают. Бластеры запрограммированы на пять-десять утра по местному.

– Где, дядя Кло? В Перми? Прямо на посадочную полосу упадёт? – интересовался совсем молодой, почти мальчишечий голос. – А долго ещё лететь?

– Ты что, замёрз? – злорадно, как показалось девушке, рассмеялся «диктор». – У призрака нечему мёрзнуть… Упадёт на железнодорожное полотно, в черте города.

– Всё шутите, дядя Кло! Ну-ну…

– Что такое авиакатастрофа, ты представляешь. Поэтому настраивайся на этюд в багровых тонах. Как по Конан Дойлу… Кажись, в ваше время должны были его помнить, хотя жил и творил он в девятнадцатом веке.

Евдокия чувствовала себя словно на спиритическом сеансе: вокруг самолёта летают призраки, и она имеет возможность подслушивать их беседу. Только почему-то вместо обжигающего интереса в сердце – парализующий страх.

– Что я конкретно должен делать, дядя Кло?

– Ничего, Савелий. Твои координаты внесены в память бластеров, всё сделают за тебя. Насколько я помню, тебя с твоей прошлой жизнью ничего не связывает? Можешь легко с ней расстаться?

– Да, вроде бы ничего, – не слишком уверенно прозвучало в ответ. – Вроде легко.

– Зато в новой тебя ждут блестящие перспективы, – словно рапортуя о проделанной работе, чеканил «Левитан». – Будущее, о котором можно только мечтать!

– Вроде вы, дядя Кло, в нашем времени совсем недолго шкандыбаетесь, а словечек понабрались…

– Ну, совсем немного. Например, значение глагола «шкандыбать» я не знаю… Как видишь, место 4L в салоне пустует, это твоя работа. Ты вмешался, можно сказать, в причинно-следственную связь. Этот парень, хирург-косметолог, должен лететь, а он не летит, и останется жить, в отличие от этих летящих. Мы потом поправим эту несправедливость, но пока ты создал так называемый причинно-следственный вакуум. Своеобразную пульсацию. Она висит, как пауза в компьютере. Пока висит, вероятность последствий ноль целых восемь десятых сохраняется. В том числе и для нашего времени.

– Дядя Кло, а спасти этих несчастных никак нельзя? Они ведь ни в чём не виноваты. Мне их жаль чертовски!

– Никак нельзя, к сожалению, – отрезал стальной голос диктора. – Одного спасли в своих интересах, так и то – рискуем по-чёрному. А спасём весь самолёт, это что же в будущем будет, ты представляешь?! Только-только с божьей помощью избежали одной планетарной катастрофы, хочешь тут же вторую заполучить? Они приговорены, Савелий, пойми ты! На небесных часах для них уже стрелки переведены! И заказано: кому направо, кому налево…

Евдокия не выдержала и что есть мочи закричала в микрофон:

– Пермь, ответьте Фаэтону! Ответьте Фаэтону! Кто на связи, приём!

Её будто не слышали. Голоса продолжали… мирно беседовать.

– Мне жаль их, дядя Кло.

– Они ничего не знают, их смерть будет лёгкой, – менторски разжевывал несокрушимый «Левитан». – Вспыхнут подобно бенгальским огням, и всё. Вот если бы знали, тогда им не позавидуешь. Смотри на проблему философски: надо отдавать себе отчёт, что ты можешь предотвратить, а что не можешь. Во втором случае даже пытаться не стоит.

Прокричав ещё несколько раз позывные в эфир, Евдокия едва успела сорвать с головы наушники и глубоко вдохнуть, чтобы не грохнуться в обморок.

Второй пилот, Казимирыч, одной рукой держал штурвал, другой тёр глаза, словно ему туда сыпанули песку…

При упоминании о месте 4L Евдокию затрясло так, что она не могла толком ничего произнести. До неё мигом дошёл зловещий смысл услышанного. Если бы не прозвучало место, на котором должен был лететь голубоглазый брюнет, она могла бы всё это обозвать бредом, слуховой галлюцинацией, как угодно! Но теперь, когда призрачные голоса этот бред так жёстко «привязали» к реальности, в груди девушки «поднималась паника», в крови закипал адреналин, и с этим ничего уже нельзя было поделать.

В довершение ко всему самолёт снова тряхнуло так, что в отсеках послышался звон битой посуды, а в кабину заглянула насмерть перепуганная Элечка:

– Что происходит?

Увидев зарёванную Евдокию и пьяно улыбающегося Палыча, она что-то поняла, но предпринять ничего не успела – произошёл третий, самый страшный удар.

Атакующий стиль

Как ей удалось в антисанитарных условиях, без антибиотиков и хирургического вмешательства выздороветь, Акулина так и не поняла. Федунок больше к фельдшеру не обращался, привёл бабку-знахарку из соседней деревни. Та поглядела на распухшую грудь Акулины выцветшими глазами, велела заваривать пастушью сумку и натирать барсучьим жиром. Акулине было противно глотать из вонючих знахаркиных рук пахнущую рыбой жидкость, но в один из вечеров вдруг ощутила, что грудь больше не распирает, голова не кружится, в мозгах появляется ясность, просыпается здоровый аппетит.

Жар спал под утро, а днём прибежал с работы Федунок и сорвал с выздоравливающей супруги одеяло. По выражению глаз мужа Акулина поняла, что сопротивляться бесполезно.

Если бы Изместьев вёл дневник своего путешествия в прошлое, дате двадцатое ноября соответствовала бы запись примерно такого характера:

«Ну что, док, тебя можно поздравить?! Вот и стал ты настоящей женщиной! Ибо главное – не родить, главное, чтоб тебя от души «проконопатил» такой чесночный кабан, как Федун-Бодун. Эх, где твоя былая силушка, доктор? Даже въехать в челюсть, как подобает мастерам кунг-фу, ты не смог. Над твоими жалкими попытками сопротивляться он смеётся, небось, до сих пор. Это его даже возбуждало. Заводило. Это – как красная тряпка для быка. И думается, отныне теперь каждую ночь так будет. Пропажу нескольких таблеток клофелина свекровь обнаружила и спрятала флакончик с лекарством под подушку».

Потом, бесцельно шатаясь по дому, Акулина не могла без содрогания вспоминать подробности. Но вскоре переживания перетекли в иную, философскую плоскость, и появились мысли о том, что вообще может противопоставить хрупкая женщина здоровенному детине? Каково же им, бедным, в ежедневном противоборстве?! Пока не побываешь в их шкуре, не поймёшь ни за что! Сильному полу всё разрешено, он правит бал в этой жизни. За ним – право выбора. Женщина – ведома, зависима, бесправна.

Удила закусить и – понеслась залётная!

Какими только способами не «буровил» супругу Федунок. И ничего кроме отвращения Акулина не испытывала. На возражение типа «Мне пока нельзя, я слабая, грудь саднит и там ничего не зажило» следовало атакующее: «В прошлый раз давала, и в этот дашь!», и – все дела. И так, в атакующем стиле, без конца и края.

Под прошлым разом, как понял Изместьев, подразумевались предыдущие роды, когда на свет появилась Ниночка.

Сивушно-чесночный аромат, казалось, был везде, им всё пропиталось: от подушки до занавесок на окнах. К тому же Фёдор дышал с храпом, как загнанный конь. У него брызгало изо рта и из носа. Ну как такого не полюбить?!

Сделав своё дело, он тотчас отворачивался к стене и начинал храпеть.

У новорождённой, как назло, по ночам было вздутие животика. Кормления чередовались с подмыванием ребёнка, один раз пришлось вставить газоотводную трубочку и напоить малютку с ложечки укропной водой.

Изместьев понимал: если кормящая мать нервничает, то с её молоком так называемые «гормоны стресса» попадают к ребёнку; даже студенты об этом знают! Но как можно было объяснить это скотнику, у которого единственной радостью в жизни было именно причинение подобных стрессов?

Как это ни странно, со свекровью – Зинаидой Порфирьевной – Акулина подружилась, искренне стала называть мамой. В конце концов, женщина не виновата, что всю сознательную жизнь проработала в колхозе, оставила здоровье возле коров, на заготовках и пастбищах. А в шестьдесят с небольшим её «ударил» инсульт. Федунок – её единственный сын – не хотел брать к себе в дом парализованную, давно овдовевшую мать. Настояла, собственно говоря, Акулина. В бытность настоящей Акулиной, а не наполовину Изместьева. И ухаживала за свекровью в основном она.

Новорождённую по настоянию Фёдора назвали Клавдией. Правда, свой выбор он ничем не аргументировал. В родне, как осторожно потом выяснила Акулина, Клав у него не было. Оставался единственный вариант: так звали его любовницу, с которой по неизвестной причине ему пришлось расстаться. Акулина, будучи в душе мужчиной, отнеслась к этому философски: уж она-то знала, как это бывает. В новой своей – деревенской – жизни она не испытывала даже намёка на ревность. Пусть Федун хоть до весны гуляет, она нисколько не взревнует. Лишь бы от неё отвязался…

Почувствовав, что окончательно выздоровела, отправилась знакомиться с соседями. Колхозный быт образца восьмидесятых не радовал. В округе жили в основном механизаторы. И получка и аванс знаменовались в деревне залихватскими пьянками, после которых бесхозные трактора простаивали сутками где-нибудь… в косогоре, а скот, голодный и недоенный, мычал, хрюкал и просто выл в стойлах.

– Так ить рабочему человеку толчок нужен. Не для зада, разумеется, а души! – рассуждал в минуты сивушного похмелья Федунок. – Пяток стопок накатишь, глядишь, и веселее на душе-то…

Страсть как любил муженёк порассуждать о недостатках социалистического метода хозяйствования. Делился планами на будущее, в частности – мечтал приобрести в собственность трактор и заключить с совхозом договор, арендовать землю. Заикался даже о банковском кредите, но всякий раз после третей стопки забывал о сказанном, молча лез своими жилисто-узловатыми «граблями» жене под юбку, грубо стягивал то, что под ней было, и как ни отбивалась Акулина, очень скоро овладевал ею.

Так продолжалось день за днём, алгоритм поведения новоявленного фермера ничуть не менялся. Просвета никакого не предвиделось.

Изместьеву казалось, что даже для тех, кто всю жизнь, с самого рождения существовал в этой беспросветности, она была невыносима. Что говорить о нём, рождённом в городском комфорте, всю жизнь воспитывавшемся как мужчина!

Федунок заваливался на жену с завидным постоянством. Акулина уже знала наперечёт, что из продуктов или какой-нибудь домашней утвари возбуждало мужа, и старалась заблаговременно убрать это «от греха подальше». Толку от подобной «предусмотрительности» было мало, но тем не менее…

За ужином Фёдор употреблял фантастическое количество головок чеснока и лука, обильно «сдабривая» сие «огненное» кушанье мутной самогонкой. Редька также относилась к числу любимых мужниных продуктов.

После «возбуждающего» ужина Фёдор начинал с присвистом глубоко дышать, что в переводе на русский означало буквально: жена должна готовиться, в её распоряжении остаются считанные минуты или даже секунды – постель наспех соорудить, сбегать, если требуется, в уборную или ещё чего… Как перед стартом космического корабля, начинался обратный отсчёт. И уже ничего не могло ему помешать: ни погода, ни простуда, ни наличие гостей в доме. И похоже, так было всегда; засидевшиеся в гостях соседи, завидев вожделенный блеск в глазах скотника, скоренько ретировались к дверям, опасаясь, видимо, как бы их самих не того… При этом, надо заметить, шокированными они ничуть не выглядели.

Ниночка едва успевала схватить «в охапку» свою младшую сестрёнку Клавдию вместе с любимой куклой и скрыться за занавеской. Оставив таким образом мать наедине со «зверем».

Бежать от взбудораженного кобеля было бесполезно, впрочем, как и пытаться его сдерживать. Несколько раз Фёдор настигал улепётывающую жену в сенях и «приходовал» тут же, «не отходя от кассы». Один раз всё случилось в хлеву, когда Акулина вываливала поросятам пойло. Секс под аппетитное поросячье чавканье показался Изместьеву настолько эксклюзивным, что его тотчас вывернуло аккурат в то самое ведро.

Фортуна в такие минуты была явно не на его стороне. Ни подсыпанный в борщ фенобарбитал, ни корвалол с микстурой Михеева-Павлова на Федунка никак не действовали. Вернее – действовали, но потом, когда всё заканчивалось, и Акулине не оставалось ничего другого, как зализывать раны под ступорозный храп мужа. Кроме вышеназванных лекарств у деревенского фельдшера больше ничего не водилось. Реакция же Федунка на валерьянку, вообще, мало чем отличалась от кошачьей. И такое понятие, как презервативы, было Фёдору неведомо в принципе.

Старшая дочь, Нина, оказалась на редкость понятливой и сообразительной. Ей не раз и не два доставалось от пьяного отца. В частности, в её обязанности входило стягивать с него огромные грязные кирзачи, когда он возвращался домой. И если дочь недостаточно проворно справлялась с этим, то ей от родителя прилетало. На упрёки жены относительно домашних сцен насилия Федунок невозмутимо ответствовал, имея в виду нелёгкую женскую юдоль:

– А её кто-нибудь, думаешь, пожалеет потом? Пусть привыкает к своим обязанностям! Не мной заведено, не мне и отменять.

Изместьев несколько раз ловил себя на том, что будь он действительно женщиной, давно бы сошёл с ума от сознания того, как Фёдор обращается с ней на глазах у дочери. Несколько раз случалось, что от грохота просыпалась малютка, Акулина порывалась её успокоить, но муж не отпускал до тех пор, пока все его пороховницы не опустошались.

«Негоже прерывать в самом разгаре. Это ж как песня, которую надобно допеть».

* * *

«Ночь прошла, будто прошла боль…» – строчка из песни, которую они распевали на пионерских вечерах, залетела в голову Ворзонина как раз под утро. Ночь прошла, а головная боль осталась. Вместе с ней – саднящее чувство неясности в отношениях с Ольгой. Ощущение такое, будто сделал пакость исподтишка. Изместьевы – старший и младший – исчезли как по мановению волшебной палочки. Но к нему, Ворзонину, под крылышко, будучи в одиночестве, Ольга почему-то не спешила. Неужели обо всём прознала?

Происходящее напоминало снежный ком: одно налипало на другое и, тотчас прикрываясь следующей порцией липкого снега, исчезало навсегда. Сам себе Павел казался почему-то следующим за поводырём слепцом. Казалось бы, двигайся, куда тебя увлекают, и не майся. Но интуиция почему-то сигнализировала про другое: не туда, не с тем, не для того… Неприятный, навязанный кем-то выбор.

Поднявшись с кушетки, на которой Ворзонин дремал несколько предутренних часов, если можно так назвать болезненное кратковременное забытьё, он даже пошатнулся, таков был приступ боли в висках и затылке.

Требовалась срочная психологическая разгрузка, иначе – прощай работа!

Отыскав в нижнем ящике стола пластинку цитрамона, Павел заглотил две таблетки сразу, запил водой прямо из графина.

Не спеша спустился в терапевтический блок, уселся в кресло, надел наушники. Зажурчала вода, подул лёгкий бриз, зазвучала музыка Бадаламенти из сериала «Твин Пикс». Веки опустились сами собой…

Он был уверен, что в прошлой жизни был рекой или быстрым ручьём. Нестабильность, переменчивость характера, вспыльчивость и – многообещающее начало всего, чего хочешь. Перспективы, взлёты, ширь, размах, всплески чувств. Последнее время он этого опасался, но, похоже, время пришло.

В будущей жизни он видел себя живописным озером с чистейшей неподвижной водой. Путь от ручья к озеру – обретение стабильности, уверенности, постоянства. Его путь.

Сомнения в том, что прошлая жизнь была, а будущая непременно будет, отпали у Ворзонина ещё в студенческие годы. По его глубокому убеждению, сложность психологической диагностики и заключалась в том, чтобы понять: откуда и куда движется личность. Именно здесь прячутся проблемы её поведенческих мотивов в настоящий момент. Здесь собака зарыта!

Первый этап – что было в прошлом – как для диагноста для Ворзонина сложности не представлял. Он вплотную приблизился к решению второй задачи, касающейся будущего. Увы, здесь пока удачи чередовались с досадными провалами. Беспомощность бесила. Порой в подсознании зарождались суицидальные мысли, но он справлялся с ними с помощью своей же методики. Той самой, которая со временем принесёт ему всемирную известность. Пока об этом рано…

Итак, от реки к озеру, от вечного поиска к стабильности. Озеро – полностью самодостаточная экологическая система, не нуждающаяся ни в каком вмешательстве извне. Представить себя озером он мог настолько явственно, что чувствовал, как ветерок вызывает появление ряби на коже…

Всё было расчерчено, выверено, просчитано. Всё, кроме одного, вернее, одной – Ольги. Отношения с ней саднили в груди наподобие стенокардии, не давали спокойно спать, будоражили. Он не мог не помочь ей, физически не мог. И тогда, с Савелием, подключая все свои связи, расшибаясь в лепёшку. И сейчас, с Аркадием, когда она… Нет, не попросила, намекнула! Или ему показалось, что просит? Какая разница, сейчас не уточнить!

Хотя ситуация была ему известна в деталях, в первую минуту оробел. Никогда ещё такой зарёванной, такой отчаявшейся Ольга не была. На однокурсника и одноклассника, помнится, в груди Ворзонина вскипела нешуточная злость: так довести супругу! Его никто за язык не тянул, но на прощание вырвалось: «Я помогу тебе!»

Как? Чем? Что он имел в виду? Это был тот случай, когда вначале говоришь, потом думаешь. Хотя смутные намётки были…

В памяти всплыло её заплаканное опухшее лицо, округлённые глаза. Так ли она поняла его, как надо?.. С тех пор они не виделись.

Он помог. Как умел, на что был способен. Не представляя, как его помощь аукнется, чем обернётся… Он помог.

Монолог старого валенка

В эту ночь супруги Доскины спали порознь; Акулина постелила себе на узком деревянном сундуке за печкой.

Федунок, как ни странно, не протестовал. Зато следующим утром разбудил её, не выспавшуюся, с синяками на тощих бёдрах в половине пятого и велел быстро одеваться.

Кое-как «продрав» глаза и опрокинув в желудок – без особого желания – кружку молока, Акулина выскочила на мороз. Курс – коровник.

Ледяной ветер прохватил насквозь, тотчас зазнобило. Плюс пару раз чуть не поскользнулась на застывшей грязи.

Метаморфозы, произошедшие во время болезни, посеяли в душе молодой матери безотчётный страх. Выходило, что происходящее с ней в любой момент рискует быть стёртым из памяти, его место может занять другое событие со всеми вытекающими последствиями. Она живёт как бы понарошку, не всерьёз, пишет не набело, а делает наброски в черновике, который всегда можно порвать или сжечь. И – жить заново.

Акулине казалось, что пружина её жизни закручивается; становится невыносимей, всё тяжелей. Варианты бытия сменяют друг друга, словно страницы сценариев, причём совершенно разных. Одна страница страшней другой. Иного выхода, кроме как бежать от всего этого, уже не видела.

Возле конторы стоял автомобиль – почти забытая модель «Москвич-408». За рулём сидел приличного вида очкарик с клиновидной бородкой, этакий козлёнок-вундеркинд. У выхлопной трубы вился дымок. Не раздумывая, Акулина рванула правую переднюю дверцу на себя и рухнула рядом с водителем. Через секунду сообразила, что поступила опрометчиво.

– Застыла совсем, гляжу, Акулинушка? – произнёс нараспев «вундеркинд», даже не взглянув на пассажирку. – И не боишься ничего, залезаешь так, при всех, хоть сама знаешь, полсела в курсе.

– Чего мне бояться? Чего скрывать? – «наехал» на водителя, как на пациента с острой язвой желудка, не желавшего соблюдать диету, Аркадий. Ему вообще надоело всего опасаться и приспосабливаться. – Поехали без рефлексов, жми на газ. В город! Срочно, я сказала!

– Кудыть? В город?! – бородка водителя, как показалось Изместьеву, взъерошилась и стала походить на наконечник ёршика, которым в далёком будущем жена Ольга обычно чистила унитаз. – Какой город, родная моя?! Твой Федро-Педро всю деревню возьмёт за жабры, покуда я не верну тебя туды, откудова взял. Как год назад, забыла, что ли? И чтоб я после этого с тобой связался? У меня до сих пор рёбра ноют к непогоде. Жить надоело? Вылазий, пока нас не застукали, ну!

Изместьев почувствовал как из глубины, из-под диафрагмы, поднимается почти медвежий рёв. Такое бывает, если огромным дрыном растолкать косолапого в середине января… в берлоге…. Всё вокруг – избы, заборы, крытые железом сараи – всё, казалось, ополчилось против него, врача из будущего. Где спрятаться? Кто поможет? Кто на его стороне? Все – чужие, все!

В какое дерьмо он вляпался с разбега?! Обложили по самое «не хочу», не рыпнешься! И ведь ничего другого не оставалось, как выйти из «москвича» на мороз и молча поплестись к коровнику.

Ничего, док! Когда ты ещё научишься коров доить, как не сегодня? Будет что вспомнить!

* * *

От запаха навоза пустой желудок, казалось, пытался вылезти наружу. Набитый трупами морг по сравнению с коровником казался санаторием. Скотина шарахалась от Акулины, словно она не доить её пришла, а с окровавленным топором – выбирать жертву. Бабы потешались над её неумелыми попытками подключить аппарат.

Конец мучениям Акулины положила бригадир доярок Эмилия Филимоновна. Взяв горе-подчинённую под руку, полнеющая невысокая женщина сказала:

– После родов женщина сама как бы должна рождаться заново.

– Я и родилась… заново, – всячески пытаясь скрыть смущение, отвечала свекольно-красная Акулина. – У меня во время родов была клиническая смерть, я всё забыла.

– Людям всего этого не объяснишь. Они помнят тебя сноровистую, по двадцать коров за раз доила. Теперь словно подменили тебя. Честно скажу, сама удивляюсь. Такого в моей жизни ещё не было…

– Ничего не помню, понимаете?

– Пытаюсь понять.

То ли она почувствовала в бригадирше родственную душу, то ли просто накатило отчаяние, но Акулину понесло:

– Коров как доить, это ерунда. Я мужа не помню, свекровь, дочуру свою – Нинку, и ту забыла! Чуть не померла ведь я, Эми… Эмилия Филиппо… Филимоновна.

– И говоришь ты совсем не так, как раньше, и ходишь, и смотришь. Тебя не подменили там случайно? Ты как другой человек!

– Другой… Совсем другая! – закивала головой Акулина, чтобы скрыть смущение.

– Ежели так, то я быстренько тебя в курс дела введу! – улыбнулась бригадирша, оглянувшись, не подслушивает ли кто. – Хоть что-то должна помнить! Разве не так? Истинная доярка всегда мечтает о большом молоке! Высокие удои зависят от таких факторов, как обильное кормление животных, полноценные рационы. Огромное значение имеют и заботливое обращение с ними, содержание их в чистоте, в сухих помещениях… и от ежедневных прогулок, естественно.

Интонация, с которой Эмилия Филимоновна «доводила» до Изместьева прописные «молочные» истины, зародила в подсознании доктора чувство стыда: да как он посмел выбрать ещё какую-то профессию кроме как… Сразу же после окончания школы… На всю оставшуюся жизнь… Только в дояры! В смысле, в доярки.

Он даже опустил глаза.

– Операторам машинного доения, – заученно продолжала лекцию бригадирша, – поручена, пожалуй, самая ответственная операция в производстве молочной продукции. Доить коров надо уметь. Способ извлечения молока из молочной железы влияет на уровень её секреторной активности: при сосании выше, чем при доении, при ручном доении выше, чем при машинном.

– Дак ежели при ручном выше, – зачем-то ухватился за только что услышанное Известьев, сам прекрасно понимая неправоту, – на фига тогда все эти машины?

Он думал, что бригадирша не выдержит и покрутит пальцем у виска, но произошло обратное. Полное лицо расплылось в улыбке:

– Вот! Теперь я вижу прежнюю Акульку – любознательную, болтливую, работящую, – при этом наставница даже похлопала доярку по плечу. И – перешла на «сурьез»: – Затем, дорогуша, что принятая в мае тысяча девятьсот восемьдесят второго года «Продовольственная программа» предусматривает интенсивное развитие агропромышленного комплекса страны и, как следствие, обеспечение растущих внутренних потребностей в продовольствии, в том числе и в молочке…

– Это понятно! А кто обеспечит молочком мою Клавочку-кровиночку? – Акулина решилась нанести сокрушительный удар по партийной подкованности бригадирши. – Я ведь тоже кормящая, та же корова. Как и эти…

«Кормящая» сделала широкий жест рукой, уловив при этом мелькнувшее в глазах Эмилии Филимоновны сочувствие.

– Подожди, кстати! Эт-то кто ж тебя сюда определил, сердешная?!

– Кто-кто?! – почувствовав, что ещё немного, и слёзы хлынут «через край», Акулина развела руками. – Муженёк, Федечка… Чтоб его!..

– Ну, я с ним поговорю! – пообещала наставница. – Ты вот что! Сейчас ступай домой, корми дитя и ни о чём не беспокойся. Уж я с ним поговорю! Я знаю, как твоего Федунка приструнить! Он у меня знаешь, где?

При последних словах пальцы бригадирши сжались в такой заскорузлый кулак, что Изместьев невольно ушёл в глухую защиту.

* * *

Крик дочери Акулина услышала задолго до того как добралась до калитки забора, что окружал её избёнку. Клаве явно чего-то недоставало. Нина сидела на печке и плакала. Видимо, получила от отца за неумение справиться с младшей сестрёнкой.

Перепеленав и накормив дочь, Акулина вышла к подвыпившему супругу.

– Чевой-то раненько ты, советская доярка, л-ля! – держа в руке стакан с мутным пойлом, Федунок так же мутно улыбался. – Як там на продовольственном фронте? А?

– Тебе привет от Эмилии Филиппо… Филимоновны.

Стакан в руке Федунка дрогнул. Мутная жидкость, распространяя смрад, растеклась по столу, но муженёк этого не заметил.

– Милька? А что Милька?! Ты, Кульк, не думай, это…

Глядя на туго соображающего супруга, Акулина схватила с полатей подвернувшийся старый валенок и, не раздумывая, огрела мужа по голове. Раздалось гулкое «пох!», словно в черепе у него было так же пусто, как и в валенке.

– Ей-богу, Кульк, не было ничего! – заорал оглушённый Федунок, пытаясь прикрыться руками; стакан был брошен на пол.

– Это тебе за Мильку! А вот это за Клавку! Это за Нинку…

Удары сыпались на пьяную голову один за другим. Опомниться Федунок не успевал.

– Завтра же поеду в город. И тебя не спрошу! – сообщала Акулина между ударами. – А я думаю, чего это он отдельно спать лёг, блудовик? Отродье! Чтоб деньги на столе утром лежали! Куролесник!

– Зачем тебе в город-то? – слегка трезвея, поинтересовался муж и, наконец, перехватил руку с занесённым валенком. – Недавно ить оттуда!

– Нинке одежда нужна, учебники! Ей учиться надо, изверг! Алкоголик хренов!

– Лады, – по-лошадиному головой мотая, согласился Федунок. – Езжай, раз надо. Деньги в шкафу возьми сама. Сколько надо, стока и возьми, ладноть…

Обрадованная Нина спрыгнула с печи, захлопала в ладоши. Когда к ней подошла мать и обняла, девочка прошептала на ухо:

– Я, правда, пойду в школу?

Сердце Акулины сжалось – насколько же напуган ребёнок, что даже не может в полный голос порадоваться. Она сильнее прижала к себе дочь:

– Конечно, пойдёшь, родная. Обязательно!

Оттепель в его честь

Утром Акулина покормила младшую дочь, поцеловала спящую старшую, собрала нехитрый «багаж» и через полчаса покачивалась в битком набитом автобусе. Разумеется, планировалось приобретение школьных принадлежностей, но главной целью поездки был разговор с десятиклассником Аркашей Изместьевым.

Акулина смутно представляла, как она, закутанная в деревенский платок, обутая в резиновые сапоги, сможет заинтересовать кумира большинства старшеклассниц двадцать седьмой школы. Надо было придумать нетривиальный «маркетинговый» ход. И о чём она будет говорить? И есть ли вообще смысл в этой встрече?

Обратно, в далёкий две тысячи восьмой ей всё равно не вернуться; тело разбилось вдребезги, возвращаться некуда. Какой смысл сбивать с толку парня? Напортачить можно прилично, а цель так и останется недостигнутой.

Изместьев вспомнил, ради чего он всё затеял и почувствовал резкую боль за грудиной. Разве возможно сейчас ухаживание за Жанкой Аленевской? А на косметолога он выучится? Всю жизнь ему испохабил этот Клойтцер! Чтоб ему ни дна, ни покрышки!.. Стоп!!!

Сознание Акулины Доскиной вдруг словно начало сдвигаться набок. Съезжать помаленьку с проторённого пути.

Если парень в этом времени женится на Аленевской, если послушается её и в отведённый для этого промежуток времени проспециализируется на косметолога, то у него никак не должно возникнуть желания чего-либо менять в будущем! Он не согласится ни на какую авантюру Клойтцера. Более того, с ним не встретится, не пересечётся. Ведь не на «скорой» он будет работать, а в Институте Красоты!.. И тогда он не прыгнет с шестнадцатого этажа, не прыгнет! Не дурак ведь! Тело не разобьётся! Всё встанет на свои места! Игра стоит свеч, Акулинушка?.. Вот только ты им, Аркашей, никогда не будешь, поскольку так и останешься в своих Кормилицах куковать бабий век. Никто никогда тебя не найдёт, ты в глубокой заднице, причём неизвестно чьей!

– Девушка, вам плохо?

Акулина открыла глаза. Народу в автобусе стало меньше. Над ней склонялся интеллигентного вида молодой человек с тонкой полоской усов над верхней губой, в плаще и шляпе.

– Нет, а что? Почему вы спросили?

– Вы вдруг сильно побледнели. А я врач…

Изместьеву стоило огромных усилий, чтобы не ответить коллеге соответствующим образом. Но он сдержался и отвернулся к окну.

Когда замелькали кварталы знакомого с детства города, слегка запаниковал. Никогда ещё ему не приходилось встречаться с самим собой двадцатилетней давности. Никогда ещё при этом он не был женщиной, да ещё и колхозницей.

И вспоминал, что мог чувствовать, как ощущать себя семнадцатилетний юноша, комсомолец, активист. Полный сил, энергии, планов. До злополучной новогодней ночи, «выстрелившей» ему в глаз пробкой от шампанского, оставалось каких-то две недели, за которые всё должно решиться… А парень не знает о шампанском!

Стоп!!!

Снова вся кровь Акулины отлила от головы, и женщина едва не отключилась. Если он, доктор из двадцать первого века в новогоднюю ночь не вклинился в своё тело двадцатилетней давности, значит… Значит, в него может вклиниться кто-то другой! Тело вакантно!

Чёрт, рассказав о бутылке этому прощелыге Клойтцеру, Аркадий раскрыл очень важную тайну, которой в будущем просто нет цены! Он вспомнил, как псевдо-Поплевко жаловался на то, что слишком мало информации о клинических смертях в прошлом.

Конечно! Они решили использовать выстрел шампанского с большим эффектом для коррекции своего долбанного будущего! А его просто выкинули в эрмикт-пространство, авось да пристроится где-нибудь. И он по чистой случайности «залетел» не так далеко от того, куда, собственно, и планировал.

Кому нужна колхозница? Наплевать на неё. А тело старшеклассника под Новый год с открывающимися перспективами в будущем – серьёзная находка!

Какой ужас! Какой великодержавный эгоизм! Его нагло использовали!

Эту новогоднюю ночь Изместьев просто обязан встречать с Аленевской! И вообще, не отпускать её от себя ни на шаг! Это его судьба. Но как убедить парня в этом? Помнится, одной из черт характера в этом возрасте был юношеский максимализм и независимость. Мнения других людей Аркашу в то время интересовали меньше всего.

Как заставить его поверить себе? Кем представиться? Кто ты вообще такая, Акулина Доскина, чтобы вмешиваться в жизнь столь интересного семнадцатилетнего парня? А не пойти ли тебе куда подальше?..

Комсомольский проспект, улица Карла Маркса, школу отсюда не видно, но Изместьев знал, что скоро уроки «первой смены» закончатся, народ «повалит». Где перехватить парня? У школы? У подъезда дома? По дороге? Это если он пойдёт один. А если с компанией? С девушкой, с той же Аленевской, к примеру.

Выйдя из автобуса возле продовольственного магазина, Акулина направилась к школе. Времени почти не оставалось.

Совершенно забытая жизнь врывалась ветром в подворотни домов, залетала снегом, сбитым с крыш голубями, за воротник, в уши – скрежетом трамваев и визгом тормозов…

Изместьев вспомнил, как он смотрел на ровесников Савелия в далёком будущем. Интернет, ноутбуки, мобильники, фильмы формата 4D… Нет, он им не завидовал нисколько! У него была своя юность, не менее интересная и захватывающая. Бесшабашная и романтичная.

От нахлынувшего желания навсегда остаться «здесь и сейчас» доктор чуть не задохнулся. Никогда в жизни не испытывал ничего подобного!..

В городе детства случилась оттепель. В его честь! Ему на миг показалось, что не было этого промежутка в двадцать с лишним лет. Ещё ничего страшного не случилось! Он вышел после занятий, а вокруг – солнце, капают сосульки. Тут и там – проталины на чёрном ноздреватом снегу. Как можно всё это называть застоем, если юность не выбирают, она не повторяется? Не его вина, что он рос вместе с нумерацией партийных съездов, рапортовал им, как все. Никогда не повторятся улыбки одноклассниц, блеск их глаз и аромат улиц детства.

Ему навстречу попадались знакомые, многие из которых к концу века уйдут из жизни. Изместьеву было не по себе от своей информированности. Знания буквально обжигали, завораживали, не давали чувствовать себя свободно. Словно окружали его ожившие мертвецы, пусть не все, но некоторые. Они торопились по делам, кто-то неспешно прогуливал внуков, кто-то просто «забивал» козла, сидя на скамейке. По спине доктора прокатились мурашки озноба: как глубоко он внедрился, сколько дров можно наломать? И сколько уже наломал, наверное…

Почему обречён прозябать в этих Кормилицах до конца своих женских дней?! Где справедливость? В другое тело не вклинишься, не перенесёшься…

Вербовка с Запада

Пока он думал, из-за угла выпорхнула стайка девчонок в белых фартуках.

– Куда несётесь, пигалицы?! – не сразу узнал свой голос. – Простудите себе придатки, будете потом лечиться всю жизнь! Оделись бы сначала, потом бегали!

– Да мы быстренько, бабушка, не бутузь! – кинула на бегу самая болтливая, уколов Изместьева прямо в сердце. – Будь проще, и люди к тебе потянутся…

«Куда ты суёшься, огрызок? Тебя молодёжь бабкой называет. Поучает тебя, как колхозницу времён коллективизации. Ишь, от ностальгии прибалдел, подумаешь! Ты вообще, на себя когда последний раз смотрел, урод? С тобой никто разговаривать не станет! Можешь не париться понапрасну…»

Возле школы был сквер, о котором Изместьев совсем забыл. И хотя сейчас все скамейки были запорошены снегом, не посидеть на одной из них он не мог. Сколько здесь было всего! Чего только не вырезано ножичком на спинках и сиденьях! «Маша + Саша = Любовь».

Нет, молодёжь далёкого будущего совсем не так объясняется в любви. Всё стало гораздо проще, приземлённей. Всё стало хуже, это надо признать.

Акулина поднялась со скамейки и медленно побрела вдоль аллеи.

Опасность «подкатила» совершенно с другой стороны. Разумеется, в десятом классе они курили по-чёрному, и после уроков дружной толпой направились в киоск за сигаретами. Деньги водились далеко не у всех, поэтому стреляли потом друг у друга. Зажигалки были лишь у самых «продвинутых».

– Посторонись, тоскливая! – знакомый голос прозвучал над самым ухом.

Его голос! Вибрировали его связки!

– Ну и попка, как орех, так и просится на грех…

За всеобщим хохотом Акулина не успела сообразить, что реплики относятся именно к ней. Кажется, даже ощутила небольшой шлепок по ягодицам, но обступивших парней было так много, что в толпе невозможно было разобраться, кто именно её столь «ласково» приложил.

Ох уж этот эффект «толпы», когда любая шутка, пусть даже самая плоская из ныне существующих, воспринимается как высший пилотаж Жванецкого и сопровождается гомерическим хохотом! Он начисто парализовал Акулину.

Очень быстро поняла, что выглядит в толпе длинноволосых, «фонтанирующих» остроумием старшеклассников как доисторический ящер на парижской выставке высокой моды.

– А я думал, на лошадях уже отъездились!

– Нарьянмар мой, На-рьян-мар! – Вадик Парахин чуть не пустился вприсядку. – Городок не велик и не мал. У Печоры у реки, где живут оленеводы, там рыба-а-ачат рыба-а-а-ки-и-и-и…

«Ну, вылитый Максим Галкин! – подумал Изместьев, даже не пытаясь перекричать беснующуюся толпу. – Но тогда мы не могли сравнивать, на телеэкране царствовали совершенно иные лидеры».

Интерес к «колхознице» у старшеклассников угас быстро, они ускорили шаг.

– Аркаш! – произнесла Акулина негромко, но так, чтобы парень услышал её.

Тот, действительно, услышал, но решил, что это ему показалось, даже не оглянулся. Ещё бы, что может быть общего между претендующим на золотую медаль выпускником и дояркой, неизвестно каким способом попавшей в центр города! Расстояние между Акулиной и парнями увеличивалось. Она набрала в грудь побольше воздуха и крикнула:

– Изместьев!

Патлатый паренёк зафиксировал позу, словно товарищ крикнул ему «замри». Затем повернулся и удостоил Акулину испепеляющим взглядом:

– Вы меня? Но мы с вами не знакомы!

– Так познакомься! – кто-то из одноклассников похлопал Аркашу по плечу. – Это только тебе кажется, что не знакомы. На самом деле между вами давно существует телепатическая связь.

Друзья продолжали издеваться над ним. А Акулина, приближаясь… к себе, думала, что ещё никогда шутки одноклассников не были настолько пророческими.

– Можно тебя на пару минут? – интригующе произнесла она, подойдя почти вплотную, ох! – к самому себе. – Очень важная информация.

Рассматривая себя двадцатилетней давности, Изместьев чувствовал во всём теле невероятную лёгкость.

А он был ничего, очень даже ничего! И даже длинные волосы не выглядели излишеством, какой-то нарочитостью. Этот блеск в глазах, умеренная неотёсанность – это так импонировало одноклассницам!.. То, что надо!

– Вообще-то мы опаздываем на «химию», – парень развёл руками, как бы намекая, что у него нет никаких секретов от друзей. Тем более в столь пикантной ситуации.

– Твою матушку зовут Светлана Христофоровна, а отца – Илья Дмитриевич, – заученно выпалила Акулина, боясь, что не успеет. – А шрам на левой голени у тебя появился во время прошлогодней поездки в Абрау-Дюрсо. Ты не переносишь молока и страшно любишь сначала начистить много-много семечек, а потом есть их ложкой.

По мере того, как она выкладывала «сведения», глаза Аркадия округлялись всё больше. Наконец, он взял её под руку, отвёл в сторону, махнув одноклассникам, чтобы шли своей дорогой.

– Что тебе нужно и кто ты такая? – резко спросил он, дыша в ухо.

– Я твоя дальняя родственница, скажем так, – затараторила Акулина пытаясь высвободиться из крепких объятий ученика десятого класса. – И у меня для тебя есть очень важная информация!

– Это, типа, вербовка? – Аркадий недоверчиво прищурил глаза. – Знаем, знаем. Для вас главное – сначала шокировать человека. Потом будете качать информацию. Только про отца я ничего не знаю, он со мной информацией не делится. Ничего интересного сообщить не могу.

Акулину словно током ударило – как же она не подумала о такой реальности восьмидесятых, как идеологическая пропаганда! Враги внешние и внутренние, «Голос Америки», «Би-Би-Си», вербовка… Изместьев был подкован, как никто другой из одноклассников, комсорг всё-таки!

– Хорошо, хорошо, – пошла на попятную Акулина. – Сходи на свою химию. Только прошу, не сверкай сейчас своим остроумием. В том, что ты это умеешь, не сомневаюсь ничуть. Я буду ждать тебя у подъезда. После школы. Поверь, это очень важно. Для тебя.

– Тогда уж не у подъезда, а… на стройке, – опасливо озираясь на удаляющихся одноклассников, прошептал Аркадий. – За нашим домом. Там и поговорим. Обо всём.

Родственница с Камчатки

Ни одно другое ожидание не отражалось на здоровье Изместьева так, как ожидание себя самого на заброшенной стройке восьмидесятых. Сердце колотилось во всех местах, к тому же грудь тянуло – наступило время кормления.

Красноречие Акулины не пропало даром, Аркаша был заинтригован услышанным, даже не стал заходить домой после школы, сразу же направился к ней.

Видя, как парень перепрыгивает через ямы и всякий строительный мусор, Акулина разнервничалась так, что долго не могла начать разговор. Когда же, наконец, совладала с собой и изложила основные причины своего пребывания в таком виде, Аркадий не поверил. Пришлось посвятить парня в кое-какие нюансы его глубоко «законспирированных» личных переживаний, от которых десятикласснику стало не по себе.

– И не каждый день вовсе! – обиженно уточнил он, когда незнакомая колхозница вдруг заикнулась про его мастурбацию. – Изредка, может, раз в месяц. Так это все… в моем возрасте…

– Я могу сказать – гораздо больше! – горячо убеждала его Акулина. – Но не для этого я здесь! Пойми, я хочу тебя предостеречь от скоропалительных решений. Через много лет Жанна Аленевская станет крупным банкиром. Она будет ворочать миллионами. Не упусти эту возможность! Через пару лет начнётся перестройка, потом заварится такая катавасия, что мало не покажется. Про коммунистические идеалы забудь, даже не отвлекайся на них. Поступишь в мединститут, распределяйся на хирургический поток. Потом – специализируйся на косметологии. Такие бабки засеребрятся в перспективе – пальчики оближешь! Не упусти Аленевскую, умоляю! Это очень важно!

– Хватит меня разыгрывать! – неожиданно твёрдо заявил Изместьев-84 Изместьеву-08 в женском обличье. – Вы, кажись, сами себе не верите. Настолько сумасбродно всё выглядит.

Сзади неожиданно послышался хруст снега, оба Изместьева оглянулись. Тот, что был постарше, едва не свалился в сугроб. К ним быстро приближалась Жанна Аленевская. Она была настолько обворожительна, что доктор зажмурился. Даже в простеньком пальто точёная фигурка смотрелась потрясающе!

Ничего женская внешность не смогла сделать с нормальной мужской сутью; хоть сейчас он готов был сграбастать девушку и нести на край света! Отдал бы всё на свете, чтобы поменяться в этот миг внешностью со своим молодым предшественником! Но реальность была настолько неумолима, что Жанна, окинув Акулину презрительным взглядом с ног до головы, прыснула в кулачок:

– Здрасьте! К тебе приехала родственница с Камчатки?

– Ну, что-то вроде того… – замялся десятиклассник. – Жанет, это совсем не то, что ты подумала. Выбрось из головы! Ну, подумай!.. Посуди сама!

– Да уж вижу… – с усмешкой протянула девушка. – А я было Серёжке Чикиреву поверила. И что, больше вам, неприкаянным грешникам, встретиться-то негде? Ты её прячешь от всех? Я тебя понимаю… Я-то думала, соперница появилась. Теперь вижу, что не права, извини.

Что произошло дальше, Акулина поняла не сразу. Кажется, Аркадий притянул её к себе за рукав:

– Откуда ты всё знаешь? Быстро говори и проваливай отсюда. Видишь, какие дела? Мне эти сложности ни к чему!

– Я из будущего, – незатейливо, по-колхозному, выразилась Акулина.

– Что-о?! – протянул Аркадий и застыл в изумлении – правда, по другому поводу.

Летящий в парня жилистый кулак просвистел над ухом Акулины подобно ракете класса «земля-земля». Клацнули молодые зубы. Закатив глаза, Изместьев-84 медленно повалился на бок.

– Ах вы, суки! – матерная хрипотца Федунка ворвалась в её уши подобно расплавленному свинцу. – Чё, мразятина, на молодых потянуло?! Я т-те покажу молоду кров, корячина! В роддому с этим голубёнком стесалася? То-то я мотрю, Клавка вроде как с его рылом-то… Признавайся, тварь! Губчека, твою мать!

Кое-как вырвавшись из цепких рук невесть откуда взявшегося Федунка, Акулина склонилась над Аркадием. Парень был без сознания. Пульс на сонных артериях прощупывался слабо.

– За букварём она поехала! Гнида! – гудел сверху Федунок, периодически попинывая супругу. – За тетрадками… Я тебе дам учебники! Думашь, валенком по лбу встряпала, дак и с молодыми кобелями якшаться можешь?!

– Что ты наделал, олух? – шлёпая лежащего десятиклассника по щекам, кричала Акулина. – Сначала разобрался бы, а уж потом…

– Кто олух? – Федунок кажется растерялся. Потом, по-видимому, не найдя ничего обидного в прозвище, согласился: – А, ну, может, я и олух. Только ты – тварь самая что ни на есть!

– Идиот клинический! Маразматик, алкаш! Ты что с парнем сделал, нехристь?! Урод! – решив, что здесь не Кормилицы, и терять ей особо нечего, Акулина выпрямилась и двинулась на мужа.

Изловчившись, она заехала ему коленом в пах.

Федунок выпустил газы, несколько секунд стоял, растерянно моргая. И тут на него посыпались удары Жанны. Девушка начала бегать вокруг, бить Федунка сумочкой и кричать что есть мочи:

– Помогите! Милиция! Милиция! Ради бога! Убива-а-ают! Колхозники вонючие-е! Понаехали из своих деревень. Спасения от вас не-ет!

Потом она вдруг подскочила к Акулине, оттолкнула её от лежащего Аркадия:

– Тебе какого чёрта здесь нужно, шмара деревенская? Из какой подворотни ты выползла? Откуда взялась? П-шла вон! Затычка суконная!

– Ничего не понимаю! – Федунок, продолжая моргать, зажевал шнурок-вязку своей шапки-ушанки. – Дак ты… Это… Что? С кем, значит? Не с ним, чо ли?

Жанна трясла лежавшего на снегу Аркадия, который не подавал признаков жизни.

Акулина ругала себя последними словами, озиралась по сторонам, пока, наконец, не решилась:

– Надо «скорую» вызвать. У тебя мобильник есть?

– Что?! – Жанна округлила глаза. – Мобильник? Ты о чём это? Автомат за углом, беги в темпе! Он без сознания!

«Да, к хорошему быстро привыкаешь, – подумал Изместьев, одёргивая себя. – Что ни говори. Когда-то сотовых не было вообще. И люди же как-то жили…»

* * *

Когда Аркадия увезла «скорая», Жанка усвистала домой, а Фёдор благополучно был препровождён в ближайший милицейский участок, на Акулину напал ступор.

Что будет, если с парнем что-то случится? Сама того не желая, она грубо вмешалась в своё прошлое. Можно сказать, грязными сапогами залезла на чистую простынь. Она должна была предвидеть, что ревнивец Федунок последует за ней. Слишком подозрительно легко он её отпустил, согласившись с доводами о школе. Правда, за то, что он сделал, и поплатился: Акулина в отделении дала против него такие свидетельские показания, что выпустят его не скоро. И хотя дети дома одни, не жалела о содеянном – всё равно толку от мужа никакого не было. А к вечеру сама должна была вернуться домой.

«Потерял ты бдительность, Изместьев! А о чём нас всегда предупреждали на Истории КПСС? Правильно: будьте бдительны, враги не дремлют. Они, эти враги, готовы заплатить любые деньги, лишь бы завладеть информацией. А ты, говоря языком начала двадцать первого века, облажался!»

Ноги сами её принесли к дому, тому самому, где Аркадий жил в восьмидесятые.

Сердце колотилось, сосуды готовы были лопнуть в одночасье, когда зашёл-зашла в подъезд.

Акулину здесь никто не знал. Пользуясь этим, стала подниматься на свой этаж. Замерев на несколько секунд перед дверью квартиры, закрыла глаза.

Там были слышны голоса. Жанна с отцом Аркадия разговаривали на повышенных тонах. Обсуждали, естественно, только что произошедшее. Акулина прислушалась.

– Если бы её кто-нибудь знал! Мы бы с ней быстро разобрались! Её муженёк приревновал к Аркашке. Смех, да и только! Ну и схлопотал 15 суток, теперь есть время поразмыслить над жизнью.

– Да куда его увезли? В какую больницу? – в словесный поток Жанет отец сумел вставить своё. – Как там его самочувствие? Что с ним?

В этот момент раздался телефонный звонок. Отец, по-видимому, схватил трубку.

– Да? Лида! Как он? В какую больницу его отвезли?.. Ну, ну… Пункцию, говоришь? Когда?..

В этот момент послышался звук приближающихся шагов. За дверью.

Из глубины квартиры раздавалось:

– Может, со Стефаном созвониться?.. Думаешь, обойдётся?..

Акулина стояла вся в поту и тряслась… от холода. Нет, это выше её сил! Она не может видеть отца! Испытание из разряда запредельных! Сердце, психика могут не выдержать! Нельзя, нет… Она не готова!

Звук шагов приблизился.

Выстрел внутри

– Кто к нам пожаловал! Нет, вы посмотрите на неё! – открыв дверь, Жанна округлила зеленоватые глаза. – Та самая, которая… Сама пришла! Чтоб мы, значит, ей глазки повыцарапали! Что вам здесь надо, бабушка?!

– Жанна, уйми свой пыл! – раздалось из глубины квартиры, и вскоре в проёме появился отец.

Отца Изместьев не видел вечность, тот умер в девяносто пятом году.

– Здравствуйте. Думаю, вы расскажете нам, что же произошло на самом деле?

Вопрос отца повис подобно сигаретному дыму на лестничной площадке, потом площадка почему-то закружилась, сделалась лабиринтом и, подобно шлангу огромного пылесоса, жадно всосала Акулину.

– Доктора позовите! – ударилось о спину убывающим эхом. – Женщине плохо! Она в обмороке, помогите кто-нибудь!

Над ней плыли огни, потрясывало на неровностях. Вскоре поняла, что едет на кушетке. Вернее, её везут. Огни вверху – это лампы бесконечного больничного коридора. Что с ней? Кажется, упала в обморок. Но обморок – не кома. Хотя… Смотря как упасть! Можно так шарахнуться, что угодишь и в глубокую кому.

– Давление шестьдесят. Что на кардиограмме? Что значит, не делали ещё?! Аллергия? Не знаю… Преднизолона шестьдесят, глюкозы четыреста. Шевелитесь, мать вашу!

Это про неё? Но что могло произойти? Она не может пошевелить ни рукой, ни ногой. И вообще, кто она в данный момент: Изместьев? Доскина? Или, может, кто-то третий? Она ничему не удивится.

Ей беспардонно задирают подбородок, заталкивают в гортань ларингоскоп, потом трубку. Искусственная вентиляция? Господи, это ещё зачем? Ах, да! Действительно, не может самостоятельно сделать вдох. Нет для этого сил!

Чувствует каждое сокращение своего сердца. Как желудочки и предсердия наполняются кровью, как выталкивают её в сосуды. Качать с каждой минутой становится всё труднее, капилляры забиты тромбами. Она знает, что сердце делает свои последние удары.

Какое оно, последнее сокращение моего сердца?

Оно похоже на хлопок далёкого выстрела. Только сделанного внутри. Выстрел жизни, точка. Или – как последний вздох захлёбывающегося пловца, скрученного под водой судорогой. После которого – ни-че-го!

Совершенно ничего: ни ветра, ни дождя, ни солнца. Ты их, конечно, ещё увидишь. Но не почувствуешь. И это страшно.

Эмоции выплеснутся, тебя больше нет. И смотришь на то, что крутится-вертится после тебя. И – не можешь повлиять. Вершатся глупости, смешные и несуразные, тебя распирает, но… Поздно, господа офицеры.

– На плёнке асистолия. Зрачки… Адреналин, соду, кальций, не спать, не спать!.. В подключичку!… КПВ!…

Как им не стыдно?! Она – совсем раздетая, на ней ничего нет. Мужики столпились – налипли, как гвозди на магнит. Все лапают грудь, такую некрасивую… Такую невзрачную… Она сверху всё видит!

Ах, это они непрямой массаж сердца делают! Во рту – трубка, какой-то щупленький паренёк раздувает чёрный мячик. Это мешок Амбу. Это он так за неё дышит. Поскольку она ничего сделать уже не может сама. Разучилась за считанные секунды.

Кто-то тянет вверх. Сквозь потолок, сквозь все этажи. Странно: от пролёта сквозь бетонные перекрытия ничто не сломалось, не разверзлось. Будто из радиоволн состоит, а не из плоти и крови!

Она никогда не прыгала с парашютом, ощущение затяжного прыжка совершенно незнакомо. Тем более, когда несёшься не вниз, а вверх. А там что-то трещало, затягивая ввысь. Внизу уже ничего не было видно из-за множества облаков.

– Дефибриллятор, быстро! – влетело в ухо. – Двести для начала! Всем отойти! Разряд!

Бабахнула молния, Акулина кувыркнулась через голову и помчалась вниз. Бабахнуло ещё и ещё! И снова потянуло куда-то вверх. Дёргало в разные стороны, болтало, как дерьмо в проруби.

Наконец, она вынырнула из белой маслянистой жидкости. Даже не вынырнула, её кто-то вытащил за шиворот. Вытащил и упорхнул в зелёную чащу неподалёку, даже не успела заметить.

– Спасибо, Ханс! – прозвучало прямо перед ней.

Зрение кое-как сфокусировалось, и она вздрогнула: перед ней стояла… она сама. Акулина Доскина собственной персоной! Стояла, сверлила глазёнками-кнопками и шипела:

– Откуда ты взялась такая? Кто тебя вместо меня вставил? В мою постелю положил, лярву такую? В мои трусы-рейтузы воткнул? Отвечай!

– Акули… Акуль… – начала сбивчиво шептать только что прилетевшая, но голос отказывался подчиняться, из горла вырывался непонятный хрип.

Акулина, стоявшая напротив, была одета в белое до пят платье. Её русые волосы заплетены в косу и тщательно уложены вокруг головы. В движениях чувствовалась уверенность, а в голосе сквозила обида и злость:

– Как ты умудрилась заместо меня дитя родить? Оно моё, кровинка моя, дитятко… Как Федро тебя не раскусил?! Умеешь притворяться, с-с…

Неожиданно говорившая замолчала и стала пристально вглядываться в своего прилетевшего двойника. С двойником что-то происходило, и он сам чувствовал это.

– Так вот, значит, как ты мужа зовёшь… Федро! Простенько и со вкусом! Акулина, я сейчас всё объясню, – ответил двойник внезапно огрубевшим голосом. – Ты ни в чём не виновата. Это я по ошибке, не специально, вклинился в твоё тело. Я прилетел из будущего…

– Господи! Что с тобой? Ты мужик, что ли? – запаниковала настоящая Акулина. – У тебя борода растёт! Ханс, кого ты принёс? Я тебе разве этого заказывала? Посмотри!

Изместьев чувствовал, что меняется на глазах; с лица словно снимали многолетний гипс – кожа трескалась, волосы застилали лицо, лезли в рот, в нос и глаза. Пальцы рук и ног заныли; из фаланг полезли ногти, они крючились, загибались. Ощущения были совершенно незнакомые и не поддающиеся описанию.

– Так это ты меня сюда вытащила?! – промычало жуткое существо, в которое за считанные секунды превратился Изместьев. – Кто тебе позволил это сделать?! Я понимаю, что поступил скверно, но ты не имела права! Как ты посмела?!

Боль и скрип во всех конечностях сделали своё дело – Аркадий разозлился на Акулину. Он медленно, насколько позволяло его теперешнее состояние, начал наступать на трясущуюся Доскину. Та в ужасе бросилась от него, но её ноги почему-то скользили по зелёной траве.

Шаги Изместьева были гораздо эффективней, он приближался, злость на колхозницу клокотала в груди, он готов был её разорвать. Хотя – за что? Даже если отбросить эмоции, они квиты: он вышиб её из седла в родильном отделении, а она дотянулась до него на пороге его квартиры. Квиты! Впрочем, волосато-бородатый вурдалак не хотел об этом думать. Он изо всех сил двигал конечностями, догоняя несчастную женщину, лишившуюся детей, мужа и быта…

Акулина почувствовала настрой монстра и не на шутку испугалась. Издавая пронзительные вопли, пыталась ускользнуть от его крючковатых лап.

До Изместьева же время от времени доносилось неизвестно откуда:

– Разряд! Давай триста! Не бойся… Дышать, дышать! Как зрачки? Рефлексы? Продолжаем!

Акулина кричала громко. На травянистую поляну то тут, то там стали выходить люди в белом. Седовласые причёсанные старцы были недовольны тем, что кто-то их побеспокоил в столь благостный час. К Акулине приблизилось странное, словно только что слетевшее с картины Ван Гога, существо.

Они начали возбуждённо шептаться, потеряв при этом бдительность, чем не преминул воспользоваться Изместьев. Он практически дотянулся до беглянки, но в этот миг отчётливо донеслось – откуда-то снизу:

– Всё! Последний раз триста шестьдесят шарахнем и всё! Разр-р-ряд!!!

Звездануло так, что, показалось, вывернуло наизнанку. Именно изнанкой и полетел вниз, сквозь все мыслимые и немыслимые препятствия. Его вновь обступили шорохи и медицинская суета. Кто-то вновь чем-то холодным и острым раздвинул гортань. В лёгкие вдувалась смесь. Он жил.

– Есть синусовый ритм!

– Капаем, капаем, дышим! Активней, активней!

– Грудину с рёбрами не сломали? А то она хрупкая такая…

– Если сломали, починим! Не в первый раз!

– Вытащили, кажется…

Винчестер на грани

Какая странная иллюзорная двойственность! Словно с Савелия в одну из ночей удачно сняли копию. И – вдохнули в неё жизнь, как гелий из баллона – в шарик. И она, эта копия, начала жить в другом месте, другом времени, под другим именем. По-другому чувствовать, двигаться. У неё другой темперамент.

Но весь парадокс кроется в том, что на двоих им оставили один мозг! Вся информация стекается в один компьютер. У этого компьютера от немыслимой перегрузки вот-вот сгорит винчестер!

Его забыли об этом предупредить, когда снимали копию. Если вовремя не вдохнуть или не воткнуть чего-нибудь «вышибающего», то от увиденного и услышанного можно съехать с рельсов, и потом уже никогда на них не встать! На такой объём информации жёсткий диск не рассчитан…

Один Савелий выслеживал Трутня с Крапивницей. С биноклем. Ходил за парочкой неотступно, стараясь то и дело попадаться им на глаза. Трутень – он и есть Трутень, что с него взять? Но его обожала Крапивница, и с этим Савелий вынужден был считаться. Частенько представляя себя на его месте, рисовал в воображении сцены, позы, объятия, находя в подобной медитации отдалённый аналог наркотического забытья.

Второй Савелий был всерьёз озабочен судьбой отца. Того самого, которого ещё вчера люто ненавидел. Почему именно сын почувствовал перемены в родителе? Причём единственный из окружающих! Ни жена, ни друзья… Может, между ними была установлена телепатическая связь? Хотя связь какая-то, конечно, должна быть, они же родственники!

Савелий был уверен, что всему причиной служила наркота. Благодаря её действию, он мог выходить из обычного трёхмерного пространства и видеть, предсказывать то, что другим неподвластно. И в этом заключалась его… миссия.

Вот и сейчас каким-то восьмым своим чувством явственно ощущал, что отца нет среди живых, но и среди мёртвых он также отсутствует. С родителем что-то случилось. И это что-то не поддавалось никакому объяснению. Из тех, что известны всем.

Для окончательного выяснения… чего-то не хватало. Возможно, дозы.

Передозировка могла стать критической, сердце не выдержит и не выйдет из наркоза. Савелий знал такие случаи, даже был свидетелем одного. Повторять судьбу других не хотелось. Но другого выхода не было, добраться до разгадки не хватало времени.

Самочувствие последних двух дней было ни к чёрту: он то потел, то задыхался. Сердце иногда колотилось так, что приходилось становиться под абсолютно ледяной душ, рискуя простудиться и умереть от пневмонии.

Аппетита не было, всё время подташнивало.

Причина очевидна: он почти неделю без «подкачки».

Топка требовала дров. Дрова хранились в яйце, яйцо было в утке, утка в зайце, косой сидел в ларце… Ну и так далее, как в сказке про Кощея.

Его «дрова» не мог обнаружить никто. Никто не мог додуматься, где они находятся. Потому что их как бы не было в реальности.

Давным-давно, когда он ещё не сидел на игле так плотно, они с Урсулом брели по летнему городу и потягивали пивко из банок. Именно тогда Аркадию и пришла в голову простая, как копейка в мусорном баке, мысль. А что, если просто обменяться банками. Никто не знает, что они пусты, что в одной – товар, в другой – деньги. Кто-то будет проверять?

Так и происходило.

После условленного звонка по мобильнику Савелий выходил на проспект с пустой банкой из-под пива и не спеша прогуливался, периодически к ней прикладываясь – делал вид, что пьёт. Вскоре к нему присоединялся Шота с точь-в-точь такой же банкой.

Какое-то время они шли рядом, беседуя о пустяках.

Нет, они не просто брели! Они тщательно изучали обстановку. Имея в запасе по настоящей банке. Мало ли что, ведь «Отдел» не дремал. Рисковать не стоило.

Затем Шота делал вид, что поправляет шнуровку на ботинке. Банка при этом ставилась на какую-нибудь поверхность. Этот же трюк повторял и Савелий.

Потом они брали не свои банки и вскоре расходились.

Савелий находил в банке завёрнутые в стерильный бинт ампулу, пилку и одноразовый шприц. Любой туалет подходил для того, чтобы произвести… манипуляцию…

Сегодня он заказал две ампулы. Разумеется, за двойную плату. Шота лишних вопросов не задавал. Передача товара прошла как по маслу, без эксцессов. Матери дома не было, поэтому Савелий решил не «изобретать велосипед», а просто уколоться в комфортных условиях.

Какое-то время размышлял над тем, сколько вкалывать – полтора или два кубика? С двух кубиков чистого промедола могла наступить остановка дыхания; как сын врача, он хорошо это знал. Но с другой стороны меньшая доза могла оказаться недостаточной для того, чтобы понять главное – что случилось с тем самым врачом, то есть, с отцом?

Последние «заплывы» явно свидетельствовали: отец на что-то решился, на какую-то страшную авантюру. Его аура бледно мерцала на расстоянии, появлялась в проёмах света, и Савелию недоставало сил и времени её достичь.

Нет, надо вколоть два кубика! Он так решил. Всё равно Крапивницы ему не видать, как собственных ушей. Ничем не рискует.

Прощай, Мария! Авось, встретимся когда-нибудь!

И вот он в ночном городе. Плыть на этот раз пришлось дольше обычного. Город-аквариум не хотел выпускать из своих объятий. Дома и скверы словно обладали магнетизмом и притягивали. Савелий даже испугался, что заблудился, так долго пришлось плутать по безлюдным тёмным улицам.

Наконец, увидел впереди высотное здание, в окнах горел свет. К одному из окон его тянуло сильнее, чем к другим. Намного сильнее. За стеклом он различил силуэт. Кажется, это был силуэт отца. Тот сидел, склонившись над столом, и что-то писал.

До горевшего окна оставалось совсем немного, когда отец вдруг поднялся, посмотрел на часы и вышел из комнаты. Савелий приближался к окну, чувствуя, что силы покидают. Неужели два кубика – недостаточная доза? Неужели он ошибся? Нет, ему должно хватить! Он обязательно дотянется до окна!

Уже различал рисунки на обоях. Ещё немного усилий – и влетел в комнату, вдребезги разбив стекло.

Отца в комнате не было. Лишь на столе лежал исписанный листок бумаги.

Савелий начал читать. Строчки то двоились, то плясали перед глазами, он с трудом понимал смысл. Отец просил у них с матерью прощения. За что?

Папа, родной, в чём ты перед нами провинился? Ну, почему ты здесь ничего не пишешь? Что ты задумал? Как это узнать?

Чувствуя, что сил совсем не остаётся, Савелий принялся ходить по комнатам, затем вышел на лестничную площадку. И в этот момент за окнами что-то пролетело. Сверху вниз.

Почувствовав неладное, поспешил к окну, кое-как раскрыл его, без этого в узкий створ никак не получалось выглянуть, и высунулся наружу.

Внизу, на асфальте, лежал… отец. Савелий понял это по футболке и трико.

Вернее, отец не лежал, а продолжал лететь!

Савелию стало не по себе. Сердце словно сорвалось с цепи, виски сдавило, и он вывалился в окно. И полетел. Вниз. Вслед за отцом…

В это невозможно было поверить, но они летели вглубь земли, не встречая никаких препятствий. Неведомая сила несла по извилистому подземному лабиринту, он всё отчётливей видел впереди отцовскую футболку. Расстояние между ними сокращалось.

И вот, когда отец оказался совсем близко, когда можно было до него дотянуться рукой, на их пути встретилась развилка. Тоннель раздваивался. Отец скрылся направо, а Савелия утянуло в левый проём. Как он ни кричал, как ни сопротивлялся.

Вокруг стоял полнейший мрак. И вдруг ощутил чьё-то присутствие. Ничего не видя, прокричал:

– Кто здесь?

Вернее, он хотел прокричать. Крика не то, что не получилось, даже рот не открылся, поскольку не было его. Но Савелия услышали.

– Спокойно, парень! – прозвучало в голове вполне разборчиво. – Нам теперь с тобой никак нельзя потеряться. Хоть ты меня и не знаешь.

– Кто вы? – попытался спросить Савелий.

– Зови меня дядей Кло, – было ответом.

Однако поболтать по душам с невидимкой не удалось. Вскоре раздался какой-то скрип, затем – стук щеколды, и над Савелием загрохотало. Кто-то ходил.

Сквозь узкие щели Савелий различил фигуру огромного человека с фонарём типа «летучая мышь» в руках. Ещё через пару минут половина «потолка» с неприятными звуками отъехала в сторону, и парень во всей красе смог разглядеть того, кто только что грохотал над ним. Он спускался, освещая фонарём собственную опухшую физиономию…

Вышло, что Савелия неведомым образом занесло в подпол деревенской избы. В мерцающем свете фонаря можно было различить огромный ларь с картошкой, подёрнутую плесенью морковь и свёклу на полках. Не сразу Савелий понял, что находится наполовину в стене, «выставляясь» из неё плечом прямо в бутыль, за которой, как оказалось позже, и спустилось опухшее от многодневных попоек «чудовище».

– Как бухать, дак все! – хрипело чудовище, хватаясь за бутыль, в которой заплескался мутный самогон. – А как за первачом, дак Хаманю… Хаманя завсегда на побегушках!

Вслед за «чудовищем» в подпол спустился пушистый кот с вдавленным носом. Увидев Савелия, грозно на него зашипел.

– Ты ч-чё, Гвен? – пропело чудовище басом. – На мышей разве так реагируют? Или, может, крысу увидал? Эта тварь побольше будет…

Через несколько секунд Савелий уже витал над дымным застольем, слушая не совсем внятную матерную речь. Ничего особенного и полезного для себя не услышал, пока обнажённый по пояс бритоголовый главарь не грохнул кулаком по столу:

– Спать пора, портянки! Не забыли, надеюсь, куда завтра идём?

Все одобрительно загудели, задвигали табуретками. Бритоголовый отошёл на минуту в сени, потом вернулся и бросил на усыпанный крошками еды стол мятую фотографию.

Со снимка на Савелия взглянул совсем юный Аркадий Изместьев, его отец.

Не быть ему Моцартом!

Внешний мир ничуть не изменился. Так же скверно кормили в больнице, у руля государства по-прежнему астматически дышал Константин Устинович. В больничном парке лежал пушистый снег, дети, видимо, сбежав с уроков, играли в снежки, лепили снежную бабу.

Акулина стояла у окна и размышляла о превратностях судьбы. Декабрь тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого выдался слякотным и снежным.

После того, как её «вернули» с того света на грешную землю, окружающий мир как бы слегка обесцветился. Краски стали не такими яркими, как раньше, голоса – более приглушёнными. Оно и понятно: реанимация ничего не красит.

В горло словно насыпали опилок: она постоянно пила облепиховое масло для восстановления слизистой. Грудная клетка ныла по ночам и к перемене атмосферного давления. На третий день после «воскрешения» её перевели в обычную палату, и, как ни странно, тут же появились посетители.

Первой Акулину навестила Жанна Аленевская.

Увидев свою школьную любовь в потрёпанном больничном халатике на пороге палаты, Изместьев лишился дара речи. Чего нельзя было сказать об Аленевской. Усевшись на свободную кровать, она положила ножку на ножку.

– Вот что, бабушка! – сразу же взяла быка за рога десятиклассница. – Уж не знаю, откуда вы свалились на нашу голову, но фактически прошу оставить Аркашку в покое! Если ещё раз увижу с моим парнем, то… Так легко не отделаетесь! Натурально! Он занят! Мало вам… в Мухосранске вашем… комбайнёров?

– Так я ж и не претендую, Жанет! – вырвалось у колхозницы, и подведённые глаза десятиклассницы тут же «потеряли» всякую обводку:

– Откуда вы знаете, как меня зовут?! – с оттенком брезгливости простонала девушка. – Этот обормот, что ли, прокололся? Ишь, как! Чем-то вы его зацепили, натурально говорю…

– Я про тебя знаю всё, и очень хочу, чтобы вы с Аркадием были счастливы! – тоном многоопытной свахи «благословила» молодых Акулина, не сводя почему-то глаз с коленок девушки. – И тебе, такой красавице, я не конкурентка, можешь не сомневаться ни минуты. Куда мне, доярке, до тебя, фотомодели? Я даже и не помышляю… Ты смотри за ним только! Парни в этом возрасте – чистые бесы. Ещё из себя ничего, а уж гонору-то, гонору! Особенно после выпускного бала старайтесь…

– Что такое мобильник? – озорно прищурилась Жанна. – Всё-таки? Вы как-то обмолвились. Я такое словцо фактически… впервые в жизни слышу. Вполне конкретно!

– Это телефоны беспроводные такие, с камерой, полифонией… – незатейливо отреагировала колхозница, потеряв всякий интерес к коленкам десятиклассницы. – Там, где роуминг есть, там и можешь разговаривать. Мелодии классные можно закачивать. Если есть «Хэндз фри», то даже из кармана можно не доставать. Так и разговариваешь. В интернет можно, опять же, выйти, почту посмотреть… Блю туз нужен.

– Интернет? – Жанна замотала головой, словно борясь с одолевающей дремотой. – Блю-что? Туз? Голубой туз?

– Да, интернет – это всемирная паутина, – сморкаясь в какую-то тряпку, неторопливо продолжала «вещать» Акулина. – Там есть всё, даже эротические сайты. Можешь познакомиться с американцем каким-нибудь. Он за тобой приедет, замуж тебя возьмёт. Прикидываешь? Можешь в аське общаться. В режиме он-лайн. Тут же пишешь, и тут же получаешь ответ. За один вечер можешь о чём угодно… вдоволь наболтаться!

– Аська?! – Жанна отчего-то начала тереть глаза, потом вскочила и начала пятиться к выходу. – Это сумка такая? Как авоська? В магазин с ней ходить? Пару килограмм картошки? Натура-а-ально…

– Ага, авоська! – кивнула колхозница напоследок. – Туда ещё ноутбук помещается без проблем.

– Ноутбук?! – с этим словом Жанна выскочила из палаты.

Место жутко озадаченной Жанны в этот же день заняла мама Аркадия.

Когда она заглянула в палату, Акулина расплакалась. Ещё бы! Увидеть так близко свою молодую мать, практически ровесницу, дано не каждому. Но как объяснить родному человеку, что они вообще-то не чужие люди? Акулина попыталась…

– Прекрати реветь, авантюристка! – оборвала женщина поток начавшегося красноречия. – Это по твоей вине Аркадий сейчас в неврологии лежит. Кто ты? Откуда? Никакой сестры у него нет. Уж я-то знаю! Самозванка! Чего ты добиваешься? Женить на себе хочешь? Ты на себя-то смотрела в зеркало сегодня утром? Корова!

– Смотрела. А ещё я знаю, что когда вы выходили замуж в шестидесятом году, то тесть ваш провалился под лёд на речке Иньве и заболел, а потом умер. А когда в семьдесят третьем вы ездили в Новороссийск, то Аркашу так укачало в поезде, что он переблевал всё купе…

Мать застыла с открытым ртом и начала креститься.

Изместьев с трудом удерживался, чтобы не обнять её, такую молодую и красивую. Пусть она в гневе, пусть не знает, с кем говорит!

Мамочка, как здорово, что тебя увидел!

– Откуда ты всё это знаешь? – вымолвила она побелевшими губами. – Аркадий не мог тебе этого рассказать! Кто ты?

– После третьего класса он поступал в музыкальную школу и провалился на вступительных экзаменах. Не мог прохлопать мелодию толком. Вы возлагали большие надежды… «Не быть ему Моцартом!» – это ваша фраза. Вы её всем своим подругам пересказали. Разве я не права?

– О-о-ой! А это-то откуда?! Хватит! – в глазах матери промелькнула боль.

А вернувшейся только что с того света – в голову стукнуло: «Что ты делаешь? К чему эта демонстрация осведомлённости? Это очень опасно, и в данном случае – совершенно бесполезно!»

– Теперь вы понимаете, что я не просто так встретила Аркадия? Я только хочу сказать, что я не просто женщина из толпы. Я – близкий Аркадию человек. И вам лучше не заморачиваться всем этим!

Акулина больше не говорила.

Две женщины сидели на кроватях друг напротив друга и плакали.

У зашедшей в палату медсестры не осталось никаких сомнений в том, что она случайно забрела на вечер не совсем приятных воспоминаний.

Продолжая креститься, мать Аркадия вскоре попрощалась и ушла.

Потеря опоры

Выписали Акулину через неделю, поставив в окончательном диагнозе сложное нарушение ритма, из-за которого периодически бывают остановки сердца… Вернее, длительные паузы в мозговом кровообращении, из-за которых и приходится прибегать к экстренным мерам.

К концу госпитализации на женщину навалилась депрессия, она не хотела никого видеть. Ни мужа, ни детей, ни вообще каких бы то ни было родственников. Её не волновал вопрос, с кем сейчас находятся дети, если мужа Федунка «посадили» на 15 суток…

Подолгу стояла у окна, размышляя о чём-то своём. Лечащий доктор назначил консультацию психиатра, который, к счастью для Акулины, в тот день как раз ушёл в отпуск. Так её и выписали с неврастеническим синдромом.

У неё не было никакого желания во что-либо вмешиваться. К своей прошлой жизни она больше никакого интереса не питала. И даже поклялась себе не предпринимать никаких попыток что-либо изменить.

Молча доехала до Кормилиц, долго брела по узким тропинкам. За неделю её отсутствия в деревне наступила «конкретная» зима, всё занесло снегом. Она мелко шагала, прислушиваясь к скрипу под подошвами сапог. И очень удивилась, услышав радостные голоса в своём дворе.

Кто-то заливисто смеялся, Акулина не сразу узнала старшую дочь Нину. Затем разобрала ещё один голос, показавшийся очень знакомым. Она его слышала совсем недавно, буквально на днях. Догадка рухнула снежным комом с крыши: этот голос она слышала во время клинической смерти!

Голос принадлежал ей самой! Вернее, настоящей Акулине, в телесную оболочку которой Изместьев втиснулся без спроса.

Она остановилась возле калитки и пригляделась. Словно для того, чтобы облегчить процедуру «идентификации», хозяйка – в овчинном полушубке, накинутом поверх цветастого халата, – с тазиком в руках вышла на веранду. Посмотрев из-под руки туда-сюда, поставила тазик на табурет и принялась развешивать на верёвки выстиранное бельё.

Следом за матерью выскочила Нина. Девчонка буквально светилась от счастья, бегала вокруг и что-то щебетала.

– Нинок, кому говорю, марш в сени, простудишься! – легонько шлёпнула её мать. – Недавно кашляла. Я всё помню! Давай домой быстро!

– Я так соскучилась, так соскучилась! – лепетала Нина. – Тебя столько времени не было!

– Ври, ври, да не завирайся! – строго прикрикнула Акулина, закрепляя рубахи Федунка прищепками. – Марш домой! Тебе непонятно? Сейчас мокрой тряпкой получишь!

– Мы с тобой почитаем потом про капитана «Ко-ко»?

– Времени нет ни фига! Вот отец вернётся, он тебе почитает!

* * *

Мимо прошла соседка. Изместьев поздоровался, но его… не заметили. Соседка даже не посторонилась.

Он попытался открыть калитку, но она не открылась.

Он побрёл вдоль огорода и… не услышал скрипа снега.

Его не замечал… никто!

В одном месте неудачно развернулся, не заметил сдающего задом «уазика», и тот ударил Изместьева бампером. Точнее, не ударил, а… проехал сквозь него, и Аркадий даже не пошатнулся.

Он был уверен, что такое возможно лишь в фантастических триллерах! Одно дело – когда ты в коме, и душа твоя витает бог знает где, и совершенно иной расклад, когда ты в знакомой реальности. При этом снег под ногами не хрустит, на забор опереться не можешь. Люди проходят сквозь тебя, как сквозь дым. Что это?

Аркадий решил ещё раз всё основательно проверить – выскочил на дорогу, замахал летящему на него «Москвичу». Машина даже не тормознула, просто «просочилась» сквозь него.

Он не чувствовал на себе одежды, вокруг не было запахов, дуновений ветра… Хотя ветки деревьев отчего-то шевелились и провода качались. Лишь звуки слышались в полной мере.

Почему-то доктор вспомнил фильм «Призрак» («Привидение») с Патриком Суэйзи и Деми Мур в главных ролях. Зависнув между жизнью и смертью, главный герой также мог проходить сквозь людей, стены, автомобили. Изместьев, помнится, тогда удивлялся: почему он преодолевал лишь вертикальные перегородки, а горизонтальные (полы, потолки, ступени лестниц) представляли для него препятствия. Каким образом молодой человек мог ходить по этажам, передвигаться в поезде, не проваливаясь под колёса, к примеру? Был в фильме ещё один «нематериальный» герой, которого в своё время толкнули под поезд. И был вынужден потом вечно кататься в том поезде… Как-то они нашли друг друга.

Стоило Изместьеву подумать о фильме, как тотчас начал проваливаться в снег! Сперва по колени, затем по пояс, потом по грудь. Начал уходить под землю! Да, он уже там: под снегом находилась смятая пожухлая трава, далее – песок, корневища, суглинок…. Движение вниз продолжалось, и теперь доктор больше ничего не видел и не слышал. Просто погружался всё глубже.

Ему незачем было дышать, вокруг было ни жарко, ни холодно. И новые ощущения были настолько необычными, что… не пугался. Он находился в своеобразном космосе, только там – безвоздушное пространство, а тут – плотность материи. Нет даже квадратного сантиметра пустоты. Но сам – нематериален, сам – пустота. Пустота, которая может вместить всё, что угодно: хоть почву, хоть металл, хоть строительный мусор!

Размышлять, будучи закопанным по самую макушку, ещё ему не приходилось. Но чем ещё заниматься в таком положении?! Тем более что мыслей к тому времени накопилось невероятное множество!

Откуда взялась в Кормилицах настоящая Акулина, и почему он, Изместьев, вдруг стал нематериальным? Могут ли это быть происки Поплевко из далёкого будущего? Кстати, вряд ли! Этот слюнявый экспериментатор может манипулировать только с клиническими смертями. А Изместьев был удачно реанимирован и возвращён в женскую оболочку Доскиной, это зафиксировано объективно. Что же тогда произошло?!

Он – ничто

От страшной догадки Изместьев завертелся волчком под землёй, однако подобного «бурового» движения никто не мог зафиксировать. Ответ был очевиден и, к сожалению, другого не предвиделось: Аркадий образца тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года погиб! Этот супостат Федунок так сильно треснул ему по голове, что у парня, скорее всего, случился инсульт или субарахноидальное кровоизлияние!

Вина лежит, разумеется, на нём, на Изместьеве образца две тысячи восьмого. Не отыщи он себя возле школы тогда, осенним полднем, не было бы встречи на заброшенной стройке! Не было бы и удара Фёдора-душегуба! Жил бы этот механизатор со своей Акулиной в своих Кормилицах…

Но был же не в состоянии предвидеть всех последствий! Разве мог он знать, что Доскин пустится по следу жены-колхозницы?! Ему-то легко сейчас – сидит в «кутузке», сволочара такая, и в ус не дует! Правда, если будет доказано, что смерть наступила от его удара, то пятнадцатью сутками ему не отделаться!

Увы, смерть десятиклассника Аркадия оборвала всю последующую цепочку жизни! Нет студента мединститута, нет его встречи с будущей супругой Ольгой (не об этом ли ты, Изместьев, так мечтал перед полётом с шестнадцатого этажа?!), нет рождения сына Савелия… И, как ни печально это констатировать, нет и встречи с Поплевко-Клойтцером, нет никакой эрмикции и полёта в прошлое! Как следствие, никто не вытеснял бедняжку Акулину из своей оболочки во время родов, она осталась на своём месте!

Все остались на своих местах, вот оно что!!!

И только он, неизвестно как залетевший в восьмидесятые, Аркадий Изместьев образца две тысячи восьмого года, сейчас лишён и тела, и – главное – своего прошлого!

Он – ничто. Его нет ни в одном из документов. О нём не помнят друзья, его ни разу не встречала Ольга.

Его должны, разумеется, помнить родители. Но их в две тысячи восьмом, к сожалению, уже нет в живых.

Аркадий «отрубил» своё прошлое! Вернее, сам того не ведая, очень поспособствовал этому. А человек без прошлого – ноль без палочки. Он обречён вечно скитаться нематериальным фантомом по земному шару, не в силах повлиять на ход событий. Пронзать пространство и время, и всё видеть, видеть… Смотреть можно, а повлиять нельзя! Поскольку влиять может лишь плоть, материя. Эти полёты «во сне и наяву» рано или поздно осточертеют. Что будет дальше? Какой смысл подобного существования?

Стоило подумать о полётах, как понесло вверх. Вот оно, полное отсутствие препятствий! Материи для него не существует; молекулы железа, воды, органические соединения в виде белков, жиров и углеводов – всё сказочки для смертных. Истинная свобода передвижения – вот она!

Он нёсся над зимним лесом, не чувствуя мороза. Чиркая по верхушкам сосен, совершенно не ощущал боли. Направляя полёт лишь волей собственной мысли, ощущал себя властелином движения. Дви-же-ни-я!

Какими примитивными показались ему все предыдущие годы жизни! На что он тратил время? Карьерный рост, семья, друзья, коллеги… Смех, да и только! Всё это не стоит и сотой доли того упоения, размаха и простора, который ощущал сейчас.

Изместьеву не верилось, что так будет всегда. Ощущение мимолётности настоящего не покидало ни на минуту.

Он влетел в город детства с юго-запада. С разбега пронзил пятиэтажное общежитие Уральского химического завода. Комнаты-клетухи со спящими, смотрящими телевизор, танцующими, жующими, пьющими и занимающимися сексом современниками были похожи на меняющиеся декорации одного спектакля. Один акт ускоренно следовал за другим. Слишком ускоренно, надо признать!

Потом был бассейн с соревнованиями по плаванию, потом управление завода с секретаршами и широкозадым директором. Магазин с очередями у прилавков, планетарий, гостиница, спортивный манеж…

Ни к чему ему были законы воздухоплавания, если беспрепятственно «прошивал» насквозь всё, что попадалось на пути. Без синяков и шишек, без торможений и виражей, без воздушных ям, он двигался только вперёд! С той скоростью, какую сам выбирал.

Интуитивно Изместьев прилетел к родной школе. Той самой, возле которой недавно встречался с самим собой…

Он жаждал убедиться в том, что Аркадия-десятиклассника действительно нет в живых. Метаморфоза нуждалась в объяснении. Требовалось расставить, что называется, точки… Хотя бы для собственного успокоения.

Уроки были в разгаре, когда он самым что ни на есть вероломным образом «проник» на третий этаж учебного заведения доперестроечного типа. Вихрем пронёсся по учительской, пересёк наискосок коридор, задержался на уроке физики в восьмом классе; его всегда привлекали опыты с электричеством. К тому же долго пришлось вспоминать имя и отчество преподавателя.

Потом были строчки из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?» на уроке литературы, особенности климата в Сибири и на Дальнем Востоке на уроке географии. Потом… Он, наконец, достиг кабинета химии, где, собственно, и занимался его родной выпускной десятый «Б».

Себя Изместьев не увидел. Место за партой рядом с Жанной пустовало. Эта пустота могла означать что угодно. Его предшественник мог запросто находиться в больнице. Адрес неврологического отделения он обязательно выяснит, а пока… До чего родные вокруг лица!

Ни черта учительницу Елизавету Петровну будущие выпускники не слушали: вертелись, делали что угодно, только не то, что требовалось. Какое нужно самообладание иметь педагогу, чтобы при всём этом не запустить указкой в самых разговорчивых!

Витька Мохнач чертил какую-то схему в тетрадке, сразу же под уравнением химической реакции. Вместо того чтобы коэффициенты расставлять. Охламон!

Настя Балашова разглядывала журнал мод, лежащий на своих коленях – беззастенчиво грызла ноготь за ногтем, сплёвывая огрызки в проход между партами.

Юлька Шилова строила глазки Мишке Бессмертных…

Юные, чистые лица! Какие эмоции, какой блеск в глазах! Куда он исчезает с возрастом? Обесцвечиваются глазки…

А Елизавета Петровна, хоть и стучала указкой по столу, всё равно – такая молодая! Худенькая, стройная, с короткой стрижкой. Требовательная, но справедливая. Ни одной морщинки возле глаз!

Перед столом Пашки Ворзонина пришлось задержаться. Поскольку на нём – отнюдь не тетрадь с учебником, а атлас анатомии человека, раскрытый на странице с полушариями головного мозга. Парень уже тогда собирался стать психиатром! Вот это номер!

Впрочем, призрак Изместьев заинтересовался не только полушариями в атласе, но и тем, что успело внести в схему будущее светило психиатрии. Над стрелкой, ведущей из лобной доли на периферию, читалось вполне отчётливо «Пространство», над другой – «Время». Стрелка туда, стрелка сюда… Что бы это значило?

Изместьеву показалось, что на какое-то мгновение он вдруг обрёл плоть и почувствовал под ногами опору. Но только на мгновение. Что могла означать сия невинная надпись в атласе ученика десятого класса? О чём думал его друг и коллега, протирая штаны на школьной скамье? Что вынашивал в своей породистой голове уже тогда, до перестройки!

В призрачной памяти всплыло, что Ворзонин был единственным, кто знал все подробности той новогодней ночи, когда пробка от шампанского выстрелила Изместьеву в открытый глаз. После школы они поступали в один институт, и Аркадий поделился с другом этой пикантной подробностью, объясняя тем самым свой выбор вуза. Но какое отношение мог иметь Павел Ворзонин к его путешествию в прошлое, если единственным «посвящённым» в проблему был «Вениамин Поплевко», благополучно улетевший в своё будущее?! Никакого! Хотя… Пусть однократно, но его пришлось привлечь! Для того чтобы отговорить путану от аборта. Поскольку Поплевко-Клойтцер тогда находился в психушке и выполнить свою миссию никак не мог.

Но… как-то подозрительно легко согласился Ворзоня на подобную авантюру тогда, в августе две тысячи восьмого! Изместьев вначале обрадовался, так как сомневался, что психиатр вообще согласится. А сейчас эта мысль засела в голове, как муха в паутине, и не прекращала «дёргаться» и «жужжать»…

Да, собственно говоря, что это меняет?! Ничего! Даже если и было, что сейчас об этом жалеть? Боже… когда это было?! Или ещё будет? Всё смешалось, словно в салате «оливье». И этот «салат» не имел сейчас ровным счётом никакого значения. Всё в прошлом… для призрака Изместьева. Из этого состояния ему не выбраться никогда. И не стоит переживать. Надо уметь находить плюсы в любом положении, в каком бы ни оказался. Хотя… Что ему с этими плюсами делать? Солить? Мариновать?

Подслушивающий

Одним из плюсов его положения была соблазнительная возможность расположиться на столе прямо перед Жанной Аленевской и беззастенчиво разглядывать её юное лицо. Чем он и воспользовался. Впрочем, лицом не ограничился.

Какая она всё-таки красавица! Теперь-то Изместьеву точно не обладать ею. При всех раскладах – ни под каким соусом. И хоть насмотреться напоследок. Надышаться. Впрочем, как доктор-призрак ни принюхивался, не смог уловить аромата её косметики – обоняния привидениям никто не давал.

Ему вспомнилась свадебная фотография из далёкого две тысячи восьмого. Дочь Жанет, рождённая от погибшего впоследствии афганца, там, на фотографии, была точной копией юной Аленевской, сидевшей сейчас перед призраком и не замечающей его присутствия. Один в один. Как её назовут? Кажется, Ксенией. Выйдет Ксюша замуж за хирурга-косметолога, которого зовут Костей. Костя плюс Ксюша равняется… Ясно, чему. Эх, Костя, цени своё счастье!

Неожиданно в дверь постучали, и через мгновение на пороге возник… Аркаша Изместьев собственной персоной. Жанна вздрогнула и выронила авторучку. Был бы доктор в тот момент из плоти и крови, он бы, наверное, обделался. Хорошо, что призраки лишены даже такой мелочи.

– Здравствуй, Аркаш, – поприветствовала ученика Елизавета Петровна. – Очень рада тебя видеть живым и здоровым. Проходи, садись. Твоё место свободно.

Оживление в классе было таким, что если бы призраку полагалось сердце, оно наверняка наполнилось бы гордостью. Всё же в юности Аркадий был парнем хоть куда: высоким, статным, интересным! Не то, что сейчас…

Юный Изместьев прошёл между рядами, здороваясь с одноклассниками, и уселся рядом с Жанной. Молодец!

Гордость помешала призраку задуматься над тем, почему, собственно, продолжал оставаться призраком, в то время как его предшественник явился на урок невредимым. И продолжал находиться в «опасной близости» по отношению к девушке своего школьного сердца.

Когда Аркадий-младший сел рядом с Аленевской, между «птенчиками» так «заискрило», что доктор-призрак забыл про всё на свете, обратившись в слух. От взгляда не укрылась испарина на лбу и заметная бледность лица десятиклассника. Всё же восстановиться после удара ревнивца-мужа Доскиной парню полностью не удалось.

– Оклемался, Ракеша? Более-менее? – прошептала Жанна, напомнив призраку старое прозвище.

– Скорее менее, чем более, – прозвучало в ответ.

– А вообще, что это за индюшка из подворотни к тебе клеилась на стройке? Натурально спрашиваю! Зачем надо было её на стройку тащить? Колись немедленно!

По тому, как напряглись ноздри у будущей банкирши, доктор понял, что стройка для них являлась не только местом, где произошла закладка будущего объекта времени развитого социализма. Это нечто большее.

– Я первый раз эту Расторопшу вижу. Вернее, видел, – не совсем уверенно «заверил» подругу Изместьев-младший. – Думаю, она больше не сунется ко мне. Ты ей популярно всё объяснила? Не так ли?

И тут у призрака возникло ощущение, что Жанет утратила искренность.

– Она про какие-то мобильные телефоны несла…

– Какие ещё телефоны? Про что?

– Интеренеты, аськи – паутины всемирные… Ладно, неважно! Ты зачем её на стройку притащил? Раз притащил, значит – того стоило, не так ли?

– Она много интересного рассказала, – поделившись сокровенным, Аркадий принялся доставать из портфеля всё необходимое для урока. – Например, что нам с тобой надо держаться вместе.

– Это, предположим, я тоже слышала. Откуда, спрашивается, это ей известно? С её-то фактическим интеллектом!

– Можешь не верить, но мне кажется, она из будущего.

– Ты сам-то понял, что сказал? – Жанна покрутила пальцем у виска. – Начитался Герберта Уэллса? Натурально!

Урок тем временем продолжался, Елизавета Петровна объясняла новый материал. Разумеется, она не могла не слышать перешёптываний между Изместьевым и Аленевской, но по какой-то причине предпочла сделать вид, что этого не замечает.

Чувствуя свою безнаказанность, десятиклассники невозмутимо продолжали диалог. Особенно преуспел Аркадий:

– Я не знаю, верить ей или нет, но она моей матери такое наплела, что та уже пятую ночь без валерьянки не засыпает. За базар отвечаю. Как она могла всё узнать про нашу семью, спрашивается? Да и про нас…

– Не бери в голову, Ракеша. Поговорим лучше о Халязиных. Ключи фактически готовы?

– Всё, как договаривались. Пацан с тренировки постарался, выпилил один к одному. Думаю, в ближайшее время проверить. Старик Халязин должен за пенсией сгонять, по моим прикидкам. В его отсутствие я и сопоставлю заготовку с оригиналом.

– Ну и чудненько! – вздох облегчения Аленевской, казалось, прокатился эхом по всему классу. – А то я грешным делом подумала, что ты не успел это заделать. Значит, всё остаётся в силе?

– Конечно, мы же договаривались! – Изместьев-младший даже руками развёл – дескать, не надо меня обижать.

Максимализм плюс самолюбие

– Брать в долю кого-нибудь ещё будем? – поинтересовался Аркадий через минуту.

– Зачем? – Аленевская стрельнула глазами, словно лазерными точками-прицелами. – Чтоб потом с ними делиться? Тебе это надо? Лично мне – нет. Или тебе стрёмно в одиночку? Не справишься?

– Я? Не справлюсь?! – от негодования, что его недооценивают, Аркадий зашевелил ушами и побледнел ещё больше. – Ну ты даёшь!

Ох, уж эта смесь максимализма и самолюбия! Девушки-интриганки научились пользоваться ею раньше парней.

Призрак смотрел на самого себя в молодости и сокрушался. Скольких ошибок удалось бы избежать, не будь он в юности столь чувствителен к намёкам на трусость или какую другую собственную несостоятельность!

Однако, слово за слово, но молодёжь явно о чём-то договаривалась, чего доктор никак не мог вспомнить. Находясь сейчас между парнем и девушкой, был в самом центре диалога, смысл которого для него не ясен. В одно ухо влетал горячий шёпот парня, в другое – более холодные реплики девушки. Парень, надо признать, чувствовал дискомфорт от присутствия призрака, то и дело оборачивался посмотреть, в чём дело.

Внезапно Жанна напряглась: возле них оказалась Елизавета Петровна.

– А про какие галогены нам сегодня расскажет Аленевская?

– Про фтор! – вскочив как ошпаренная, выпалила Жанна.

– Не здесь, – уточнила учительница с металлическими нотками в голосе. – У доски, пожалуйста.

Дальше доктор ничего не слышал. Подобно люстре он завис над классом, головой погрузившись в потолок. К чему готовились Аленевская и младой Аркадий? Что они затеяли?

Нужная мысль явилась, когда «пробил» перекрытие и оказался под стропилами. Две кошки, сидевшие на чердаке, тотчас на него зашипели и сиганули прочь. Реакция животных ничуть не удивила: кошки – те же медиумы, проводники сверхъестественного на земле.

Как он мог забыть о пробке от бутылки шампанского, «выстрелившей» ему в глаз в ту злополучную новогоднюю ночь!

После удачной реанимации, проведённой дядей Стефаном, который по воле случая оказался за одним столом и спас жизнь племянника, Аркадия продержали около недели в больнице. После «удара» наступила ретроградная амнезия; он напрочь забыл всё предшествующие «выстрелу» события. Одноклассники, помнится, шутили и издевались над ним, как могли!

Сегодня какое число? Правильно, восемнадцатое декабря. Он просто не может помнить этого разговора! Пробка выбила это звено из цепочки памяти, заполнить зияющую пустоту было нечем.

Погружённый в раздумья, не заметил, как «вылетел» из школьного чердака и начал подниматься над заснеженным городом. Будучи не в силах найти объяснение появлению живого и здорового семнадцатилетнего Аркадия сегодня в классе, ругал себя последними словами за несообразительность. Почему тогда он, сорокалетний Изместьев, так и остаётся всего лишь духом, не более? Как это понимать? Ведь Аркашка… милый, родной предшественник живой, живёхонький!!!

Догадка забрезжила в призрачном мозгу, когда городские кварталы внизу стали совсем неразличимы. Парень мог умереть и позже, не обязательно в этот раз от удара по голове! Та же пробка от бутылки могла сыграть решающую роль. Удар Федунка вряд ли остался без последствий. И на этом фоне любое воздействие на голову могло оказаться роковым. Вот так! Следующая догадка показалась знакомой. Кажется, она уже гостила в его туманном мозгу. Ко времени её нового появления он витал в достаточно плотных слоях атмосферы.

Умирать парню совсем необязательно! Этот окаянный Клойтцер в далёком и туманном будущем, облажавшись с Изместьевым, наверняка знает, что доктор «попал не туда, куда планировалось», и что в новогоднюю ночь тело десятиклассника окажется на несколько секунд вполне вакантно: занимай – не хочу.

Клойтцер не станет упускать такую возможность для решения своих задач. И этот кто-то, поселившийся в молодом Аркадии в новогоднюю ночь наступающего тысяча девятьсот восемьдесят пятого, начнёт жить совершенно по-другому. И уж наверняка решит не лететь обратно из две тысячи восьмого. Зачем это ему будет нужно?!

Вот объяснение всех твоих метаморфоз последнего времени, доктор Изместьев! Здесь собака зарыта! Именно в этом месте, даже проверять не надо!

Знаки, медиумы, кошки…

А что, если с самого начала Клойтцер поставил перед собой цель – втиснуть под тысяча девятьсот восемьдесят пятый год в юную плоть десятиклассника своего человека? Выходит, Аркадий подарил этому выродку бесценную информацию о своей остановке сердца, сообщив точное время и место! Клойтцер стал, если можно так выразиться, её единственным обладателем.

Но кто же мог знать?!

Надо как-то помешать себе открыть шампанское под Новый год! Но как? Это – узловой момент всего. Если в новогоднюю ночь ничего не произойдёт, у него появится шанс вернуться домой. К Ольге, к Савелию. Он окончательно одумался. Всё, хватит. Налетался!

Как можно предотвратить надвигающуюся трагедию? Что может сделать бесплотный дух в мире живых, в мире сплошных контактов плоти? На первый взгляд, ничего… А если подумать?

Как потусторонний мир обычно влияет на решение смертных делать что-то или не делать, предпринимать или нет?

Доктор увидел пролетающий мимо самолёт. Значит, он находится на высоте нескольких километров? Если салон разгерметизировать, пассажирам воздуха будет не хватать. Начнётся паника. В состоянии кислородного голодания его могут увидеть! Это ему надо? В самом деле, что за ересь лезет в призрачную голову?!

«Оставь в покое лайнер, и займись решением более важных задач!»

Стоило об этом подумать, как вновь оказался в родной школе. Только теперь в ней было тихо, занятия закончились. Технички мыли полы. И никто не мешал размышлять над создавшимся положением.

Как изменить ход событий? Сейчас он фактически «ангел». Может, своему предшественнику стоит присниться? Сны истолковываются по-разному. Впрочем, иногда утром сложно вспомнить, что тебе снилось. К тому же, такой убеждённый атеист, как комсомолец Изместьев, даже пытаться не будет вспоминать свой сон. Поскольку это – антинаучная блажь.

Вспомнил, как коробило будущего доктора, когда мать рассказывала подробности увиденного во сне, и потом вслух размышляла: к чему бы это? Сейчас Изместьев рассуждал совершенно так же, как мать, только что это могло изменить?

Можно попытаться подействовать на комсомольца через какого-нибудь медиума или посредством спиритического сеанса. Хотя какой спиритизм в восемьдесят четвёртом году, о чём это он?!

Доктор помнил, что тогда лишь некоторые бабки занимались вызыванием духов. Насколько это им удавалось, никто не знает. Официальная пропаганда клеймила старушек всеми доступными способами. Можно ли пропаганду за это винить? Совершенно другой аспект – поверит ли комсомолец-десятиклассник выжившей из ума старухе? Вряд ли. Значит, и этот вариант отпадает. А жаль!

Можно оставить Аркадию знак. Так, чтобы парень понял его происхождение. Но для этого необходимо уметь передвигать предметы. Доктору опять вспомнился фильм с Патриком Суэйзи. Киногерой научился их двигать силой воли. Неужели подобное предстоит и ему, врачу из будущего? Тогда непременно научится этому! Вернее, постарается научиться – во что бы то ни стало!

А если как-то подействовать на интуицию парня? Для этого сначала необходимо ответить: есть ли она у него. Как действовать на то, чего пока не существует? Или только формируется. Юноша подвержен скорее желаниям, соблазнам, инстинктам, рефлексам, нежели интуиции. У него нет опыта, нет наработок… К сожалению, этот канал связи также придётся забраковать.

Что остаётся? Кошки? Пожалуй, они – самый реальный шанс как-то повлиять из закулисья! Кошки – те же медиумы. У Аркадия не будет к ним предвзятости, как к старухам. Вот только как кошка сможет помешать открыть бутылку шампанского? Задачка, которую призраку Изместьеву предстояло решить, и до наступления Нового года, казалась абсолютно неприступной.

* * *

Аркадию непривычно было смотреть, как ветер на улице треплет причёски, срывает головные уборы, развевает полы пальто и курток, а ему – хоть бы хны! Словно они с ветром заключили договор о добрососедском сосуществовании, и теперь ни при каких обстоятельствах не трогали друг друга.

Ему ничуть не жарко в парилке, ему не холодно в холодильных камерах. Он благополучно проходил сквозь сталеплавильную печь, безболезненно «просачивался» сквозь летящий поезд. Жизнь проносилась мимо, её радости призраку недоступны. Ради развлечения посетил кабинет гинеколога и женскую баню. А кто ему запретит? Ему можно видеть всё! По ту сторону и эту!

Слетал в Москву, понаблюдал за подготовкой новогоднего «Голубого огонька». В доперестроечной столице царила эпоха сотрудничества Аллы Борисовны с Раймондом Паулсом. Кристина Эдмундовна к тому времени ещё не утратила подростковой угловатости и только-только закончила съёмки в фильме «Чучело», поставленном Роланом Быковым.

Зачем-то призрак спустился в метро. Вернее, залетел. Чёрт дёрнул! И уже в который раз на память пришёл фильм с Патриком Суэйзи в главной роли. Не случайно его герой встретил подобного себе именно в подземке, ох, не случайно!

Видимо, во время строительства подземных станций, так или иначе, повреждаются различные захоронения. Причём не только текущего века, но и более древние. Вскрываются могилы, о существовании которых никто не подозревал; в суматохе времени там затерялись древние скрижали…

То, что Изместьев увидел в московском метро на станции «Преображенская площадь», заставило выразиться на таком гортанном диалекте, который уже через секунду и вспомнить не мог; слова улетучились так же, как и собственная плоть несколько дней назад.

Сквозь спешащих жителей столицы, сквозь летящие поезда, под куполами и на бетонном полу – всюду! – копошились, просили подаяние, кого-то заклинали представители разных эпох, сословий и конфессий. Обезумевшие взгляды, лохмотья одежд, включая рясы, сарафаны и кокошники… Словно несколько измерений решило вдруг пересечься в одном месте, здесь и сейчас, в подземке образца тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года!

Красноармейцы с маузерами в руках и мастеровые со своим нехитрым инструментом, крестьяне-старообрядцы и дворяне, представители духовенства и еретики – каждый занимался своим делом, сливаясь воедино с толпой москвичей на эскалаторе. Из-за отсутствия чёткой фиксации всё мерцало перед глазами. Пролёткам с удалыми извозчиками поезда ничуть не мешали – каждый мчался по своим делам, беспокоясь о своём, насущном.

Многие из призраков замечали Изместьева, пытались до него дотянуться, но их прикосновений он не чувствовал.

Призраками были наводнены не только станции, но и тоннели, где мчались поезда, мрачные тени обходчиков высматривали что-то в кромешной темноте на путях, не уступая дороги мчавшимся поездам.

На глазах призрака какой-то парень кинулся под прибывающий состав. Женский визг смешался с визгом торможения, но остановить вагоны мгновенно не было возможности. Доктор отчётливо услышал хруст костей под колёсами, из-под которых в его сторону вылетело нечто, напоминающее его самого. Он встретился глазами с самоубийцей. И показалось, что сама смерть взглянула ему внутрь.

С тяжёлым сердцем Изместьев вылетел на земную поверхность на станции «Сокол», поклявшись себе больше никогда не спускаться в подземку.

Как там наш «Экзюпери»?

Позже он посетил за один день Мадрид, Париж, Варшаву. На бреющем «пробороздил» Нью-Йорк, Сиэтл, Чикаго. Не переводя дух, смотался в Австралию, посетил Бали, Сейшелы, Таиланд и Мальдивы.

Как ни странно, голова от всего этого не закружилась, сердце не выскочило из груди. Последнего просто не было, оно осталось в бренной плоти где-то на просторах России. О нём не хотелось думать.

И даже не запыхался от… кругосветного путешествия. Вот это возможности!

Доктору ничего не стоило взглянуть с высоты птичьего полёта на городскую суету, на Индийский океан и на льды Арктики.

Когда он вернулся в Пермь, то обнаружил десятиклассника Изместьева на той самой заброшенной стройке, где, собственно, и произошло историческое столкновение парня с Фёдором Доскиным.

Как ни пытался доктор вспомнить своё пристрастие к прогулкам по царству торчащих из земли железобетонных конструкций, – не смог. Возможно, эта привычка у «него» появилась недавно, скажем, в пределах двух или трёх недель. И она как раз попадала на провал в памяти, связанный с последствиями клинической смерти в новогоднюю ночь…

Юный Изместьев кого-то ждал, перетаптываясь у остова недостроенного дома. Нетрудно было догадаться – кого.

Казалось бы, доктор должен был радоваться – парень дружит с Аленевской. Бог даст, перерастёт первое чувство в нечто более глубокое и серьёзное… И после фиаско в ночь выпускного бала что-то останется между ними. Доктора смущала лишь собственная забывчивость.

Получалось, в декабре тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого произошло нечто исключительно важное, о чём забыл из-за ретроградной амнезии. А этого не следовало делать! Возможно, тогда по-другому сложилась бы его никчёмная жизнь. И не пришлось бы так рисковать здоровьем.

Эта треклятая пробка!

На горизонте «нарисовалась» Жанна. Ею залюбовались оба Изместьевых: как старший, так и младший; как состоящий из плоти и крови, так и призрак. Только младший не так откровенно, как старший, которому ни к чему было скрывать свои эмоции.

– Привет, Ракеша! – девушка чмокнула одноклассника в щёку. – Я чертовски рада тебя видеть! Очень скучала, считала оставшиеся дни. А ты считал? Ты вспоминал обо мне на больничной койке?

– Лучше скажи, как там наш «Экзюпери» поживает? – мгновенно «заземлив» лирический настрой девушки, буркнул одноклассник. – Остаётся всего ничего, а я ещё плана квартиры не знаю.

– Так навести его! – слегка раздражённо выдала Жанна. – Вернее, квартиру, когда его не будет дома. Я тебе всё начертила на схеме, ты её не потерял?

Доктор лежал, опираясь на воздух, словно на ковре-самолёте, на уровне двух симпатичных ему голов, и ничего не понимал. Если в классе диалогом управляла и «диктовала тему» Аленевская, то здесь явно верховодил Изместьев. Проступала во всём этом какая-то наигранность, несерьёзность. Как будто спектакль разыгрывался специально для него. И кто такой этот Экзюпери? Не Антуан де Сент же, в самом деле!

Будучи не в силах ответить ни на один из возникших вопросов, доктор страшно нервничал. Если, разумеется, данный глагол вообще можно было применить к «ангелу».

До новогодней ночи оставалось совсем немного, а он до сих пор не придумал, как предотвратить «исторический» выстрел пробкой из бутылки шампанского! Как назло, в голову ничего не лезло…

И он не помнил такого, чтобы вот так, легко и непринуждённо, его чмокали в щёку на стройке. Неужели это всё было, и не с кем-то, а с ним? Каким же надо было быть идиотом, чтобы не сграбастать эту девушку после всего случившегося в охапку, и не отвезти, к примеру, на край света?! Чёрт! Чёрт!!! Столько откровенных намёков, а он – квашня квашнёй!

Но что больше всего раздражало и выводило из себя, так это авантюра, которую затеяли два главных героя накануне рокового «Нового года». Не могли раньше или позже?! Такие события грядут!

– Кстати, на турбазу шестого ты едешь? – резко сменила тему Аленевская. – На Котлованы. Покатаемся, попрыгаем, ну и вообще…

– Что значит – вообще? Ты уточняй, пожалуйста!

Дух Изместьева-старшего сделал несколько «сквозных» виражей, не продырявив при этом ни одну из строительных конструкций. Про лыжную прогулку он помнил! Одноклассники поехали на Котлованы, а он не смог, поскольку лежал в больнице после случившегося под Новый год. Как он переживал из-за этого! Но он хоть что-то помнил – хоть какой-то просвет!

– Не прикидывайся, что не понял.

Жанна обняла одноклассника за талию, и они побрели вдоль строений. Призрак медленно плыл рядом, надеясь услышать хоть что-то, проливающее свет на его незавидное положение. Нужная информация «завибрировала» в воздухе под самый конец прогулки – фактически у подъезда дома Аленевской.

– Он выгуливает свою собаку в нашем школьном дворе дважды в день. Овчарка, по-моему, восточно-европейская. Думаю, за полчаса ты успеешь. Условный… сигнал ты знаешь.

– Обижаешь, Жанет! – парень изобразил гримасу, словно его, лауреата международных конкурсов, заставляли играть «Собачий вальс». – Звонок по телефону и томное дыхание в трубку. Это ты умеешь. Главное, чтобы деньги были на прежнем месте.

– Не беспокойся, разведка докладывает точно. Он под колпаком, как любил выражаться старина Мюллер. Если вздумает перепрятать купюры, я узнаю об этом первой.

– Он что, шторы не закрывает совсем?! – Аркадий недоверчиво взглянул на девушку. От призрака не укрылась тень сомнения, промелькнувшая по лицу десятиклассника. – Круглый идиот, что ли?

– Нет, не круглый, а трапециевидный! – подразнила друга Аленевская. – Ты мне не веришь? Если будет задёрнута штора или перепрятаны деньги, корриду я тут же отменю! Что за мандраж накануне приключений? Ты что, струсил, что ли?

Дальше призрак не слушал, всё было относительно ясно. Весь десятый «Б» был в курсе, где работает отец Жанны – в обсерватории. У Аленевских дома всяких оптических приборов – как грязи: смотри, не хочу… куда хочешь. Наверняка девушке удалось что-то зафиксировать в соседних домах. Например, куда прячет деньги директор завода, живущий на втором этаже в доме напротив. А что ещё делать долгими зимними вечерами? Не на дискотеках же трястись, в самом деле!

Каким-то образом «концессионерам» удалось изготовить «ключ от квартиры, где деньги лежат». Остальное было делом техники, которой десятиклассник Аркаша Изместьев, кстати, совершенно не обладал. Уж доктор-то точно знал. Но ограбление века, тем не менее, тщательно готовилось. Ежевечерне концессионеры встречались на заброшенной стройке и оговаривали нюансы. Срок приближался – 28 декабря. Во время вечерней прогулки пенсионера Халязина с собакой.

Люди и призраки

Он летал за ней на крыльях, скользил по граням реальности и не мог налюбоваться. Где, когда ещё у него была, есть или будет подобная возможность? Наблюдать за прекрасной юной девушкой в далёких восьмидесятых, за девушкой, которую боготворишь, которая тебе послана, кажется, самой судьбой!

Да. Подсматривать нехорошо. И в восьмидесятые ещё не было белья от Диора или Армани. А если и было, то не у десятиклассницы-пермячки, девочки из многодетной семьи, дочери обыкновенного советского учёного.

Но юность тем и прекрасна, что не нуждается в громких лейблах, именах и фирменных знаках. И без того Жанна была обжигающе соблазнительна в обыкновенной – не шёлковой – комбинации! Не испорченная банковским бизнесом, лишённая скептицизма, снисходительности и прочей возрастной шушеры, она была очаровательна.

Как непорочно она посапывала «в своём алькове» под названием раскладушка! Как заворожённо слушала записи «Бони Эм», «Аббы» и Джо Дассена! А в ванной, в мыльной пене… Если в мире и существовали богини, то вокруг одной из них он сейчас увивался жалким подобием аромата «Шанели № 5»!

Обязательно исправит свою ошибку! В лепёшку расшибётся, но исправит. Она станет его супругой! Дело даже не в том, что Аленевская в будущем – банкирша. Он действительно влюблён в неё. И не может без неё прожить и нескольких минут! Его не смущает огромная семья Жанны. Два брата, сестра, бабушка с дедом, участником войны. Примерно раз в день дед пускался в воспоминания, заставляя внуков и внучек выслушивать его рассказы. И очень обижался, если сталкивался с невнимательностью.

Почему раньше, в далёкой юности будущий доктор ничего не знал про семью девушки? Почему ни разу не был у неё дома? Может, именно поэтому сейчас не может ею надышаться? Хотя, какое к чёрту дыхание у призрака?!

Увы, он по-прежнему не оставлял следов на снегу, передвигаясь исключительно с помощью мысли. Скорость при этом была сопоставима со световой.

Но зачем такие скорости, если это никак не может повлиять на реальность? Если даже спичку, брошенную курильщиком в урну, не может поймать! Ну и что, что за эту пару недель повидал больше, нежели за всю предыдущую мирскую жизнь? Какой в этом смысл?

Раз или два на призрака – вдруг! – подобно наваждению наваливался страх: он, сам того не ведая, своим появлением нарушил ход событий! Возможно, сейчас, в далёком будущем творится такое!..

Масштабы того, что он напортачил, представить не мог. Но отчётливо понимал, что единственная возможность всё исправить – выиграть борьбу за место в собственном теле. В новогоднюю ночь.

Он будет рядом, у него появится прекрасная возможность уловить всё с точностью до секунды!

И Клойтцер промахнётся! Пролетит, как вальдшнеп над Курилами. И тогда…

Впрочем, раньше времени мечтать о том, что будет после «заселения» им собственной территории, не стоило. Время должно расставить всё по своим местам. Оно покажет, кому суждено быть «в теле», а кому – бесплотным призраком.

* * *

Он научился отличать «ангелов» от людей. Дело даже не в том, что люди были подвержены силам земного тяготения, то и дело преодолевали какие-то препятствия в виде бордюров, сугробов, лестниц… Главное отличие в том, что люди с окружающим контрастировали, а призраки – сливались.

Двигаясь импульсивно, спонтанно, Изместьев частенько пересекался с себе подобными.

Они ничуть не мешали друг другу. Как это ни странно, у всех были какие-то дела, все спешили.

В основном бесплотные личности «толпились» у роддомов, витали над больницами и кучковались на кладбищах. Если «очереди» призраков возле родильных отделений были вполне объяснимы, то кладбищенские «тусовки» вызывали у доктора удивление. В основном это были души недавно умерших. Они подолгу «зависали» над свежими могилами, их «лица» обычно ничего не выражали.

Вообще, мир с точки зрения «ангела» был совершенно не похож на тот, который доктор видел когда-то человеческими глазами, ощущал кожей. Благодаря отсутствию барьеров, мог лицезреть более полную картину, наблюдать «фасад» и «изнанку» одновременно. По всей вероятности, это воздавалось ему за невозможность повлиять на ход событий. И было настоящей пыткой.

Зависнув один раз, как и многие, над родильным отделением городской больницы, доктор увидел странного «дымчатого» призрака. Который хохотал над теми, кто стремился «занять» тела новорождённых.

– И среди привидений встречаются идиоты! – заключил, вертя пальцем у виска. – Что вы делаете? Зачем такой хомут на шею?

– Почему же они идиоты? – встал доктор на защиту. – Что предосудительного в том, что души стремятся обрести своих хозяев? Это как круговорот воды в природе, помните из природоведения?

– В этом я как раз не вижу ничего плохого! – «дымчатый» закружил вокруг Изместьева, как шмель рядом с цветком. – Но зачем же здесь-то, в Перми? Разве мало роддомов в Лондоне, Риме, Стокгольме, Сиднее или Сан-Франциско?!

– Так-с! – прервал его Изместьев. – В партии вы состояли при жизни? Решения съездов конспектировали?

– Я вообще всю жизнь проработал инструктором горкома! – обиженно пробубнил «дымчатый», при этом ничуть не смущаясь. – Потому и бегу отсюда. Вы не забыли, что мы призраки? А значит, пользуемся огромным преимуществом выбора. Если вас смущает языковой барьер, то вас обучат… А родиться сейчас в Швейцарии, к примеру, проще пареной репы! Почему бы не воспользоваться возможностью?!

– Так уж и проще? – недоверчиво посмотрел Изместьев на «дымчатого». – Думаете, там конкуренции меньше?

– Конкуренция есть, конечно! – пропел «дымчатый», зависнув выше доктора. – Но с нашей чисто русской нахрапистостью мы раскидаем там всех!.. Ну что, полетели? Предлагаю Австралию. Совершенно экологически чистый материк. Проживём хоть по паре жизней! Для разнообразия…

– Нет! – выдохнул доктор. – Есть такое понятие, как «родина»…

Когда «дымчатый», в сотый раз крутанув пальцем у виска, исчез за горизонтом, Изместьев подумал: «А может, и правда, бросить всю эту канитель с банкиршей и шампанским? Махнуть куда-нибудь в Европу… И – гори всё тут синим пламенем!» Но тотчас поймал себя на том, что другая жизнь не привлекает, острота не та. Он хотел бы жить именно здесь, в этой неустроенности и безалаберности. Так уж был устроен.

Вопросы без ответов

Был случай, когда доктор эффектно вмешался. Единственный и неповторимый раз.

Произошло это на перекрёстке улиц Маршала Рыбалко и Шишкина. Предновогодняя суета, веселье, смех не мешали сосредоточенно покоиться на бордюре под колёсами стоящего самосвала.

Надо признать, Изместьев находил в этом особое удовольствие. Став призраком, обнаружил в себе мазохистские черты: когда сквозь тебя проезжают фургоны и поезда, проходят люди и животные, пролетают самолёты… – кайф был непередаваем! Именно поэтому полюбил состояния «слитности», когда приходилось быть единым целым, скажем, с гранитными плитами или бамперами автомобилей.

Из-под самосвала увидел, как крохотная такса побежала через проезжую часть на красный сигнал светофора. Даже не побежала, рванула прямо под колёса набиравшей скорость «Волги». В её «необдуманном» поступке были виноваты, естественно, хозяева – если таковыми можно назвать двух малолеток, то и дело вопивших:

– Трейси, место! Трейси, к ноге! Трейси, фас!

Изместьев всей своей «зыбкостью» почувствовал надвигающуюся трагедию. Колесо «Волги» с хрустом «вписывалось» в собачий позвоночник.

За четверть секунды он принял решение.

За одну восьмую – его мысль опередила машину, водитель которой увидел бегущую собаку, но среагировал слишком поздно. От него ничего уже не зависело.

Трейси вдруг непонятным образом взлетела ввысь (словно посреди асфальта наружу вырвался невидимый фонтан), сделала немыслимый вираж в воздухе и приземлилась аккурат в ручонки испугавшихся не на шутку хозяек.

Машину занесло, она цапанула бампером фонарный столб. Впрочем, это уже, как говорится, была совсем иная история.

Сколько Изместьев потом ни пытался воспроизвести мысленно ту же ситуацию, у него ничего не получалось. Он понимал, что реальная угроза собачьей жизни в те доли секунды мобилизовала и сконцентрировала всю его волю, и он вмешался… Наблюдавшие это пешеходы стали креститься, не исключено, что водитель «Волги» после случившегося посетил церковь и поставил свечу…

За своими «тренировками», попытками «вклиниться» в реальность Изместьев едва не забыл о событии, занимавшем его призрачное сознание последние несколько дней.

* * *

На перемене Аркадий с Жанет практически не общались. У призрака даже появилось мысль: а не поссорились ли они? Но, как не раз любил повторять один из основоположников марксизма, предположение было в корне неверным.

Едва прозвенел звонок, концессионеры вдвоём покинули класс. Вслед им летели фразочки типа: «Изместьев с Аленевской со своей любовью никого больше не замечают!..»

Они могли скрыться от кого угодно, но только не от призрака, сопровождавшего их везде: в трамвае, автобусе, на перекрёстках…

Несколько раз оглядывались, проверяя, нет ли за ними хвоста. Наконец, уединившись в дешёвой кафешке под названием «Три тополя», взяли по кофейному напитку, коржику и принялись обсуждать нюансы предстоящей кражи. В том, что это чистейшей воды авантюра, Аркадий-старший ни на минуту не сомневался. Но именно благодаря своей авантюрности она могла выгореть.

Несколько раз возмущённо спрашивал себя: «Так ты вор, Изместьев? И отсутствие памяти в данном случае – не оправдание! Возможно, тебе было выгодно всё забыть, вот и забыл. Какая избирательная память у тебя, однако!»

Призрак мог разговаривать сам с собой сколь угодно, живущие на земле его не слышали, а призраков он не боялся. Рассуждения вслух с некоторых пор стали обычной манерой поведения…

Итак, один из ключевых вопросов, на который следовало ответить быстро: готовящаяся кража – запланирована заранее или спровоцирована вмешательством извне? Его, доктора, вмешательством.

Каким образом он мог запустить этот механизм? Ему неведомо. Как, впрочем, неведомо никому. А что, если в этом промежутке времени присутствует кто-то ещё, кто себя пока никак не обнаружил? В отличие от духа – Изместьева, он обладает материальным телом – колоссальным, надо признать, преимуществом.

Какова цель такого противостояния? Обладание телом десятиклассника? Зачем? Какой смысл? Тело уже есть, оно, если можно так выразиться, на нём… Стоп! Именно здесь и может скрываться главная недооценка ситуации. Тело телу рознь. Особенно, если рассуждать с точки зрения долгосрочной экспертизы. Одно тело очень скоро будет выбито из обоймы жизни или сохранит жалкое существование где-нибудь на задворках. А другое с течением времени будет наращивать преимущества. В будущем у него расширятся горизонты. Им и стремится обладать «мистер Икс». В него и старается попасть!

Каким «содержимым» будет наполнено тело, такое будущее его и ожидает. Если верить Клойтцеру, то в обозримом прошлом вовсю идёт так называемая «война за тела». В случае с телом Изместьева заваруху затеял сам доктор – кинул затравку в виде сообщения о собственной клинической смерти в новогоднюю ночь. Теперь расхлёбывай!

Стоп! А почему это он кинул? Про его клиническую смерть знали многие. Тот же дядя Стефан, к примеру. Одноклассники, опять же. Ворзоня – его со счетов сбрасывать нельзя!

Изместьеву казалось, что вопросы, на которые он не сможет ответить, висят вокруг в воздухе подобно ёлочным игрушкам; он сталкивается с ними ежесекундно, они дрожат и бьются… Зачем, к примеру, звонить по телефону и предупреждать Аркашу столь рискованным способом, когда десятиклассник будет «работать»? Это опасно в плане отпечатков пальцев. Или он, как заправский домушник, будет вершить своё тёмное дело в перчатках? Тогда звонок всё равно зафиксируют на телефонной станции. И голоса запишут! И зачем надо деньги, которые Аркадий вынесет из квартиры, тотчас отдавать сообщнице? Он что, сам не в состоянии «оприходовать» добычу? Двоюродный брат Жанет отправляется на теплоходе за границу, где сможет превратить деньги в товар. И что из этого? Где плюрализм мнений?

Информация о брате, вообще, не выдерживала никакой критики! Зачем вводить в «схему» дополнительных людей? Кому нужна, кому выгодна эта утечка информации? Самое удивительное «ангелу» виделось в том, что Аркаша-десятиклассник ничем этим не «заморачивался». Насколько доктор помнил, это не соответствовало действительности. Отношение парня к девушке в те дни было достаточно прохладным. Она ему нравилась, чего греха таить! Но не настолько, чтобы слепо подставлять свою несформированную шею под гильотину. Как раз в те годы у парня был аналитический склад ума, он должен десять раз взвесить факты …

Чувствую, наследил…

Возможно, Аркадий-младший и нервничал в тот вечер, но внешне это никак не проявлялось. Спокойно поднявшись на пару этажей выше, принялся ждать, пока хозяин пойдёт выгуливать собаку. Когда дверь одной из квартир приоткрылась, и на площадку выглянула седая старушка, наверняка помнившая обе революции, десятиклассник был неподражаем!

– Я Серджио жду! – брякнул он на итальянский манер. – Он обещал скоро выйти. Как только выйдет, я растворюсь! Вернее, мы растворимся.

Эксцентричность среднестатистического итальянца сыграла решающую роль. Скорее всего, старуха не знала никакого Серджио, но пойти против такой «интонации» не посмела и спешно ретировалась.

Спокойно дождавшись выгула собаки и пропустив несколько спешащих домой «квартиросъёмщиков», Аркадий спустился на нужный этаж, достал связку ключей, выбрал тот, который ему недавно изготовили, и открыл дверь с пол-оборота.

Полумрак прихожей ничуть не смутил десятиклассника. Ориентируясь так, словно это его личный кабинет, юноша прошёл на кухню, открыл один из навесных шкафчиков и достал оттуда большую жестяную банку, на которой было написано «Греча». Медленно погружая кисть правой руки в крупу, чему-то улыбался, словно ощущения доставляли наслаждения. Возможно, данную реакцию вызвала скрученная и упакованная в полиэтилен толстая пачка купюр, которую извлёк на свет с невозмутимостью принявшего сложные роды акушера-гинеколога. Стряхнув остатки крупы в банку, положил пачку во внутренний карман куртки, спрятал банку в шкафчик. Ту же самую процедуру повторил с крупами «Овсянка», «Рис», «Манка» и овсяными хлопьями «Геркулес». На столе при этом остались многочисленные крупинки и хлопья.

Разве домушники так работают?!

Набив карманы неслыханными по тем временам «бабками», Аркадий хотел было уже тронуться в обратный путь, но тут заметил холодильник. Открыв его, несколько раз кашлянул; на дверце соблазнительно поблёскивало несколько бутылок чешского пива.

Призрак пытался достучаться до рассудка своего предшественника – чуть ли не колотил того по голове, но всё тщетно: парень искал, чем бы открыть бутылку. Он дёргал по очереди все выдвижные ящики, открывал шкафчики, но открывалки нигде не было. Тогда Аркадий решил открыть бутылку старым казацким способом, об угол. Но и угла подходящего не смог обнаружить.

Наконец, на глаза парню попался нож-хлеборез. С его помощью непросто открыть бутылку даже профессионалу, а тут…

Большей глупости от десятиклассника ожидать было сложно! В чужой квартире, со свёртками денег за пазухой – и позариться на пиво!

Нож оказался очень острым. Соскочив с пробки, пробороздил подушечку большого пальца вора…

Кровь хлынула в раковину. К чести будущего медика, Аркадий сориентировался быстро – зажал кровоточащую рану, достал из морозильника замороженного леща в полиэтилене, поднял травмированную конечность вверх… «Непокорённую» бутылку пришлось поставить обратно и спешно ретироваться.

Призрак наблюдал за действиями выпускника, искренне негодуя. В старшем «товарище» поднималась незнакомая доселе волна, заставляя призрачное тело трепетать и метаться.

Именно колоссальное напряжение нервов позволило призраку сделать второе за свою «призрачную» жизнь перемещение предметов. Он смыл кровавые разводы в раковине и спрятал нож, которым так неосмотрительно пытался воспользоваться Аркаша.

Уже вылетев сквозь окна, доктор подумал: «А что ты хочешь? Он действительно влюблён в неё. Ты уже мог забыть подробности. Он же просто любит. Вот и верит в её авантюрные планы, являющиеся верхом наивности. Дай бог, чтобы им повезло!»

А парень уже мчался на крыльях любви к своей несравненной Жанет. Чудом не встретившись с хозяином квартиры, благополучно пересёк проезжую часть и плюхнулся на скамью рядом с Аленевской.

– Поздравляю, Аркаш! – спрятав переданные деньги в неприметную кошёлку, она чмокнула одноклассника в щёку. – Ты настоящий мужик! С тобой можно идти в разведку, не подведёшь!

– Стараемся, – буркнул парень и зарделся.

Призрак грустно улыбался неподалёку, понимая, что подобная «скупая» реакция на похвалу, наверное, была бы и у него.

Только тут девушка заметила кровь на пальце одноклассника:

– Ты порезался?

– А! – он махнул здоровой рукой. – Ерунда! До свадьбы заживёт.

– До свадьбы – безусловно. А как ты умудрился? – изучающе взглянула в его глаза. – Не о банки с крупой, в самом деле…

– Там одна была закрыта, – старательно соврал десятиклассник. – Воспользовался ножом и…

– Чувствую, наследил! – Жанна вздохнула так, словно одновременно была его матерью, женой и учительницей. – Ладно, сиди уж! Сейчас что-нибудь придумаю.

И она направилась в аптеку, что находилась неподалёку.

Через полчаса рана была качественно обработана и перевязана.

Затем Аленевская скомандовала:

– Расходимся по одному. Я сейчас на автобус. Ты ещё минут пять посиди, потом домой.

– Понял, не вчера родился.

Повинуясь неизвестному внутреннему порыву, призрак полетел за девушкой.

В автобусе чувствовалось предновогоднее настроение. Двое пассажиров везли ёлки, доставляя массу хлопот окружающим. Из сумок и авосек у людей торчали бутылки шампанского, на пробки которых призрак не мог смотреть спокойно. Всё время казалось, что они могут выстрелить.

Жанна вышла у железнодорожного вокзала. Изместьеву показалось, что он начинает понимать, что она задумала. Но для окончательной уверенности не хватало ещё нескольких штрихов.

Вначале девушка направилась в дамский туалет. Призрак, чувствуя нарастающее волнение, без зазрения совести направился за ней. И, как выяснилось, не зря. В кабинке туалета Жанна достала из кошёлки несколько сотенных купюр и спрятала в карман куртки.

Будучи близко от объекта наблюдений, призрак смог, наконец, рассмотреть «свёртки» купюр. По самым скромным прикидкам, Аркадий своровал не меньше сорока тысяч рублей. В ценах тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года это равнялось целому состоянию!

Прерванный полёт

– Ольк, представляешь, он согласен, согласен! А я волновалась, неврастеничкой даже стала! Всё никак не могла спросить, смелости не хватало. Потеряла сон, начала орать на Глебку. Ну, не дура ли? Он-то в чём виноват, правда? Сыночка мой… Напридумывала себе чёрт знает что.! А он сегодня сам спросил… Представляешь?!

– Кто спросил? – она с трудом дождалась паузы в словесном потоке подруги. – Кто, Инк, кто согласен-то?

– Бронислав, конечно же! – вытаращила глаза подруга. – Так его зовут. Ну, я тебе про него рассказывала. Не мужик, а мечта. И хотя шестисотого «мерина» не имеет, всего лишь на «фокусе» по городу колесит, но мужик, я тебе скажу… Ой, мужи-ик!

– Любит тебя? Признавался хоть в любви-то?

– Говорит, искал всю жизнь, – подруга сжала кулачки и зажмурилась. – Мечтал о такой женщине, представляешь? Поверить не могу!

– А согласен на что? – рассеянно поинтересовалась Ольга, смешивая в чашке мороженое с джемом.

Они сидели после работы с Инной Вараксиной в летнем кафе и «отмечали» конец рабочей недели. Подругами их можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, так: коллеги по работе. Главной целью последних месяцев «коллеги» было – найти мужа себе и отца её восьмилетнему сыну Глебу. Кажется, удача ей, наконец, улыбнулась… Инна болтала без умолку уже минут двадцать!

Всё это время в голове у Ольги плавала одна мысль: где Аркадий? Сколько бы они ни ссорились раньше, он всегда возвращался. Неужели это начало одиночества? С долгими противными вечерами, прерывистым сном по ночам? Есть ещё Савелий, но…

Сын, проснувшись вчера вскоре после того, как, поражённая увиденным, мать на цыпочках покинула его комнату, первым делом спросил, что она делала там, пока он спал. Он уловил что-то свидетельствовавшее о «вторжении». Что именно – так и останется для Ольги загадкой. Она сбивчиво объяснила, что искала кухонное полотенце, которое Савелий частенько уносил в комнату. Удовлетворило подобное объяснение сына или нет, она так и не поняла…

– Конечно, усыновить Глебку, неужели не ясно?! – обидчивая интонация подруги рассыпала её мысли, словно штормовая волна – домик из песка на берегу. – Я тебе битый час об этом толкую!

– Вот видишь, всё складывается наилучшим образом, – натянуто улыбнулась Ольга. – А ты волновалась.

– Волновалась… Это ещё мягко сказано! Я места себе не находила!

«Вот у тебя всё замечательно, не то, что у меня…»

Мысли потекли прежним руслом.

Семья для неё всегда была чем-то святым, непоколебимым. Как крест, который необходимо тащить во что бы то ни стало. Счастливый брак или нет – неважно, вперёд и с песней. Можно не с песней, с молитвой, например. Правда, в последнее время чаще задумывалась о «другой стороне медали», смотрела под иным ракурсом. Мысли сами лезут в голову. Независимо от неё…

Сомнения в том, что Аркадий изменял, отпали давно. Отсохли, как цветок на подоконнике, когда его перестают поливать. Любящая женщина подобные перемены чувствует сразу. И дело даже не в банкирше, хотя она и не выходила из головы. Самое парадоксальное было то, что не злость, не обида на супруга душили Ольгу долгие месяцы отчуждения. Она пыталась понять, как муж может ложиться в постель с другой женщиной? Ольга не могла себя представить под одним одеялом с тем же Павлом, к примеру. Да вообще, ни с кем. Она пыталась, честно, пыталась представить… – и не могла.

– У него двухкомнатная на Парковом, завтра приглашал. Как считаешь, стоит сразу пойти или ещё поломаться? Так, для виду…

Ольга «включилась» в ситуацию, обнаружив, что с Инной они медленно идут по Большевистской в сторону «Колизея». Она автоматически поддерживает разговор, односложно отвечая на вопросы подруги, думая о своём.

– Придумай какую-нибудь уважительную причину и отмени этот поход в самый последний момент, – с нотками нравоучения посоветовала. – Думаю, он не обидится. Если настоящий мужик, разумеется.

– Ой, мамочки! – неожиданно вскрикнула Инна, схватив Ольгу за плечо. – Глянь Ольк, что творится! Господи, боже!..

Рядом послышался истошный женский визг, затем по нарастающей оглушительный скрежет металла, лязг и грохот. Повернув голову в сторону источников звуков, Ольга ойкнула и приложила ладонь к губам. Глаза округлились сами собой.

По Комсомольскому проспекту – сверху – мчался автобус, двигая перед собой покорёженную иномарку. По всей вероятности, у него отказали тормоза. Расталкивая в стороны машины, как ледокол плывущие по реке льдины, автобус надрывно сигналил.

Грохот стоял такой, что на балконы повыскакивали жители ближайших домов.

«Ледокол» плыл к ЦУМу, будучи не в силах соблюдать какие-либо правила движения.

Переходящий улицу на зелёный свет пешеход с трудом – за долю секунды до собственной гибели – успел «сойти» с «траектории движения» обезумевшего «судна».

Ольге сделалось жутко. Она подумала, что её проблемы подобным образом нанизываются на нить судьбы одна за другой, как иномарки – на бампер взбесившегося автобуса. Под их тяжестью Ольга сгибается всё ниже и скоро вообще упадёт ничком на землю.

Ощутив в душе неприятный холодок, она бросила Инне:

– Мне что-то не по себе, извини. Я домой побегу.

– А? Что? – подруга, казалось, ничего не слышит из-за удаляющегося грохота. – Хорошо, хорошо, я ещё посмотрю тут…

У Ольги не было никакого желания смотреть на происходящее.

Через минуту она «пронзила» толпу зевак, двигавшуюся вслед за грохотом, мат водителей, женские крики… Оказавшись в своём переулке, немного отдышалась, но сердце продолжало колотиться с бешеной скоростью.

Кого никак не планировала увидеть возле своего подъезда, так это Ворзонина. Опустив голову, он что-то оттирал на штанине.

Она хотела проскочить мимо, но он окликнул:

– Оля, привет!

– А, Павел! – как-то растерянно выдавила она из себя. – Я тебя не заметила, извини. Привет!

В следующую секунду она попыталась скрыться в подъезде, но он догнал её и с жаром произнёс:

– Я должен тебе кое-что сказать! – взял её за руку. – Это очень трудно понять, Оленька! Родная моя, это… часть моей методики… Лишь малая толика… – сбивчиво объясняя что-то, Ворзонин усадил Ольгу на скамью у подъезда. – Его, Аркадия… Ну, твоего супруга… где-то нет. Никто не знает, где он. Я думал… Я рассчитывал, что так смогу тебе помочь. Вернее, не думал, конечно, и не рассчитывал. Наоборот, думал, что он вернётся!

– Ты о чём? – ничего не понимая, замотала она головой. В ушах всё ещё стоял грохот только что увиденной аварии. – Даже если его нигде нет, это не касается тебя! Это моя семья, и тебе лучше в нашу жизнь не вмешиваться!

– Я… Я… Я поработал с ним, – признался Павел, наконец. – Я хотел лишь изобразить Жанку в невыгодном свете. Ты её знаешь – Аленевскую, одноклассницу нашу. Этакой сволочью, сквалыгой, ищущей свою выгоду. С неукротимой жаждой наживы. От неё не убудет. Она всего, чего хотела, достигла. А Аркашка сделал бы выводы и, вернувшись в лоно семьи, многое бы переоценил, переосмыслил.

– Подожди, Паш! Я ничего не понимаю, – Ольга начала тереть виски указательными пальцами. – Как это: изобразить? Вы что, спектакль ставили? Или фильм транслировали ему? Зачем это было надо? Кому потребовалось?

Павел встал напротив, засунул руки в карманы серого пиджака, который Ольга видела на нём впервые. Она вообще таким Павла видела впервые – губы его вздрагивали, он то и дело их покусывал. Зрачки нервно бегали – туда-сюда, туда-сюда. Должно было случиться что-то из ряда вон выходящее, чтобы довести всегда хладнокровного и уравновешенного психотерапевта до такого состояния!

– Тебе это потребовалось, – произнёс он после небольшой паузы. – Прежде всего, тебе. Я же говорю, поработал с ним. Ну, провёл сеанс. А он вскоре исчез. И у меня недоброе предчувствие.

– Эта твоя методика… Она не способна убрать человека из жизни! Это похоже на бред. Ты здесь совершенно ни при чём!

– Конечно, к-к-ко-конечно! – закудахтал он, взмахивая руками, словно курица крыльями. – Нет, она неспособна! – ухватившись, словно за спасательный круг, за последние слова, начал тараторить так, что Ольга не совсем поспевала за его мыслью. – Методика предполагает, а человек располагает… Или наоборот, тьфу ты! Какая, к чертям собачьим, разница?! Я настраивался на глубокий психотерапевтический сеанс с имплантацией новой реальности! У меня было времени в обрез, мог не успеть. Он что-то про свою проститутку твердил, которую надо уговорить не делать аборт. Чушь какая-то!

– Какая ещё проститутка? – вздрогнула Ольга. – Он что, переспал с проституткой и теперь не хочет, чтобы она делала аборт? Он желает… другого наследника? От проститутки?!

– Ой, не то ты поняла, совсем не то! – он схватил её за голову, притянул к себе настолько, что она ощутила запах мятной жвачки. – Ни с какой проституткой он не спал, он с ней вообще не знаком… Он просил за незнакомого человека, пойми!

– Конечно, сын-наркоман – вроде и не сын вовсе, – прошептала Ольга, глядя куда-то мимо, за Павла. – Так, неудачная попытка. Зачем ты мне это всё рассказал? Мне не нужно было это знать! Это не для моих ушей. Я тебя просила об этом?! – неожиданно для самой себя Ольга перешла на визг. Ещё немного, и вскочила бы и начала топать ногами по асфальту. Лишь близость Павла не позволяла сделать это. – Какого чёрта?! Я тебя не просила!!!

Павел замолчал, удивлённо глянув на Ольгу, будто та своим визгом, как циркулярной пилой – раз, и безжалостно перепилила его цепочку аргументов. Потом вдруг снова сел рядом, сжав локоть будто клещами:

– Помнишь, тогда, месяц назад, ты пришла ко мне вся в слезах и пожаловалась на гинекологические проблемы? Мне было лестно, что ты пришла именно ко мне, а не к мужу.

– Мало ли, на что я могла жаловаться?! – отрешённо простонала Ольга. – Это ничего не значило! Вот, значит, как ты хотел помочь!

– Возможно, я был тогда самоуверен. Даже чересчур. Но какой смысл сейчас по поводу этого сокрушаться? Надо думать, как освободить твоего супруга из этого… плена. Ума не приложу, где он сейчас может быть. Жив ли, здоров ли?

Ольга видела подрагивающие пальцы Ворзонина и не могла понять, что больше всего сейчас её удивляет: уязвимость и беззащитность некогда всемогущего доктора или собственное бессилие и какой-то ступор, охвативший мгновенно. Она изо всех сил пыталась понять причину происходящего и не могла. Пока не могла.

– Ты, наверное, подумала… – Павел лихорадочно подыскивал слова, но, возможно, впервые в жизни ничего подходящее не приходило на ум, – что я преследую какие-то личные интересы и выгоды… Что я хотел бы… ну, с тобой… Ты мне глубоко симпатична, я не хочу скрывать этого. Я влюблён в тебя. Очень, Оленька… родная…

– Прекрати немедленно! – оборвала она невнятный поток оправданий и признаний. – Я не собираюсь выслушивать твои домыслы, не имеющие под собой ничего реального! И признания твои – тоже! Хватит нести этот бред, ты лучше мужа моего верни. Куда ты его дел?

– Откуда ж я тебе его верну? – растерянно произнёс Ворзонин. – Я не знаю, где он. Если б знал, тогда другое дело. А так… Понимаю, он мог по моей вине исчезнуть, но сейчас надо крепко подумать прежде чем… Сейчас мы в равных условиях.

Ольга задумалась. А ведь она тоже виновата! В последнее время совершенно не интересовалась мужем. Ревность к госпоже Аленевской заслонила обычные человеческие понятия, порядочность… Она не вспоминала о муже как минимум неделю! Исчез – и ладно! Её любимый муж!

Сейчас слова Павла, его интонация имели под собой почву.

Так ей, так! Какая же она… дрянь. Поглощённая своими проблемами, начисто забыла о том, что они – семья. До сих пор. Семью никто не отменял! Какой стыд! Непростительно. Оправдания нет.

Словно прочитав её мысли, Ворзонин заметил:

– Я не единственный здесь козёл отпущения. Тут целый клубок неразрешимых проблем. Его можно распутать только всем вместе.

В её груди шевельнулась жалость к Павлу. А что, если он затеял всю авантюру, действительно, ради решения её семейной проблемы? Не сказав ей ни слова! Ну, мало ли, хотел сюрприз сделать…

Она вдруг увидела, как во двор въезжает покорёженная иномарка, и подробности только что виденной катастрофы тотчас встали перед глазами. В животе сделалось нехорошо; так всегда бывало, когда что-то всерьёз тревожило.

Ни слова ни говоря, Ольга вскочила и быстро направилась в подъезд. Павел в этот момент был поглощён своими размышлениями и не сразу опомнился, крикнув вслед:

– Ты куда?

Ответа не последовало. Павел поднялся и попытался догнать женщину, но дверь захлопнулась перед самым его носом. Он плюнул в сердцах, развернулся и собрался было идти прочь, как вдруг дверь вновь отворилась. За ней стояла Ольга:

– Проходи, может понадобиться твоя помощь.

– Что-то с Савелием? – поинтересовался Ворзонин, «ныряя» вслед за Ольгой в прохладную тьму подъезда.

– Скорее всего.

– Ты не сгущаешь краски? – спросил он, нажимая на кнопку вызова лифта. – Ведь ничего ещё не видела! Или материнское предчувствие?

Она лишь кивнула головой в ответ.

Дверь была заперта изнутри. Она знала – Савелий дома. Случиться с ним могло только одно. Пальцы не слушались, Ворзонин буквально отобрал ключи, открыл чужую квартиру и первым шагнул в прихожую.

– Савушка! – её крик подобно стеклу, казалось, разбился вдребезги посреди прихожей и долго осыпался потом по углам.

Савелий лежал в странной позе поперёк дивана головой вниз. Руки были раскинуты в стороны, ноги упирались в стену. Мать невольно сравнила его с пикирующим самолётом.

– Вызывай «скорую», срочно! – приказал Павел, приложив к сонной артерии Савелия указательный палец.

– Он словно… из полёта, – отрешённым голосом произнесла она. – Тебе не кажется? Кто-то прервал его полёт, кто-то сбил его…

– «Скорую», я сказал! – рявкнул Ворзонин, стаскивая тело Савелия на пол. – Не слышала? Быстро!

– А? Что? Да, да! – засуетилась Ольга, доставая из сумочки, которая всё ещё болталась у неё на плече, сотовый. – Да-да, конечно…

Как в дешёвом детективе.

Дальше всё развивалось так, как и предполагал Изместьев. Жанна направилась к автоматическим камерам хранения. Именно в одной из них оставила кошёлку с ворованными деньгами. Прежде, чем набрать код, долго вертела головой, чтобы убедиться, не подсматривает ли кто за её действиями? Но призрака, который наизусть запомнил и букву и цифры, заметить не могла.

Изместьев старался мыслить логически. Зачем Жанет такие деньги? С какой целью она их отложила? Семь или восемь сотенных купюр в ценах тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года означало пятикратную месячную зарплату среднего инженера. И они зачем-то срочно ей понадобились! Кому и за что она собирается заплатить?

Недоумевая, призрак летел за Аленевской, которая теперь направлялась к стоянке такси. Сунув водителю червонец, девушка сказала:

– До Кислотных Дач, пожалуйста.

Изместьев окончательно запутался: Кислотные Дачи находились неподалёку от Котлованов, куда десятиклассники собирались устроить вылазку на лыжах сразу же после Нового года. Может, девушка хочет подготовить какой-то сюрприз одноклассникам? Но что-то подсказывало, это не так; в дружбе, замешанной на преступлении (будем называть вещи своими именами), на сюрпризы лучше не рассчитывать, во всяком случае, на приятные.

Как всё смешалось, однако… Но не в доме Облонских, а в мозгу прозрачного Изместьева, летевшего вместе с видавшей виды «Волгой» прочь из Перми. Такова была его судьба: ни дома, ни семьи, ни работы. Полная неприкаянность и одиночество. Среди тысяч таких же, как он.

Когда они подъезжали к посёлку, уже стемнело. Жанна поблагодарила водителя, выскочила из машины и направилась вдоль тихой улицы. Что было у неё в голове? Какие коварные планы преследовало это прекрасное существо? К сожалению, знать этого призрак не мог. Ему не оставалось ничего другого, как покорно двигаться за ней по занесённой снегом дороге между одноэтажных деревянных домов.

Надо было обладать определённой смелостью, чтобы в одиночку направиться по безлюдной улице незнакомого посёлка. Однако чувствовалось, что Аленевская здесь не в первый раз.

Поплутав скорее для вида, она вскоре постучалась в один из домов. Дверь открыл атлетически сложённый, по пояс обнажённый парень с бритой головой. Изместьев сразу обозвал его «Киборгом». Из-под ног хозяина выполз огромный пушистый кот с вдавленным носом. Кажется, такая порода звалась персидской.

– Жанка! Так поздно?! Ни хрена себе!

– Так ты не рад? А, Рустам? – с этими словами девушка бросилась на шею Киборгу и они на минуту затихли.

Призраку не надо было объяснять, что это был глубокий французский поцелуй, когда языки проникают в полость рта и при этом возможно заражение СПИДом или гепатитом. Призрак был когда-то доктором, и сейчас, возможно, впервые пожалел об этом.

Перс тем временем вальяжно прошёлся по крыльцу, потянулся и насторожённо уставился на висевшего над ним доктора. Решение не успело прийти в голову призрака, а он уже реализовал его, метнувшись к коту. Тот среагировал мгновенно – прыгнул, зацепив когтями колготки Жанет…

– Ах ты тварь! – моментально оторвавшись от губ любовника, выдала Жанет. – Что это с Гвеном? Рустам, он давно с кошкой не встречался?!

– Ума не приложу, – пробубнил Киборг. – Ладно, пошли в дом. Там поговорим.

Если бы кто-нибудь сказал доктору, что его одноклассница Жанка Аленевская может по-свойски сидеть и пить самогон – правда, крохотными глотками – в компании двадцатилетних кобелей тюремной наружности, он бы, не раздумывая, дал в «нюх» любому! Однако, как противоречив и непредсказуем мир, оказывается! Сейчас он не то, чтобы дать в «нюх», он даже замахнуться, даже выругаться по-мужски был не в состоянии. А его Жанка, едва различимая в сигаретном дыму, уже допивала вторые полстакана. И даже не морщилась!

Изнутри дом мало чем отличался от жилища Доскиных: скрипучие широкие половицы, обитые фанерой стены, выцветшие обои, давно не белёная, закопчённая печь…

– Наш уговор остаётся в силе? – словно спохватившись, что опьянеет и не успеет поговорить о главном, Жанна достала из висевшей на гвозде куртки восемь сотенных купюр и бросила на усеянный крошками и пеплом стол.

Рядом с купюрами откуда-то взялась фотография юного Аркадия. Зачем она её сюда принесла? К этим ублюдкам!

Увидев деньги, пьяная братва охотно закивала.

– Когда вас ждать на Котлованах? – поинтересовался Киборг, пряча купюры в карман штанов.

Фотографию он принялся рассматривать, поднеся к самым глазам.

– Шестого, если ничего не случится. Столько времени впереди! – ответила Жанна. – Этот… Он будет в чёрном костюме, в чёрной шапочке.

– Думаю, узнаем, – заверил девушку Киборг, передавая фотографию «сокамерникам».

Другого определения для обезьяноподобных личностей, смоливших за столом одну папиросу за другой, призрак подобрать не мог. У него вообще, сложилось впечатление, что беглая молодёжь, собравшаяся в этой избе, ещё не до конца отмотала свой срок, и самовольно покинула пределы не столь отдалённых мест исключительно, чтобы выполнить просьбу одноклассницы Изместьева.

– Не боись, сеструха! – прогнусавил опухший до состояния «нитевидных» глаз «обрубок», по губам и подбородку которого на засаленный неопределённого вида свитер свободно стекала слюна. – Укупорим, как полагается. Доставать из ущелья будет нечего.

То, чего больше всего боялся призрак, совершалось! Жанна собиралась убить своего одноклассника! Чужими руками! Столкнуть в ущелье! Как соучастника преступления, как ненужного свидетеля! Парень в ней, значит, души не чает, а она… Возможно ли такое?!

Впрочем, уничтожив Аркадия, Жанна остаётся единственной обладательницей весьма нешуточного богатства, спрятанного, кстати, на вокзале, в камере хранения. Как всё просто! Как в дешёвом низкопробном детективе!

Призрак запаниковал. Как предупредить Аркадия?

Он носился по заснеженному лесу, тут и там вскидывая фонтанчики снега, кое-где даже оставляя следы, как человек-невидимка. Кое-чему уже научился! Один раз даже почудилось, что ощущает температуру, что начинают мёрзнуть руки и ноги… Это у призрака-то!

И внезапно застыл, слившись воедино с высокой пихтой, слушая, как с ветвей осыпается снег. Не шевельнулся, дождался, пока уляжется снежная пыль.

А чего он, собственно, паникует? Поездки на Котлован не будет по причине клинической смерти! Вернее, поездка, состоится, но без Аркашки! Как он мог забыть о пробке из-под шампанского?! Этого-то госпожа Аленевская не знает! Вернее, пока не госпожа. Она ей станет в далёком будущем.

Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Ещё не вечер, Жанна Николаевна!

Через несколько минут уже был у себя в квартире. Вернее, в квартире Аркадия-младшего, которого не обнаружил. Там вообще никого не было.

Посреди убранной гостиной красовалась наряженная ёлка. Каждый предмет, мебель, даже обои напоминали Изместьеву своё. Как здорово они, оказывается, жили тогда!

Теперь совершенно точно Изместьев не будет иметь с Аленевской ничего общего! С убийцей! Впрочем, для того, чтобы «иметь», надо умудриться вернуться назад. А это как раз сделать совершенно невозможно.

Аркадия-младшего удалось найти не сразу. В хирургическом кабинете поликлиники ему наложили пару швов на травмированный палец, превратив выпускника чуть ли не в инвалида. Авторучку держать Изместьев теперь точно не мог. Слава богу, все контрольные были позади, и в последний учебный день второй четверти парень мог просто присутствовать, отвечать на вопросы, участвовать в дискуссиях.

Призрак висел в классе на уровне доски, смотрел на парочку «Жанна + Аркаша» и не знал, что делать. Предчувствие редко обманывало его: что-то должно случиться. Нужно быть готовым к любым сюрпризам. Но к каким?

Он всматривался в лицо Аленевской и пытался найти хоть какую-то зацепку, намёк на злой умысел, какую-то наигранность… Но – всё тщетно! Или она была гениальной актрисой, в чём Изместьев сильно сомневался, или она вообще не та, за кого себя выдаёт. Она – не Жанна Аленевская! Третьего быть не может!

Откуда у неё могут быть актёрские данные? В драмкружке школьном никогда не участвовала, даже намёка не подавала. После школы уверенно занялась финансами, не свернула с выбранной колеи ни разу… Кто ты, Жанет? Кто в тебя… вселился?

Взгляд призрака переметнулся на Ворзонина. Вот кто всегда был серым кардиналом, оставался в тени, при этом наблюдая за всеми. Постоянно что-то рисовал-чертил в тетрадке. Или рассматривал строение мозга в атласе по анатомии.

В тетрадке Ворзонина на этот раз красовалась сложная схема, где человек разделялся на материальную и духовную составляющие, первая из которых была постоянной, а вторая – переменной величиной. Но сколько призрак ни пытался, так и не мог понять, что всё нарисованное означает? Какое оно имеет отношение к реально происходящему. Хотя интуитивно доктор теперь понимал, что к его метаморфозам Павел может быть как-то причастен.

А что, если он кукловод и есть? Стратег и тактик в одном лице!

Вот это загадка номер один. Загадка номер два – покруче будет! Как такое возможно? Допустим, убийство Аркадия в зимние каникулы сорвалось. Допустим… Но почему Жанна в дальнейшем не предпринимала попыток? Она крутила роман с Изместьевым до самого выпускного бала, и если бы не его идиотская выходка ночью, за которую позднее расплатился сполна, ещё неизвестно, чем бы всё закончилось! Почему его не убили после? Что помешало? Почему он ничего не помнит, чёрт возьми!!!

Глобальный облом

Разве мог доктор предполагать, что будет присутствовать в ту самую новогоднюю ночь, когда случится… эпохальный выстрел шампанского?! Разве мог? Если только в мечтах. Тем более, присутствовать не человеком, а бесплотным духом! Что ещё романтичнее… Он кое-что может, если очень захотеть взволноваться. Кое-что, но далеко не всё! У него было мало времени, чтобы натренироваться.

Теперь-то понимает, почему полтергейст – достаточно редкое явление в мирской жизни. На собственном опыте испытал. Призракам необычайно сложно научиться двигать предметы, и достигают подобных вершин лишь избранные. Статистикой в данном вопросе из мирян никто, естественно, не владеет. А там, наверху, вероятно, не сочли нужным проинформировать…

Вот оно, тридцать первое! Непередаваемый колорит суеты праздника, ожидание чего-то нового, доселе не встречавшегося. Ранние декабрьские сумерки, «Голубой огонёк», эмоции, анекдоты… Во Владивостоке уже встретили.

Пельмени, селёдка «под шубой», салат «оливье», солёные огурчики-помидорчики с собственной «фазенды» – традиционное и такое милое сердцу новогоднее меню! Будь у призрака сердце, его непременно бы защемило. Ему, висящему вместе с ёлочными украшениями, кажется, что даже ощущает аромат апельсинов, запахи фарша, сдобренного луком и чесноком. Суета перед новогодней ёлкой, хлопушки – сюрпризы его совершенно не трогают. В трезвого дедушку Мороза давно не верит.

Дом полон народу. Шампанское с водочкой, как и полагается, ждут своей очереди в холодильнике, выложенные на фанерных листах пельмени «мёрзнут» на балконе.

Призрак всматривался в лица своих родителей и поражался, какими красивыми, оказывается, они были. Как редко, к сожалению, мы обращаем на это внимание в молодости, как непростительно редко говорим им об этом тогда и потом! И лишь спустя годы замечаем необратимые изменения. Увы, увы, увы…

Однако нет времени расслабляться. Необходимо быть начеку, поскольку атмосферу, царящую в квартире, нельзя было назвать стабильной. Что-то необъяснимое витало в воздухе, что-то предвещало, настораживало! Хотя внешне всё выглядело по-обычному, предновогоднему, укладывалось, так сказать, в рамки.

Кому какое дело, что вчера ограблена квартира в районе Балатово? Призрак летал, узнавал: там даже не хватились пропажи. Хозяин по-прежнему уверен, что денежки на месте. Тишь да гладь! Наив советского времени.

Уже все за столом. Рядом с Аркадием странным образом оказывается Жанна. Призрак совершенно упускает момент, когда одноклассница сына приходит в квартиру Изместьевых. Внимание родителей обращено на девушку. Ещё бы: сын привёл в дом свою будущую невесту! Каких-то несколько дней назад, например, во время встречи на заброшенной стройке или при разговоре в больнице Аркадий (тогда ещё в образе Акулины) искренне желал любви этой паре. Впрочем, как и самому себе. Сейчас же готов бесконечно пронзать вглубь Землю до Соединённых Штатов и обратно, лишь бы предупредить своего предшественника о недопустимости подобного союза. Союза с убийцей!

На часах – одиннадцать. Все провожают старый год. Сколько было всего в восемьдесят четвёртом! Встречи, разлуки, заморозки на почве, смерть Юрия Андропова, голодовка Андрея Сахарова… Отец Аркадия открывает штопором бутылку «Киндзмараули». Все чокаются, желают счастья.

И тут призрак начинает понимать, почему он призрак. Не Муссолини, не Принцесса Диана, не Квазимодо, не хрен с бугра, а всего лишь призрак!

Всё рушится, как домик Нуф-Нуфа под ураганным ветром, буквально на глазах. Как доктор раньше не догадался? С забинтованной рукой шампанское не открыть! Ещё труднее – попасть пробкой в открытый глаз. Даже если очень стараться. Элементарно, Ватсон! Тебе просто не дадут это сделать! Что дальше? Думай, призрак, думай…

А чего думать? Облажался ты, док! Забудь о возвращении, о семье, о медицине! Всё сотри из памяти, ничего тебе больше не пригодится! Ты обречён вечно витать по белу свету…

Жанна смотрит на часы, поднимается из-за стола. Ей пора домой. Аркадий-младший идёт её провожать, они обнимаются в прихожей. Всё как по маслу. Только тебе, доктор, нечего разевать рот на чужой каравай. Ты промахнулся, второго такого шанса не будет!

Неожиданно раздаётся звонок, отец Аркадия выходит из-за стола, направляется в прихожую, огибая «молодых». На пороге – Дед Мороз в красной шубе и почему-то в очках, которые тотчас запотевают. Дедушка вынужден их снять, чтобы протереть носовым платком.

– Поздновато поздравляете, товарищ! – смеясь, упрекает пришедшего хозяйка квартиры, не представляя, насколько копирует героиню ещё не снятого фильма «Москва слезам не верит» Людмилу в исполнении Ирины Муравьёвой, бросившую нечто подобное Смоктуновскому…

Водрузив очки на веснушчатый нос, Дед Мороз начинает говорить что-то про бой курантов и новый отсчёт времени, но его, похоже, никто не слушает: стрелки на часах показывают без десяти двенадцать…

Призрак искренне думал, что поздравлять по телевидению советских людей с праздником будет генсек Черненко, но этого не произошло. Вместо него «почётную обязанность» выполнил диктор Игорь Кириллов. Пожелал счастья, здоровья и успехов в строительстве коммунизма.

Приняв бутылку от отца Аркадия, Стефан начал невозмутимо сдирать фольгу с горлышка, раскручивать проволоку. Осталась всего минута, зазвякали фужеры…

Стефану даже в голову не придёт направить «выстрел» Аркадию в глаз! Он нормальный, он не подозревает, что может быть иначе, что под потолком томится и ждёт своей очереди гость из будущего… Чтобы занять своё собственное тело!

За мгновенье до выстрела взгляды призрака и Деда Мороза встретились. Призрак едва не приземлился в салат «оливье» от неожиданности; на долю секунды ему показалось, что его увидели! На долю секунды!

Куранты начали бить, пробка вылетела из бутылки, угодив прямо в очки Деда Мороза, которые тотчас разбились вдребезги.

Все начали извиняться, кто-то захохотал, хозяйка сбегала на кухню за аптечкой. Дедушка шатался, но всё же держался на ногах. Утирая кровь со лба, быстро собрал с пола разбитое стекло и… ретировался.

Шипучая жидкость ринулась в фужеры!

– С Новым годом!

– С новым счастьем!

– Да здравствует Коммунистическая Партия Советского Союза!

Все чокались, поздравляли друг друга.

Начинался новый, тысяча девятьсот восемьдесят пятый – перестроечный! – год.

Впереди маячило столько всего, что человеческий мозг, знай он заранее, что выпадет на пути его хозяина, растворился бы и растёкся по сосудам, оставив черепную коробку пустой… У людей, что сейчас хохотали и закусывали за новогодним столом, не было дара предвидения. А если бы и был, то шансов «проскочить» предстоящие годы «транзитом» – уж точно никаких! Им предстояло прожить это, растранжирив нервы, здоровье – в конечном итоге, приличный кусок своей единственной жизни.

Будущее неотвратимо надвигалось, прояснялось в тающей дымке за окном.

Несколько минут спустя призрак летел над опустевшим городом, пытаясь смириться с мыслью, что последняя возможность упущена. На улицах играли гармошки, звучали магнитофоны, «орались» песни, тут и там сверкали огнями ёлки. Кто-то катался с горок, кто-то танцевал…

Призрак чувствовал себя обведённым вокруг пальца. Словно в траве лежал туго набитый кошелёк, к которому была привязана незаметная ниточка. Изместьев нагнулся, чтобы схватить его, а кто-то невидимый дёрнул. Из кустов раздался оглушительный смех. Кто-то открыл шампанское…

Реальность изменилась. Значит, последствия не заставят себя долго ждать. От них никуда не скрыться даже ему, призраку.

И тут он вспомнил про разбитые очки Деда Мороза и про взгляд за мгновенье до этого! Случайно пробка в лицо второй раз не попадает!!! В этом что-то было, но он, Изместьев, не заметил! Недооценил! Он думал про другое в тот момент!

Призрак ринулся назад, на поиски Деда Мороза с окровавленным лицом. Приёмные отделения больниц, травмпункты…

Улицы, закоулки, подъезды, скверы – всё напрасно! «Дедушка» словно провалился сквозь землю. Но и там, под землёй, его не было. Призрак непременно нашёл бы его и там!

А потом случился… УДАР. Оглушительный! Отрезвляющий! Пусть призрак и не пил ни капли. При всём желании он бы не смог этого сделать. Хотя, чего скрывать, чертовски хотелось…

Итак, впервые за последние недели призрак обрёл ма-те-ри-аль-ность! Пусть на долю секунды, но всё же.

Он врезался в столб!

От пришедшей в голову за миг до этого мысли так «обалдел», что ВДРУГ обрёл плоть! Пролетел сквозь «Рафик» скорой помощи и – бац! От столба кувыркнулся под колёса автобуса, но к тому времени плоти уже не было, и призраку ничего не угрожало.

А мысль была проста, как горошинка салата, упавшая на паркет с вилки юного Аркадия, и убийственна, как тромб, застрявший в одной из ветвей мозговой артерии старика, над которым склонились врачи в «Рафике».

«Скорая» мчалась под вой сирены по сияющими огнями новогоднему Компросу. Именно суета коллег вокруг умирающего соотечественника и навеяла мысль, которая ставила окончательную жирную точку в череде непонятностей последнего времени.

Теперь НИЧЕГО не сможет помешать Жанет привести коварный план в исполнение! Никакой больницы не будет. К шестому января травмированный палец Аркадия заживёт, и парень с радостью отправится на Котлованы. Не будет мединститута, Ольги, Савелия… Тем более, не будет прыжка с шестнадцатого этажа, тяжёлых родов Акулины Доскиной… Не будет маленькой крошки на руках, пьяницы Федунка, – не будет ничего, поскольку юного Аркадия столкнут в пропасть ублюдки, подкупленные коварной Жанет!

Всё, доктор. Теперь уже точно – всё! Глобальный облом.

Достучаться до себя…

Морозным утром шестого января Аркаша Изместьев со спортивной сумкой через плечо и зачехлёнными лыжами сиротливо перетаптывался на трамвайной остановке неподалёку от своего дома. Парень и представить себе не мог, какие козни строит ему любимая девушка.

Призрак всматривался в раскрасневшееся от долгого ожидания и январского ветра юное лицо и буквально сгорал от собственного бессилия. Неужели ничего невозможно сделать?!

Спустя полчаса ни о чём не подозревающий десятиклассник, пристроив лыжи возле сиденья, ехал в трамвае навстречу собственной смерти. Кроме ожидания чего-то нового, романтичного, прочесть в глазах парня призрак ничего не мог.

Да, он пытался предупредить Аркадия, но у него ничего не получилось! Попытки достучаться «до самого себя» успеха не принесли.

Вывести что-либо на бумаге авторучкой, если и удавалось поначалу удержать её в руке, не получалось, это было запредельным волшебством.

Персональных компьютеров, а вместе с ними и лёгких клавиатур ещё не предвиделось как минимум десятилетие. А стучать по клавишам пишущей машинки подобно дятлу, больному эпилепсией, тем более был не в состоянии.

Правда, ему кое-как удалось вывести на запотевшем стекле в комнате Аркадия «Тебя хотят убить», но получилось настолько бледно, что парень не обратил на писанину никакого внимания…

Выпускники договорились встретиться на железнодорожном вокзале. Билеты были куплены заранее, электричка подошла без опоздания.

Эта размеренность во времени, эта невозмутимая очерёдность наступления каждого следующего этапа «путешествия» бесила призрака покруче всех вместе взятых фиаско, постигавших его когда-либо в жизни!

Метроном колёс электрички оглушал, мешал сосредоточиться.

Последнее время вместо того, чтобы наслаждаться и вновь переживать впечатления юности, Изместьев должен был изо дня в день, словно член сборной страны накануне олимпиады, закусив удила «крутить объёмы», поскольку на кон поставлена была собственная жизнь, свобода, его будущее.

Окружающие предметы не хотели слушаться. Для их перемещения в пространстве требовалась нечеловеческая концентрация сил, молниеносный всплеск эмоций. Но собственное падение с горы, рассуждал призрак, разве это не всплеск эмоций? Неужто не «подключится» в этот момент нечто «экстраординарное» и не поможет?

Поможет, обязательно поможет. Тем более, он знает убийц в лицо, а они его – нет. Более того, они его не увидят! И в этом – его колоссальное преимущество!

Правда, события новогодней ночи здорово озадачили. Приходилось быть готовым к любым сюрпризам. Возможно, у него появятся помощники. Не могут все быть «против». Должен быть кто-то и «за». По закону теории вероятности, по самому что ни на есть житейскому закону!

Тренировки, тренировки и ещё раз тренировки! Чтобы силой воли можно было останавливать поезда и автомобили, передвигать вещи. Чтобы у всех глаза из орбит вылезали от удивления! И тогда, может быть, у него появится шанс вернуться в своё тело. Крохотный, мизерный, но появится.

Он уже добился того, что снег для него стал холодным, ветки елей в лесу – колючими. Он научился колебать занавески без дуновения ветра, его стали замечать не только кошки, но и собаки, лошади…

В распоряжении было меньше недели. Чтобы спасти самого себя, чтобы вмешаться в смоделированный кем-то ход событий и… обломать кому-то кайф. Кому?.. Неужто Жанет? Ну зачем однокласснице нужна его смерть? А она заплатила убийцам. Можно ли такое представить?!

Или это не она? Кто-то вселился в девушку и собирается убрать Изместьева. Её руками. Причём начисто стереть. Убийцам даже не нужно его тело – просто столкнут с обрыва, и всё!..

Чем больше призрак размышлял над всем, тем более непонятным становилось поведение главных героев, в том числе и себя самого! Он совершенно не узнавал Изместьева-1984!

Даже если предположить невозможное – а именно, что из-за клинической смерти в новогоднюю ночь он напрочь (на всю жизнь!) забыл кражу денег накануне тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, то почему сейчас, спустя столько времени после кражи, Изместьев ни разу не поинтересовался судьбой переданных Жанет денег?!

Понятно, что они договорились заранее, но хотя бы спросить-то можно! Как чувствуют себя унесённые из квартиры пенсионера Халязина весьма немалые средства?! Из-за которых, между прочим, его, Аркашку, хотят убить. Откуда такая безответственность?

Если повезёт, если что-то выгорит, то больше – никаких экспериментов, никаких опытов! Всё, достаточно приключений на его долю!

Он попросит прощения у Ольги, извинится перед Савелием. Он страшно виноват перед ними, особенно перед сыном. Он фактически лишил его шансов на жизнь. За это и платит сейчас по высшему счёту.

* * *

Заснеженные домики турбазы выглядели сказочно, девчонки верещали от удовольствия, предвкушая будущее захватывающее действо.

Горячий кофе с коньяком и бутербродами – что может быть приятней на январской лыжне? Особенно когда ты молод, полон сил, а впереди у тебя добрая половина каникул. Они были правы, эти дурачившиеся выпускники…

Нельзя сказать, что Изместьев был заядлым лыжником. В школьные годы его любимыми видами спорта были шахматы и лёгкая атлетика. Это – исторический факт, данность, которую никак нельзя подтасовать или извратить. Но когда Жанет, уже за Котлованами, призывно крикнула «Кто со мной на покорение новой трассы?», Аркаша оказался единственным, кто поднял руку.

Призрак к тому времени успел облететь все окрестности, обследовать завалы и заглянуть в лица катающимся лыжникам. Никаких подозрительных личностей, даже отдалённо напоминающих ночных обитателей избушки в Кислотных Дачах, так и не встретил.

У бесплотного духа даже шевельнулось что-то сродни надежде: а вдруг всё расстроилось? Вдруг эти упыри передумали! Или что другое у них «не склеилось», и казнь будет заменена пожизненным заключением. Но это лишь надежда, не более…

Мечась между одноклассниками, тактично пытавшимся «не мешать» юным влюблённым, призрак пытался почти до каждого докричаться.

– Витёк! Ты же неравнодушен к Жанет, я это знаю! – он «тряс» за плечи Мохнача. – Так почему ты не борешься за свою любовь?! Что, вот так уведёт он её, и ты умоешь руки? Так в сторонке и простоишь? Какой же тактичный ты стал, однако, Витёк… А ведь ты другой, ты настоящий мужик, вперёд!

Разумеется, Мохнач никак не реагировал на неслышимые им возгласы из потустороннего мира.

Отчаявшись, призрак принялся за облачённую в пушистый светло-серый костюм Розочку Тляшеву:

– Роза, твоего парня Жанка охмуряет у тебя на глазах, а ты как воды в рот набрала! Очнись! Отчего бы не надрать ей задницу, Роза? Я в курсе, какие ты записки в девятом мне писала! Я всё помню, Роза, услышь меня!!! Тогда я делал вид, что равнодушен к тебе, да, делал… Ну, потому что Жанка эффектней, у неё талия и ноги. И вообще… Мы несколько раз танцевали с тобой на Осеннем балу, помнишь, Роза?! Жанка заболела тогда и я обратил на тебя внимание! Да что ж вы все такие вежливые-то? Где свободная конкуренция? Кто первым встал, того и шлёпки? Где независимость, ребята?! Что с вами со всеми? Шевелитесь, мать вашу! Не стойте, как манекены!!!

Помахав вслед влюблённым, одноклассники тем временем продолжили своё катание. Хохот, снежки, курево… Что взять с них? Каждый в отдельности возможно и личность, но когда соберутся толпой… Там законы другие.

Как там, в Зазеркалье?

И вот уже ветер свистит на спуске, Аркадий едва поспевает за Жанет, не выпуская из поля зрения её стройную фигурку в тёмно-синем костюме. Призрак летел за десятиклассниками невидимым воздушным змеем.

Поначалу им навстречу попадались многочисленные лыжники, но вскоре трасса опустела, и только хруст снега, ветер и непередаваемая острота скорости остались наедине с нашими героями. Призрак-невидимка был не в счёт, он уже вряд ли что мог изменить в сценарии…

Каким образом на трассе оказались два мужика, которых Изместьев-старший мгновенно узнал, неизвестно. Именно с этой «странной парочкой» Жанет договаривалась в тот злополучный вечер в избе на Кислотных дачах. Именно с ними.

Перегородив молодым лыжню палками, бандиты расположились по обе стороны трассы, словно пара неровно срубленных верстовых столбов.

Алгоритм того, что должно было случиться в следующее мгновение, вычислить было нетрудно: с одной стороны – зажёванные фразы, буквально впрыскивающие в кровь адреналин и хлёстко подстёгивающие мальчишеское самолюбие, а с другой – прерогатива грубой силы, втаптывающая в грязь всё, что осталось незамутнённого к семнадцати годам.

– Ух, какие мы быстрые! – тот самый бритоголовый Киборг, встретивший девушку на крыльце избы в Кислотных Дачах, сложив губы в трубочку, незаметно подмигнул сообщнице.

И хотя сегодня его бритую голову прикрывала вязаная шапочка, а мускулистый торс – фирменный свитер не первой свежести, вид у потенциального убийцы был весьма устрашающ.

– Уйдите с дороги, – невозмутимо рванулся вперёд Изместьев-младший, пытаясь втиснуться между Киборгом и девушкой. – Не мешайте кататься. Что пристали, как банный лист?!

– А где «пожалуйста»? – демонстрируя все свои стоматологические проблемы, расплылся в улыбке Киборг. – И кто только воспитывает сегодняшнюю молодёжь?! Совсем от рук отбились!

– Т-т-очно, гу-гы-гу-гу! – вослед сказанному одобрительно загукал напарник Киборга, приземистый, узколобый и прыщеватый очкарик. – Я ва-а-ще, торчу… Эх ты, молодь!

– Ребята, мы вас не трогаем, – притворно возмутилась Жанет. – Катаемся себе спокойно… Пустите нас. Что вам нужно? Денег у нас только на обратную дорогу.

– А зря вы не трогаете, я бы тебя потрогал с ба-а-альшим удовольствием! – причмокнул Киборг и легко отодвинул девушку в сторону, чтобы не мешала «мужчинам» разбираться. – Пока не встревай, милая, до тебя очередь непременно дойдёт. Но – чуть позже!

– Твоя очередь уже прошла! – ринулся в атаку десятиклассник, целясь палкой в грудь Киборга.

Тот легко отвёл удар в сторону, подтолкнув Изместьева носом в сугроб. У Аркадия треснула одна из лыж, он запутался в креплениях. Завязалась небольшая потасовка, парня уложили на обе лопатки и стали посыпать лицо снегом.

– Помогите! – вполголоса крикнула Жанет. – Избивают! На помо-о-ощь! Сволочи! Что вы делаете?!

Призрак метался между дерущимися, пытаясь растолкать наседавших, но у него ничего не выходило. Он распалял себя, как мог, но всё было тщетным. Накопленный за последние недели арсенал испарился, вытек, как из ванны вода, когда из сливного отверстия вытаскивают пробку. Не помогал ни гнев, ни крики. Всё летело в тартарары, к чертям собачьим! Рушилось, как карточный домик!

Когда в самый раз было «съехать по фазе», Киборг неожиданно посмотрел ему, призраку, в глаза и… «проявил сочувствие»:

– Ну что, не получается?

Фраза прозвучала отстранённо, блёкло, но доктор от неожиданности, кажется, издал неприличный звук, который услышали все участники инцидента. Он понял, что обращались именно к нему. Его видели! В смысле, как-то фиксировали земным зрением!

– Всё, хватит, налетался!

За последний месяц он так свыкся с мыслью, что его никто не контролирует, что в первый миг почувствовал себя очень неуютно. Он забыл начисто, что это такое – пристальный взгляд живого человека. Тем не менее, сомнений в том, что Киборг поймал его в фокус, не возникло. На то, чтобы понять и осмыслить происходящее, у призрака не было ни секунды. Он завис подобно вражескому самолёту в перекрестье лучей прожекторов, будучи не в состоянии что-то предпринять.

Очкарик тем временем снял очки и начал тереть глаза.

– Да-с, абсолютно слепым мне быть ещё не приходилось! – усмехнувшись, он засунул руку в карман, вытащил носовой платок и принялся протирать свои «окуляры». Протерев «оптику», водрузил её на прежнее место и взглянул на призрака. И опять невидимке показалось, что его отчётливо зафиксировали: – Ну, как там, в Зазеркалье? Не надоело ещё?

В поведении очкарика мелькнуло что-то неуловимо-знакомое. Кого-то он ему напомнил, причём из очень близкого окружения, но времени вспоминать не оставалось.

Киборг зачерпнул рукой снег, слепил снежок и запустил им точнёхонько сквозь призрака.

– В отличие от него у меня контактные линзы, так что вижу я тебя, док, отчётливо! Их уже пробкой от шампанского не разобьёшь! Просто техника у нас ещё не на том уровне, понимаешь? На всех линз не хватает. Но мне достались – просто блеск!

– С кем это вы? – ошарашено попятилась Жанет, едва не свалившись в сугроб. – Что происходит? Я вам за что заплатила? Делайте своё дело, идиоты!

С этими словами она направилась к лежащему на снегу однокласснику, замахиваясь на него палкой. Киборг без труда оттолкнул её так, что девушка вместе с лыжами и палками пролетела в воздухе метра два и рухнула в заснеженную хвою раскидистой ели, на миг исчезнув из поля зрения.

Киборг тем временем продолжил, глядя на призрака:

– У тебя, док, потому ничего не получается, что ты настраивался на собственное падение с горы. Мол, тогда эмоции нахлынут, ты рванёшь на выручку.

– А падения не будет, – продолжил очкарик без очков, помогая подняться из сугроба десятикласснику. – Вернее, будет, но не твоё. Хватит с тебя, намучился уже. Нам потребовались дикие силы, чтобы отыскать тебя в этой глухомани. Думали, что не успеем зафиксировать…

Перезагрузка компьютера

Рассудок – последнее, что у призрака оставалось на тот момент, отказывался подчиняться своему хозяину. Кто эти лыжники? Почему они на его стороне? Именно с ними, призрак это сам видел, договаривалась несколько дней назад на Кислотных Дачах коварная Жанет.

Наконец, каким образом этим бандитам – единственным из смертных! – удалось его рассмотреть?! Ощущение, надо признать, не из приятных. Дед Мороз, которому разбили очки перед самым Новым годом, разумеется, не в счёт.

– Мы не совсем смертные, – бесцеремонно прервал поток «призрачных» мыслей Киборг. – Но сейчас это не главное, Аркадий Ильич. Главное, что мы сумели-таки вас отыскать. Умоляю, не исчезайте никуда, это в ваших интересах!

– Вы знаете, – промямлил, отряхиваясь от снега, десятиклассник, – меня по отчеству ещё никто не называл. Но, признаюсь, это приятно слышать.

– Тебя никто и не называет по отчеству, успокойся! – ввёл парня в курс дела «очкарик». – Мы обращаемся не к тебе. Но лучше сейчас не заморачивайся на этом. У каждого свои «бзики». Вспомни старика Эйнштейна: всё относительно, ничего абсолютного не существует.

– Что верно, то верно, – согласился десятиклассник. – Но тогда, согласитесь, вы разговариваете с воздухом. А это – классическая шизофрения.

– В шизофрении ты начнёшь разбираться ещё не скоро – думаю, курсе на пятом мединститута, – по-свойски, как коллега коллеге, пояснил Киборг выпускнику. – Пока рекомендую больше слушать, а не рассуждать. Не гони коней!

– Что касается тебя, папай, – очкарик обратился к призраку, который едва не взорвался в этот момент от догадки – в снегу стоял его сын, его Савелий! – то срочно продиктуй мне номер камеры хранения, куда спрятала деньги Жанна. Мы знаем, ты наизусть помнишь. Надо скорректировать реальность. Дров наломано и так предостаточно.

– Что?! Рустам, ты ли это?! – на «сцене» вновь появилась Аленевская. – Да как вы смеете?! Я же вам заплатила! Даже сверху дала! Рустам, офонарел, что ли? Остатки совести у вас ещё сохранились, алкаши свихнутые?!

– Ты расплатилась с ними из наших?! Из-за которых я жизнью рисковал?! – «догадался» Изместьев-младший и двинулся на одноклассницу. – Да ты знаешь, кто ты после этого?! Я-то думал! Эх ты, Жанка, Жанка…

– Да пошёл ты! – та решила не демонстрировать широкий арсенал приёмов русского языка. – Уши развесил! Слушай их больше!

Призрака не особо интересовала перепалка. Едва он продиктовал сыну номер камеры хранения, как Киборг взглянул на часы:

– Мы дико торопимся! Савелию пора. Дан приказ – вам, Аркадий Ильич, на запад, нам – совсем в другую сторону, – он направился к самому краю обрыва. Едва не поскользнувшись, оглянулся на призрака. – Осталось всего ничего. Шевелимся!

– Слабонервным советуем не смотреть, – очкарик пригрозил молодёжи пальцем и почти бегом направился к Киборгу, застывшему словно в стоп-кадре у обрыва. – Ну, что, дядя Кло, летим?

Очкарик уже почти оттолкнулся, как вдруг напарник остановил его.

– Мы ещё не сделали самого главного! – с этими словами Киборг достал из кармана устройство, напоминавшее сотовый телефон из далёкого будущего, и вернулся к обескураженному десятикласснику. Жанет, наблюдавшую за событиями с безопасного расстояния, подозвал жестом. – Запомните, друзья: вы ничего не видели и никого не встречали.

– Что всё это значит?! – негодующе воскликнула Жанет.

– Э, я с тобой ещё разберусь! – неуверенно пригрозил Киборгу Изместьев образца тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. – И не хвастайся своим передатчиком!

– А с тобой, Аркадий, такое произойдёт, что… – Киборг положил руку на плечо старшеклассника. – В общем, тебя здесь не было. Запомни, у вас всё должно развиваться своим чередом, нас в вашей жизни просто не было. Ваша реальность с нашим исчезновением изменится, она сейчас слегка деформирована…

– С-с-с каких это к-коврижек? – начал заикаться Аркаша. – Ничего у нас не д-деформировано. Все на своих местах…

Они с Жанет собирались возражать и возражать, но в этот момент в руках Киборга, точнее – в «сотовом» что-то вспыхнуло. Жанет от страха присела на корточки, зажмурилась и схватилась за голову.

Когда она открыла глаза, Аркадия с ними уже не было. Даже призрак ощутил лёгкий шок. Затем подумал, что, наверное, так исчезают из реальности люди, когда что-то случается в их прошлом. Роковое, судьбоносное.

– А где Ракеша? – Жанет растерянно глазела по сторонам, заглядывала за ёлки. – Куда вы его дели? Он не Карлсон, чтобы улетать, не попрощавшись!

– Разве ты не знаешь, что он в больнице? – Киборг пустился в объяснения, то и дело поглядывая на часы. – В новогоднюю ночь бутылка шампанского выстрелила ему в открытый глаз. Пробкой. У него случилась остановка сердца, он пережил клиническую смерть. Ты первый раз об этом слышишь?

– Рустам, я похожа на идиотку?! – Жанет приторно улыбнулась. – Кончай глину месить! Что это было? Кто мне всё объяснит?

– Так, ерунда, компьютер перезагрузили…

Оставив Жанет в глубоком размышлении, Киборг направился к обрыву, где его поджидал очкарик. Призрак не успел к ним «подлететь», как оба прыгнули в пропасть. Вниз головой.

Пропасть, конечно, сказано слишком громко. Так, глубокий овраг… Однако, чувствовалось, что место для сведения счетов с жизнью было выбрано профессионально: внизу из бетона торчали штыри арматуры.

В первый момент Изместьев-призрак хотел лететь следом, но вовремя одумался. Он всматривался вниз в надежде увидеть что-то – как нечто призрачно-прозрачное отделится от бренной плоти и направится вверх, но так и не дождался.

Дымчатые Поплевко и Савелий поджидали его над лесом. Видеть призраков доктору приходилось и раньше, но впервые они оказались ему знакомы, а один из них был его родным сыном, вернее, бесплотной его копией. Это могло означать только одно: Савелия нет в живых.

Чудовищная догадка вскипела в мозгу, словно кофе в турке, но ни заплакать, ни рвать на голове волосы он не смог.

– Не мешкай, папай! – нетерпеливо, словно расставался перед этим с ним на мгновение, «телеграфировал» отцу Савелий. – Сколько можно тебя ждать? В той, другой жизни, ты шибче пошевеливался… Всё, дядя Кло, помчались!

– Летите за нами, Аркадий Ильич! Конечная цель путешествия – Комсомолакан, горное селение в Таджикистане! – проинформировал доктора призрак Поплевко. – Нам предстоит преодолеть около трёх тысяч километров за три минуты, даже ещё быстрее! Серьёзное испытание для ваших летательных возможностей, вы не находите?

Мысли роем устремились за призраком: что случилось с Савелием? Почему он здесь, да ещё в таком виде?! Каким образом сын превратился в привидение? Вызвано ли это исчезновением его, Аркадия, кровного отца? Но тогда сына не должно существовать в принципе, он не должен родиться! И его «голографический слепок» не должен сейчас витать над просторами!

Доктор подумал, что будь сейчас человеком, то наверняка сошёл бы с ума от череды непонятностей, обрушившихся на его призрачную голову в считанные секунды. Лишь «иллюзорность» теперешнего состояния оберегала расшатавшуюся психику от окончательного сдвига.

– Не заморачивайся, папай! – импульсы, поступавшие то и дело от сына, чуть успокаивали, но не более. – С мамой всё в порядке, она в общих чертах проинформирована о твоих злоключениях. Хотя не представляю, как вы будете жить дальше. В смысле, после твоего возвращения. Если оно, конечно, состоится.

– Почему ты его зовёшь – дядя Кло? – подумал Изместьев.

И тотчас в обоих ушах завибрировал голос Поплевко:

– Потому что это – Клойтцер, но сокращённо. Вы что, Аркадий Ильич, меня совсем не помните? Конечно, я готов к такому повороту событий, но подобное «беспамятство» здорово осложнит вашу адаптацию в будущем!

– А моё возвращение возможно?! – мысленно поинтересовался доктор, с трудом поддерживая турбореактивную скорость.

– Куда же мы по твоему спешим? – тотчас поступила «вибрация» от сына. – Мы торопимся тебя… возвратить.

– Я ничего не могу понять! – телеграфировал Изместьев. – При чём здесь какой-то… Комсомолакан?.. Короче, полностью полагаюсь на вас…

– И правильно делаете, – протенькало в мозгу голосом Поплевко. – Объяснять будем потом. Сейчас ваша задача – подчиняться. После материализации всё равно ничего не будете помнить. Какой смысл сейчас пичкать информацией?

Призраки над Россией

«Если это Клойтцер, то почему в образе Поплевко?» – едва успел подумать доктор, как в левом полушарии запульсировал голос.

– Чтобы вас не шокировать моим внешним видом, – незамедлительно отреагировал пришелец. – Мы несколько отличаемся от вас. Сейчас любые незапланированные эмоции могут нам навредить. Поэтому давайте сосредоточимся на полёте. Выяснение нюансов оставим на потом. Главное – скорость, не отставайте! Поверьте, от этого зависит всё! Не успеем – пожалеем.

– Но как вам удалось вселиться в бандитов? – не унимался Аркадий, с каждым вопросом явно теряя в скорости. – Наконец, как вы смогли их вычислить?

– Алкоголь вреден, – глубокомысленно изрёк Клойтцер. – Кустарного изготовления – тем более. Я имею в виду самогон. Народ напился, кто-то раньше, чем надо, закрыл заслонку у печи, и все угорели до отключки. Заметив, что самый здоровый очухался и побежал вызывать «скорую», мы решили внедряться на свой страх и риск. Риск оказался оправданным, бедолаг откачали. Это если вкратце.

– Я и раньше терпеть не мог самогон! – решил Аркадий поделиться сокровенным. – А сейчас, после услышанной информации вообще в рот не возьму ни капли!

Надо заметить, Клойтцер отлично ориентировался в воздушном пространстве России. Его не смущали ни ветра, ни туманы, ни облачность. Савелий не отставал от него. Изместьев не мог отделаться от ощущения, что ему «посчастливилось» странным и весьма загадочным образом «затесаться» в тройку лидеров мирового чемпионата по сверхзвуковым гонкам.

Его доселе никто не учил подобному искусству. Да, он летал над просторами планеты, но – в своё удовольствие. А теперь приходилось постоянно «пришпоривать» сноровистую мысль, чтобы не отстать от лидеров.

Ещё он подумал, что если привыкнуть двигаться вот так, как сейчас, напролом, невзирая на акватории и горные хребты, то впоследствии, материализовавшись (в смысле, став живым, из плоти и крови), можно набить немало шишек. Препятствия враз обретут жёсткость, шероховатость, твёрдость, остроту, температуру…

Ответ на мелькнувшую «мимолётность» не заставил себя ждать.

– Вы рассуждаете вполне логично, Аркадий Ильич. Обычно адаптация у нас, во второй половине двадцать первого века, происходит в течение нескольких недель, – менторски пояснял Клойтцер, будто не пронзал в этот миг пространство со временем вместе подобно ракете «Томагавк», а возвышался перед студенческой аудиторией с указкой и в пенсне. – У нас существуют для таких целей специальные адаптационные лагеря, где предметы обтекаемы, никаких острых углов… Поверхности мягкие, персонал душевный.

– Как реабилитационный курс после длительного изнурительного заболевания, – вставил доктор цитату из своего прошлого. – Или после космического полёта. После невесомости…

– Возможно, возможно, – не очень охотно, как показалось призраку, согласился Клойтцер. – Правда, у нас такого понятия, как полёт в космос, не существует. Любой эрмикт-вояж может покрывать гигантские расстояния. Хоть в сто парсеков, не говоря уж о миллионах световых лет. Зачем лететь материально, когда можно… виртуально? Когда покоряешь исключительно пространство, оно кажется огромным, но когда обратишь внимание на время, ситуация меняется. Кажется, в одной вашей песне поётся «Мы покоряем пространство и время»? Так вот, это про нас.

– «Мы молодые хозяева земли», – закончил песенную фразу доктор. Потом раздумчиво протянул: – В эпоху, в которой я по уши увяз, которую сейчас так лихо пересекаем наискосок, эти слова у всех между зубов застряли.

– Как непрожёванные волокна курятины? – уточнил Клойтцер.

– В вашем светлом будущем сохранилась курятина? Бройлеров выращиваете? Инкубаторный конвейер? Всё это крайне интересно!..

Внизу тянулись заснеженные степи, а в голове призрака – спутанные верёвки муторных мыслей.

У Клойтцера не было времени, чтобы как-то распутать их. Судя по неразговорчивости пришельца, они опаздывали.

Не предполагая, что придётся двигаться с ТАКОЙ скоростью, Изместьев отставал.

– Папай, ускоряйся, у нас цейтнот! – светящиеся глаза Савелия, летевшего впереди и периодически исчезавшие в облачности, слегка пугали не подготовленного к столь скоростным передвижениям призрака.

– Я не могу, – «телеграфировал» он в ответ.

Он, действительно, время от времени сбивался с пути, из-за чего Клойтцер с Савелием были вынуждены тормозить и дожидаться незадачливого попутчика.

– Держите в мыслях «Душанбе», и скорость заметно увеличится! – инструктировал Изместьева пришелец.

– Город надо представлять! – возразил доктор. – А я, к своему стыду, в нём ни разу не был. Ни в советское время, ни после.

– Ничего представлять не надо, папай! Мы движемся по алгоритму мысли, это не материально, пойми! – пояснил сын, совершая за полсекунды немыслимый вираж вокруг родителя. – Просто держи слово в голове, и скорость возрастёт!

Чего-чего, а создавать ключевые установки и доминанты в мозгу за последнее время призрак научился. В сознании тотчас было петитом набрано название столицы солнечного Таджикистана, и доктора понесло так, что через несколько минут «стайка» призрачных «гусей» зависла над городом подобно перистым облакам в погожий денёк.

Вожак «стаи», поразмыслив какое-то время, указал в направлении гор, смутно маячивших сквозь сизоватую дымку:

– Нам туда, джентльмены!

Внизу замелькали узкие горные дороги, ущелья. От эскадрильи истребителей летевших выгодно отличало то, что лавировать между горных хребтов им не требовалось, они их «прошивали» насквозь. Ничуть не становясь призрачнее при этом.

Приблизившись на одном из виражей к «вожаку из будущего», доктор едва разобрал:

– Только бы успеть, господи!

Если уж рационально-аналитический мозг пришельца смог «трансформироваться» до веры в Бога, то состояние вещей можно было, действительно, назвать критическим, и от того, успеют ли они сейчас (хотя – что именно успеют? – призрак не представлял), зависело очень многое, если не всё.

Может, Клойтцера подменили? Но с какой целью? Всё запутывалось настолько, что собственными силами доктору было никак не разобраться.

– Ну, где же они?! – в словах пришельца угадывалось нешуточное волнение. – Если не успеем, Аркадий Ильич, всё! Финита ля комедия! Вернее, жуткая трагедия! Перспектива пожизненного скитания на бескрайних просторах вашей коммунистической родины! Второго такого шанса может не быть, и я на вашем месте не беспокоился бы мыслями о том, подменили меня или нет. Между тем Клойтцером, которого вы знали, и мной теперешним прошла… промелькнула… целая жизнь. В будущем. Изменение некоторых взглядов на жизнь вполне естественно, вы не находите?

Призраку не понравилась интонация, с которой Клойтцер отозвался о Советском Союзе, у него появилось желание съязвить в ответ, но подумал, что два человека с риском для жизни пустились в путешествие только для того, чтобы его спасти. И сдержался.

– Да где же они?! – такого волнения за Клойтцером призрак припомнить не мог. – Неужели всё впустую? Время кончилось, его больше нет!

– Не стоит отчаиваться! – вмешался Савелий. – Надо пытаться, искать до конца. Мы ещё не долетели до Комсомолакана. От него и следует танцевать… по-моему.

– У нас нет времени искать это селение! – взволнованный голос Клойтцера, казалось, звучал отовсюду. – Постараемся перехватить их по дороге. То, что они покинули Комсомолакан, не подлежит никакому сомнению!

Изместьев слушал диалог своих «спасителей», даже приблизительно не представляя, как может им помочь.

Привычки невидимки

Серпантин горной дороги был пуст, словно кто-то перед этим подмёл его гигантским веником. Однако пустота и тишина были какими-то пугающими, напряжёнными. Будто что-то вот-вот разорвёт её на части.

– Интуиция вас не обманывает, – вкрадчиво заметил пришелец. – Через несколько мгновений здесь произойдёт страшная трагедия. Но средства коммунистической информации, если можно так выразиться, умолчат о ней, как и о многих других событиях этого времени. Нам же это происшествие понадобилось для того, чтобы зафиксировать вас для эрмикт-бластеров. Без этого никак не вернуться назад, поймите. Пока вы – один из миллиардов призраков, не более того.

– Как раз это я способен понять!.. – призрак хотел разразиться гневной тирадой, но вмешался Савелий.

– Всё! Они едут! Папай, будь начеку!

Вначале послышался истошный звуковой сигнал, затем из-за поворота «вынырнул» автобус, причём поворот был выполнен водителем настолько круто, что призраку показалось, будто два из четырех колёс на доли секунды оторвались от асфальта, и «Икарус» едва не покатился с обрыва.

Боязнь нарастала вопреки законам логики, вопреки здравому смыслу. Стыдно признаться, но Изместьев… привык быть призраком. Пусть никак не может повлиять на круговерть событий, не может заниматься любовью, ощущать, как по пищеводу, как по бикфордову шнуру, бежит глоток коньяка… Но он уже… адаптировался, ему вроде бы ни к чему всё вышеназванное!

Зачем любовь призраку? У него нет проблем сексологического характера, так как нет крови, по которой циркулировали бы гормоны. Он привык смотреть на всё со стороны. Как зритель в партере. Он невидим, и это главное! Вошло в привычку!

Автобус тем временем приближался.

Клойтцера словно подменили, его команды стали отрывистыми и чёткими:

– Быть рядом! Ни на шаг не отставать, мы только-только успели! Опускайтесь на асфальт, он вас должен задавить на этом повороте, видите?

– Вижу. Хорошо. Буду, – панически соглашался Изместьев. – Дальше-то что? Кроме того, что он меня… задавит? Не пора ли объяснить?

– Парень сидит в правом ряду, кучерявый такой, у него ещё родинка над правой бровью, – утробно гремел голос пришельца в голове доктора. – Зовут парня Кохабер. Лет двенадцать ему. Группа детей направляется в санаторий Тоби-Гар, они ни о чём не подозревают.

– Понял я это. Усёк! – нервно рявкнул Изместьев, словно ему, таёжному отшельнику, предстояло провести первую брачную ночь с отвязной девицей. И важно при этом не ударить лицом в грязь. – Дальше-то что?

– Потом, когда всё случится, главное – не паниковать! Будет очень страшно, очень! Даже для вас, доктора со стажем. Но через это надо пройти, потому что иначе – никак! Необходимо сохранять хладнокровие. Эрмикты вас увидят, подготовьтесь к этому! Они начнут реагировать. Их поведение наши аналитики спрогнозировали, как могли. Но всё предусмотреть невозможно, будьте готовы. Они отделятся от тел. Быстро, их буквально вышибет из них…

– Как это – вышибет?! – призраку показалось, что от услышанного начал материализовываться. – Что произойдёт?

– Ваша задача, зарубите это на носу, – мерцая на фоне гор, Поплевко буквально «втемяшивал» информацию в призрачный мозг доктора, – быть во что бы то ни стало рядом с Кохабером. Хоть что вокруг вас бушуй, хоть что! Главное – расположиться в эти считанные секунды между эрмиктом Кохабера и его телом. Не отвлекаться НИ НА ЧТО! Другой возможности не будет. Надо успеть, Аркадий Ильич!

– Понял я, понял! – прокричал Изместьев, отчётливо различая трещины на лобовом стекле надвигающейся махины. – Он меня сейчас… того. Осталось всего ничего! Столкнёмся! Скорей бы!

Внезапно в голове призрака раздался голос сына:

– Папай, я давно хотел сказать тебе, но всё не решался…

– Потом, сынок, после! – прорычал Изместьев, с ужасом глядя в полупьяные раскосые глаза водителя летевшего на него автобуса. – У нас будет время. Надеюсь…

– Отец, мне кажется, его у нас не будет! Мне ещё предстоит забрать деньги из камеры хранения, иначе не состыкуется…

Что именно не состыкуется, Аркадий так и не понял.

«Икарус» летел на него «во весь опор». Призраку не впервой было находиться на траектории двигающегося транспорта, вблизи неминуемой гибели для любого, кто из плоти и крови. В голове успела мелькнуть мысль: «Разве так детей возят?!»

– Отец! – голос Савелия прорвался к нему сквозь грозный рокот автобуса и свист ветра. Сквозь всё. Голос его родного сына. – Отец, я хотел сказать: прости меня. Прости за всё! Слышишь?! Если сможешь…

Он хотел удивиться, хотел ответить… Честно, не помнил, чтобы Савелий называл его так подчёркнуто… важно – отец. Хотел заверить сына, что зла на него не держит, что, наоборот, сам должен извиниться, ведь своим поступком фактически пытался вычеркнуть Савелия из жизни, стереть из реальности…

Аркадий много чего хотел сказать, но не успел.

Его задавили.

Ты украл моего мужа!

Павел хотел, как лучше, а получилось…

В том-то всё и дело – он не знал, как получилось. Вспомнил нервное лицо Изместьева, когда тот припёрся просить его помочь с путаной. Требовалось убедить эту «бабочку» не делать аборт. Не смех ли?! Проще простого, Ватсон! Убедить – мелочь, но было ещё кое-что!

Было обещание, данное Ольге. Это обещание он должен был выполнить любой ценой. Оно заслонило в тот момент всё. В подкорке всплыло: вот возможность, другой не будет. Действуй!

И он выполнил обещание… В его распоряжении были какие-то минуты, чтобы вклиниться в подкорку Аркашки, впечатать туда намертво эту «прошмандовку» Аленевскую. Пару-тройку штрихов о её «бандитском» прошлом. Что-то про связь с криминалом. Как по накатанному… Мало, что ли, детективов в юности читал?

Впечатать-то впечатал, только потом у него не было времени закрепить эффект. То, на что обычно уходит несколько сеансов гипноза, с Аркашкой спрессовалось в те короткие несколько минут.

Эта галиматья с проституткой… Путалась, как исходящая лаем шавка под ногами! Какая разница, абортом больше, абортом меньше? Здесь и без программирования понятно, что не нужен путане отпрыск, не ну-жен! Зачем огород городить и всё усложнять?

Ольга… Та самая, смущённая и застенчивая, доверчивая и обидчивая…

Во всей этой череде бредятины и маразма только её образ Павел не позволял даже в мыслях как-то очернить или опорочить. Последние дни непростительно много о ней думал. Фактически её семья разрушена. Муж неизвестно где. Сын – можно сказать, не жилец, на аппарате в палате реанимации. Уже не выкарабкаться. Она осталась совершенно одна…

Человек в её положении катастрофически нуждается в поддержке, в понимании, в заботе. Душевная неприкаянность не может продолжаться сколь угодно. Это дорожка в невроз, если не в более серьёзные диагнозы. И здесь на его плечи ложится колоссальная ответственность. Кто, если не он, оградит Ольгу от всего этого? Пусть оградить не получится, но максимально смягчить удар того, что на неё обрушилось…

Он гнал машину по улице Луначарского в сторону городского токсикологического отделения, поскольку знал, что Ольга находится сейчас возле сына. Бедная женщина! Где она ещё может находиться в такой момент?!

Он нашёл её в узком больничном коридоре, сидящую на стуле возле двери с надписью «Палата интенсивной терапии». По бледному лицу и кругам под глазами понял, что Ольга давно не спала.

– Он на аппарате, – бесцветно сообщила. – Не выходит из комы. Прогноз, как говорят врачи, неблагоприятный. Такие предупредительные… Когда они настолько вежливы, ничего хорошего не жди, это я уже усвоила. Я всё понимаю, но откуда они могут знать? Они не боги!

– Понятно, не боги, – закивал Ворзонин, присаживаясь на стул рядом. – Ты-то как? Когда спала последний раз?

– Я? А что я? – словно спохватившись, Ольга начала озираться вокруг. – Причём здесь я?! Не обо мне речь. Он всегда выходил из комы. Он знал свою дозу. Так долго ещё не было. Что-то случилось… Это на него непохоже. Он умный…

– Он у тебя классный! Настоящий мужик…

Что он несёт?! Она ж не дура, неприкрытую фальшь тотчас раскусит! Лучше помалкивал бы! Как там в рекламе – иногда лучше жевать, чем говорить?

По лицам пробежавшей медсестры и вслед за ней – двух докторов Павел понял, что дело плохо. За годы работы в медицине научился безошибочно определять подобные вещи. Скорее всего, у парня случилась остановка сердца. Ольга почувствовала неладное, рванулась вслед за медиками, но они словно ждали её реакции. Последний развернулся и загородил дорогу:

– Извините, вам нельзя сюда. Никак нельзя!

– Я должна, понимаете?.. – захлёбываясь слезами, она захлёбывалась и словами: – Он меня… почувствует. Я… помогу ему… Он мой сын…

– Знаю, что сын, знаю! – твердил коллега Ворзонина. – Но никак нельзя. Особенно сейчас.

Павел почувствовал, что сейчас его выход. Обняв Ольгу за плечи, развернул к себе и обнял. Она разрыдалась.

– Успокойся, родная, там без нас разберутся. Ты голодная?

Она посмотрела на него полными слёз глазами:

– Как ты можешь про еду?! Как ты можешь?! Сначала исчез Аркадий, потом…

– Могу! – уверенно произнёс Павел. – Я твой друг и поэтому могу.

– Что?! Ты – мой друг?! По-настоящему мне друг – мой муж!.. А что вы понимаете? Какой он…

– Ты что, Олюнь? Я наоборот хотел! Как лучше…

– Ой, да ладно! – она взглянула в его глаза. – Ну вот кто тебя просил?! Разве ты умнее остальных? Разве я не догадываюсь, с какой целью ты украл моего мужа?

– Украл мужа?! Что ты говоришь! – попытался обнять её, но она неуклюже освободилась.

– Украл, украл! Не посоветовавшись со мной! Ты подумал, что мне нужна твоя психологическая поддержка? Теперь ты видишь, что затея провалилась, ничего не выгорело. И хочешь изо всех сил… вернуть всё на круги своя! Чтобы всё было по-старому. Раз не по-твоему, так пусть по-старому! Тебе так легче жить! Господи! О чём мы говорим?!

И внезапно разрыдалась так, что упала в истерическом припадке на пол и выгнулась дугой. Павел, как мог, удерживал её. Откуда-то появились медсёстры со шприцами, кто-то прикатил «каталку»…

«Неужели всё это из-за меня?!» – отпечаталось в мозгу Ворзонина после того, как Ольгу увезли в психосоматическое отделение.

Много раз потом он будет вспоминать эти её крики, заплаканные глаза, дрожащие пальцы…

Шелест пионерских галстуков

Нет, «задавили» – это не про него. Задавить призрака невозможно. Так непременно произошло бы, будь он человеком. Сейчас же оказался на заляпанном карамельками и фантиками полу, в уши ворвалась популярная среди школьников того времени песня:

Ребята, надо верить в чудеса,

Когда-нибудь весенним утром ранним

Над океаном алые взметнутся паруса,

И скрипка пропоёт над океаном…

Своего подопечного обнаружил тотчас. Паренёк, зажмурив глаза, сосал из полиэтиленового пакета желтоватую жидкость. Со всех сторон на него сыпались упрёки: «Подпевай, Кохаберчик, не филонь!», «А ты не обоссышься, приятель?», «Ишь, присосался!»

– Как вам не стыдно! Э, отара! Как у вас языки не повываливались? – раздалось откуда-то сбоку. Доктор повернул призрачную голову на резкий гортанный голос.

Как он мог забыть про воспитательницу! Дети не могут путешествовать одни!

Пусть это прозвучит кощунственно, но низкорослую, необъятную в поперечнике грудастую особу с тремя слоистыми подбородками призраку было не жалко. Может, всё дело в том, что доктор «завис» чуть выше уровня пола и мог лицезреть её вульгарно раздвинутые целлюлитные ляжки в серо-желтоватых панталонах? Детям такое увидеть – не приведи, господи!

Почему-то он сразу обозвал её «ракетницей», вспомнив чёрный юмор фильма с Денни де Вито «Сбрось маму с поезда». Ракетница была многократно сварливей, страшней и толще той экранной героини.

Разве таких можно подпускать к детям ближе, чем на длину экватора?!

Тем временем Ракетница продолжала воспитывать вверенное ей детское сообщество:

– Много не пейте, сосунки! Остановок до Чивора не будет! Мурод, прекрати паясничать! Я вам не нянька! Заткнитесь, черти!

Тряся подбородками, Ракетница не выпускала из рук вязку, проворно орудуя спицами в толстых пальцах.

Во всеобщем гоготе, пении, рёве мотора призрак ощущал дыхание каждого, шелест всех пионерских галстуков сразу. В один момент ему показалось, что различает даже стук детских сердец. Возможно, это объяснялось тем, что жить детишкам оставалось недолго. Осознавать, что ничего не можешь предотвратить, было невыносимо.

Азиатские лица лучились улыбками, девчонки мило щебетали друг с другом, мальчишки щипали их, дёргали за косы… Внезапно на одном из задних сидений увидел знакомое славянское лицо с голубыми глазами. Девочка едва сдерживала слёзы. Ещё немного – и расплачется.

Кого она Изместьеву напоминала? Даже не напоминала, она была ею – Ниной Доскиной, его несостоявшейся дочерью в далёких Кормилицах!!! Доктору показалось, что она смотрит ему в глаза и умоляет о спасении.

Как Нина могла оказаться здесь, в таджикском автобусе? Как призрак ни убеждал себя, что этого не может быть, знакомые, почти родные глаза смотрели прямо на него. В самую душу. Словно девочка могла различить в этой какофонии его присутствие. И нельзя скрыться от этого взгляда.

И вот тут в голове словно вспыхнул второй экран. На краю обрыва, который из-за выступа был никому не виден, даже водителю, затормозил грузовик, столкнув вниз внушительных размеров глыбу. Подпрыгивая, она медленно покатилась вниз к тому самому повороту, к которому с другой стороны приближался автобус с детьми.

– Папай, скорей к Кохаберу! – прозвучало в голове призрака. – Сейчас начнётся, подготовься… Держись, папай!

Он знал, что их траектории пересекутся – глыбы и автобуса, автобуса и глыбы. Уж так устроен мозг призрака – видеть не только смерть, но и то, как она незаметно приближается к человеку. Медленно и неотвратимо. Или быстро. Но всё равно – не-от-вра-ти-мо.

Сквозь хохот и рёв мотора Изместьев услышал грохот этой глыбы. Вот и поворот, открывающаяся панорама за ним… И – летящая в лобовое стекло глыба. Им не избежать встречи! Стеклу и глыбе.

В детских глазах застыл ужас, стекло выстрелило внутрь тысячей осколков, испещряя кровью детские лица. Визг пронзил призрака, словно шампуры – куски баранины!..

Водитель крутит руль вправо, салон заваливается на бок. Он деформируется от страшного удара, окровавленные лица с округлёнными глазами кувыркаются, как селёдки в бочке.

Их кидает то к окнам, то на пол, то на потолок и оттуда – на спинки сидений. Хруст детских позвоночников, исковерканные тела, брызги крови… Если на свете существует ад, то доктору однозначно «посчастливилось» в нём побывать.

Доктор перестаёт отличать красные галстуки от кровавых разводов на футболках, блузках и рубашках. В голову лезет всякая чушь про то, что красное знамя такого же цвета… От ударов «выстреливают» боковые стёкла, шинкуя собой детские тела. Автобус, не снабжённый ремнями безопасности, катится с горы подобием пустотелого грецкого ореха. В нём смерть своей косой…

Странным образом автобус обретает равновесие, будучи зажат между камнями. Прежде, чем его сплющило, водитель успел высунуться сквозь разбитое лобовое стекло. Хотел спастись, покинуть вверенное ему транспортное средство, бросив всех на произвол судьбы!

В обрушившейся тишине началось… Отделение детских душ.

Розовато-фиолетовые сгустки тумана с глазами и губами подобно воздушным шарам поднимались вверх. Кто-то выше, кто-то ниже. При этом глаза были устремлены на него. В них читались злость и негодование.

Вновь раздался невыносимый истошный визг! Изместьев понял: его почему-то считают виновником катастрофы. Но в чём он провинился? В том, что не был виден до поры?

Кохабер! Доктор с ужасом обнаружил, что в смертельной суматохе потерял парня из виду. Он начал метаться от тела к телу. Парня нигде не было, словно тот вылетел в окно во время удара. Изместьев не на шутку запаниковал.

Рядом ни Клойтцера, ни Савелия. Его бросили в это аду! Пронзительно визжавшие детские души обступили, их кольцо сужалось… Они стали увлекать доктора вверх. Конкретно!

И в этот миг Изместьев увидел Кохабера. Кое-как пробравшись к пареньку, призрак взглянул ему в глаза и обмер. Тот был жив! Он дышал, его эрмикт и не думал отделяться от тела!

Клойтцер ошибся! Не на того поставил! И ничего удивительного: из такого далёкого будущего невозможно вычислить крохотную жизнь одного таджикского мальчишки! А нет эрмикта, значит, нет и перевоплощения. Ничего нет!!!

Напрасны ожидания, страхи, тревоги. Можно лететь обратно в Пермь. Если удастся выбраться из этого ада, конечно.

Из-за криков, визга невозможно было сосредоточиться. Призрака видели все! И – обрушили на него свой гнев. Он – чужак, как он оказался в автобусе?! Как посмел?! Ату его!

Рассудок отказывался подчиняться, ситуация казалась патовой: что бы доктор ни предпринимал, всё оборачивалось против. Он бы не удивился, если бы в этот миг услышал пронзительный крик Натальи Варлей: «Позовите Вия!..»

Буквально за мгновение до того, чтобы окончательно потерять рассудок, Изместьев уловил рефлекторный вздох Кохабера. По лицу мальчика пробежала судорога, грудная клетка несколько раз дёрнулась…

Медленно, словно нехотя, от мальчика начало отделяться розоватое облачко. Призрак поймал себя на том, что сам в это время почти кричал:

– Ну, шевелись! Скорей же, твою мать! Как варёное, в самом деле! У меня времени в обрез!

Ощутил своё почти животное желание вернуться в забытый мир живой материи. В мир, где есть прикосновения, запахи, пронизывающие ветры и моросящие дожди. Он дико соскучился по ощущениям!

Едва эрмикт поднялся над трупом мальчика, доктор чётко последовал совету Клойтцера и втиснулся между «душой и телом». При этом не заметил, как оборвал пуповину – тонкую связующую нить, вызвав тем самым такой взрыв писка со всех сторон, что едва не оглох!

Он в прямом смысле «прильнул» к бездыханному телу, скорее почувствовав, чем увидев, как на них, подобно глыбе с обрыва, падает внушительных размеров чемодан. Откуда он взялся? И прямо Кохаберу на живот!

Призраку показалось, что частично взял на себя силу удара. По телу мальчика вновь пробежала судорога, доктор ощутил, как его резко стало засасывать внутрь тела. Он мчался вглубь, будучи не властен что-либо предпринять. Через секунду ощутил невыносимо-резкую боль в животе, острый запах бензина и пронизывающий холод. Мигом стих окружающий визг.

«Надо подняться во что бы то ни стало!»

В разбитых окнах свистел ветер, по затылку что-то текло за шиворот, во рту стоял металлический привкус, детское сердце в груди стучало с перебоями. Ощущения обрушились на него подобно ведру с помоями.

Вот она, другая жизнь! Всего ничего – оказаться в нужное время в нужном месте. И ты – другой человек! До чего же хрупка эта грань! Один шаг, даже меньше! Надо вставать, парень! Через «не могу», наверняка бензобак повреждён, сейчас рванёт так, что мало не покажется. Превозмочь!!!

Воплотить установки в жизнь почему-то не получалось. Ноги и руки не слушались. Ещё бы, они были чужими, он их присвоил! Уже не в первый раз, следует признать!

Кое-как доктору удалось подняться. Лицо и уши горели, словно голову засунули в паровозную топку. Шатаясь, перешагивая через трупы друзей, Изместьев в теле Кохабера направился в сторону выбитого лобового стекла. Его никто не атаковал, эрмиктов не было, только исковерканные тела… Ветер шевелил мёртвые волосы, надувал окровавленные рубашки…

Скорей выкарабкаться из этого ада! На воздух, на простор и – бежать! Доктор поймал себя на том, что жалеет об утраченной способности летать, сейчас бы явно не помешало.

Савелий с Клойтцером, даже если были поблизости, ничем не могли ему помочь.

В прямом смысле «вывалившись» из окна автобуса, несколько раз порезался и больно ударился коленями. Прочь, прочь от мрачной громады машины! Сквозь застилавшую глаза кровь он кое-как рассмотрел бегущих со стороны шоссе людей.

Итак, он – мальчишка! Полный нос соплей и крови, во рту не хватает двух передних зубов, боль в животе не даёт разогнуться. Он карабкается к бегущим людям, на лицах которых запечатлена тревога. Широко шагнуть не получается…

У тебя, доктор, было другое детство. С какой целью втиснули тебя в эту оболочку, объяснить не успели. Якобы для твоей же пользы. Может быть, может быть… Перед тобой – горная тропинка, пересечённая местность. Она должна стать широкой просёлочной дорогой, магистралью, жизненным путём. Сколько по ней идти?

– Коха! – внезапно послышалось сзади, но доктор не обратил на это никакого внимания. К этому имени он не привык. – Не бросай меня, мой мальчик! Помоги мне, Коха-а-а!!! У меня, похоже, перелом ноги!

Стоп, медицинский термин!

Боже, да это голос Ракетницы! Той самой, со слоистым подбородком. Ожила, стало быть!

По незнакомому телу пробежал озноб. Как странно, что из всего автобуса живыми остались они вдвоём. Символично, не правда ли?! Он обернулся, но воспитательницы не увидел. Она его видела, а он её – нет. Только голос. Из ниоткуда. Да и что он сможет сделать – хрупкий подросток! – для этой толстой женщины? С самого начала ему не было жаль её.

Коха-Изместьев, стиснув зубы, продолжил свой путь. Ни он, ни кричавшая ему вслед Ракетница не могли знать, что случится через секунду. Наверное, в этой безоглядности людского существования, в этой неподдельности и искренности таится высший смысл однократности каждой отдельно взятой человеческой жизни.

Изместьев остро почувствовал, что окружавшие его люди как бы жили всерьёз, а он… понарошку. У него был выбор, варианты. Немного, но были…

Хотя об этом подумал потом, когда сзади грохнуло так, что тельце мальчика вспыхнуло подобно сухому хворосту, брошенному в костёр. Автобус взорвался, поставив жирную точку в судьбе Кохабера и всех остальных малолетних пассажиров.

Вход и выход

Призрак вновь стал призраком, словно лёгкую ветровку, сбросив с себя мальчишескую оболочку. С той лишь разницей, что теперь его «вели». Он чувствовал поле бластеров, словно течение быстрой реки. Тьма вокруг начала всё более сгущаться. Бездна засасывала, как воронка увлекает в свою зловещую глубину всё, что плавает поблизости: стружку, ветки деревьев, бутылочные пробки. Призрак покорял космос, отнюдь не являясь астронавтом НАСА.

Он летел в гордом одиночестве сквозь бездну, сквозь чьи-то сны и воспоминания. Мимо проносились сюжеты, обрывки фраз и мыслей, но он не вслушивался. Боялся, что проникнется чужими проблемами, заинтересуется, а ему сейчас этого не хотелось. Хватит с него!

Летел навстречу неизвестности. Впрочем, всё больше её признавая. Внизу лежал огромный город с пупырышками домов, сетью улиц и решёткой трамвайных путей.

Это был его родной город. Призрак не знал, в какой год и день летит, но в глубине теплилась надежда, что это его время. Он его на другое теперь не променяет! Никаких экспериментов, никаких опытов совершать больше не намерен.

Человек должен жить в своём времени. Оно накладывает заметный отпечаток на всё: поступки, взгляды, манеры, образ мышления… И оказавшись в чужой реальности, предстоит комплексовать, перестраивая себя, ломая. И – постепенно сходить с ума…

Полёт всё ускорялся, однако Изместьев чётко различал деревья, улицы, дома. Среди всех каменных строений выделялось одно, он его узнал. Та самая высотка, с шестнадцатого этажа которой вечность назад шагнул в неизвестность. Ему казалось, что с тех пор пролетело несколько жизней, и в каждой он успел странным образом побывать.

На карнизе шестнадцатого этажа кто-то стоял. Изместьев узнал свой собственный силуэт. До прыжка оставались считанные мгновения. Его задача – быть на траектории прыжка, чтобы тело и душа совпали, объединились в одно целое.

Силуэт посмотрел на часы. Ещё секунда и он прыгнет. Ну почему призраку всегда приходится успевать из последних сил? Почему?!

Догнал своё тело уже в полёте. Ощущение было такое, словно втиснули в «не по размеру» тесный скафандр.

Последние впечатления – раскрывшая перед ним щупальца морская звезда. Он угодил в самый её центр. Как в далёкой юности, когда взял немыслимую для своего роста высоту – метр семьдесят пять! Но тогда Изместьев рухнул на кучу матов, а здесь был батут – вернее, гигантских размеров воздушная подушка, кем-то предварительно накачанная. В неё он и угодил…

Он приземлился!

Тело практически не пострадало: в той же футболке и трико, в тапочках. Сквозь толпу склонившихся над ним людей протиснулась Люси. И схватила за футболку:

– Что ж ты мне не сказал, что решил свести счёты с жизнью?! – кричала она срывающимся голосом. – Я бы вместе с тобой на карниз вышла! Мы бы такую рок-оперу замутили! Как «Иисус Христос – суперзвезда»!

– Я не… Я как-то… Когда… – заикал Изместьев, подозрительно ощупывая собственное тело. – Не хотел я счёты с жизнью сводить! И не собирался вовсе! Вы… Ты… Могли… Могла так подумать? Почему?

– А кто ещё с высоты вниз башкой ныряет? – незатейливо, по-простому объяснила Люси. – Только самоубийцы. И никто больше.

– Откуда эти люди? – с подозрением спросил он. – Как будто повесили объявление, что сегодня случится исторический полёт!

– Одна я бы ни за что не смогла привезти сюда и накачать эту штуку! – призналась Люси. И прислушалась: – А вот и коллеги твои пожаловали.

Доктор различил сирену «скорой» и знакомую до колик в кишечнике иллюминацию из красно-жёлтых огней. Слегка удивился, увидев незнакомого коллегу. Тот был предельно сдержан, на чисто профессиональные выпады больного почти никак не реагировал.

– Вы недавно на подстанции? – спросил доктора Изместьев, когда его на носилках грузили в машину.

– Мне кажется, всю свою сознательную жизнь! – прозвучал не совсем внятный ответ.

Больше Аркадий ничего не помнил.

Поворот ключа

Почему никто не боится показаться банальным? Или это чувство притупилось, оно не характерно для кибернетического века? Изместьев давно размышлял над этим вопросом, под разными ракурсами смотрел на него. Астрологи твердят, что обострённое чувство банальности свойственно некоторым знакам Зодиака, с которыми можно даже поссориться, если сегодня одеться так же, как вчера, накормить тем же, чем вчера… Но какие именно это знаки, Изместьев не помнил. Разве в них дело?

Сразу видно, юная коллега не принадлежит к их числу, она из другой когорты. Сидит перед ним, держит на коленях набитый фруктами пакет из гипермаркета и даже не краснеет. Принесла бы чего-нибудь домашнего, к примеру, нафаршированные перцы или блины со сгущёнкой… Откуда у всех «посещенцев» стереотип: фрукты, апельсины, бульон? Он не «желудочно-кишечный»! Он – летун, дельтапланерист! Ему можно и сациви с «Хванчкарой», и пельмешки под водочку-с… Он всего-то – спрыгнул с шестнадцатого этажа на подушечку! Почему ему – то же, что и всем? Он – эксклюзивен, неповторим! Самородок, можно сказать…

– Здорово осунулись, Аркадий Ильич, – наперекор его мыслям выдала Леночка. – Будто после туберкулёза. Или из тюрьмы… Правда-правда, уж мне-то можете поверить, Аркадий Ильич. Ну ничего, на дежурствах я вас откормлю, поверьте! Поставлю себе задачу-минимум.

– Умеешь ты поднять настроение! – попытался изобразить обиду Изместьев. – Один чёрт: что дежурство, что вне работы!

– Ирония ваша ни к чему, – быстро нашлась Леночка. – С какой бы ещё целью я принесла вам фрукты? Чтобы цвет лица у вас изменился! И чем скорее, тем лучше. Мне без вас скучно работать. Что-то не то, понимаете? Как я выяснила у лечащих докторов, руки-ноги у вас целы. Значит, скоро выпишут.

– Сколько мы работаем, Ленок, ты всё обо мне печёшься! Чтоб я, значит, не простудился, не похудел… Но всё как-то с подковыркой, в качестве прикола, что ли?

– Как большинство боссов, шефов… руководителей, короче, вы ко мне необъективны! – поджала густо накрашенные губки коллега. – Хотя… Что это я возомнила?! Кто я такая, в конце концов?! Так, ни шило, ни мыло. Серая пришибленная мышь, дожидаюсь, когда за мной котяра пожалует. Лапой своей накроет, и пристану я, наконец, к берегу.

Изместьев взглянул на девушку с нескрываемым удивлением. Даме тридцать, а все кличут Леночкой. Семьёй так и не обзавелась, в медакадемию поступала раза три, но всё не судьба. Фельдшер-анестезистка, так по вызовам и мечется. Как-то незаметно она появилась в бригаде, стала незаменимой. Впрочем, он от неё отличается лишь уровнем ответственности и окладом. А институт, который закончил… Это было так давно, что доктор подчас сомневается, было ли вообще это в жизни, и с ним ли. Реальность такова, что он находится в одноместной палате клиники неврозов, и первым его посетителем оказалась именно эта девушка.

– Зря ты так, – он постарался выдавить улыбку. – Я к тебе отношусь по-доброму. Нежно, трепетно, даже возвышенно. Ты такой же человек, как и я. Как и все остальные.

– Аркадий Ильич, Аркадий… – озираясь на дверь палаты, вдруг затараторила Леночка. – Ну, зачем вы прыгнули с такой высоты? Вы хотели… Вы хотели… Себе доказать, да? Такую подушку организовать внизу – это ж надо соображать! И ведь никаких предвестников не было… Я имею в виду, признаков такого поступка! Почему бы не посоветоваться?! Помогли бы наверняка. Вам что, остроты ощущений не хватало?

– А кто мне подушку организовал? Уж не ты ли? – игриво «уколол» доктор девушку, и тотчас пожалел об этом.

– А хоть бы и я! – запальчиво прошептала Лена, поставила пакет на кровать и промокнула глаза платочком. – Вы – слепой истукан! Работаете, как кресалом в пещере! Как первобытный… какой-нибудь. Считаете, что если вам всё равно, то и другим наплевать на вас, да? Вы ж с людьми работаете! Доверять им надо! Вам плохо было с нами? Признайтесь, плохо, да? Почему вы решили уйти? Это накладывает на всех нас… Не тень, не груз какой-то… Осадок оставляет… в душах!

– Ни о чём таком я не задумывался, Ленок, – как можно шире, до боли в челюстях, улыбнулся Изместьев. – Просто захотелось проверить себя.

– Вы что, школьник-экстремал? – она вдруг сложила руки на груди, словно отчитывающая нерадивого ученика преподавательница. – Всё время требуется чего-то доказывать самому себе? Неужели время не лечит? Сами со стороны себя видели?

– Честно говоря, нет, – скривился он, слегка покраснев. – Не задавался такой целью… А… Здорово все переполошились из-за меня? Ну, там, коллеги, друзья, родственники…

– Не то слово! Я, похоже, нервный тик заработала из-за вашего прыжка-полёта! Видите, как щека у меня дёргается? – и неожиданно склонилась, он почувствовал острый запах её духов. – С этой стороны, заметно?

Доктор зажмурился, словно пытаясь рассмотреть у себя внутри причину собственного столь поразительного равнодушия. Ему, действительно, всё равно, почему он, слегка седеющей на висках, «сиганул» с высоты вниз башкой! Ему плевать, расплачется сейчас в порыве нахлынувших чувств перед ним его боевая подруга или, скрипя своими коралловыми зубками, выскочит в коридор. Ему по барабану!

Что он помнит из вчерашнего, позавчерашнего? Ну, решил прыгнуть, остроту испытать, поскольку в жизни всё осточертело. А чтобы не так страшно было – побеспокоился о подушке. Что в этом удивительного? Всё вполне объяснимо и понятно. Ему, по крайней мере.

Он позаботился или кто-то другой, какая разница?! Мир не без добрых людей. Важно, чтобы в трудную минуту кто-то пришёл на помощь.

– Да вы совсем о другом думаете! – отскочила Леночка от него, замахав руками. – Или о другой… Конечно, кто я такая, чтобы на меня обращать внимание! Так, девушка из деревни, из глуши!

Боже, какие мы обидчивые! Как мы любим губёшки-то надувать! Так и есть, направилась к выходу. Что бы такое душевное напоследок, вдогонку бросить?

– Из какой хоть деревни, скажи, девушка! – как можно доверительней поинтересовался «больной». – В какой глуши я остаток дней суровых своих проведу?

– В Кормилицах проведёшь! Это название тебе о чём-нибудь говорит?! – прозвучало за секунду до того, как дверь палаты захлопнулась.

Вместе с услышанным на доктора навалилась резкая сонливость. Он прикрыл веки и попытался унять невесть откуда появившееся сердцебиение.

Кормилицы… Кормилицы… Где он мог слышать этот географический термин? То, что слышал совсем недавно, в этом не было никаких сомнений. Надо попытаться вспомнить, надо попытаться. Словно в мозг вставили ключ, подходивший к нему идеально, и повернули на пол-оборота. Но пол-оборота, как выяснилось, недостаточно для того, чтобы вспомнить всё. Нужен полный поворот ключа!

Сосредоточиться на сказанном только что ушедшей коллегой не получилось.

Осторожно приоткрыв дверь, в палату проник сутулый невысокий мужчина в белом халате с худощавым лицом и близко посаженными глазами. В руках он держал увесистую спортивную сумку.

Какое-то время он стоял у дверей, внимательно разглядывая Изместьева. Потом улыбнулся, подошёл к кровати и протянул руку:

– Вы помните меня, Аркадий Ильич? Я – Карл Клойтцер.

– Кто, простите? – прищурился, пожав протянутую руку, Изместьев.

Сутулый долго рассматривал широко открытые глаза, немного бледное лицо Изместьева. Наконец, сделал заключение:

– Что ж, тем лучше. Начнём с чистого листа.

– Чем лучше? – недоумённо переспросил доктор. – Прекратите говорить загадками, я не понимаю. Клойтцер… Где-то я уже слышал похожее.

– Собирайтесь, Аркадий Ильич! – сутулый поставил сумку на кровать рядом с Аркадием, расстегнул на ней молнию. – Здесь спортивный костюм. Размер ваш.

– Но я никуда идти не планирую! – начал неуверенно Изместьев. – У меня курс реабилитации после падения…

Сутулый замер на пару секунд, чему-то усмехнулся про себя.

– Да знаю я всё про вас! Реабилитация вам в принципе не нужна, собирайтесь.

Доктор почесал затылок, махнул рукой и… начал переодеваться.

Я разожгу его любовь!

У похорон не только свой цвет, но и свой неповторимый запах. Это запах хвои.

Хвойная дорожка по асфальту до катафалка и потом, вслед за процессией. Словно лес, сама природа шагнула за свою границу, нарушив её единственный раз. Забрав у Ольги любовь, смысл, цель. Всё на свете.

На редкость тёплый сентябрь перевалил за середину, листва выстилает дорожки школьных парков, а Ольга хоронит сына-школьника. Он должен был пойти в одиннадцатый. Но не пошёл. Слишком большой, неподъёмной для его неокрепшего организма оказалась доза наркотика, которую он вколол себе. И вот теперь лежит в гробу.

Савелий так и останется школьником. Навсегда.

Кто её одел в траур, кто всё организовал, она не помнит. Скорее всего, Павел.

Незаметно и настойчиво Ворзонин вошёл в её жизнь. Когда Ольга осознала, что Савелия больше нет, силы оставили её. Павел приходил и уходил, с кем-то созванивался, давал указания, просил, требовал. Перманентно присутствовал в её жизни, в одночасье ставшей ненужной и бесцельной.

Восковое лицо сына на белой отороченной подушечке словно летело над катафалком. Ольга различала его так явственно, что самой хотелось взлететь, обнять его. Но под руку её поддерживал Павел, как бы напоминая о бренном земном существовании.

Неожиданно Ворзонин высвободил руку. Ольга пошатнулась, и Павел тотчас подхватил её за плечи.

– Оленька, дорогой мой человечек! – горячо зашептал он ей в самое ухо. – Я должен сообщить тебе что-то очень важное!

– Не сейчас, Паша, не сейчас, – запротестовала она, пытаясь освободиться от его объятий. – Неужели ты не понимаешь?!

– Я всё понимаю, Оля, но другого времени может не быть! Дело в том, что Аркадий… Как бы это пограмотней сформулировать… Он вернулся, но он ничего не помнит! С ним что-то произошло за это время. Боюсь, что изменения необратимые.

– Ну и что? – насторожилась Ольга, перестав на мгновение всхлипывать. – Пусть не помнит, я всё равно жена ему. Я приложу все свои силы, всю любовь отдам, чтобы вернуть его к жизни! У меня больше кроме него никого не осталось! Я не в обиде на него за то, что его здесь нет. Так и передай ему. Пусть не беспокоится об этом. Где он сейчас? После похорон отвези меня к нему!

– Не сегодня. Он ничего и никого не помнит. Как после глубокой комы, как ты не можешь понять?

Ольга вдруг остановилась, пристально взглянула на него. В её глазах он прочитал такое отчаяние, что проклял себя.

– Постой! А что ты имел в виду тогда, месяц назад, в августе, когда я прибежала к тебе заплаканная после приёма врача? К тебе в клинику! Ты помнишь, успокоил меня, сказал, что поможешь. Что ты имел в виду?

– Я хотел попытаться вернуть Аркадия в семью, – Ворзонин почувствовал растерянность, непозволительную для психотерапевта со стажем.

– Как ты его мог вернуть?! Если человек НЕ ЛЮБИТ, его не вернуть!

– Но ты-то его любишь!

– Люблю… Жить без него не могу, – она неожиданно схватила Ворзонина за рукав пиджака. – Если кто-то и может вернуть меня… обратно… Только Аркадий!

– Вот я и хотел повлиять на его чувства! – в гортани Павла словно кто-то повернул кран, перекрыв поступление воздуха из лёгких. Дальше он мог либо хрипеть, либо шептать. – К Жанке Аленевской. Это наша одноклассница, ты её не знаешь… У них с Аркадием…

– Кто тебя просил? – Ольга зарыдала с новой силой. – Я тебя просила? Ну скажи, я тебя просила об этом?!

– Прости, Оленька! – трясущимися губами пролепетал Павел.

– Но ничего, – она неожиданно успокоилась, перешла на шёпот. – У меня остаётся надежда. Её у меня никто не отнимет. Я надеюсь, что он вспомнит. Науке известны такие случаи.

Увлекая её вперёд, чтобы не тормозить процессию, Ворзонин осторожно продолжил:

– Почему ты говоришь, что у тебя никого не осталось? А я? Меня полностью сбрасываешь со счетов?! Я без тебя не могу жить, Оленька! Неужели после всего… ты не убедилась в этом?!

Она ничего не ответила. По щекам вновь покатились слёзы. Павел достал чистый носовой платок и протянул ей.

– Эх, Паша, Паша! – приложив платок к щеке, простонала Ольга. – Я всё это знаю, можешь не говорить. Пойми простую вещь: я его люблю!

– Знаю, Оленька, всё знаю, – Ворзонин сам был готов разрыдаться в эту минуту. – Я уважаю твои чувства, ты можешь полностью положиться на меня.

– Аркадий… После всего, что случилось… Он мой муж, мы с ним прожили столько лет! Они не прошли даром. И свой крест я намерена нести до конца. Он вспомнит, он всё вспомнит, я помогу ему это сделать!

– В его сердце нет любви! – выложил последний козырь Павел. – Я последнее время как бы жил его жизнью. Оно словно высечено изо льда. Может, когда-то в нём теплилось что-то, но не сейчас.

– Я разожгу его любовь, у меня найдутся силы! Не сомневайся, – Ольга освободилась от руки Ворзонина и отстранилась. – Так что, прости, если сможешь. И… Спасибо тебе за всё.

Какое-то время, молча, он шёл рядом с ней, потом остановился на обочине, глядя вслед удаляющейся процессии. Когда все скрылись за поворотом, медленно направился в клинику.

Всё напрасно! Всё!!!

Как с гор сходит снежная лавина, сметая всё на своём пути, так и психотерапевту хотелось одним махом подвести черту под всей предыдущей жизнью. Зачем чего-то достигать, если рядом нет того, кого ты любишь?! Ради кого всё и совершаешь. Ради кого не спишь ночами. К чему эти жалкие усилия, потуги? Без поддержки любимого человека это – ничто.

Ольга будет разжигать пепел любви Аркадия… Смех!

Часть третья

Мрак будущего

Катастрофа

Они брели по шпалам под моросящим дождём. Аркадий не чувствовал ни холода, ни влаги на лице. Возможно, сказывались многочисленные инъекции последнего времени, «полученные» им в клинике.

Его собеседник, сутулый щуплый старик, постоянно ёжился, то и дело поправляя капюшон.

– Может, оно и к лучшему, Аркадий Ильич, что не помните ничего из своего прошлого? – говорил сутулый, назвавшийся Карлом Клойтцером. – Жизнь настолько непредсказуема, что не ведаешь, какой сюрприз она преподнесёт за поворотом!

– Скажите, – неожиданно для себя спросил Изместьев, – почему я прыгнул с шестнадцатого этажа? Вы, наверняка, знаете. Из-за ссоры с женой, с Ольгой?! Оттого, что ушёл из дома – этого сделать не мог. В это никто не поверит. И я не верю! Чего мне не хватало? Просто так не прыгают, причина должна быть.

– Считайте, что прыгнули из-за неразделённой любви к Жанне Аленевской. Она вам дала от ворот поворот, вынести такое вы не смогли. Вот и прыгнули, – сутулый внезапно остановился и развернул к себе доктора. – Её-то, надеюсь, вы помните?

Изместьев не выдержал прямого взгляда, ненадолго присел на корточки, словно прислушиваясь к чему-то.

– Её я помню. Ещё как! Это более вероятно, согласен, в это скорее поверю. Жанна которую ночь снится, только совсем девчонкой, той десятиклассницей из нашей юности. Никакие инъекции её вытравить из сознания не могут. Люблю её, и всё тут. Аж сердце останавливается.

Через минуту он поднялся, и они побрели дальше.

Сутулый продолжал:

– Лекарства, которыми вас пичкали в клинике, имели целью вовсе не это. Более того, ваше чувство к десятикласснице Жанне Аленевской – истинное. Тот факт, что вы пронесли его сквозь годы, доказывает многое. Оно, чувство ваше – как непотопляемый корабль. Его не смогло поколебать даже…

Тут сутулый осёкся и надолго замолчал. Аркадий не торопил его.

Неожиданно собеседник доктора остановился и осмотрелся.

– Вот здесь, Аркадий Ильич, вы должны будете стоять завтра, а точнее, в ночь с тринадцатого на четырнадцатое, вместе с Ворзониным. Ровно в три ночи всё и произойдёт. Ворзонин должен будет принести ваш паспорт, не забудьте его положить в карман. Это важно!

– Вы хотите, чтобы нас с Ворзоней сбил поезд? – обиженно выдал Аркадий. – Допустим, психотерапевта вы недолюбливаете. Но я-то что вам сделал такого, чтобы меня вот так, запросто, под поезд толкнуть?

Старик вдруг заливисто рассмеялся… Совсем не по-стариковски:

– Поезда к тому времени ходить здесь уже не будут. Их остановят. Ваша задача – стоять в данной точке в три ночи и ждать. Я отвечаю за свои слова. Больше от вас ничего не требуется.

– Собственно, чего ждать? Бомжей залётных? Собак бродячих? Или, может, прилёта инопланетян? Если поезда остановят, то…

Сутулый вдруг взял его за плечи и притянул к себе:

– Дорогой Аркадий Ильич. Когда-то мы были знакомы. Но перемещения во времени стёрли из вашей памяти подобные мелочи. Когда-то я помог вам вырваться из действительности, вы прошли огонь, воду и медные трубы. Меня вы спасли от диабета. Это было… По вашим меркам – целую жизнь назад. Я сейчас почти в два раза старше, но… Ощущения вашего времени сохранил. Несмотря на то, что выпало на вашу долю, вы продолжаете боготворить свою школьную любовь. Это заслуживает уважения, я очень хочу вам помочь. Всё должно получиться. Потерпите ещё немного.

– Ну почему, почему я вас не помню?! – Изместьев упал на колени и принялся колотить просмолённые шпалы.

– Ни в коем случае не надо отчаиваться, Аркадий Ильич! – старик подхватил доктора под руки, помог подняться. – Скоро вы вспомните. Потерпите, иначе можно всё испортить. Я вам гарантирую: всё встанет на правильные рельсы. Справедливость восторжествует.

– Хорошо, потерплю… – Изместьев старался запомнить место: покосившиеся гаражи, деревянные постройки, вдалеке – ряды стандартных многоэтажек. – А у вас какой интерес мне помогать?

– У меня свой интерес, но об этом сказать пока не могу. Больше не спрашивайте ни о чём. Будьте здесь, когда я сказал. Обязательно!

– Ладно, – Изместьев махнул рукой. – Кажется, у меня нет другого выхода. Постараюсь.

– Сейчас я отвезу вас в гостиницу.

– Это ещё зачем? – возмутился доктор. – У меня, кажется, дом есть. Там меня ждут жена с сыном.

– Вы действительно не помните, что случилось с сыном?

– Хоть убейте, а что?

Сутулый схватил его за рукав и тоном, не терпящим возражений, заметил:

– Домой ни в коем случае. Вас там ждут другого! С другим настроением, с другим посылом. С другой миссией, если хотите. Ждали неделю, подождут ещё сутки. В гостиницу, я подчёркиваю, в гос-ти-ни-цу!

Он легко потянул Изместьева к чёрному «лексусу» с тонированными стёклами. Через минуту иномарка рванула с места.

Изместьев поёжился от непривычных ощущений, вызываемых работой мощного двигателя.

* * *

Оставив машину под окнами одной из многоэтажек, Ворзонин направился по освещённой аллее вниз, к железнодорожному полотну. По мере приближения к гаражам светящих фонарей становилось меньше, и это неприятно щекотало нервы.

Стрелки на часах психотерапевта медленно, но верно подкрадывались к трём.

Низкая облачность и моросящий дождь не способствовали оптимизму неприкаянного горожанина, вынужденного идти навстречу полной неизвестности. В гаражах, наверняка, коротали ночь бомжи, они были бы не прочь грабануть одиноких «странников», случайно зашедших на их территорию.

Метрах в десяти – справа от себя – Павел слышал ещё чьи-то шаги – правда, не мог различить, кто это там, в сгустившейся темноте.

Стоило Ворзонину остановиться, как звук шагов невидимого человека стихал тоже, и воцарялась непродолжительная тишина.

Наконец, асфальт кончился, первый гараж зловеще накрыл своим запахом одинокого путника. Чтобы не напороться в темноте на что-нибудь остроконечное, Павел выставил вперёд себя руки и дальше двигался на ощупь.

Какого чёрта он послушался этого незнакомого старика! Спал бы сейчас под пуховым одеялом или курил бы на балконе, размышляя над превратностями судьбы.

Предыдущую ночь он практически не сомкнул глаз. Вечером после похорон Савелия примчался в клинику. Какой-то сутулый старикан поджидал у кабинета. Ничего не объясняя, приказал быть в три часа ночи на железнодорожном полотне. Когда Павел послал его достаточно далеко, старик вдруг вспомнил о проститутке, с которой Ворзонин в августе имел беседу в гинекологическом отделении городской больницы. И про Марину Гачегову, про сделанные ей фотографии… И про случай с гипнозом и «программированием» Изместьева: старику было известно всё!

Короче, припёрли фактами к стенке.

Павлу ничего не оставалось как согласиться прийти ночью туда, куда сказали. И непременно с паспортами: своим и Изместьева. Пришлось наврать Ольге, чтобы завладеть документом одноклассника…

Признаться честно, после разговора с Ольгой доктор хотел повеситься в своей квартире, так как жизнь потеряла смысл. Возможно, ещё и поэтому он сегодня крадётся по лужам в промозглой осенней темени среди гаражей. Терять нечего, почему бы не добавить в жизнь пару капель экстрима?

– Извините, пожалуйста, вы не подскажете…

Мужской голос прозвучал где-то совсем рядом так неожиданно, что Павел вскрикнул.

– Кто здесь?! – размахивая руками в разные стороны, угрожающе зарычал доктор. – Выходи на свет, иначе я за себя не ручаюсь!

– Не бойтесь, ради всего святого! – прозвучало практически над ухом Ворзонина. – Я только сегодня приехал из Москвы на конференцию – и вот, вынужден плутать по этим закоулкам. Меня зовут Константин Фаревский. Я – хирург-косметолог.

– Где-то я уже слышал эту фамилию, – издалека раздался голос; его-то Ворзонин никак не ожидал в этом месте услышать!

– Аркадий?! А ты-то как здесь оказался?

Через минуту все трое стояли на железнодорожном пути возле полосатого столба.

Если истории Изместьева и Ворзонина были весьма схожи – их обоих попросил сюда прийти (с паспортами!) сутулый незнакомый старик, то появление молодого московского хирурга-косметолога, кандидата медицинских наук Константина Фаревского объяснению не поддавалось.

– Я уже забронировал билеты на самолёт до Перми, – с характерной «столичной» рассудительностью излагал свою историю косметолог. – Как вдруг вчера вечером со мной что-то произошло. У меня оказался билет на совершенно другой самолёт, который прилетел сегодня рано утром. А также подробная инструкция, куда должен прийти в три часа ночи.

– Подождите! – Изместьев скрестил на груди руки, разглядывая в тусклом свете далёкой многоэтажки московского гостя. – Так вы муж Ксении Аленевской?!

– Точно, – смущённо признался москвич. – А откуда вам это известно? Вы знаете мою жену? Аленевская – её девичья фамилия.

– И вы должны были прилететь сегодня? – продолжал Изместьев наступление на коллегу.

– Да, через несколько минут самолёт пойдёт на посадку… Тот, на котором должен был прилететь. Да вот же он! – Константин махнул рукой в тёмное небо, в котором светились три огонька.

Ворзонин ничего не понимал. Аркашка Изместьев беседовал на его глазах с молодым парнем из Москвы. С какой стати этот старикан пригласил их троих сюда? Да ещё ночью!

Внезапно позади заскрипели доски, все трое резко обернулись и увидели, как по гаражам метнулась тень.

– Э, братаны! Что за трюфеля? – из кустов на «свет» отряхиваясь и ругаясь матом, вынырнул огромный бритый наголо парень в наушниках и с сигаретой во рту. – Этого старикана я в приёмник определю! Будет знать, как шутить с Беней! Да если бы нога не болела так, я бы… Уж я не пожалею! И паспорт зачем-то…

Отряхнувшись и сильно хромая, он направился к троице медиков.

И тут же в небе раздался мощный взрыв.

Три огонька превратились в огромный пылающий факел, который с огромной скоростью стал приближаться к земле.

Никто ничего не успел сообразить, бросились кто куда…

Последнее, что увидел Павел перед тем, как отключиться, – перекошенное лицо москвича в свете мощного взрыва. И здоровяк Беня, раскинувший руки в стороны.

Земля взлетела из-под ног, разметав в разные стороны ещё минуту назад мирно беседовавших мужчин.

Место падения самолёта долго затем напоминало пылающий кратер вулкана. Через несколько минут после взрыва выскочившие из гаражей ошалевшие бомжи сориентировались.

Пока бушевало пламя, никто не мог приблизиться к месту падения авиалайнера. Но вскоре разномастная публика приступила к своим прямым обязанностям, а именно, к копанию в мусоре.

Повсюду валялись фрагменты тел, конечности. Пахло горелым мясом. С обгоревших пальцев давно не мытые руки ловко сдирали браслеты, кольца, перстни. Из карманов доставали бумажники.

К моменту прибытия ОМОНа всё, что можно было снять, сняли.

* * *

Стараясь не смотреть в глаза Изместьеву, лейтенант зачем-то щипал свои впалые щёки, словно проверял их упругость.

– Вы сказали, что зовут вас Аркадий Ильич Изместьев, а по документам, найденным у вас, выходит, что вы – Константин Леонидович Фаревский. И что живёте вы в Москве, работаете в Институте Красоты хирургом-косметологом. И в паспорте – ваша фотография…

– Сколько раз говорить, что паспорт попал ко мне по ошибке! – кричал Изместьев на представителя закона. Правда, голос свой он при этом узнать не мог. – Рядом с нами рухнул самолёт. Фаревский, скорее всего, погиб. Молодой москвич, он был вместе с нами. И ещё какой-то здоровяк. Его, кажется, тоже старик попросил присутствовать. Там, ночью… Старика, помнится, звали Карлом…

– Никто из вас четверых не погиб. Кстати, Константин Леонидович, – лейтенант отложил в сторону бумагу и авторучку, – чем вы объясните, что четыре интеллигентных человека, три доктора и один предприниматель, вдруг посреди ночи оказались на железнодорожных путях? Одно дело, когда бомжи и проститутки, но вы – врачи и бизнесмен!

– Нас попросили… – Изместьев замялся, подбирая подходящее словцо. – Нас попросил один человек. Тот самый старик, я говорил…

– Фамилия, возраст, адрес, – профессионально «зацепился» за информацию лейтенант. – Кто по профессии, чем занимается?

В этот момент в кабинет постучали. Стройная девушка с погонами младшего лейтенанта, поздоровавшись, склонилась к своему коллеге и что-то начала возбуждённо шептать тому на ухо.

– Кстати, Константин Леонидович! – с упором на отчество произнёс лейтенант. – Не одни вы удивляетесь по данному поводу. Настоящий Изместьев, по документам, поражён не меньше, чем вы. Хотите взглянуть на настоящего Изместьева?

– Что?! – едва не задохнулся доктор. Он хотел крикнуть, что это ЕГО фамилия, но потом подумал, что получится совсем как в фильме про Ивана Васильевича «Аз Есьм Царь». – Вы соображаете, что говорите? У меня есть проблемы с памятью, но не настолько!

– Пригласите, пожалуйста, – громко обратился лейтенант к коллеге. – Аркадия Ильича. Изместьева, разумеется. Правда, он утверждает, что его… зовут Павлом Ворзониным…

Через минуту под натужные смешки доктора в кабинет вошёл… он сам, возмущённый и растрёпанный.

Аркадий вскочил со стула, резво подбежал к зеркалу и гортанно застонал. Из Зазеркалья на него ошалело взирал молодой муж Ксении Аленевской, зять его одноклассницы Жанны – Константин Леонидович Фаревский.

Раздвоение реальности

Уютный зал ресторана «СуперСтар» переливался всеми цветами радуги. Вечер был в разгаре, официанты сновали туда-сюда, не успевая менять на столах гостей посуду, закуски и напитки.

Особенно их «напрягал» длинный, как торпеда, стол слева от эстрады, во главе которого восседал захмелевший юбиляр, главный режиссёр областного театра драмы.

Неподалёку от «юбилейного» стола за небольшим столиком молчком сидели двое. Один из них, молодой и подтянутый, косметолог Константин Фаревский разглядывал свои ухоженные руки, чувствуя в теле странную лёгкость и прыгучесть. Ему постоянно хотелось вскочить на столик и громко хохотать на весь ресторан.

В этом не было ничего удивительного, ведь несколько часов назад он был сорокалетним доктором «скорой помощи» Аркадием Изместьевым. Помолодеть за ночь на пятнадцать лет – не каждый сможет вынести такое…

Напротив него покручивал усы известный психотерапевт Ворзонин. Разумеется, психотерапевтом он был лишь внешне.

Первым нарушил затянувшееся молчание тот, кто помоложе:

– Выбрали тоже! Самый дорогой ресторан города! Или думаете, раз у вас в будущем денег фактически нет, так и здесь их считать не нужно? Вполне можно было ограничиться кафешкой попроще! Или ночным клубом, в конце концов!

Помолодевший Аркадий никак не ожидал, что сказанное подействует на собеседника, как вид использованного презерватива на старую деву:

– Вы ещё ночной клуб «Беглая лошадь» предложите! Вот что, Аркадий Ильич… Никаких кафешек в вашем городе! Ни-ка-ких! – перестав крутить усы, псевдо-психотерапевт почти прокричал: – Там пиротехнику запрещённую используют, холодные фейерверки!

– Ни хрена себе… Это катастрофа самолёта на вас так подействовала?

– К сожалению, авиакатастрофа – не единственный… катаклизм, обрушившийся на ваш город. Забегая вперёд, признаюсь, что разрыв континуума в пространстве и времени мы ликвидировали, но ваш город, словно воронка, ещё какое-то время будет притягивать катастрофы. Наподобие той, которую вы видели. Волны расходятся кругами, ваш город в эпицентре.

– Вам ещё не надоело меня пугать?

– Вспомните наш разговор в ту ночь, когда я после эрмикции разыскал вас ночью? – пропустив мимо ушей вопрос Фаревского, почти приказал, почёсывая чужую лысину, Клойтцер. – Кажется, мы сидели в том самом ночном клубе. Я в прошлое позвонил ещё.

– Да, что-то припоминаю! – закивал головой косметолог. – Как же, звонок в прошлое! Я тогда был в глубоком шоке. У меня не укладывалось… У меня вообще, наваждение воспоминаний. Словно с памяти сдёрнули накидку, и проступило столько всего!

– Сейчас не об этом речь. Там, в клубе, я ощутил раздвоение реальности. Вроде бы все двигались одинаково, делали одно и то же, но… в разной последовательности, с разной скоростью, интенсивностью, слегка раздваиваясь… Я рассказывал.

– Помню, помню! Так обычно бывает после первой бутылки! – попытался пошутить москвич, но усы псевдо-Ворзонина тотчас ощетинились, и собеседник вынужден был прикусить язык.

– Отнюдь! Это зависит от континуума! – горячо «выдал», словно раскалённую заготовку из печи, Ворзонин. – Как выпадет карта в прошлом, так и сложится реальность. На днях я побывал в этом клубе, кстати. Кто-то поставил точку! Прикидываете? Никакой раздвоенности, представляете? Я очень опасаюсь, как бы чего не произошло уже в ближайшее время. Поэтому, обходите стороной…

– Почему это наблюдается лишь в «Беглой лошади»?

– Не только там, не сомневайтесь, – «успокоил» косметолога Ворзонин. – Нечто подобное наблюдалось в разбившемся «Боинге». Кстати, с вашей нынешней физиономией в одной из ролей. Вы-то появлялись в нём, то вдруг исчезали. Здесь поработал ваш сын Савелий, поскольку я не успевал. Он убедил лететь настоящего Фаревского не роковым рейсом, а днём раньше. Кстати, настоящий москвич… – психотерапевт неожиданно улыбнулся, задрал голову вверх и кому-то помахал рукой. – Он сейчас завис над нашим столом и, слушая разговор, обалдевает!

– Да, помню, он что-то говорил на путях перед катастрофой, – закивал мнимый косметолог, окинув взглядом зеркальный потолок. – Зачем это было делать?

– Чтобы тело осталось в целости и сохранности, неужели непонятно? А поскольку делалось это «по-живому», по уже свершившемуся факту, то и пребывание Фаревского в самолёте получилось виртуальным, нечётким.

– Знаком, то есть, предвестником катастрофы? – не удержался Изместьев. – Но этого никто не видел, не мог видеть! Ведь вас там не было!

– Как выяснилось, видела одна стюардесса. Он ей понравился. Если человек питает к объекту какие-то чувства, то может видеть сквозь завесу времени. Это, кстати, критерий истинности чувств.

– Ах, какая патетика! – закатил к потолку чужие глаза Аркадий.

– Ещё я советую вам распрощаться с прежним именем раз и навсегда. Метаморфозу, произошедшую с вами, затеял я. Конкретно – ведущий эрмикт-коатер Института Времени, научный руководитель проекта «Маркиз» Карл Клойтцер. Настало время назвать вещи своими именами. Час пробил.

– Погодите, что-то припоминаю! – наморщил Изместьев молодой лоб. – Кажется, появление на свет гения, рождённого проституткой. Или что-то в этом роде? Всё, как в тумане, словно с большого бодуна. Но кое-что уже проступает!

– Проститутка, кстати, должна родить не гения, а его отца. По-другому не выходит. По вине человека, в облике которого я сейчас сижу рядом с вами, реализация проекта едва не провалилась. Между тем моим визитом и сегодняшним днём в будущем «промелькнуло» почти двадцать пять лет. Сами понимаете, я стал значительно старше, и обладаю совершенно другой информацией. В облике этого Самоделкина мне будет проще подготовить его клинику к выполнению проекта. К тому же его методика нейролингвистического программирования, когда пациент находится в эрмикт-сфере… даёт фантастические результаты! Наши учёные были вынуждены это признать. Методики случайно наложились одна на другую…

Роль сыграла роковая случайность. Получилось нечто запредельное! Для обычной человеческой психики, я имею в виду.

– А причём тут я?! – с недоумением и, как показалось Клойтцеру, с обидой воскликнул «гость из Москвы». – Кстати, могу я узнать, где пробыл всё это время?

– Что ж! – устало усмехнулся «психотерапевт». – Вы заслужили это право – знать правду. После авиакатастрофы, когда матрицы перезагрузились, память должна восстановиться полностью. Хотя и не сразу. Как вы, наверное, помните, вначале эти проекты никак не пересекались. Благополучно существуя порознь.

– Какие проекты? – недоумённо икнул «москвич».

– С одной стороны, вы страстно хотел попасть в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год, чтобы исправить ошибку, допущенную в юности, сойтись с Жанной Аленевской и в конечном итоге жениться на ней. Павел Ворзонин, наоборот, хотел вернуть вас в лоно семьи. Чтобы вы забыли Жанну, он решил «заложить» в вашу подкорку её негативный образ. Ну, что она – воровка и стяжательница, меркантильная фифа, желавшая вас убить в прошлом. И, наконец, я имею в виду наш «Маркиз» с проституткой и рождением гения.

– Подождите! – псевдокосметолог замотал головой. – Зачем это ему? Павлу!

– Насколько я разобрался в ситуации, он давно и безнадёжно влюблён в Ольгу, вашу супругу. Им руководило огромное желание угодить ей. Каким-то неведомым образом он понял, что ей плохо. Очень благородный порыв, признаюсь! Ваше увлечение Жанет ни для кого секретом не было. Как спровоцировать ваше разочарование в ней? Вернее, в её прошлом? Правильно, вложить вам в подкорку преступление, характеризующее её резко с отрицательной стороны!

– Сволочь! – попытался изобразить злобу на чужом лице Изместьев. – Его уничтожить мало! Одноклассник, называется!

– Положа руку на сердце, признаемся, что он в данном желании не большая сволочь, чем… вы. Вспомните, на что вы подписались, прыгая вниз головой? Вы фактически приговорили семью – свою, заметьте, не чужую! Савелия вы этим поступком стёрли из действительности вообще!.. Поэтому как раз в данном желании я Ворзонина понимаю. Он руководствовался высшими соображениями…

Визит в эпоху ренессанса

Клойтцер замолчал, видя направляющегося к ним официанта. Листая предложенное меню, он не переставал теребить усы.

– Не знаю, как вы, Аркадий Ильич, – бросил короткий взгляд на притихшего «коллегу», – а лично я здорово проголодался. Что закажем?

– На что хватит денег, – Изместьев пошевелил чужими бровями.

– Ну и скряги же эти москвичи! – подмигнул «психотерапевт» безучастно застывшему рядом со столиком официанту. – Будьте добры, солянку по-испански, тушёное мясное ассорти, картофель не забудьте нафаршировать зелёным луком и… бутылку шампанского, пожалуйста.

Потоптавшись, официант неожиданно предложил:

– А на десерт я рекомендую вам наше эксклюзивное блюдо с интригующим названием «Призрак». Так сказать, «Призрак» на десерт.

Клойтцер поперхнулся, ослабил узел галстука:

– Нет уж! Призраков мы и без десертов наелись. Спасибо.

Когда удивлённый официант удалился, рассказчик продолжил:

– Итак, три проекта пересеклись самым непредвиденным образом. Эх, если бы не ваше горячее желание навсегда «улететь» в прошлое! Если бы не диабет, который мы в будущем недооценили! Если бы не сеанс Ворзонина! Видите, сколько «если бы»! Именно благодаря этим «если бы»… Именно! Всё смешалось в доме Облонских.

– Ничего не понимаю. Нельзя ли поподробней?

– Разумеется, можно, – подмигнул Клойтцер глазом Ворзонина. – Пока они ещё не подошли, мы можем непринуждённо болтать обо всём.

– Кто это – они?

– Ваш сын Савелий с истинным Ворзониным. Но надо всё по порядку, – проглотил слюну Клойтцер. – Не торопите меня! Итак, я улетел из вашего времени в полной уверенности, что вы прыгнете, эрмикт-бластеры переместят вас куда надо… Я был наивным и глупым, верил людям! Это преступление?

– Кончайте голову пеплом посыпать!

– Я фактически сорвал «Маркиз», поверив этому Ворзонину! Он нас обвёл вокруг пальца! И меня, и вас. Вы прыгнули, не подозревая, что у вас в подкорке его сверх-задача относительно Аленевской.

– Но… Когда он успел?! – округлил глаза москвича Изместьев. – Мы с ним перед «полётом» почти не пересекались!

– Вот именно, почти! Разве вы не обращались к нему, чтобы он поработал с проституткой относительно её желания сделать аборт? Именно тогда он вас и выключил, и провёл сеанс, фактически запрограммировал. Не зная ничего о вашем полёте в прошлое! С этой программой вы и прыгнули!

Не сказав ни слова, Изместьев уронил чужую голову на чужие руки.

– Вот гад! Кто ему разрешил? Кто позволил?! То-то я думал, отчего у меня голову кружит… Ну, когда выходил из его клиники!

Клойтцер-Ворзонин с улыбкой похлопал Фаревского-Изместьева по плечу и продолжил.

– Мы ничего не знали о его замыслах, а он – не знал о наших. К тому же, вернувшись к себе в две тысячи сорок девятый год, я был практически арестован и отстранён от проекта, так как ничего не получилось. Проститутка сделала аборт по наущению психотерапевта. Гений, вернее, его отец, не родился! Был завален проект, на подготовку которого ушли десятилетия! Слава богу, я успел ввести в память эрмикт-бластеров дату вашего отлёта, то есть «on», а финиш – «off» – не успел. Рискуя жизнью, я вас спас!

– Если я всё понял правильно, то с одинаковым успехом мог улететь как в эпоху Ренессанса, так и в мрачное средневековье? Мог умереть от сифилиса, туберкулёза или проказы? Вы меня выкинули на фиг! – «косметолог Фаревский» начал усиленно мозолить виски указательными пальцами. Потом ухмыльнулся и подмигнул собеседнику: – А что, слетать в эпоху Возрождения я не против. Когда творили Петрарка, Боккаччо, Макиавелли…

– Петрарка, Возрождение… Какие слова! – передразнил косметолога психотерапевт. – Откуда нам было знать точные даты клинических смертей в средние века?! Разве тогда были успешные реанимации? Что за глупости иногда приходится слышать из уст докторов со стажем! В память бластера введены относительно близкие даты. Введя дату «on», я был уверен, что бластер «привяжет» вас к какому-нибудь телу с удачной последующей реанимацией. Это – дело автоматики, она не выбросит просто так в эрмикт-пространство. Я должен был вас спасти, иначе бы вы просто разбились! Клиническую смерть роженицы Акулины Доскиной компьютер бластера выбрал автоматически!

– Спасибо, Карл Клойтцерович! – «Фаревский» встал и картинно поклонился чуть не до паркетного пола. – Я в вечном долгу перед вами и господином Ворзониным!

– К чему сия помпезность? В том, что Ворзонин нам напакостил, – не обращая никакого внимания на поклон, продолжил пришелец, – и вы виноваты. Именно вы «пристегнули» психотерапевта к проекту.

– Но у нас без Павла ничего бы не получилось! – вставил Фаревский-Изместьев, присаживаясь обратно на стул.

– И так ничего не получилось! – отмахнулся от него Клойтцер. – Проститутка с Ворзониным обманули всех! Накололи! Как котят! Вы думаете, он с ней психотерапевтически поработал? Он ей шепнул: убеди этих идиотов, что решила рожать, я тебе за это бабки отстегну. А когда они исчезнут, помогу сделать аборт. Чуть позже. И помог, кстати! А это было дело всей моей жизни! Я готовился очень серьёзно! Но смог вернуться к проекту лишь через двадцать пять лет. И то – вынужденно.

– Почему – вынужденно? – нервно переспросил «москвич». – Почему не добровольно?

– Потому что начался планетарный коллапс. Человечество могло погибнуть из-за наших… легкомысленных авантюр. Из-за этой… цепочки недоразумений! Кто бы мог предположить?!

В этот момент официант принёс заказ и принялся расставлять блюда на столике. Разведя руками, Изместьев заметил:

– Не думал, что в будущем станет традицией обжорство!

Потеря кривизны

– Если коллапс не принимать во внимание, то жизнь в наше время, – не без гордости констатировал Клойтцер, – вообще, приобрела иное качество. Её ценность повысилась. Благодаря эрмикции продолжительность жизни перестала быть актуальностью. Многие просто устают жить, а самых выдающихся просят пожить ещё…

– Просят?! – замотал головой, словно пытаясь сбросить сонливость, «косметолог». – Или мне послышалось?! А сколько вы живёте?

– Пока не надоест, – бесхитростно ответил собеседник. – Теория относительности в том виде, в котором её оставил вам Эйнштейн, нас уже не удовлетворяла. Она выведена исключительно для материальной составляющей. Эрмикт-перемещения имеют крайние точки – «on» и «off», они безотносительны друг к другу. Они моделируются на компьютере. Но мы отвлеклись. Короче, когда я был восстановлен в должности руководителя проекта, все данные о вас были утеряны. Напрочь! Двадцать пять лет о вас не вспоминали, понимаете? А тут – забушевал коллапс, планетарная катастрофа набирала обороты. Почти все компьютеры планеты зависли… Я лишь помнил год, в который ваш эрмикт должен был переместиться – тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый. Вернее, в новогоднюю ночь на тысяча девятьсот восемьдесят пятый…

– Интересно, а что в это время происходило со мной? – заёрзал Изместьев в костюме Фаревского. – Я улетел или нет? Кто руководил полётом?

– Наши технологии к две тысячи семьдесят четвёртому году значительно продвинулись, – Клойтцер-Ворзонин замахал руками, чтобы его не прерывали. – Применительно к вашему времени сообщу, что для эрмикции теперь не требуется клиническая смерть. Мы можем «извлечь» эрмикт и во время глубокого сна. Благодаря открытиям наших учёных появилась возможность предотвращать некоторые из смертей. Если «вклиниться в процесс» накануне.

– Почему бы не предотвратить все смерти?! Это в вашей власти!

– Полный абсурд! – опустив глаза, невозмутимо констатировал Клойтцер. – Если люди перестанут умирать в вашем времени, население планеты очень скоро превысит её возможности, и так, заметьте, находящиеся на пределе. Человечество себя не прокормит. К тому же увеличение средней продолжительности жизни даже на пять лет приведёт к финансовому коллапсу, неконтролируемой инфляции, социальным эксцессам и так далее. Вы со всем этим и так справиться не можете. Извините, но вы не готовы, Аркадий Ильич. Мы предотвращаем некоторые из смертей. Если гибнет, скажем, значимая для будущего фигура или потенциально значимая.

– Что значит – потенциально значимая?

– Если сама по себе она никакой ценности не представляет, но её сын или дочь, ещё не зачатые, смогут продвинуть науку.

– Например, та самая проститутка? – догадался Изместьев.

– Точно! Есть ещё потенциально критические фигуры. Например, ваш случай. Он грозил планетарным коллапсом. Уже начавшимся и устроенным, кстати, не без нашей помощи, чего уж там скрывать! Хотя главный виновник однозначно – Ворзонин. Но – обо всём по порядку. Цепная планетарная реакция распространялась, словно круги по воде. Три витка спирали времени начали терять кривизну… Только представь себе! Исчезли ключевые политические фигуры, целые страны были стёрты с лица земли, начались пожары на газо- и нефтепроводах, прогремело несколько ядерных взрывов. Началось таяние льдов, наводнения, землетрясения и ураганы. Возникла угроза смещения земной орбиты!

– Апокалипсис?! – округлил глаза Изместьев. – С ума сойти можно. Конец света! И всё из-за меня!

– Некоторые верующие, кстати, так и решили, – согласился «психотерапевт», не без удовольствия принюхиваясь к принесённому мясу. – Я имею в виду апокалипсис. Это проще всего – сказать, боги прогневались, что это – расплата за грехи. Но мы не для того совершали открытия, чтобы в критической ситуации по-страусиному прятать голову в песок. Нарушение пространственно-временного континуума диагностировать несложно, но понять конкретную причину, найти, выявить её в недрах мироздания, когда всё вокруг взрывается-рушится, немыслимо, фантастически трудно. Если к тому же принять во внимание, что про замыслы Ворзонина мы тогда – ни слухом, ни духом, то станет понятно, насколько близко мы оказались к катастрофе.

– Нельзя ли расшифровать для убогих и недалёких, – краснея, выдавил из себя Фаревский-Изместьев. – Что есть такое этот континуум? Вернее, его нарушение.

– Постараюсь быть предельно кратким, – улыбнувшись совсем не по-ворзонински, начал разжёвывать пришелец. – Из причины вытекает следствие, не так ли? Причина всегда ему предшествует. Следствие становится причиной для другого следствия. Эта цепочка на уровне глобального развития никогда не прерывается. А теперь представьте, что следствие свершилось, закрепилось в пространстве материально – то есть, наступили какие-то необратимые изменения. И вдруг причину, его вызвавшую, выбивают из цепи. Коллапс случается, если причинно-следственную связь оборвать на любом из этапов. Чем более ранний этап, тем опасней.

– Да-да! – закивал доктор из столицы. – Мне это напоминает рост раковой опухоли. Чем более на ранней стадии канцероген подействует на клетку, тем более злокачественные последствия: быстрее рост опухоли и более ранние метастазы…

– Без метафор и сравнений вам, похоже, не судьба… – посетовал пришелец, протирая салфеткой приборы. – Один человек, даже группа людей может исчезнуть бесследно. Но как быть с творением их рук? С принятыми решениями? Например, с построенными домами, нефте- и газопроводами, ядерными реакторами? Ну, и так далее.

– Да, да! Ты говорил, – продолжая кивать, «косметолог» приступил к трапезе. – Химическую реакцию повернуть вспять невозможно. Из варёного яйца цыплёнок не вылупится.

Клойтцер с улыбкой взялся было за принесённую бутылку, потом о чём-то задумался. Сдирая фольгу, поинтересовался у собеседника:

– Вам это что-нибудь напоминает?

– Что? – «Фаревский» поднял брови, улыбнулся. – Бутылка как бутылка, ничего особенного. Советское полусладкое. Его обычно пьют под Новый год. За что будем пить мы?

– За новую жизнь и новые успехи! – продекламировал пришелец, разливая шипучую жидкость по фужерам.

Они чокнулись, выпили, затем Клойтцер продолжил:

– Дальнейшие нарушения множатся в геометрической прогрессии. Вспомните Бредбери: в прошлом даже бабочку нельзя убивать, а если сбросить в пропасть будущего студента мединститута, который впоследствии за годы работы на «скорой» спасёт хотя бы десяток жизней? Реанимированные и вылеченные вами больные потом жили и меняли мир, некоторые – производили потомство. Это потомство могло работать на ответственных должностях. Например, быть главнокомандующими, космонавтами, пилотами, руководителями проектов… А теперь представьте, что в одночасье все они и результаты их предыдущей деятельности вдруг… всё исчезнет! Только представьте! Главное коварство катастрофы в том, что ты не знаешь, когда она тебя настигнет. Идёт цепная реакция!

– Выходит, я вообще не имел права на такой поступок! – поёжился Изместьев в теле Фаревского. – Но кто тогда спасёт моих будущих больных?

– За будущих больных беспокоиться не стоит. Вот за тех, кого вы уже спасли… За них предстояло поставить свечки. Вы правы, сейчас я бы вас ни за какие коврижки в прошлое не отправил. Тогда же я недооценил последствий, стремясь выполнить миссию любой ценой и скорей улететь к себе. Смалодушничал, признаться. За что и поплатился.

– Стоп, машины! – чудом уцелевший в авиакатастрофе «косметолог» постучал вилкой по графину. – Даже если всё так… Если я вдруг исчез… Скажем, не вышел на работу… Вместо меня больных спасать поедет другой доктор! Что-то не то вы выводите, Карл Клойтцерович!

Пришелец сжал пальцами переносицу и зажмурился. Когда через минуту вновь взглянул на доктора, в его глазах стояли слёзы.

Грустная усмешка времени

– Простите, мне очень жаль, что я вас, такого неподготовленного, – Клойтцер вздохнул, – отправил путешествовать во времени. Теперь вижу, как рисковал. То, что вы сейчас сказали, глупость сродни той, что пишут ваши фантасты. Я имею в виду прохождение материи сквозь время.

Клойтцер поднялся из-за столика, прошёлся к эстраде, на которой в свете прожекторов прыгали девушки варьете. Вернувшись за столик, взял графин с клюквенным морсом и начал рассматривать его на просвет.

– Вместо вас на работу ваш коллега может выйти лишь в одном случае. Если бы вы этот предстоящий отрезок времени ещё не прожили. То есть, если речь идёт о «предстоящем будущем», – пришелец звонко щёлкнул пальцами перед самым носом доктора. – Постарайтесь понять! Вы уже, я подчёркиваю, реанимировали этих больных. А теперь представьте, что вас вдруг, как листок из дневника, где стоит жирная двойка, нагло выдирают из времени. Вместе с вами и больных. Лекарство, вами назначенное, вдруг исчезает из их крови. И ничего нельзя предотвратить. Вместо вас больных никто не вылечит, так как это ВАШЕ место, но вас на нём НЕТ! В далёком тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году одна реальность вдруг разрывает другую. Вас сталкивают в ущелье, проще простого! Трещина проходит по времени, и её не заштопать, не законопатить, так как механизм запущен из будущего. Остановить эту жуть можно только из будущего. Если бы мы вас не отыскали на лыжной прогулке, человечество бы погибло.

Почему я с чистой совестью превратил вас в косметолога? Не беспокоясь, так сказать, за будущих больных, вами пока не реанимированных? Потому что вы этот отрезок жизни ещё не прожили! Вместо вас их спасёт кто-нибудь другой. Это просто понять, а вот в две тысячи семьдесят четвёртом понять, что планетарный коллапс вызван именно вашей пропажей, было… архи-сложно. Хотя исчезновение из реальности доктора-реаниматолога прописано в учебниках по эрмиктологии. Но в критической ситуации до этого додуматься практически невозможно! Есть такая теория однократности бытия, её откроют в середине двадцать первого века. Невозможно вернуться из будущего, стать снова собой и жить по-другому. Нарушится континуум, поэтому то, что хотели затеять вы с новогодней ночью тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, в принципе неосуществимо. Поэтому и «Маркиз» мы применяем крайне осторожно. Вводим в историю, уже прожитую, нового человека. Здесь необходимо учесть тысячи нюансов, прописать поведение, предусмотреть всё, подчёркиваю, все возможные последствия. Ничего ещё не ясно… Всё как в тумане! Однако проект запущен, да поможет нам Бог!

– Неужели даже такая теория есть?! – округил Изместьев глаза.

– Есть, но, отправляя вас в прошлое, я про неё не знал. Мы в Институте Времени провели несколько бессонных ночей, прежде чем сфокусировать причинно-временной промежуток до восьмидесятых годов прошлого столетия. Когда установили время, тогда и вспомнили про мою эрмикцию, и про ваш случай. Но – откуда отталкиваться? Начавшийся коллапс уничтожил все следы. Как подступиться?

– Понимаю, вам не позавидуешь в той ситуации! – сочувственно заметил доктор. – Самое время отчаяться.

– Были единичные случаи, я бы сказал, попытки… Люди накладывали на себя руки. Но, с другой стороны, не являлось ли обрушившееся на нас… своеобразным экзаменом на живучесть, непоколебимость системы? Грош цена всем нашим открытиям и достижениям, если бы они не помогли нам в критический момент! Я помнил, что вы хотели эрмицировать в себя самого в новогоднюю ночь с восемьдесят четвёртого на восемьдесят пятый год. Туда я и направился. Тот самый Дед Мороз в очках, появившийся за пять минут до наступления Нового года… Я не учёл, что у меня запотеют очки! Если бы я вас увидел сразу, может, не случилось бы этого попадания. Я имею в виду, пробкой.

– Так это был ты?! – как ни старался доктор, не смог удержать отвисшую чужую челюсть. – Это тебе очки разбили?! Пробкой от шампанского! Случайно получилось…

– Случайно?! Да неужели! – заметно оживился Клойтцер. – Пробка попала не вам в глаз, а мне в очки. Не куда-то, а в очки! Это означало, что реальность изменена, что сверхзадача, вложенная вам в подкорку коварным Самоделкиным, меняет мир, деформирует его. Перед нами разыгрывался фарс! Не в глаз, а в очки! Понимаете? Вспомните фокусы с коровой, когда жили в Кормилицах и были Акулиной Доскиной! То она пропала, то, как потом оказалось, муж-пьяница её зарезал на мясо. На самом деле это и была вариабельность бытия, предвестники вашей призрачной метаморфозы. Акулина Доскина с мужским эго внутри – очень нестойкий вариант, согласитесь. Тот, кто управляет временем, кого мы пока не знаем, он как бы пробовал различные варианты, пытаясь пристроить, укрепить вас во временной нише. Но, видимо, не получилось, один за другим вылезали наружу неразрешимые противоречия и несоответствия. Потом, как вы помните, стало ещё хуже. Но тогда я об этом не догадывался. Всё вышло глупо с очками! Как-то говорил вам, что время может мстить за вмешательство… Так вот, оно может и насмехаться. Например, пробка в очки – его грустная усмешка, его сарказм.

– Я тебя искал потом.

– Это я сейчас понимаю и могу объяснить до мелочей. Жанна изменилась строго по сценарию Самоделкина. Можете воспринимать её в том времени как воплощение его замыслов. И ваш травмированный палец, и полетевшая мне в очки пробка… Она стояла на страже целостности вашей семьи! Будущей семьи! Не давая тебе её разрушить. Пусть ценой разрушения мира. Такая вот глупость. А я был, если можно так выразиться, как котёнок слепой, ничего не мог объяснить. Получалось, что прилетел зря. Бутылка выстрелила в лицо человеку, которого быть в тот момент там не должно… Таких совпадений не бывает, неспроста всё это! Мне словно показали на дверь.

– У меня сейчас башка вспухнет, всё так запутано!

– Так как мне разбили запотевшие очки, – продолжал Клойтцер, стараясь не потерять нить «повествования», – то вас-призрака, витавшего над головами, я увидел лишь на мгновенье. И понял одно, что ошибся со временем! Что опоздал! В смысле, не туда прилетел. Без очков я вам был не помощник. Пришлось возвращаться назад.

– Не солоно хлебавши, – умудрился вставить Изместьев.

– Мне было не до шуток. Раз пробка пролетела мимо, значит, реальность грубо изменена. Всё не так просто, кто-то вмешался. Задача многократно усложнялась. А коллапс в будущем бушевал… Казалось, планета начала сжиматься, чтобы потом окончательно взорваться. Больше ошибок быть не должно, так мы решили. Надо было действовать наверняка. Тогда и закралась мысль, что вы улетели не туда. Более того, мы не были уверены, что вы вообще улетели. К тому времени мы могли эрмицировать в спящую особь…

– Ну и выраженьица у вас! Имеется в виду, хоть в кого: в лошадь, в зяблика? Или в паучка, что в подъезде под электросчётчиком в свой «интернет» доверчивых мух заманивает?

– Весьма остроумно, но я выбрал Кристину. Я должен был быстро удостовериться, что вы прыгнули в нужное время в нужном месте. А в кого мне было внедряться в ту ночь? – слегка покраснев, признался новоявленный Ворзонин. – Её матушка, наверное, до сих пор вспоминает это как кошмарный сон. Быть девушкой – это, скажу я вам…

– Вы это мне говорите?! – насупившись, заметил москвич-косметолог. – В прошлом Акулине Доскиной? Я и обидеться могу!

– Ах, да, забыл, извините. Здесь вы меня даже перещеголяли!.. Так вот, примчался я на то место, где вы должны были прыгать, но перепутал дома, и едва не сделал очередную ошибку. Вы выпрыгнули из соседнего дома. Бластеры сработали. Удостоверившись, я с чистой совестью мог возвращаться.

– Это что же получается, я сам накликал собственную смерть? Дикость какая! Не пойму никак, почему реальность в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году вдруг начала развиваться по-другому? В моей голове – ещё можно понять. Но коллапс не должен из-за этого пойти! Я был сторонним наблюдателем, не более того. Я был призраком!

– Тот факт, что вы стали призраком, и означал, что связь времён нарушилась. А механизм разрушения вы запустили ещё будучи Акулиной. Сами того не ведая, вы носили в подкорке этот механизм! Раз вас столкнули в пропасть, то в две тысячи восьмом году вы жить не можете. Эта вновь возникшая цепочка сработала, переведя из материального состояния в призрачное. Но и совсем пропасть вы не должны были, так как сами эту цепочку реакций и запустили! В этом и заключается ноу-хау Ворзонина, о котором он сам – ни сном ни духом. Одно дело, когда в прошлое попадает обыкновенная личность, и совсем другое – с имплантированной в подкорку сверхзадачей! Подобный результат никто не мог предвидеть, никто никогда в мировой истории таких опытов не проводил! Да и в нашем случае одно на другое наложилось случайно. Поймите: слу-чай-но! Гениальное из открытий! Кстати, именно за это на Самоделкина я обиды не держу. Он не мог предвидеть последствий, а хотел всего лишь напугать вас, приструнить. Вы прозреете, одумаетесь и поймёте, какая гадина эта Аленевская… И вернётесь в семью. О том, что вы улетаете, он не догадывался. Но вы улетели, в этом всё дело. И заложенное им получило совершенно иное развитие.

– Да кто ему позволил?!

– Не отвлекайтесь!.. Итак, возвратившись тогда к себе, в две тысячи семьдесят четвёртый, я понял, что ничего не изменилось. Цепная реакция грозила стать неуправляемой. У нас оставалось слишком мало времени. Самое страшное – я рисковал реально погибнуть в этом самом будущем.

– Каким это образом?

– Например, мог «прилететь» в место землетрясения, ядерного взрыва, или в магнитное поле бластера могла попасть молния… Ладно!.. Затем следовало убедиться, что никто не вмешался в сам процесс. Когда мы поняли, что Ворзонин помог проститутке сделать аборт, то резонно усомнились в его чистоплотности вообще. И решили его проверить. Он занимался таким непотребством, скажу я вам! Мне сейчас стыдно находиться в его оболочке из-за этого. Не хочу вспоминать!

– Лично мне ничего пока не понятно. Колитесь до конца.

– Да ну его! – психотерапевт из будущего махнул рукой. – Мне в его оболочке ещё жить да жить, пожалейте моё самолюбие. Так вот, про Акулину Доскину я не мог знать, но тут нам повезло, если такая формулировка применима к смерти вашего сына.

– О чём ты? – «косметолог» перестал жевать. – Что с Савелием?

– Не огорчайтесь раньше времени, – промокнул вспотевшую лысину носовым платком Клойтцер. – Он скончался от передозировки. Но только таким путём вас можно было найти в мире призраков. Этот феномен я тоже объяснить не могу, но Савелий вас отыскал… в призрачном мире бушующем. Наверное, сказалось родство душ. Короче, своим спасением и вы, и мы все обязаны ему, его жертве. Он сознательно превысил дозу… А мы отыскали в будущем его медицинскую карту. Я понял, что это ваш сын и запрограммировал бластеры на точную дату. Так мы с ним встретились в эрмикт-пространстве России. Ваш близкий человек, которого вы «списали» подчистую, спас не только вас, но и…

– Боже мой! – «косметолог» вскинул вверх руки. – Мальчик мой, Савушка! Разве мог я предполагать?! Догадываться!

– Я повторяю, погодите отчаиваться! – одёрнул Изместьева псевдо-Ворзонин. – Слушайте дальше. Каких нечеловеческих трудов нам стоило понять сию простую истину! Чтобы перечеркнуть все предыдущие варианты развития событий, надо вклиниться накануне, на этапе перед вашим падением в пропасть. Вот оно что! – рассказчик потянулся к кувшину с клюквенным морсом. – Вы умерли в той реальности, и эту трагедию пока, на тот момент, никто не переписал. Вы разбились на лыжной прогулке. Отчасти потому, что Самоделкин думал, что это будет виртуальная смерть, считал – вы напугаетесь, и не более. Ну, там, прозреете, сделаете выводы… Мы появились в зимнем лесу, в далёком январе тысяча девятьсот восемьдесят пятого, за несколько минут до вашей гибели, как бы перечёркивая её, пусть и свершившуюся. Мы вклинились, понимаете? Опоздай мы, и изменённая реальность января восемьдесят пятого, как раковая опухоль, продолжала бы логически развиваться, и обрубки в предыдущем варианте были бы настоящими продажными сволочами! Мы аннулировали предыдущие варианты, оставив вас жить! Тем самым предотвратив гибель планеты.

Траектория в виде петли

– Боже, через что я прошёл! В это невозможно поверить! Может, хорошо, что этого не помню?

– А потом, когда вы, будучи десятиклассником, остались жить, у нас появилось время. Всё в будущем восстановилось вмиг. Благодаря новейшим технологиям второй половины двадцать первого века мы вытянули вашу петлю.

– Какую ещё петлю? – тряхнул головой косметолог.

– Траектория вашего путешествия в прошлое напоминает петлю. Наша задача состояла в том, чтобы привязать обратный путь к старту, к вашему прыжку. Чтобы бластеры «узнали» вас, необходима была та самая катастрофа автобуса в таджикских горах. Случай с мальчиком, побывавшем в состоянии клинической смерти, описан в учебниках. Это парадокс, но воспитательница осталась жива. Уцелела за камнем, всем рассказала про «воскрешение» Кохабера. Она всё видела, кроме самой эрмикции, естественно.

– Эта толстая?! Ракетница?! Не может быть!

– Удивительно, но факт! Иначе как бы мы узнали про тот случай, зачем бы так спешили в таджикские горы?.. После этого всё было делом техники. Я петлю имею в виду. И вы никуда бы уже не делись, технология отработана. Бластеры не выпустили бы. Подготовить надувную подушку внизу и состыковать временные параметры – не сложно. Секунда в секунду. Путешествия в прошлое просто не было! И всё тут!

– Здорово! – растроганно заметил Фаревский-Изместьев. – Спасибо вам!

– Я знаю, вы влюблены в Жанну, – улыбнулся пришелец в облике Павла и похлопал «коллегу» по предплечью. – И вы хотите начать новую жизнь. Я решил подарить вам такую возможность. Сейчас вы молоды, у вас красавицы жена и тёща. А с косметологией, своей юношеской мечтой, думаю, вы справитесь. Трёхкомнатная квартира в Москве – неплохой карт-бланш, по-моему. Завтра в десять, в Культурно-Деловом Центре начинается конференция, на которую вы, собственно, и приехали из Москвы. Вперёд и с песней! Текст доклада у вас на флэшке. Мы увидимся ещё не раз и не два.

– А где настоящий Фаревский? – задал доктор «неудобный» вопрос. – Его нет среди троих уцелевших. И откуда взялись вы? Вас не было у гаражей в три ночи.

– Среди живых Фаревского нет, поскольку он должен был разбиться в том самом самолёте, – пришелец вновь взял молодого косметолога за руку. – Вот эта самая кисть, оторванная по локтевой сустав, кровавая и обугленная, висела на ветках. Это я видел лично. Так что, здесь моя совесть абсолютно чиста. Фактически я вывел из-под удара его тело. Чтобы отдать вам. Чтобы не делать несчастными его жену и тёщу. Просто воспользовался ситуацией. А сам добровольно полетел на этом самолёте, поскольку знал время катастрофы и то, что эрмикт-бластеры запрограммированы с точностью до секунды. Рисковал страшно. Вы могли опоздать или москвич мог не найти этой точки, и тогда – полный аллес! Мне нужно было тело Ворзонина для дальнейшего продолжения миссии.

– Той самой? – встрепенулся молодой косметолог. – С проституткой? Вернее, её гениальным неродившимся ребёнком?

– Вы не поверите, но эта путана скоро снова будет беременна! И от того же самого человека. Я договорился, и на этот раз проколов быть не должно. Правда, вероятность рождения того, кого мы хотим, чуть поменьше, но я постараюсь довести её до девяносто девяти процентов. Каково нам стоило её уговорить, вы бы знали!

– А зачем вам тело Ворзонина?

– Он, сам того не ведая, навёл нас на мысль о виртуальной трансмикции. Сейчас, контролируя данную сферу, мы действительно можем творить чудеса. Если в прошлое попадает эрмикт, запрограммированный нейролингвистическим методом, он начинает его менять в соответствии с заложенной программой. Никакого личного участия от него не требуется. Он даже может не знать о своей сверхзадаче. У нас с вами всё вышло случайно. С помощью обычных электрошокеров мы вернули ваши с Аленевской психологические параметры «на круги своя». Проще говоря, перезагрузили ваши мозги. Кстати, роль перезагрузки сыграла и авиакатастрофа. Когда коллапс был предотвращён, я доложил свои соображения на эрмикт-конвенкции, и наши учёные ухватились за эту мысль. Надеюсь, общими усилиями произведём на свет гения с альфа-мозгом!

– А кто вселился в моё тело? – продолжал удовлетворять любопытство «косметолог». – Я его видел вчера. Вернее, себя самого…

Четверо уцелевших

Клойтцер какое-то время смотрел на собеседника психотерапевтическим взглядом:

– Вы скоро увидите его. Думаю, сам догадаетесь. Обещайте, что не будете чинить ему никаких препятствий. Ведь вы не любите свою жену, а он в ней души не чает. Они будут счастливы, вот увидите!

– Вчера к нам прибился ещё какой-то здоровяк. Ну, там, на путях…

В этот момент что-то неуловимо изменилось в лице Ворзонина-Клойтцера, словно ему предстояло озвучить диагноз неизлечимому больному.

– И этого здоровяка вы сейчас увидите… Кстати, вот и они. Призывайте на помощь всё хладнокровие! – с этими словами психотерапевт вышел из-за стола, приветствуя подошедших мужчин.

Фаревский встать не смог, так как один из подошедших был он сам… в прошлом.

Второй был верзила-матерщинник Беня, появившийся в ночь авиакатастрофы на железнодорожных путях.

– И что это за люди? – прошептал «москвич».

Как ни странно, его услышали все, в том числе и подошедшие.

Ответил – Клойтцер:

– Уцелевшие в катастрофе, я бы так их назвал. В вашем облике – Павел Ворзонин, я вам только что говорил. А тот, кого вы не знаете… Это Савелий, ваш сын. Сложно будет только первое время. Но вам не привыкать быстро адаптироваться.

Надо признать, тело Изместьева не очень жаловало вниманием своего бывшего хозяина. Оно готово было мёртвой хваткой вцепиться в Клойтцера. Его глаза так и сверлили пришельца.

– Не надо меня гипнотизировать, Павел! – со спокойной улыбкой на лице произнёс тот. – Ваше новое тело не обладает этим даром. Он вместе с оболочкой перешёл ко мне. Скорее я вас загипнотизирую!

– Зато моё обладает нокаутирующим ударом и может украсить мою бывшую лысину смачной гематомой. Не пожалею кулаков, обещаю! – выдал бывший Ворзонин.

– Это действительно так? – обратился псевдо-Ворзонин к «косметологу». – Кому, как не вам знать об этом? Насчёт нокаутирующего удара.

– В молодости я боксировал слегка… – уклончиво отреагировал «москвич», которому упасть в обморок не давал лишь молодой организм. – Но сейчас от былой резкости мало что осталось. Брешет процентов на пятьдесят и даже больше!

– Ну, тогда я озвучу некоторые ваши странности. Например, любовь к пионерским песням… – Ворзонин-Клойтцер многозначительно подёргал себя за усы. – Эта щепоть растительности ещё помнит детские пальчики. Фотографии компрометирующие покажу… Припоминаете последний сеанс с Мариной Гачеговой? Мне продолжать?

– Так это были вы?! – брови новоявленного Аркадия Изместьева изогнулись скворечником, а на лбу выступили бисеринки пота. – Подобные превращения науке неизвестны… Нет, продолжать не нужно!

– Пока неизвестны, заметьте!.. Итак, господа, я предлагаю меня сначала выслушать, а уж потом пускать в ход кулаки, – уловив реакцию бывшего обладателя собственного тела, Клойтцер сел первым, приглашая жестом официанта. – Обращаться друг к другу предлагаю сразу же по новым наружным признакам. Поменять их не получится при всём желании. Это, подчёркиваю, навсегда!

– Но зачем вы это сделали, дядя Кло? – обратился к Пришельцу здоровяк.

– Затем, что ты без ума от девочки, похожей на бабочку-крапивницу, которая любит Бенедикта Лепесткова, в теле которого ты и находишься. Она влюблена в него по уши, разве не к этому ты стремился? Я проверял, Савёл, там любовь до гроба! Никаких виражей ни вправо, ни влево не предвидится. Бери ситуацию в свои руки и – попутного тебе ветра!

Услышав это, здоровяк покраснел и не нашёлся, что ответить.

– А ты, Павел, разве не мечтал последние годы оказаться на месте своего однокурсника Аркадия, чтобы тебя любила Ольга? Только честно!

Ворзонин в облике Изместьева почесал чужой затылок и уселся на стул.

– Так… Какого же чёрта вы кулаки на меня настраиваете вместо благодарности?! – почти прокричал пришелец. – Спасибо лучше сказали бы!.. Ладно, официант на подходе, заказывайте, что хотите, а мы с Константином пойдём.

С этими словами он почти силой вытащил «косметолога» из-за стола.

– С Савелием у вас ещё будет время поболтать, сейчас же должны готовиться к конференции. Флэшка, паспорт в дипломате, номер в гостинице «Урал», запомните, на улице Ленина…

У выхода из ресторана они тепло попрощались.

Фаревский отправился на конференцию. Пришелец какое-то время смотрел ему вслед. Потом вдруг покрутил правый ус и пробормотал:

– Только бы ты не вспомнил, дружище, что в две тысячи двадцать восьмом году рождённый проституткой сын должен будет встретиться с твоей дочерью! Жить двадцать лет с такой ответственностью на плечах – немыслимо! Ведь один раз я, кажется, проговорился. Тогда, помнится, я был на вязках и при коме… Эх, будь он неладен, этот диабет!

Сутенёр – скорее хобби

Если Савелия спросили бы, каким образом он оказался на осенней выставке «НЕФТЕГАЗ-2008», он почувствовал бы себя первоклассником на выпускных экзаменах в вузе. Просто внезапно включилось сознание, в поле зрения нарисовались погружные установки, мини-скважины, насосы…

Они стояли с Клойтцером, которого невозможно было отличить от психотерапевта Ворзонина, около витрины, на которой разложили порошковые ступени. С ними здоровались нефтяники, начинали разговор о добыче и дебитах скважин, но, не встретив в ответ привычного желания продолжать, тотчас ретировались.

– Не тушуйся, Бенедикт, – успокаивал непрофессионального нефтяника другой непрофессионал – психотерапевт. – Надо перетерпеть это, каких-то несколько недель. Потом станешь профи. Через пару недель я вмонтирую тебе в подкорку все необходимые знания. Пока ты в отпуске. Бери от ситуации самое главное – привыкай к новому имени-отчеству. Как там у тебя с Крапивницей?

– Всё отлично. Только по легенде я – сутенёр, насколько понимаю…

– Был сутенёром. Сейчас отойди от дел, продай бизнес кому-нибудь. Сутенёр – скорее хобби, нежели основной вид заработка. Не более того. Мы эту страницу вырвем, напишем новую. Кстати, настоящий Бенедикт был порядочной сволочью. Именно поэтому я решил не давать ему шансов.

– Выходит, самосуд, дядя Кло?

– Ты прав, но если его оставить, он погубит за свою жизнь несколько ни в чём не повинных жизней. Это доказано, он фактически серийный убийца. И Крапивницу он бы погубил, не останови я его.

– Значит, на этих руках кровь? – криво усмехнулся Савелий, рассматривая непривычные мясистые ладони.

– Пока на них ничего нет. Надеюсь, что и не будет… И хватит об этом! Не забывай, ты у нас нефтяник!

– Я в нефтедобыче… как электросварщик в балете. Хоть бы что-нибудь понимал! И нога почему-то болит… в щиколотке.

– Понимать ничего не надо. Есть у меня супер-технология, эксклюзивная… Ты просто станешь нефтяником. И всё. Ты помог в поисках отца. Более того, вместе с тобой мы спасли человечество, наше общее будущее. Как бы пафосно это ни звучало… Ты заслужил эту жизнь! Это счастье… А лодыжку ты сам здоровяку сломал… кирпичом. Разве не помнишь?

– Откуда вам всё известно? – удивился здоровяк. – Я имею в виду… Машу… Ну, Крапивницу. Откуда, дядя Кло? И про лодыжку. Об этом никто не знает! Мы дрались на стройке без свидетелей.

– Известно, но только мне, и больше никому на земле! – хладнокровно заключил Ворзонин-Кло. – Забудь раз и навсегда, расслабься, мы решили все, подчёркиваю, все твои проблемы. В том числе и самую интимную.

Услышав последние слова лысого, здоровяк неожиданно покраснел и закашлялся. Клойтцер невозмутимо постукал парня по спине и продолжил:

– Теперь твои данные… намного выше среднестатистических. Пользуйся! Никаких проблем в этой сфере. Осталось лишь сосредоточиться на работе. Я прилетел из такого времени, когда неведомых островков в человеческом сознании не осталось. Мы решили подарить тебе счастливую возможность быть вместе с любимым человеком. Жить полноценной, подчёркиваю, жизнью. Крапивница ждёт тебя. К тому же есть замечательная должность: входишь в Совет директоров крупной нефтяной компании.

– Ничего себе, метаморфоза! – Савелий в облике Бенедикта закачался на месте. – Кстати, дядя Кло, вы попросили… Ну, когда мы с вами летели за самолётом…

– Об этом полёте лучше никому не говорить! – перебил его Клойтцер-Ворзонин, переводя под руку к другому стенду. – У меня не было времени, чтобы стать одним из пассажиров самолёта. И ни к чему всё это. Крушение самолёта – прекрасная возможность разом провести серьёзную рекогносцировку. А годы, прожитые с Крапивницей, станут самыми счастливыми в твоей жизни. Если появятся вопросы, я всегда рядом. Да, ты должен поклясться мне кое в чём!

– Поклясться? – сморщил чужое лицо Савелий. – Дядя Кло, я никогда никому не… Впрочем, валяйте, раз пошла такая пьянка!

Привыкший к разным поговоркам, Клойтцер-Ворзонин пропустил сказанное Савелием мимо ушей.

– Ни под каким предлогом ты не должен пробовать наркоту! Пообещай мне! Впрочем, если нарушишь этот запрет, я отыщу тебя где угодно, и получишь страшную участь. Насколько я прозондировал обстановку, среди твоих коллег и друзей нет ни одного наркомана. А к старым связям прибегать не станешь. Общаться с отцом – пожалуйста. Правда, он в Москве. Матушка тебя похоронила, уж извини. В новой жизни у тебя родителей нет, детдомовский ты.

– Ох, уж эти старые связи! – Савелий вздохнул. – Они меня и в лицо-то не знают! У меня крыша едет, дядя Кло, понимаете?! – признался Савелий. – Там, в натопленной избе… Когда вы появились… Ну, на Кислотных Дачах…

– Просто помог тебе задвинуть раньше времени заслонку печи. У тебя бы ничего не получилось. У одного, я имею в виду. А потом мы спокойно наблюдали классическую картину «угорания». Ты хотел их уничтожить, как потенциальных убийц отца. А значит, и своих тоже! Но этот вариант не давал гарантии, что Аленевская не предпримет никаких попыток в будущем. И коллапс так невозможно было предотвратить. Ну, а с Костей Фаревским ты мне здорово помог. Один я не успевал и там, и здесь – в смысле, в обоих городах всё подготовить. Параллельно. Тебе понравилось лететь за самолётом? Открою небольшой секрет: наш разговор могли слышать пилоты. Мы уже сталкивались с подобным феноменом. Но это никого не интересует. Как и то, что один из пассажиров присутствовал на борту виртуально, будучи уже в это время в другом городе, ожидая на железнодорожных шпалах своей участи.

– Но Евгения, молодая жена Фаревского, по-моему, осталась в глубоком шоке. Так ничего и не поняла. Кажется, она всё слышала в джакузи. Кричала очень.

– А зачем ей понимать? Она получит своего мужа живым и невредимым. Правда, начинка у него будет немного другая. Но это не наши проблемы. Ты профессионально перепрограммировал Костю. Задача стояла – доставить тело в целости и сохранности к месту катастрофы. И справился с ней неплохо.

– Опять же, с вашей помощью, дядя Кло, – вставил Савелий. – Вернее, с помощью вашей методики. Поразительной!

– Подумаешь, пролетелись немного! Чай, не в первый раз!

Психотерапевт нажал на кнопку сигнализации и прислушался. Фары одной из множества иномарок на автостоянке перед выставочным центром несколько раз вспыхнули.

– Я тебе признаюсь, к этой методике имеет отношения сам Ворзонин. Мы в будущем тщательно проанализировали его записи и наткнулись на идею нарколептической трансмикции – внедрения эрмикта во время сна, – признался Клойтцер. – Да! В чём-то он, безусловно, гениален!

Они вышли на воздух, добрались до машины и, открыв дверцы, уселись каждый на своё место.

– Наверное, я никогда к этому не привыкну, – вздохнул Савелий, пристёгивая ремень безопасности. – Неужто наука сделала такой рывок?

– Сделала! – подмигнул Клойтцер, поворачивая ключ зажигания. – А с помощью гения, который, если нам повезёт, появится на свет через двадцать четыре года, мы покорим и пространство и время. Мы их подчиним себе! Кстати, именно в двадцать четвёртый год, в клинику, где наш гений должен появиться на свет, я и лечу через пару дней. А у тебя впереди, говоря языком вашего времени, головокружительная карьера. Вперёд, дружище!

Савелий ничего не ответил, уставившись в одну точку. Зрение здоровяка было несколько хуже, чем у него. Но он не особенно расстраивался из-за этого.

Страшный секрет Женюсика

Одно дело быть гостем столицы, и совсем другое – коренным москвичом. Походка, манеры, привычки, разговор, – всё другое.

Выходя из лифта, Фаревский столкнулся с худощавым негром и вздрогнул. Когда лифт уехал, пробормотал: «Нет, привыкать мне, как видно, ещё долго!»

Дверь ему открыла… Жанет.

– Костя! Костенька! – с этим криком тёща кинулась на шею. – Какая радость, счастье-то! Мы думали, что ты разбился! Ты так неожиданно улизнул, что Женька чуть следом за тобой не полетела! Она же места себе не находила! Скажи, вы поссорились, да?

– С чего ты взяла, Жанет? – он спохватился, но было поздно, имя вылетело, вызвав у тёщи недоумённую улыбку.

– Ну наконец-то, а то всё мама да мама! Это ж на западный манер, да? – недоумение тотчас слетело с её лица, уступив место искренней радости. – Ну и называй, я даже рада! Моложе себя чувствовать буду!

– Ты и так молода… Извини, – промямлил он, покрываясь краской почти до самых пяток. – Мама… Так, вырвалось.

– Всё нормально, проехали! Женьке надо срочно звонить. Вы накануне полёта как-то простились не по-человечески. Она жутко перепугалась. Узнав о катастрофе, даже в обморок упала. Меня срочно из Перми выцарапала! Только когда мы разглядели, что в списках пассажиров тебя нет, немного успокоились. А Женька, кстати, собралась уже к нам в город ехать, господи!

– Я полетел другим самолётом, мам… – обнимая свою бывшую одноклассницу, неуверенно произнёс доктор. – Мне повезло. Друзья летели на нём. А где, кстати, Женька?

– Как где? В Домодедово! – Жанет уже набирала номер дочери на сотовом. – Узнаёт, слушает, топчется, волнуется… А в её-то положении! Сам понимаешь!.. Ой!.. Женюсик, алло! Он вернулся, лети назад! Давай, одна нога там, другая здесь. Ждём!

– Женька в положении? – прошептал Константин, но тёща услышала.

Подошла, ткнула его локтем:

– Эт я, кажись, проболталась! Самый страшный её секрет выдала! – бывшая одноклассница на секунду приложила ладонь к губам. – Меня, чур, не закладывать! Задержка пять дней, я чувствую, это оно самое! Меня не проведёшь!

– Что ж, – расстёгивая пиджак, он прошёл на кухню. – Если родится дочь, назовём её Ксенией.

– Ксенией так Ксенией! – тёща пожала плечами. – Я не против.

Content

Алексей Васильевич Мальцев
Это не моя жизнь

Часть первая Свет прошлого

За день до катастрофы

Август как предчувствие

Чайник браги

Поворот, проходной двор, клиника

Знакомая «бумаженция»

Секс накануне перестройки

Русалка без дельфина

Крутой попкорн

Самородок

Откровение пришельца

Звонок в прошлое

Стукачка

Шанс, в принципе, есть…

Сегодня клёва не будет!

Куриная грудь без бронежилета

Просто взять и… умереть

Трутень и крапивница

Симптом перескока

Петарда в паху

Город – аквариум

Наркотик в биксе

Сон в майскую ночь

Поддержка с воздуха

Ниже уровня асфальта

Жёлтый снег за ярангой

Жернова тысячелетий

В будущее – с чистой совестью

Тот самый зародыш

Интуиция наркоты

Заложники Маркиза де Сада

Сгусток органики

Время и место

Хрупкая, но решительная

Сбегать за туманом и вернуться

Глоток сумасбродства

Утро новой жизни

Урок генетики

Творожный привкус ностальгии

Припадок Великого Октября

Распутица, прокол и Ободзинский

Жизнь за занавеской

Опёнок на пне

Молитва на болоте

Часть вторая Сумерки настоящего

За ЧАС до катастрофы

Атакующий стиль

Монолог старого валенка

Оттепель в его честь

Вербовка с Запада

Родственница с Камчатки

Выстрел внутри

Винчестер на грани

Не быть ему Моцартом!

Потеря опоры

Он – ничто

Подслушивающий

Максимализм плюс самолюбие

Знаки, медиумы, кошки…

Как там наш «Экзюпери»?

Люди и призраки

Вопросы без ответов

Чувствую, наследил…

Прерванный полёт

Глобальный облом

Достучаться до себя…

Как там, в Зазеркалье?

Перезагрузка компьютера

Призраки над Россией

Привычки невидимки

Ты украл моего мужа!

Шелест пионерских галстуков

Вход и выход

Поворот ключа

Я разожгу его любовь!

Часть третья Мрак будущего

Катастрофа

Раздвоение реальности

Визит в эпоху ренессанса

Потеря кривизны

Грустная усмешка времени

Траектория в виде петли

Четверо уцелевших

Сутенёр – скорее хобби

Страшный секрет Женюсика