Собраніе сочиненій В. Г. Тана. Томъ четвертый

Скитанія

ВСЕМІРНАЯ БИБЛІОТЕКА.

Собранія сочиненій знаменитыхъ русскихъ и иностранныхъ писателей.

* * *

Въ эту серію входятъ слѣдующія

собранія сочиненій:

А. С. Пушкина, подъ редакціей П. О. Морозова и В. В. Каллаша;

М. Ю. Лермонтова, подъ редакціей Арс. И. Введенскаго;

Н. В. Гоголя, подъ редакціей В. В. Каллаша;

И. А. Крылова, подъ редакціей В. В. Каллаша;

А. В. Кольцова, подъ редакціей Арс. И. Введенскаго;

A. Н. Островскаго, подъ редакціей М. И. Писарева;

Н. Г. Помяловскаго, съ біограф. очерк. Н. А. Благовѣщенскаго;

С. Т. Аксакова, подъ редакціей А. Горнфельда;

B. Г. Тана, подъ наблюденіемъ автора;

Г. А. Мачтета, съ критико-біографич. очеркомъ и портр. автора;

Ольги Шапиръ, подъ наблюденіемъ автора;

Н. Я. Соловьева, съ портретомъ автора;

А. А. Потѣхина, подъ наблюденіемъ автора;

C. В. Максимова, съ біограф. очеркомъ П. В. Быкова;

П. М. Невѣжина, подъ наблюденіемъ автора;

Георга Брандеса, съ предисловіемъ М. В. Лучицкой;

Элизы Оржешко, подъ редакціей С. С. Зелинскаго;

Чарльза Диккенса, со вступит. статьей Д. П. Сильчевскаго;

Гюи Де-Мопасана, съ критико-біографическ. очеркомъ З. А. Венгеровой;

Эдгара По, съ критико-біографическ. очеркомъ М. А. Энгельгардта;

Эмиля Зола, подъ редакц. и со вступ. статьями Ѳ. Д. Батюшкова и Е. В. Аничкова.

Очерки и разсказы

Гремитъ вереница

(Стихотвореніе)

Гремитъ вереница тяжелыхъ колесъ.

Вагоны бѣгутъ, что есть мочи,

Какъ будто хотятъ обогнать паровозъ

Подъ вѣющимъ пологомъ ночи.

Вагоны бѣгутъ, и скрипятъ, и дрожатъ.

Ихъ тонкія стѣнки трясутся,

Оконныя стекла не въ тактъ дребезжатъ,

И въ каждомъ мелькаетъ назойливый взглядъ, —

То призраки вмѣстѣ несутся.

Опять я свободенъ. Я духомъ окрѣпъ,

Развѣялъ и скуку, и горе.

Я городъ покинулъ холодный, какъ склепъ,

И финское мелкое море.

Изъ каменной, тѣсной, холодной тюрьмы

Я вырвался вонъ безъ оглядки.

Тамъ души ржавѣютъ, тамъ вянутъ умы,

Тамъ люди такъ мелки и гадки.

Привѣтъ тебѣ, воля, трикраты привѣтъ,

Моя удалая подруга,

Неси меня быстро на солнце и свѣтъ

Изъ этого рабскаго круга.

Съ тобою вдвоемъ мнѣ весь міръ нипочемъ

Путемъ нескончаемымъ нашимъ

Два раза мы землю кругомъ обовьемъ,

Сѣдой океанъ опояшемъ.

Напрасно навстрѣчу сгущается тьма

И вьюга бушуетъ сердито,

Безсонная бодрость людского ума —

То лучшая наша защита.

Равно намъ покорны земля и вода,

И горы, и быстрыя рѣки!

Могучая сила людского труда

Ихъ всѣхъ покорила навѣки.

Начнемъ же смѣлѣе нашъ дальній походъ,

Не нужно страшиться погони.

Намъ служатъ стихіи, несутъ насъ впередъ

Желѣзные быстрые кони.

Съ тобой мы объѣдемъ и сѣверъ, и югъ,

И синее море, и сушу,

Два раза мы землю объѣдемъ вокругъ,

Насытимъ голодную душу…

Петербургъ, 1900 г.

Отъѣздъ

Поѣздъ быстро и глухо грохоталъ по рельсамъ, газовый рожокъ пугливо трепеталъ подъ потолкомъ, осенняя ночь съ любопытствомъ заглядывала въ окно.

Странникъ сидѣлъ на скамьѣ и думалъ невеселую думу. Еще не прошло года съ тѣхъ поръ, какъ онъ возвратился изъ далекой страны востока, а теперь онъ уѣзжалъ по доброй волѣ, покидая ту самую родину, увидѣть которую рвался въ теченіе долгихъ и долгихъ лѣтъ. Еще не прошло года, но ему казалось, что эти немногіе мѣсяцы растянулись безконечно, и онъ перебиралъ свои воспоминанія, какъ человѣкъ, только что окончившій цѣлую полосу жизни.

Прежде всего онъ припомнилъ, съ какимъ дѣтскимъ нетерпѣніемъ онъ еще такъ недавно стремился увидѣть большой городъ, бывшій колыбелью его юности, и съ какимъ пытливымъ любопытствомъ осматривалъ вновь эти широкія каменныя стѣны, какъ будто надѣялся найти великую и таинственную перемѣну послѣ двадцати лѣтъ горькаго опыта, голода и труда. Все было на своихъ мѣстахъ. Странникъ узналъ площади, улицы и даже дома, гдѣ протекала его ранняя молодость и рѣшалась нѣкогда его судьба. Онъ проходилъ мимо нихъ съ такимъ чувствомъ, какъ воскресшій мертвецъ, снова попавшій въ среду живущихъ, который видитъ, что и безъ него все осталось по-старому.

На мостовой была прежняя грязь. Сѣрое небо плакало надъ кровлями домовъ мелкими и холодными слезами, которыя замерзали, падая внизъ, и обращались въ изморозь. Тощія лошаденки стучали копытами по деревяннымъ плиткамъ торцовой мостовой, извозчики хлестали лошадей, городовые шпыняли извозчиковъ. Грязь была вездѣ, на подъѣздахъ домовъ, на чахлыхъ деревьяхъ, вѣчно лишенныхъ зелени, на стеклахъ фонарей, даже на вывѣскахъ магазиновъ. Резиновыя шины каретъ забрызгивали грязью прохожихъ. Даже на лицахъ продажныхъ женщинъ, бродившихъ по тротуарамъ, были грязныя пятна. Мелкое море омывало городъ; берега его и самое дно были вылѣплены изъ вязкой бурой глины, и красавица рѣка, притекавшая съ восточныхъ озеръ, напрасно старалась размыть ее своею холодной и чистой волной.

Городъ этотъ огражденъ отъ свѣта высокой стѣной, сложенной изъ бураго гранита. Говорятъ, когда-то въ этой стѣнѣ были окна, по крайней мѣрѣ одно окно, но теперь оно замуровано, и отъ него не осталось слѣда.

Отъ стѣны падаетъ тѣнь и идетъ холодъ. Юноши, которые вырастаютъ подъ ея защитой, похожи на цвѣты, никогда не видѣвшіе солнца. На ихъ щекахъ нѣтъ румянца, въ ихъ взорахъ нѣтъ веселья, въ ихъ сердцѣ нѣтъ бодрости. И каждую ночь ихъ давитъ кошмаръ, и имъ снится, что стѣна склоняется внизъ, смыкается сводомъ и ложится имъ на грудь.

Были люди, которые сходили съ ума передъ этой стѣной и кричали, осыпая ее проклятьями до полной потери голоса и разсудка, но она равнодушно стояла и ждала, пока послѣдняя вспышка живого гнѣва замретъ въ ихъ истощенной груди. Были другіе, которые бросались на нее съ размаха, царапали ногтями и бились головою объ холодный камень, но камень былъ тверже и ни разу не дрогнулъ отъ натиска. Только мѣстами на немъ остались полинялыя бурыя пятна, и однажды, проходя мимо, Странникъ узналъ мѣсто, гдѣ и онъ въ свое время получилъ аварію, и невольно схватился рукою за голову, ощупывая старый шрамъ. Въ другомъ мѣстѣ онъ слышалъ глухіе стоны и видѣлъ безчувственныя тѣла, лежавшія у подножія стѣны. А стѣна стояла и хмурилась какъ ни въ чемъ не бывало.

Тѣнь отъ этой стѣны не рѣдѣетъ даже въ полдень, и въ ея чертѣ процвѣтаютъ только смутныя и трусливыя души. Странникъ узналъ ихъ, этихъ блѣдныхъ людей, бродившихъ, какъ сонныя мухи, по городскимъ улицамъ, съ чернымъ сюртукомъ на плечахъ и чернильными пятнами на пальцахъ; за двадцать лѣтъ они нисколько не измѣнились; ему казалось даже, что онъ узнаетъ ихъ лица. Вотъ толстый повытчикъ съ брюхомъ, прочно утвержденнымъ на монументальныхъ ногахъ, и съ головой, составляющей только придатокъ къ брюху. Вотъ молодой начинающій писецъ съ куньимъ лицомъ и подвижнымъ, безпокойно нюхающимъ носомъ. Странникъ былъ почти увѣренъ, что двадцать лѣтъ тому назадъ именно этотъ писецъ принесъ ему копію казенной бумаги для прочтенія и подписи, а между тѣмъ ему на видъ было не больше двадцати лѣтъ. Вотъ департаментскій виценачальникъ съ геморроидальнымъ лицомъ и лысиной на затылкѣ. Двадцать лѣтъ тому назадъ именно такой виценачальникъ объяснялъ Имяреку точное значеніе слова: «внутренній врагъ».

Казалось, время катилось надъ этимъ страннымъ городомъ и его жителями такъ же безслѣдно, какъ надъ какимъ-нибудь очарованнымъ замкомъ, наполненнымъ спящими дѣвами.

Городъ этотъ былъ сплошной департаментъ, и всѣ люди съ сюртуками на плечахъ были чиновники.

Одни изъ нихъ служили порядку и писали входящія и исходящія бумаги, другіе продали свое время мамону и записывали ежедневно число отрѣзанныхъ купоновъ или взысканныхъ штрафовъ, третьи воображали, что служатъ идеѣ, но ихъ кумиромъ была фраза, написанная на бумагѣ и не имѣвшая ничего общаго съ жизнью, и вѣра ихъ была, какъ будійская молитва, наклеенная на барабанѣ, который постоянно вертится при помощи вѣтра, летящаго мимо.

Три четверти обитателей города носили рубахи-косоворотки и шерстяныя фуфайки, но они питались крохами отъ департаментскаго стола, отдавая взамѣнъ свое время и трудъ.

Дворники счищали грязь съ тротуаровъ, и днемъ, и ночью торчали у воротъ, городовые съ непроницаемымъ видомъ стояли на углахъ улицъ и чинно стерегли, не подвернется ли случай накостылять кому-нибудь шею. Всѣ промыслы были назначены на поддержаніе чиновниковъ и имѣли, такъ сказать, государственное значеніе. Сапожники и портные шили имъ обувь и платье, подгородніе мужики растили овощи и ягоды, даже зарѣчныя бабы, отрѣзанныя отъ города отсутствіемъ моста, ежедневно приплывали на паромахъ и приносили молоко, для того, чтобы чиновничьи матери могли вскармливать изъ рожка будущихъ государственныхъ младенцевъ.

Даже нищіе на перекресткахъ существовали для того, чтобы быть объектомъ проектовъ о предупрежденіи и пресѣченіи.

Были въ томъ городѣ люди, которые сновали по улицамъ и искали живого дѣла, но жизнь огородила рѣшетками всѣ существовавшія поприща. У входа въ каждую ограду сидѣлъ василискъ, считалъ входящихъ и наблюдалъ за тѣми, которые были внутри. Отъ его змѣинаго взгляда блекли самые яркіе порывы, увядали благородныя стремленія, и вмѣсто нихъ вспыхивали мелочи жизни, столь же противныя, какъ и ея пороки. Вмѣсто орудій труда въ оградѣ были бирюльки, и люди, вошедшіе внутрь, играли ими, какъ дѣти, а сторожъ былъ ихъ маркеромъ, и всѣ ихъ помыслы были направлены на то, чтобы обсчитать его на нѣсколько очковъ. Когда же онъ ловилъ ихъ на мѣстѣ, они прятали руки за спину, отпирались, божились и сваливали вину другъ на друга.

Были немногіе люди, которые успѣли сорвать съ своихъ глазъ узкіе очки сектантства и видѣли жизнь такою, какой она была въ дѣйствительности, и они метались съ мѣста на мѣсто, не находя себѣ живого интереса; въ душѣ ихъ была пустота и на языкѣ желчь и постоянный укоръ себѣ и окружающимъ. Были другіе, сильные и готовые на подвигъ, но жизнь перегоняла ихъ изъ одного тупика въ другой, и души ихъ были скомканы и покрыты ранами отъ постоянныхъ толчковъ и ударовъ. И не было никого, кто бы встрѣтилъ ихъ на грустной дорогѣ хотя словомъ поздняго сожалѣнія.

Правда, далеко, въ глубинѣ пропасти, которая оточила со всѣхъ сторонъ безсильное существованіе этихъ отверженцевъ, билось и трепетало настоящее дыханіе жизни. Оно было такъ далеко и такъ скрыто, что Странникъ не могъ различать его своими тѣлесными очами, но онъ смутно ощущалъ, какъ порою, въ разгаръ жестокой стужи, оттуда поднимается дыханіе тепла, смягчающее морозъ и обращающее неподвижный бѣлый снѣгъ въ текучую воду. Напрасно дворники съ ранняго утра принимались работать метлами, сметали живую влагу съ мостовой и, смѣшавъ ее со снѣгомъ, обращали въ слякоть. На чинныхъ деревянныхъ плиткахъ, окованныхъ желѣзными скобами, уже не было зимней чистоты. Порой на бойкомъ перекресткѣ, прямо изъ-подъ ногъ прохожихъ, выбивалась краткая, но сильная струя, и подъ настилкой улицы слышалось подземное клокотаніе, восходящее вверхъ; камни тротуаровъ, обтесанные по шнуру, со дня первоначальной закладки, начинали шевелиться въ своихъ гнѣздахъ. Потомъ все стихало, и великій всероссійскій масонъ, Угрюмъ-Бурчеевъ, укладывалъ камни на прежнее мѣсто, и только Странникъ продолжалъ заглядывать въ бездну, стараясь уловить смыслъ таинственнаго процесса, жившаго въ ея нѣдрахъ.

А на противоположной сторонѣ бездны, оточившей городъ, была широкая земля. Тамъ были холмы, надъ которыми поднимались высокія трубы, откуда съ утра взвивались клубы густого дыма. По вечерамъ надъ холмами мерцали огни и слышались пѣсни, то безнадежно заунывныя, то безшабашно веселыя, звуки которыхъ, однако, всегда долетали въ городъ одинаково печальнымъ и хватающимъ за сердце отголоскомъ. Тамъ разстилались широкія нивы, надъ которыми по лѣтнимъ вечерамъ поднимался росистый туманъ, проплывавшій надъ городомъ легкими бѣлыми облаками, и обширные луга, гдѣ паслись стада, которыя являлись въ городъ кровавыми лоскутьями мяса.

Тамъ была жизнь сложная и могучая, раскинувшаяся на безбрежномъ просторѣ, заключавшая въ себѣ залогъ внутренняго роста, великая и разнообразная, какъ цѣлый своеобразный міръ. Но пропасть, отдѣлившая Странника отъ этой жизни, была широка, и нигдѣ не было перекинуто моста, даже такого тонкаго, какъ лезвее меча, по которому мусульманскія души должны переходить въ рай. И онъ чувствовалъ себя въ городѣ, какъ въ безвыходномъ плѣну, въ такомъ же заточеніи, какъ въ далекой восточной пустынѣ, только при другой обстановкѣ и другихъ условіяхъ.

Прошлое, отъ котораго Странникъ мечталъ освободиться, не хотѣло оставить его въ покоѣ, и онъ вѣчно чувствовалъ себя въ положеніи человѣка, невидимо призваннаго давать отвѣтъ по поводу и безъ всякаго повода. Онъ чувствовалъ себя въ положеніи жука, котораго поймали и продержали цѣлый день въ коробочкѣ, а теперь отпустили на травку, привязавъ его за ногу болѣе или менѣе длинной ниткой, но который знаетъ, что въ любую минуту его могутъ притянуть назадъ.

И сказалъ себѣ Странникъ: — Что я буду дѣлать въ этомъ городѣ? Я потерялъ слишкомъ много иллюзій, и стыдно мнѣ съ моими сѣдыми волосами опять начинать игру въ бирюльки!.. Я не могу играть въ прятки со старшими, какъ четырнадцатилѣтній гимназистъ, и жить ожиданіемъ, что свѣжія почки выйдутъ изъ холоднаго камня!.. И неужели я весь свой вѣкъ долженъ жить за оградой, какъ быкъ, котораго загнали въ ограду?

И сказалъ себѣ Странникъ: — Земля такъ велика и разнообразна! Есть климаты болѣе теплые и народы болѣе счастливые… Неужели долженъ я жить, не увидѣвъ ни разу, какъ смотритъ человѣкъ, который не боится, что ему съ минуты на минуту дадутъ толкачемъ по затылку.

И сказалъ себѣ Странникъ: — Земля такъ мала и тѣсна. Это комъ глины, плавающій среди неизмѣримой пустоты пространства, а люди — безногіе черви, ползающіе по его поверхности. Пусть же я, по крайней мѣрѣ, осмотрю ее вдоль и поперекъ, измѣрю нашу круглую темницу справа налѣво и сверху донизу, чтобы я не былъ худшимъ изъ рабовъ и самымъ неподвижнымъ изъ пресмыкающихся!

И вотъ Странникъ ужъ на границѣ. Ворота огромной ограды медленно отворились и выпустили его наружу. Люди въ остроконечныхъ каскахъ замѣнили людей въ шапкахъ безъ козырька, поѣздъ пошелъ быстрѣе и легче. Третій классъ вокзаловъ пересталъ напоминать стойло, чаще прежняго замелькали газеты и печатная бумага. Это была другая сторона Рубикона.

Вагонъ быстро грохоталъ по рельсамъ, а Странникъ сидѣлъ на скамьѣ и думалъ свою думу. Отчизна, къ которой онъ стремился столько лѣтъ и которую въ теченіе послѣднихъ десяти мѣсяцевъ въ порывѣ раздраженія называлъ Абиссиніей, опять предстала ему, какъ великое цѣлое, къ которому онъ былъ привязанъ неразрушимою цѣпью.

Въ сердцѣ его открылась и засочилась рана, онъ почувствовалъ, что новое удаленіе есть тоже изгнаніе, которое опять перерѣзываетъ живые нервы и жилы, успѣвшіе прирасти къ великому сердцу страны безъ его собственнаго вѣдома. Смутное прозябаніе въ городѣ чернильныхъ душъ предстало предъ нимъ въ своемъ настоящемъ свѣтѣ, и невѣдомая жизнь на широкой равнинѣ какъ будто говорила ему: я не стану приспособляться къ тебѣ, но ты, если хочешь жить и не быть на землѣ безполезнымъ бременемъ, ты долженъ приспособляться и не пугаться никакой работы, если бы даже тебѣ пришлось опять начать съ азовъ. А если ты не хочешь, тѣмъ хуже для тебя!.. Ты мнѣ меньше нуженъ, чѣмъ я тебѣ. У меня много такихъ дѣтей, и каждый замѣнитъ тебя, а я у тебя одна, и ты нигдѣ не можешь найти себѣ мѣста, помимо меня. Гордость твоя безплодна, гнѣвъ твой ненуженъ никому…

Такъ раздумывалъ Странникъ на скамьѣ своего вагона, но онъ утѣшалъ тебя тѣмъ, что онъ свободенъ теперь и можетъ ѣхать, куда ему вздумается.

— Я столько ждалъ! — говорилъ онъ себѣ, могу подождать еще годъ или два. Я ѣду на западъ, но, объѣхавъ кругомъ землю, могу пріѣхать съ востока. Удаляясь, приближаемся!..

Въ то же самое время Странникъ почувствовалъ, что гнѣвъ и раздраженіе, собравшіеся въ его душѣ противъ странныхъ людей, съ которыми онъ велъ такіе злобные споры на стогнахъ и въ жилищахъ города, исчезли и смѣнились жалостью и любовью.

— Живите! — говорилъ онъ имъ теперь, когда уже больше не могъ ихъ видѣть. — Не слушайте ничьихъ кладбищенскихъ рѣчей, цѣпляйтесь за каждый выступъ жизни, за каждый корень, торчащій изъ ея узкихъ каменныхъ разсѣлинъ!..

— Дѣлайте то, что можно дѣлать и старайтесь дѣлать то, что невозможно; сносите щебень для того, чтобы засыпать пропасти; обтесывайте камень за камнемъ, чтобъ строить мосты, не гнушайтесь малаго, но ищите бо́льшаго, не отступайте передъ дѣтскими азами, но, повторяя ихъ, чувствуйте какъ взрослые люди!..

Странникъ почувствовалъ, что любовь къ родинѣ живетъ въ его душѣ еще сильнѣе, чѣмъ прежде, и что изъ прежняго безпредметнаго чувства она стала ярче, получила плоть и кровь и опредѣленныя формы. Онъ любилъ теперь и этихъ смутныхъ искателей пути, бродившихъ вмѣстѣ съ нимъ у заповѣдной ограды, онъ благословлялъ и молодыя толпы, мятущіяся въ поискахъ истины, и тѣ широкіе нижніе слои, на прочномъ фундаментѣ которыхъ закладывалось основаніе грядущаго.

Такъ думалъ и чувствовалъ Странникъ, сидя на скамьѣ, а вагонъ быстро катился впередъ, слегка подскакивая на поворотахъ дороги. Газовый рожокъ мелькалъ подъ потолкомъ, осенній дождь мелкимъ и частымъ шелестомъ стучалъ въ окна. Кругомъ поѣзда разстилалась такая же скучная, унылая, дождливая равнина, какъ и та, которая осталась тамъ, по другую сторону ограды.

Парижъ, 1900 г.

Въ Италіи

Очерки.

Когда я слишкомъ долго остаюсь въ каменныхъ нѣдрахъ большого столичнаго города, мною постоянно овладѣваетъ назойливая и нетерпѣливая тоска. Мнѣ начинаетъ казаться, что я запертъ въ обширной каменной темницѣ, вымощенной гранитомъ и закованной въ крѣпостную ограду. Фонари на улицахъ мерцаютъ, какъ корридорныя лампы, высокія крыши домовъ смыкаются, какъ сводъ, и городовые на перекресткахъ молчатъ, какъ тюремщики, и стерегутъ арестантовъ, чтобы они не убѣжали на просторъ.

И мнѣ кажется тогда, что эта многолюдная толпа, которая кипитъ на улицахъ, какъ расплодившаяся тля, и расползается во всѣ стороны, какъ гигантская амёба, толпа грубая, наглая, мучительно-плоская, которая читаетъ вздорныя газеты и дружно подхватываетъ каждый нелѣпый слухъ, которая любитъ скандалы, бьетъ пойманнаго вора и постоянно готова отдать первому встрѣчному авантюристу свою кровь и свои послѣдніе гроши, что эта безчисленная и неосмысленная масса есть все человѣчество и что кромѣ нея нѣтъ ничего на землѣ.

Тогда мнѣ становится уныло и темно, ибо въ человѣчествѣ моя вѣра и, я гляжу сквозь нее, какъ сквозь широкое окно, изъ мрачнаго настоящаго въ свѣтлое и легкое будущее.

Никто не можетъ жить на землѣ безъ упованія и безъ вѣры. Но мы не вѣримъ въ благодатную мудрость природы и не вѣримъ, что все идетъ къ лучшему въ лучшемъ изъ міровъ. Мы знаемъ, что міръ скверенъ и жестокъ, а природа бездушна и расточительна. Земная жизнь начинается крикомъ боли и кончается агоніей, лучшія радости ея поставлены природой, какъ ловушки, для самыхъ грубыхъ цѣлей и автоматическихъ расчетовъ, и даже въ самой душѣ человѣческой гнѣздятся звѣриныя страсти, злоба и жадность, и слѣпое самосохраненіе.

Но тѣмъ не менѣе мы вѣруемъ въ силу человѣческаго духа, мы уповаемъ, что человѣчество вырастетъ само изъ себя, какъ вырастаетъ дерево изъ подземнаго корня, и завладѣетъ міромъ и пересоздастъ его по своему разуму и желанію и пересоздастъ само себя, чтобы сравняться съ образомъ и подобіемъ Божіимъ, который носится предъ его глазами, какъ зовущій впередъ идеалъ. Тогда люди будутъ жить на землѣ счастливые и безсмертные, какъ боги, и райское блаженство — какъ старая басня предъ тѣмъ, что когда-нибудь будетъ, дѣйствительно будетъ на землѣ.

Такова наша вѣра, и кто помрачитъ эту вѣру, тотъ прегрѣшаетъ противъ Духа Святого, и лучше было бы надѣть ему жерновъ на шею и бросить его въ глубокій омутъ.

Но когда я слишкомъ долго живу въ большомъ столичномъ городѣ, я самъ начинаю прегрѣшать противъ этой вѣры и изъ-за лѣса каменныхъ трубъ перестаю видѣть просвѣтъ въ свѣтлое небо будущаго. Тогда мнѣ хочется сдѣлать шагъ въ сторону и посмотрѣть издали на этотъ городъ и толпу, такъ чтобы докучливыя подробности слились вмѣстѣ и общія черты вѣчнаго плана выступили изъ-подъ налипшей грязи. Послѣ того я начинаю видѣть, что эта толпа идетъ по предустановленному пути и совершаетъ, помимо своего вѣдома, даже противъ своей воли, часть великой общей работы, необходимой для осуществленія столь же великой общей цѣли, ибо въ конечномъ счетѣ нѣтъ ничего ненужнаго и самое безцѣльное дѣйствіе не пропадаетъ даромъ. Сильные и слабые, добрые и злые вносятъ свой вкладъ въ общую сокровищницу накопляемой энергіи, знанія и труда.

И если моей душѣ еще не стало легче, я дѣлаю новый шагъ и гляжу на человѣчество уже сквозь историческую даль. Тогда настоящее исчезаетъ и прошедшее обнажается, то невидимое прошлое, которое уже совершилось и исчезло, и между тѣмъ существуетъ и живетъ въ настоящемъ. И вмѣсто живыхъ людей, способныхъ ежеминутно на капризъ и предательство, по улицамъ города движутся призраки, уже окончившіе свое земное поприще, и я слѣжу за ними съ интересомъ, но безъ опасенія, и черпаю въ этомъ зрѣлищѣ твердость и готовность ждать, ибо на ихъ костяхъ зиждется исторія и эти мертвые люди надежнѣе, чѣмъ живые.

Земные пути извилисты и судьбы многообразны. Есть страны, прошлое которыхъ говоритъ громче настоящаго. Ихъ земля, — какъ неизгладимая скрижаль, на которой вписана древняя, но вѣчно юная лѣтопись.

Во главѣ ихъ Италія, эта зеленая гробница, гдѣ человѣчество три раза отцвѣтало и снова расцвѣтало безсмертнымъ голубымъ цвѣткомъ духовной радости и просвѣтлѣнія. Тамъ бывшія судьбы человѣчества еще сверкаютъ мозаичной картиной, на фонѣ неувядающей зелени, среди благовонныхъ апельсиновыхъ рощъ, на вышкахъ прибрежныхъ утесовъ, обрызганныхъ синими волнами, пѣнистыми, игривыми и капризными какъ юныя нереиды, дочери синяго моря. Тамъ порывы безсмертнаго духа высѣчены въ твердомъ и бѣломъ мраморѣ, и мраморъ этотъ такъ прекрасенъ, что блескъ его разсѣиваетъ дальнюю мглу и бросаетъ пророческій лучъ въ сонное и невѣдомое будущее.

Италія ограждена Альпами и Средиземнымъ моремъ. Торный путь въ Италію лежитъ черезъ Ривьеру, эту огромную международную гостиницу, устроенную по-дачному, на тепломъ южномъ воздухѣ, но со всѣми новѣйшими усовершенствованіями по кухонной, лакейской и картежно-увеселительной части, быть можетъ, для того, чтобы переходъ къ прекрасной и безмолвной античной старинѣ казался еще чудеснѣе и слаще.

1. Ривьера.

Въ Марселѣ на верху горы стоитъ старинный храмъ Богородицы на Стражѣ. На площадкѣ передъ церковью, надъ самымъ обрывомъ, красуется высокая позолоченная Дѣва. Ея мѣдные глаза глядятъ на море съ такимъ напряженнымъ вниманіемъ, какъ будто дѣйствительно стерегутъ что-то идущее вдали.

Въ церкви было тихо и темно и вѣяло особымъ холодомъ, который держится въ необитаемомъ мраморѣ даже въ жаркіе лѣтніе дни. Мимо меня прошла кучка малолѣтнихъ семинаристовъ подъ предводительствомъ жирнаго попа съ пробритой головой, но въ такой косматой шляпѣ, что она походила скорѣе на плохо остриженный парикъ. Они прошли въ алтарь и тотчасъ же исчезли въ одномъ изъ боковыхъ проходовъ.

Въ лѣвомъ пролетѣ церкви на видномъ мѣстѣ стоялъ огромный образъ Богородицы на Стражѣ. Предъ нимъ висѣло множество приношеній: золотыя и серебряныя руки и сердца, литые изъ золота пальцы. Это были посильныя замѣны тѣхъ больныхъ членовъ, которымъ Всеблагая Дѣва вернула прежнее здоровье. У подножія картины стояло нѣсколько деревянныхъ костылей, оставленныхъ разслабленными, которые тоже получили здѣсь исцѣленіе. Сверху на металлическихъ цѣпочкахъ спускались изображенія лодокъ и судовъ. Ихъ было много и во всѣхъ углахъ церкви они висѣли, какъ новыя лампады, ощетинивъ свои игрушечныя мачты, покрытыя позолотою и пылью. Стѣны церкви пестрѣли мраморными пластинками, объяснявшими въ такихъ же пыльно-золотыхъ словахъ смыслъ и значеніе этихъ даровъ: «Я просила Дѣву о помощи, и Она услышала меня»; «Богородица, избавь насъ отъ внезапныхъ бурь!»; «Посвящаю Дѣвѣ Маріи моего сына Марка!».

Прямо передъ образомъ висѣлъ на бронзовой проволокѣ длинный двухтрубный пароходъ, сработанный съ любовью и тщаніемъ, вплоть до мелкихъ гвоздиковъ на его обшивкѣ. Напротивъ пластинка на стѣнѣ гласила: «Такой же точно пароходъ Богородица спасла отъ бурь».

Это было царство древняго и незыблемаго авторитета. Мнѣ вспомнился Діогенъ, нѣкогда разсматривавшій въ такомъ же точно храмѣ жертвенныя и обѣтныя пластинки спасенныхъ моряковъ и вопрошавшій о тѣхъ, которые погибли въ крушеніяхъ. Съ того времени прошло три тысячи лѣтъ, но эта скалистая твердыня стояла непоколебимо и не хотѣла уступить ни одной іоты изъ своего магическаго рецепта. На зло сомнѣнію, наводнившему міръ, она совершала свои элементарныя чудеса съ такой же увѣренностью, какъ будто земля все еще держалась на четырехъ столбахъ и звѣзды были подвѣшены къ небу, какъ церковныя лампады.

Мнѣ стало скучно въ этой католической гробницѣ. Я вышелъ на паперть, и блескъ южнаго солнца ослѣпилъ меня еще ярче прежняго, и я почувствовалъ себя въ центрѣ жгучей, кипящей и прекрасной жизни.

У ногъ моихъ разстилался огромный южный городъ, застроенный высокими домами и прорѣзанный извилистыми улицами. Цѣлый лѣсъ мачтъ поднимался надъ пристанью, и море блистало вдали, слегка взволнованное поднимавшимся, вѣтромъ.

И вдругъ я ощутилъ то странное чувство, которымъ человѣческая масса привлекаетъ къ себѣ одинокое человѣческое сердце съ такою же силой, какъ магнитная гора привлекаетъ небольшую желѣзную иглу. Мое недавнее человѣконенавистничество исчезло безслѣдно, и мнѣ захотѣлось окунуться на самое дно человѣчества, погрузиться съ головой въ волны его страстей, увидѣть лицомъ къ лицу всю сложность пороковъ, прикасаться къ нимъ плечами и, быть можетъ, пройдя мимо, унести съ собой частицу стихійной жажды бытія, которою человѣческая толпа насквозь трепещетъ и дышитъ.

Я спустился на подъемной машинѣ и пошелъ внизъ по Канебьерѣ, главной марсельской улицѣ, сплошь уставленной лавками и ресторанами.

«Если бы въ Парижѣ была Канебьера, онъ былъ бы маленькій Марсель!» говорятъ марсельцы, но въ сравненіи съ Парижемъ на главной марсельской артеріи было слишкомъ много пыли и слишкомъ мало зелени. Прохожихъ было довольно, но все это были приказчики, лавочники и мелкіе чиновники того тускло-культурнаго типа, который повсюду одинъ и тотъ же, отъ Камчатки до мыса Доброй Надежды.

Пройдя по Канебьерѣ до конца, я свернулъ влѣво къ старой пристани. Она окаймила съ трехъ сторонъ бассейнъ грязной воды, наполненный сотнями судовъ, деревянныхъ и неуклюжихъ, лежавшихъ другъ возлѣ друга, какъ черепахи, грѣющіяся на солнцѣ.

Здѣсь было очень шумно и людно. Вереницы огромныхъ телѣгъ, высоко нагруженныхъ мѣшками и ящиками, тянулись двумя длинными потоками отъ пристани къ вокзалу и отъ вокзала къ пристани. Возчики, ободранные и полураздѣтые, въ огромныхъ кожаныхъ лаптяхъ и красныхъ фригійскихъ шапкахъ, переругивались при встрѣчахъ, жестикулируя съ непостижимою живостью. Впрочемъ, трудно было сказать съ увѣренностью, ругаются ли они или мирно переговариваются по своимъ дѣламъ.

На самой дорогѣ мальчишки играли въ камешки, женщины съ растрепанными волосами и грязнымъ лицомъ тутъ же на улицѣ чинили бѣлье, вязали сѣти или кормили грудью младенцевъ. Изъ простонародныхъ ресторановъ пахло оливковымъ масломъ и пресловутой bouillabaise, рыбной ухой съ чеснокомъ и шафраномъ, составляющей національное блюдо южной Франціи. Отъ всего Марселя пахло чѣмъ-то острымъ и зловоннымъ, и отравленное дыханіе средиземнаго города ударило мнѣ въ лицо вмѣстѣ съ рѣзкими крыльями начинавшагося мистраля.

Черезъ часъ мы летѣли на всѣхъ парахъ, направляясь къ столицѣ Ривьеры. Съ правой стороны у насъ было море, изъѣвшее прибережные утесы, море спокойное и картинное, отливавшее у мысовъ такимъ неожиданнымъ блескомъ, ярко-голубымъ, какъ растворъ индиго. Слѣва былъ непрерывный садъ, и чѣмъ дальше, тѣмъ онъ становился прекраснѣе, расцвѣчивался золотыми яблоками зрѣлыхъ апельсиновъ на скромномъ сѣро-зеленомъ фонѣ узкихъ масличныхъ листьевъ. Вѣтви персиковыхъ деревьевъ были осыпаны бѣлымъ цвѣтомъ. Изгороди розовыхъ кустовъ были покрыты алыми цвѣтами, и въ разсѣлинахъ утесовъ сидѣли купы кактусовъ, пыльныхъ, колючихъ и сухихъ, похожихъ на клубокъ зеленыхъ змѣй, застывшихъ у дороги. И тѣмъ не менѣе эта прекрасная природа не производила впечатлѣнія и только скользила мимо, какъ бездушная декорація. Тонкая полоса прибрежныхъ садовъ была слишкомъ искусственна, пестрые цвѣты постоянно смыкались въ правильныя клумбы, розовые кусты тянулись прямыми рядами, и даже пальмы, пересаженныя съ далекихъ тропиковъ, утратили свою стройность и превратились въ нескладныя бочки, покрытыя зеленой черепицей и увѣнчанныя вѣеромъ зеленыхъ перьевъ, похожимъ на хвостъ попугая, увеличенный въ тысячу разъ. Все это была та же дачная красота, предназначенная для привлеченія иностранцевъ, и когда нашъ поѣздъ быстро пролеталъ мимо, даже цвѣтущія миндальныя вѣтви, въ общемъ заговорѣ съ пальмами и людьми, заглядывали къ намъ въ окна и настойчиво повторяли: «Видите, какъ здѣсь хорошо! Останьтесь и возьмите полный пансіонъ!»

Ницца считается самымъ красивымъ городомъ Ривьеры, но главная красота ея въ гостиницахъ. Ихъ множество, онѣ расположены на холмѣ Симье и по обѣ стороны рѣки Пальона, и вдоль Англійской дороги, отъ Замковой горы вплоть до мыса Калифорніи. Онѣ блистаютъ зеркальными стеклами, пестрыми колоннами и аристократической рекламой, выписанной крикливыми буквами на дверныхъ вывѣскахъ, но даже въ этомъ видѣ внушающей почтеніе нетитулованной толпѣ.

Въ такомъ-то отелѣ нѣкогда останавливалась королева Викторія. Поэтому цѣны за комнату не спускаются ниже двадцати франковъ въ день. Другіе отели до такой степени обставлены титулами и громкими именами, что простому смертному страшно даже приблизиться къ ихъ священному порогу, но великолѣпный швейцаръ улыбается такъ гостепріимно и выражаетъ полную готовность уступить вамъ «тѣ самые аппартаменты» за нѣкоторую надбавку къ платѣ.

Изъ иностранцевъ преобладаютъ лавочники англійскіе, американскіе и нѣмецкіе. Впрочемъ, подъ вліяніемъ обстановки они чувствуютъ себя тоже немножко «его сіятельствомъ», и на лицѣ у каждаго окаменѣла корректность, достойная самыхъ изысканныхъ и отдаленныхъ предковъ. Люди съ доподлинными предками живутъ веселѣе, и недаромъ въ Ниццѣ идетъ такая крупная игра, не уступающая по размѣрамъ даже княжеству Монако.

Вся Ницца построена для иностранцевъ. Къ ихъ услугамъ каменная набережная, вытянувшаяся на пять верстъ и какъ будто изваянная изъ одного куска, пышное казино, сады и морскія купанья. Старый карнавалъ, быстро отживающій вѣкъ во всей Италіи, процвѣтаетъ въ этомъ увеселительномъ городкѣ и каждую весну пестрѣетъ цвѣточными играми и потѣшными огнями.

Городской муниципалитетъ заботливо снаряжаетъ самыя затѣйливыя колесницы, создаетъ гигантскія маскарадныя хари и выставляетъ ихъ на потѣху для знатныхъ гостей. И когда я проходилъ по главной площади города за нѣсколько дней до начала празднествъ, въ центрѣ ея я наткнулся на огромную звѣриную пасть, сдѣланную изъ папки и алебастра. Она посмотрѣла на меня, какъ новый сфинксъ, съ такимъ плотояднымъ и безшабашнымъ выраженіемъ. Вмѣсто цвѣтовъ она была украшена гирляндой изъ человѣческихъ лицъ. Все это были хитрыя, довольныя жизнью, смѣющіяся рожи, — растакуэры съ усами, завитыми въ колечко или отточенными какъ шило, легкія дамы въ огромныхъ шляпахъ, ухарски сдвинутыхъ на сторону, лакеи, переодѣтые въ Пьеро, съ мучнымъ мѣшкомъ на головѣ. И мнѣ показалось, что предо мною олицетвореніе всей Ривьеры, разгульной и преуспѣвающей, сдѣлавшей себѣ доходную статью изъ размаха своей души и подъ шумъ средиземной волны прилежно стригущей шерсть съ иностранцевъ.

Впрочемъ, не всѣ жители посвящены въ тайны этого прекраснаго занятія. Рядомъ съ роскошнымъ казино, выдвинувшимся далеко въ море на своихъ крѣпкихъ подпорахъ изъ кованаго желѣза, я видѣлъ группу рыбаковъ, которые копошились съ ранняго утра по поясъ въ водѣ, собирая мелкими сачками морскихъ клоповъ, которые употребляются для наживки удочекъ при ловлѣ макрели. Вода, даже средиземная, была очень холодна въ это время года, и лица рыбаковъ посинѣли отъ озноба. Вообще, ловля морскихъ клоповъ не отличается особыми пріятностями. А барыши, которые эти люди извлекали изъ своего промысла, не превышали трехъ франковъ въ день, не считая ревматизма.

На вершинѣ Замковой горы, почти въ центрѣ города, лежитъ старинное кладбище. На самомъ верху его поднимается пирамида Гамбетты. Она сложена изъ погребальныхъ щитовъ и украшена траурными девизами, и у подножія ея раскинуты вѣнки густыхъ иммортелей. Могилы уходятъ отъ пирамиды террасами внизъ, и на одной изъ террасъ стоитъ русскій писатель, вылитый изъ темной мѣди, звонкой и твердой, какъ колоколъ его умолкнувшихъ рѣчей. Его задвинули въ темный уголъ, откуда не видно ни моря, ни простора земли, и съ трехъ сторонъ его обступаютъ зеленыя насыпи, похожія на стѣны погреба, покрытыя зеленой плѣсенью. Скучно ему стоять здѣсь одному среди чужихъ людей!.. Лобъ его хмурится, онъ поднимаетъ голову, какъ будто хочетъ заглянуть черезъ край стѣны, туда, въ темную даль. Во всей фигурѣ его одно непреклонное усиліе, и послѣ смерти своей онъ еще напрягаетъ волю и творитъ безмолвныя заклинанія, направляя взгляды на востокъ.

Чего ты хочешь, скиталецъ, скажи! Хочешь ли ты сойти съ пьедестала и обратить къ намъ прежнюю молніеносную рѣчь, или призываешь великую страну сойти, въ свою очередь, съ гранитнаго подножія и заговорить по-твоему внятнымъ человѣческимъ языкомъ? Или ты ожидаешь ночи, чтобы покинуть свою одинокую гору и спѣшить туда, въ гости къ милой родинѣ?..

Не торопись, старый мечтатель! Ночь еще длинна, и разсвѣтъ ползетъ впередъ такъ медленно, такъ бурно и уныло…

Статуя не говоритъ ни слова, только лобъ ея хмурится, мѣдные глаза мечутъ молніи, и губы раскрываются, какъ для упрека.

2. Монако.

Настоящей столицей Ривьеры является Монте-Карло и даже не самый городъ, а пестро-украшенный дворецъ, гдѣ совершается игра въ рулетку. Дворецъ этотъ оказываетъ даже на значительномъ разстояніи странное притягательное дѣйствіе на досужихъ и денежныхъ туристовъ, разрушая предустановленные маршруты и роковымъ образомъ вовлекая людей въ свою безпокойную орбиту. Я видѣлъ даже въ Сорренто за Неаполемъ соотечественниковъ, которые вдругъ начинали нервничать, сердиться на всѣхъ окружающихъ, говорить о пустотѣ итальянской жизни и черезъ два-три дня уѣзжали въ княжество Монако отдохнуть и освѣжиться.

Игорный дворецъ стоитъ на высокомъ берегу, окруженный большимъ садомъ, и вмѣстѣ съ нимъ составляетъ послѣднее слово особой, крикливой, кафешантанной роскоши. Ночью его огромные электрическіе фонари далеко озаряютъ море и кажутся рядами маяковъ, которые разгульная Ривьера выставила на приманку всему земному шару. Каждая эпоха имѣетъ свои постройки. Средніе вѣка воздвигли на этомъ берегу храмъ во славу Хранительной Дѣвы; современность построила храмъ во славу номерной вертушки и ежедневно возглашаетъ свою новую молитву: «Faites vos jeux, messieurs!».

Весь стиль игорнаго дворца, вольный и пестрый, отражается въ отдѣлкѣ фасада, въ картинахъ и статуяхъ, украшающихъ стѣны залъ, и даже въ цвѣточныхъ клумбахъ, разбитыхъ у входа. Въ такомъ стилѣ прилично строить легкіе театры, танцклассы и другія еще болѣе теплыя мѣста.

Княжескій дворецъ, который бѣлѣетъ на горѣ повыше картежнаго притона, построенъ совсѣмъ въ другомъ стилѣ. Въ немъ нѣтъ ни одного лишняго украшенія или завитушки, и онъ напоминаетъ скорѣе монастырь, построенный для сожительства мирныхъ и черныхъ братьевъ, чѣмъ княжеское обиталище.

Этотъ бѣлый дворецъ выражаетъ особую идею Монакскаго княжества, которая состоитъ въ томъ, что князь Альбертъ-Гонорій-Карлъ, извлекающій свой бюджетъ изъ этого двусмысленнаго международнаго скопища, для того, чтобы не утонуть въ его острыхъ струяхъ, считаетъ своей обязанностью являться порядочнымъ человѣкомъ и единственнымъ джентльменомъ этого грѣшнаго берега. Послѣдній монакскій князь, двадцать четвертый по счету, зашелъ въ этомъ отношеніи такъ далеко, что сталъ настоящимъ служителемъ музъ Ураніи и Кліо. Онъ занимается астрономіей, собираетъ большой музей, производитъ изысканія въ области морской фауны, даже созываетъ въ своемъ дворцѣ ученые съѣзды изъ самыхъ избранныхъ представителей науки. Онъ былъ дрейфусаромъ, едва ли не единственнымъ во всемъ княжествѣ Монако. Еще одинъ шагъ, и онъ явится единственнымъ республиканцемъ среди своего вѣрноподданническаго ультра-монархическаго населенія.

Я не знаю, помнитъ ли еще князь Альбертъ-Гонорій, что въ его владѣніяхъ существуетъ такая соблазнительная штука, какъ рулетка. Объ этомъ, впрочемъ, заботится откупщикъ господинъ Бланъ со своимъ зятемъ Роланомъ Бонапартомъ и, кромѣ того, совѣтъ княжества. Совѣтъ не забываетъ о рулеткѣ ни на минуту и даже считаетъ своимъ долгомъ оберегать толстыхъ монегасковъ, жителей княжества, отъ заразительной приманки. Въ передней залѣ казино вывѣшено объявленіе, строго-настрого воспрещающее «своимъ» доступъ внутрь и всякое участіе въ игрѣ. Зато монегаски поступаютъ въ привратники и лакеи и нанимаются въ городовые для охраненія порядка и самоубійцъ. Чинно прохаживаясь на перекресткахъ, эти опереточные мушкатеры щеголяютъ своими странными мантіями и полосатыми чулками и какъ будто собираются пропѣть свой куплетъ и уйти въ боковую дверь.

Когда мы вошли въ казино, игра была въ полномъ разгарѣ. Несмотря на ранній часъ, всѣ пятнадцать столовъ были заняты. Около каждаго стола стоялъ тѣсный рядъ играющихъ и толпа зрителей, которые тоже дожидались подходящей минуты и вдохновенія, чтобы поставить ставки. Всего въ залѣ могло быть болѣе двухъ тысячъ человѣкъ. Многія дамы были въ брилліантахъ и умопомрачительныхъ туалетахъ, но наряды ихъ сидѣли какъ-то небрежно, ибо демонъ игры не оставляетъ достаточно времени даже для заботы о своемъ лицѣ и наружности. Вездѣ слышалась иностранная рѣчь, итальянская, англійская и русская, и я долженъ сказать, что послѣдняя раздавалась здѣсь гораздо чаще, сравнительно даже съ Парижемъ и Ниццей.

Играющіе представляли поразительное зрѣлище, какое трудно найти даже на биржѣ, въ разгарѣ азартной игры на повышеніе. Всѣ они съ неудержимымъ задоромъ толкали другъ друга и лѣзли впередъ поближе къ завѣтному столу. Каждый держалъ въ рукахъ деньги, бѣлые пятифранковики, желтые золотые, шелестящіе банковые билеты, и протягивалъ ихъ черезъ голову своихъ сосѣдей. Зоркій крупье, впрочемъ, подхватывалъ на лету любое приказаніе и ставилъ деньги на указанный номеръ, послѣ чего обыкновенно другой крупье загребалъ лопаткой ставку и бросалъ ее въ ящикъ, прилаженный подъ рулеткой для сбора барышей. Даже выигрыши не разбирались такъ ретиво, а однажды на скромную ставку въ пять франковъ, удвоенную на зеленомъ столѣ, совсѣмъ не нашлось хозяина. Какъ будто главное стремленіе этой разгоряченной толпы было въ томъ, чтобы какъ можно скорѣе швырнуть свои деньги на край этой зеленой бочки Данаидъ, и результатъ интересовалъ ихъ меньше, чѣмъ самое ощущеніе риска.

Почти ежеминутно затѣвались споры изъ-за мѣстъ, иногда изъ-за пары серебряныхъ монетъ, на которыя предъявляли одновременное притязаніе два рыцаря азартной игры съ потертой физіономіей и въ поношенномъ сюртукѣ съ лоснящимися обшлагами и швами.

Я сдѣлалъ два тура по огромнымъ заламъ, гдѣ игорные столы казались архипелагомъ острововъ, раскинутыхъ по паркету. Въ самой дальней залѣ играли на двухъ столахъ въ «тридцать и сорокъ». Это была игра еще азартнѣе и крупнѣе рулетки. Здѣсь не принимались ставки меньше золотого, и вмѣсто серебряныхъ монетъ мелькали яркіе стофранковики, похожіе на большіе желтые рубли. Большая часть играющихъ состояла изъ англосаксовъ съ обоихъ береговъ Атлантики, которые, не морщась, проигрывали огромныя суммы. Болѣе бѣдныя націи постоянно приливали къ этимъ англосаксонскимъ твердынямъ, но тотчасъ же отливали обратно, какъ волны, разбивающіяся объ утесъ.

На дворѣ стоялъ сіяющій южный полдень, но зеркальныя окна были тщательно затянуты сторами, и когда я попробовалъ отодвинуть немного край драпировки, высокій лакей остановилъ меня со строгимъ видомъ. Рулетка не признавала ни дня, ни ночи, она замкнулась въ самой себѣ и уединилась отъ внѣшняго міра, и яркій электрическій свѣтъ, обливавшій зеленые столы и отражавшійся на лощеныхъ стѣнахъ, казался какъ будто исходящимъ отъ этой обезумѣвшей массы людей, трепетавшей напряженіемъ одной изъ самыхъ неосмысленныхъ страстей, на которыя способно человѣчество.

Въ центральной залѣ у одного изъ столовъ толпа была такъ велика, что она выдвинулась на середину и загородила проходъ между двумя главными дверьми. Я присоединился къ ней почти непроизвольно и послѣ нѣкоторыхъ боковыхъ движеній приблизился къ самой линіи стульевъ, окружившихъ плотнымъ рядомъ зеленое полотно рулетки. Рядомъ съ толстымъ крупье, важно возсѣдавшимъ на своемъ высокомъ деревянномъ тронѣ, сидѣлъ американецъ, маленькій, корявый, съ сѣрымъ лицомъ и жидкими, бурыми волосами. Онъ какъ будто только что всталъ изъ-за конторки въ какомъ-нибудь мелкомъ банкѣ на улицѣ Бродвей въ Нью-Іоркѣ, и его короткій пиджакъ только подчеркивалъ впечатлѣніе. Но въ несвѣжей манишкѣ его рубахи сіялъ крупный солитеръ, который иногда, при внезапномъ поворотѣ этого нескладнаго тѣла, сверкалъ какъ маленькій острый глазъ, и этотъ блескъ придавалъ американскому писцу въ глазахъ толпы особое, почти мистическое очарованіе. Это былъ какъ будто грубый идолъ кафровъ, украшенный крупнымъ камнемъ изъ самородной розсыпи.

Американецъ игралъ въ большую. Предъ нимъ лежалъ бумажникъ, раздувшійся отъ пачки тысячныхъ билетовъ, затиснутыхъ въ его объемистое нутро. Каждыя десять минутъ онъ доставалъ изъ пачки одинъ билетъ и бросалъ его крупье для размѣна на звонкую монету. Рядомъ съ бумажникомъ лежала груда золота, которая расползлась въ стороны и разсыпалась монетами, какъ куча булыжника, брошенная на столъ. Американецъ ставилъ на нумера. Онъ бралъ золото кучками, сколько захватятъ пальцы, и помѣщалъ его на расчерченную клѣтками полоску, которая составляетъ сердце рулетки. У него было два любимыхъ номера, 52 и 14. Эти числа вѣроятно выражали возрастъ его самого и его молоденькой дочери, сидѣвшей рядомъ. Такая метода ставить «на годы» очень популярна среди игроковъ въ рулетку.

Американецъ окружалъ свои «годы» золотыми укрѣпленіями по всѣмъ угламъ и по всѣмъ полямъ сосѣднихъ клѣтокъ. Онъ ставилъ также наудалую, не считая денегъ и не обращая вниманія на номеръ. Рука его не уставала передвигать золото и даже, когда крупье уже раскрывалъ ротъ для того, чтобы крикнуть: Rien ne va plus! онъ еще дѣлалъ торопливое движеніе, чтобы поставить послѣднюю ставку.

Часто одинъ или два изъ его номеровъ выигрывали, но все-таки каждый разъ лопатка крупье загребала большую часть его золота такъ безцеремонно, какъ будто это были опавшіе листья, и сбрасывала ихъ въ ящикъ съ сухимъ звономъ, какъ кучу разноцвѣтныхъ камешковъ. Но деревянное лицо американца не измѣнялось ни на іоту. Онъ доставалъ новый билетъ, мѣнялъ его на золото и снова принимался разставлять его по клѣткамъ и номерамъ.

Американскій игрокъ привезъ съ собою всю семью и усадилъ ее за игорный столъ, какъ будто за табльдотъ ресторана. Рядомъ съ нимъ сидѣлъ его сынъ, бѣлобрысый и долговязый, одѣтый съ дешевымъ шикомъ, купленнымъ въ парижскомъ модномъ магазинѣ. Онъ тоже ставилъ деньги кучками на два номера, какъ отецъ, но вмѣсто золота ставки его состояли изъ серебряныхъ пятифранковиковъ. Его номера были 29 и 22, вѣроятно, тоже представлявшіе чьи-то годы. Предъ нимъ на столѣ не было денегъ, и онъ держалъ ихъ ссыпанными въ карманахъ. Иногда, когда онъ поворачивался на стулѣ слишкомъ рѣзко, отъ него раздавался слабый звонъ, какъ будто онъ былъ закованъ подъ платьемъ серебряной цѣпью. По другую сторону американца сидѣла дѣвочка лѣтъ четырнадцати съ свѣжимъ лицомъ и золотистыми кудрями, подвязанными голубой лентой. Игра ей, видимо, надоѣла. Однажды она даже оставила свое мѣсто и отошла отъ стола, но потомъ снова вернулась. Время отъ времени она вынимала монету и бросала ее на столъ, не обращая вниманія, на какое мѣсто упадетъ ея ставка. Быть можетъ, именно поэтому она постоянно выигрывала, и передъ ней накопилась на столѣ цѣлая горка серебра. Она, очевидно, не знала, что съ нимъ дѣлать, и попробовала передвинуть его въ отцовскую сторону, но онъ досадливо отмахнулся и быстро отодвинулъ деньги на прежнее мѣсто.

За дѣвочкой сидѣла какая-то сѣрая дама, быть можетъ, гувернантка или компаньонка, которая вовсе не играла. Игроки однако уступили ей мѣсто съ готовностью. Если бы этотъ американскій крезъ привелъ съ собой цѣлую толпу ирокезовъ, они очистили бы мѣсто и для нихъ, изъ уваженія къ его бумажнику и золотымъ ставкамъ.

Кругомъ стола царствовала тишина. Публика сосредоточенно глядѣла на дѣятельныя руки американца. Только изрѣдка, когда особенно большая куча денегъ падала въ ящикъ рулетки, въ рядахъ зрителей пробѣгалъ ропотъ, какъ порывъ вѣтра. Многіе, впрочемъ, торопились ставить и свои деньги, очевидно, увлекаемые примѣромъ и побуждаемые безсознательнымъ стремленіемъ провалиться въ одну и ту же бездну вмѣстѣ съ этимъ золотымъ водопадомъ. Одна длинная англичанка, похожая на залежавшуюся миногу, даже перегнулась прямо черезъ голову набоба, для того чтобы поставить свою серебряную монету на среднее поле.

— S’il vous plait, monsieur! — сказала она въ видѣ оправданія, но съ такимъ ужаснымъ акцентомъ, что даже сѣрая гувернантка неодобрительно повернулась въ ея сторону.

— Шш! — публика замахала на нее руками, какъ будто она совершила оскверненіе святыни.

— Play (играю)! — повторила минога уже прямо по-англійски.

Красивая француженка, сидѣвшая напротивъ американца, очаровательно улыбнулась и сказала очень ясно глазами: «Не обращайте вниманія на эту тварь. Вотъ я, напримѣръ, не такая, совсѣмъ напротивъ».

Но американецъ не обратилъ вниманія на этотъ безмолвный монологъ. На лицѣ его выступило выраженіе деревянной скуки. Эта адская игра не доставляла ему, видимо, даже достаточно сильныхъ ощущеній. Онъ проигралъ въ теченіе часа около двадцати пяти тысячъ франковъ, но на американскую мѣрку это совершенные пустяки. Въ бытность мою въ Нью-Іоркѣ Реджинальдъ Вандербильтъ проигралъ въ притонѣ Аллена двѣсти тысячъ долларовъ въ одну ночь, а банкиръ Джесси Льюисонъ — больше шестисотъ тысячъ долларовъ въ теченіе зимняго сезона, что не помѣшало имъ сохранить лучшія отношенія съ гостепріимнымъ хозяиномъ притона.

Руки американца, продолжавшія машинально бросать золото на полотно рулетки, стали раздражать меня. Чтобы не смотрѣть на нихъ, я принялся разсматривать окружавшія лица.

Уже давно я замѣтилъ, какъ безобразны человѣческія лица, когда ихъ разсматриваешь въ большой толпѣ. Разнообразіе носовъ, толстыхъ, вздернутыхъ или хищно изогнутыхъ, тупыхъ лбовъ, выдающихся кадыковъ, массивныхъ или длинныхъ челюстей, косматыхъ бородъ или усиковъ, завитыхъ въ такое подленькое колечко, какъ свиной хвостикъ, дѣйствуетъ на меня всегда подавляющимъ образомъ. Какъ будто я попалъ въ музей уродовъ или на выставку типовъ вырожденія.

Откуда беретъ человѣчество такія вульгарныя, тупыя, оскорбляющія зрѣніе лица? Каждое отдѣльное лицо имѣетъ свою прелесть и своеобразное выраженіе, но въ массѣ они представляются раскрашенными масками, даже красивыя черты кажутся аномаліей и какъ будто искажаются новой, еще невѣдомой судорогой.

Человѣческая толпа какъ будто имѣетъ особое лицо, низкое и безобразное, и оно составляетъ, по-видимому, истинное выраженіе ея собирательной души.

И разсматривая толпу игроковъ, окружавшихъ это проворно вертящееся колесо, я спрашивалъ себя съ удивленіемъ, какая таинственная сила привела ихъ сюда и соединила вмѣстѣ въ общемъ чувствѣ жаднаго и почтительнаго преклоненія предъ этимъ золотымъ мѣшкомъ, автоматически самоопоражнивавшимся въ бездонный ящикъ рулетки? Приманки, выставленныя напоказъ въ этомъ подломъ мѣстѣ, были черезчуръ несложны и не могли назваться даже элементарными, ибо чувство элементарнаго самосохраненія должно было бы закрыть всѣ эти зіяющіе кошельки. Для всѣхъ было очевидно, что эта кафешантанная роскошь, картины, люстры, паркетные полы, толстые привратники, все это куплено на деньги, обобранныя у кліентовъ рулетки, что все населеніе княжества, вмѣстѣ съ полосатой стражей и ученымъ княземъ во главѣ, питается и процвѣтаетъ за тотъ же самый счетъ. Почему это простое соображеніе вмѣсто того, чтобы отталкивать, еще больше привлекаетъ толпу? Откуда берется ея легковѣріе, чѣмъ оно питается?

Недавно Тереза Эмберъ, парижская «великая Тереза», при помощи банальныхъ уловокъ, заимствованныхъ изъ фельетоннаго романа, собрала сотню милліоновъ съ ростовщиковъ, нотаріусовъ, сводниковъ и другихъ столь же недовѣрчивыхъ и насквозь прожженныхъ дѣльцовъ. Я вполнѣ убѣжденъ, что если выпустить сегодня Терезу на волю, то самая цифра собранныхъ ею милліоновъ послужитъ для нея новой рекомендаціей и дастъ ей возможность возобновить свои операціи въ не менѣе широкихъ размѣрахъ. Ни грамотность, ни гласность не помогаютъ противъ общественнаго легковѣрія, и напрасно оптимисты противопоставляютъ древнему баснословію новѣйшій скептицизмъ. Одна современная реклама, расточительная и безстыдная, стоитъ всѣхъ античныхъ оракуловъ и гаданій, вмѣстѣ взятыхъ, ибо оракулы, по крайней мѣрѣ, опирались на вѣру въ божественную силу; реклама же зиждется въ вѣчно неустойчивомъ, но воистину чудесномъ равновѣсіи, на простой и плоской лжи, одинаково явной и для сочинителей, и даже для читателей.

Въ прошломъ году въ Нью-Іоркѣ разыгралась одна изъ очень обычныхъ исторій. Двое рыцарей индустріи, не имѣя ни гроша за душой, основали акціонерное общество подъ названіемъ «Быстрая Нажива» и пообѣщали публикѣ платить 10 % въ недѣлю съ внесеннаго вклада. Деньги тотчасъ же полились рѣкой, и въ теченіе трехъ мѣсяцевъ достойные товарищи собрали около милліона долларовъ. Разумѣется, они платили проценты аккуратно, и самые ранніе вкладчики выручили обратно почти всѣ свои взносы. И если бы полиція не вмѣшалась, операція приняла бы грандіозный характеръ. Между прочимъ, даже личная секретарша главнаго «директора», которая, казалось, должна была бы понимать истинное положеніе дѣлъ, тоже соблазнилась процентомъ и внесла сто долларовъ, изъ которыхъ успѣла получить назадъ только тридцать. По моему мнѣнію, для того, чтобы повѣрить, что какой-то никому неизвѣстный маклеръ будетъ платить 500 % въ годъ на внесенный капиталъ, нужно легковѣріе, гораздо большее, чѣмъ для вѣры въ Юпитера и всѣхъ олимпійскихъ боговъ, тѣмъ болѣе, что вѣра въ Юпитера достается человѣчеству безъ прямой платы, а вѣра въ «Быструю Наживу» требуетъ немедленнаго взноса наличности.

Это новое суевѣріе, безъ почвы и корней, родится на улицахъ нашихъ ужасныхъ городовъ, которые собираютъ людей въ одно общее стадо, но дѣлаютъ ихъ болѣе чуждыми другъ другу, чѣмъ звѣри въ лѣсу, и сами превращаются въ пустыни, многолюдныя и многошумныя, но глухія къ каждому стону человѣческаго горя и къ каждому крику о помощи.

Пока я предавался такимъ размышленіямъ, чья-то незнакомая рука легла на мое плечо.

— Попросите, пожалуйста, крупье, — произнесъ сзади меня чистымъ русскимъ говоромъ убѣдительный голосъ, — чтобы онъ положилъ мои деньги на нечетъ.

Другая рука вложила пятифранковую монету въ мою полуоткрытую ладонь.

Я живо обернулся. Предо мной стоялъ соотечественникъ самаго несомнѣннаго типа. Въ свою очередь онъ издали узналъ по моей спинѣ, что я русскій.

Послѣ того какъ крупье должнымъ образомъ забралъ поставленную нами монету, мы отошли въ сторону и мало-по-малу разговорились. Соотечественникъ былъ одѣтъ въ партикулярное платье, но даже подъ сѣрымъ пиджакомъ въ немъ можно было узнать строевого офицера. Онъ былъ родомъ изъ Сибири и служилъ десять лѣтъ въ Туркестанѣ, на самой памирской границѣ. Послѣднія пять лѣтъ онъ былъ начальникомъ охотничьей команды, уходилъ въ глубину Памирскихъ горъ, жилъ на снѣгу въ палаткѣ, избивалъ тигровъ и кабановъ. Жалованье его накапливалось въ банкѣ и къ концу десятилѣтія достигло пяти тысячъ рублей.

Тогда памирскій немвродъ взялъ свои деньги и отправился путешествовать. Онъ объѣздилъ всю Россію и Европу, былъ въ Москвѣ и Петербургѣ, въ Кіево-Печерской лаврѣ, въ кабачкахъ на парижскомъ Монмартрѣ, въ вѣнскомъ Рингъ-театрѣ, въ Генуѣ, въ Женевѣ, въ Ниццѣ.

Голова его до такой степени была переполнена разнородными впечатлѣніями, что они нейтрализовали другъ друга, какъ интерферирующіе лучи, и взаимно погружались въ забвеніе. Пять тысячъ растаяли, какъ масло на огнѣ, и теперь у путешественника не было ни гроша въ карманѣ, и монета, отданная нами въ жертву колесу, составляла его послѣднее достояніе. Онъ, впрочемъ, не очень унывалъ, ибо предусмотрительно оставилъ въ Вѣнѣ триста рублей на обратный путь въ Туркестанъ. Больше всего его огорчало, что ему нечего проигрывать въ рулетку. Онъ не только не создавалъ себѣ никакихъ иллюзій насчетъ возможности выигрыша, но напротивъ, какъ будто ставилъ задачей проиграть какъ можно больше.

— Пріѣду въ Кокмаковъ, — сокрушался онъ, — станутъ меня спрашивать, сколько, молъ, денегъ проигралъ въ рулетку, а я что скажу? «У меня, молъ, на рулетку всего и было пятьдесятъ франковъ». Развѣ ужъ соврать, прибавить, — какъ по-вашему?

У памирскаго немврода было двое знакомыхъ въ игорномъ залѣ, вѣроятно пріобрѣтенныхъ такимъ же непосредственнымъ пріемомъ. Мы отыскали ихъ у стола съ правой стороны, гдѣ они съ увлеченіемъ проигрывали свои деньги въ рулетку. Это были рослые молодые люди, красивые и здоровые и, по-видимому, тоже непривычные къ партикулярному платью. Оба они были въ сильномъ проигрышѣ, одинъ успѣлъ спустить шесть тысячъ франковъ и собирался идти до конца своихъ рессурсовъ. Видя такой крупный итогъ, памирскій охотникъ даже поблѣднѣлъ отъ зависти и вдругъ почувствовалъ такое отвращеніе къ этой залѣ, толпѣ и игрѣ, что предложилъ мнѣ выйти вмѣстѣ съ нимъ на чистый воздухъ. Мы сошли съ крыльца и пошли по аллеѣ. Голова моя кружилась отъ рѣзкаго перехода между чудовищной атмосферой рулетки и благоуханіемъ южнаго сада. По временамъ во мнѣ возникала странная иллюзія. Мнѣ чудилось, что небесный сводъ покрывается лѣпными украшеніями и задергивается занавѣсями, и солнце спускается надъ зеленой лужайкой, какъ электрическая люстра надъ зеленымъ столомъ.

Мы стали спускаться внизъ, поближе къ морскому берегу.

— Здѣсь стрѣляютъ, — сказалъ туркестанецъ, привлеченный звуками пальбы. — Пойдемте, посмотримъ!

Мы сдѣлали еще нѣсколько шаговъ и подошли къ закрытой террасѣ. Прямо подъ нами, на площади, выложенной дерномъ, происходилъ голубиный тиръ. Двѣ желѣзныя западни посрединѣ открывались съ математической правильностью. Легкія бѣлыя тѣни взметывались въ воздухѣ. Такъ же правильно раздавались выстрѣлы изъ невидимой для насъ глубины. Собака выбѣгала впередъ и подбирала судорожно трепетавшую птицу. Это походило на какую-то чудовищную машину, придуманную для механическаго воспроизведенія охоты, и какъ нельзя болѣе подходило ко всему этому подмалеванному и раззолоченному мѣсту съ его игорной механикой и оптовымъ разжиганіемъ страстей.

При видѣ голубинаго спорта туркестанецъ искренно возмутился, впрочемъ въ довольно спеціальномъ направленіи.

— Ахъ, подлецы! — негодовалъ онъ: — такъ собаку портить. Самихъ бы ихъ потыкать мордами въ эту птицу подлую.

— Нѣтъ, уѣду отсюда! — круто заключилъ онъ и, повернувъ по аллеѣ, пошелъ назадъ по направленію къ выходу.

Я думалъ, что онъ отправляется въ свою гостиницу складывать вещи на дорогу, но дойдя до дверей казино, онъ на минуту остановился, потомъ, какъ будто привлекаемый невидимой силой, поднялся вверхъ и вошелъ внутрь.

Я тоже поднялся по дорогѣ и, минуя рядъ цвѣточныхъ клумбъ, пышно устроенныхъ и какъ будто даже позолоченныхъ подъ стать игорному стилю, прошелъ въ глубину сада. На краю обрыва надъ гранитной лѣстницей стояла круглая бесѣдка. Предъ бесѣдкой чуть журчалъ фонтанъ. Маленькая сѣрая птичка сидѣла на краю мраморной чаши и пила воду. Напившись, она вспорхнула на ближайшее дерево и защебетала такъ громко и радостно, какъ будто разсказывала кому-то свою недавнюю любовь.

Въ бесѣдкѣ стоялъ человѣкъ и, обратившись лицомъ къ морю, смотрѣлъ вдаль. Онъ былъ молодъ и строенъ, платье его было хорошо сшито, но по нѣкоторымъ мелкимъ подробностямъ его наряда, по формѣ его шляпы и резиновымъ вставкамъ башмаковъ, я предположилъ, что онъ тоже русскій. Онъ стоялъ неподвижно и прямо, и высоко держалъ голову, и тѣмъ не менѣе во всей его фигурѣ было что-то пришибленное, осунувшееся внизъ. Лицо его было опушено мягкой бѣлокурой бородкой, и большіе сѣрые глаза глядѣли впередъ такимъ мутнымъ, неподвижнымъ, растеряннымъ и въ то же время безсознательнымъ взглядомъ. Такъ смотритъ человѣкъ, заболѣвшій маляріей или только что приговоренный судомъ къ каторжнымъ работамъ.

Очевидно, этотъ одинокій скиталецъ представлялъ оборотную сторону широкой золотой монеты, сверкающей въ игорномъ гербѣ Монако.

Это былъ одинъ изъ тѣхъ призраковъ, которые такъ тихо и безслѣдно исчезаютъ съ игорнаго горизонта и которые не являются потомъ, какъ тѣнь Банко, смущать дѣловую суету великаго торжища рулетки.

Я встрѣтилъ этого человѣка еще два раза въ тотъ же самый день. Вторая встрѣча произошла въ началѣ вечера, когда, еще разъ посѣтивъ казино, я отправлялся обѣдать въ знакомый ресторанъ на другомъ концѣ игорнаго города. Человѣкъ въ мягкой шляпѣ стоялъ на углу улицы предъ богатымъ ювелирнымъ магазиномъ и разсматривалъ кольца и браслеты тѣмъ же тупымъ, какъ будто безсознательнымъ взглядомъ.

Третья встрѣча произошла на три часа позже, когда, измученный толкотней по этому пышному притону, я отправлялся, наконецъ, на вокзалъ къ поѣзду, уходившему за Альпы. Призракъ опять стоялъ предъ витриной магазина, но этотъ магазинъ былъ оружейный, и за его стеклами были выставлены кинжалы и револьверы.

Эти три встрѣчи запомнились мнѣ, какъ три акта театральнаго представленія, три послѣдовательныхъ этапа короткой «Жизни игрока».

Не знаю, какое рѣшеніе приняла въ ту ночь блуждающая мысль призрака въ мягкой шляпѣ и попало ли его дѣйствіе въ списокъ «различныхъ происшествій» на слѣдующее газетное утро. Я молча прошелъ мимо него и направился къ вокзалу. Казино попрежнему сіяло ослѣпительными огнями. Почти машинально я поднялся на крыльцо и прошелъ внутрь. Быть можетъ, мнѣ хотѣлось, чтобы поверхъ этой туманной фигуры, блуждающей во мракѣ, легло послѣднее яркое и шумное впечатлѣніе. Несмотря на поздній часъ, игра не ослабѣвала. Дюжина колесъ вертѣлась взапуски, собирая золотую жатву. Толпа брала приступомъ мѣста у столовъ, и во всѣхъ четырехъ концахъ раздавались тѣ же лихорадочно возбуждающіе оклики:

«Faites vos jeux, messieurs,

Rien ne va plus!»

* * *

На другое утро я былъ въ Генуѣ, на большомъ загородномъ кладбищѣ, которое такъ красиво называется по-итальянски «Святымъ Полемъ». Кладбище это составляетъ лучшее украшеніе города. Оно расположено на высокомъ ровномъ холмѣ, откуда открывается великолѣпный видъ на городъ и на морской заливъ. Оно разбито квадратомъ и окружено высокой двухъэтажной аркадой. Четыре стороны аркады наполнены памятниками и статуями, изваянными изъ мрамора и бронзы. Все это созданія новаго времени, и почти ни одна могила не заходитъ дальше начала XIX вѣка, но на этихъ благородныхъ памятникахъ видно, что современное итальянское искусство еще таитъ въ себѣ часть того художественнаго огня, который два раза обезсмертилъ Флоренцію и Римъ.

Статуи на кладбищѣ считаются тысячами. Это цѣлое населеніе, огромная мраморная толпа, и она явилась мнѣ во сто кратъ благороднѣе и чище живой толпы игроковъ, наполнявшихъ Монако. Эти бѣлыя лица были такъ таинственно строги, такъ торжественно прекрасны. Вмѣсто того, чтобы безпорядочно толпиться вокругъ игорнаго стола, эти люди стояли въ художественныхъ группахъ, и каждая складка ихъ платья дышала спокойствіемъ и красотой.

Эти мраморные люди хранили важное безмолвіе, но чистыя линіи ихъ тонко-очерченныхъ лицъ говорили достаточно краснорѣчиво. Ни единое дыханіе жадности и себялюбія не оскверняло неподвижныхъ гробницъ. Всѣ эти безмолвныя жены любили своихъ мужей, дѣти жалѣли и тосковали о родителяхъ, цѣлыя семьи стояли тѣсными братскими рядами, и никакое предательство не могло нарушить ихъ родственную пріязнь. Вмѣсто мелочей жизни и ея звѣриныхъ страстей, надъ этими мраморными поколѣніями властвовалъ идеалъ, несложный, наивный, унаслѣдованный по преданію, но все же идеалъ, поскольку онъ доступенъ широкой общественной массѣ. Она выковала его въ горнилѣ страданій, лицомъ къ лицу съ послѣднимъ актомъ житейской драмы, которая проходитъ, какъ фарсъ, и только натыкаясь на смерть, превращается въ трагедію, и увѣковѣчила его здѣсь въ твердомъ мраморѣ и бронзѣ. Никакая измѣна не грозила этому идеалу, ибо въ основаніи памятниковъ были заложены кости усопшихъ, и мертвые люди надежнѣе, чѣмъ живые.

У одного изъ боковыхъ входовъ огромная темномраморная смерть сжимала костлявыми руками молодую дѣвушку, которая тщетно старалась оторвать отъ себя эти страшныя костлявыя руки. Это былъ тотъ неизбѣжный порогъ, которымъ нужно было вступать въ это прекрасное обиталище мертвыхъ, но внутри его даже смерть являлась побѣжденной и преображенной, какъ бѣлая бабочка, вылетѣвшая изъ пыльнаго кокона, и легкокрылая душа, парившая на облакѣ своихъ развѣянныхъ одеждъ на высотѣ большого барельефа и стремившаяся въ пространство, была какъ будто символомъ и залогомъ новой жизни, готовой брызнуть, какъ свѣтлый ключъ, изъ-подъ перегнившихъ корней тяжелой, черной и похороненной смерти…

3. Римъ.

Памятники, старинные римскіе мавзолеи, сложенные изъ кирпичныхъ плитокъ и облицованные сѣрымъ камнемъ. Они встали у дороги двойнымъ рядомъ, какъ безконечная улица, а настоящая улица современнаго города ушла въ безконечную даль. Даже на мостовой, сквозь современный итальянскій щебень, мѣстами пробиваются широкія античныя плиты. Онѣ лежатъ здѣсь уже больше двухъ тысячъ лѣтъ, и сто поколѣній римскихъ ословъ не могли окончательно истоптать ихъ своими крѣпкими копытами.

Это Аппіева дорога. Она протянулась, какъ длинная прямая черта, туда, гдѣ на горизонтѣ синѣютъ туманные силуэты Альбанскихъ горъ, и даже на самомъ склонѣ неба видно, какъ ея свѣтлая полоска всползаетъ вверхъ по крутому горному скату. Мы въ царствѣ древнихъ римлянъ, и ни одного живого итальянца не видно на этихъ священныхъ камняхъ, и маленькія зеленыя ящерицы, проворно перебѣгающія среди расщелинъ, кажутся такими же странными и безсмертными, уцѣлѣвшими отъ сѣдой старины.

Римскіе памятники бѣлѣютъ мраморными барельефами и пестрѣютъ полустертыми надписями. Читать ихъ трудно, но я не могу смотрѣть на нихъ безъ волненія, ибо рука, высѣкавшая ихъ, принадлежала къ другой эпохѣ, и надпись, сдѣланная ею, протягивается ко мнѣ изъ глубины вѣковъ, какъ символъ нашего общаго братства.

Аппіева дорога начинается гробницей Цециліи Метеллы. Средніе вѣка снабдили ея вершину кирпичными зубцами и превратили ее въ сторожевую башню, но строгая красота ея уцѣлѣла подъ этой варварской передѣлкой, и она стоитъ, какъ старый сторожъ, на рубежѣ аллеи памятниковъ.

Римляне имѣли обычаи погребенія болѣе благородные, чѣмъ наши. Они не закапывали человѣческую падаль въ холодную землю, чтобы она истлѣвала тамъ въ темнотѣ и сырости въ обществѣ червей и скользкихъ мокрицъ, но сожигали ее легкимъ и жаркимъ огнемъ, а пепелъ ссыпали въ урну и ставили въ мраморную нишу на перекресткѣ дорогъ.

«Wenn die Flamme blüht, wenn die Funke sprüht,

Fliegen wir den alten Göttern zu!»

И въ то время, какъ наши кладбища являются источникомъ заразы, которую нужно удалять подальше за городъ, римляне могли украшать своими гробницами самыя людныя дороги, ибо они умѣли устранить изъ смерти медленное обезображивающее ее разложеніе.

Рядомъ съ Аппіевой дорогой тянутся два огромные акведука. Они построены еще республикой за двѣсти лѣтъ до Рождества Христова, — но одинъ изъ нихъ до сихъ поръ снабжаетъ водой римскіе бассейны и фонтаны. Другой полуразрушенъ, но эти огромныя развалины внушаютъ еще больше уваженія своими грузными циклопическими размѣрами. Какая стихійная сила воздвигла эти тысячи колоннъ и втащила на ихъ высоту такіе огромные широкоотесанные камни?

Они сложены гигантской трубой на протяженіи двадцати миль и на высотѣ сорока футовъ надъ землей, и какъ-то не вѣрится, что такая работа была выполнена человѣческими руками, безъ сложныхъ механическихъ приспособленій, которыми мы располагаемъ для собственныхъ построекъ. Человѣчество безмѣрно могуче, и воля его можетъ преодолѣвать косность матеріи, какъ бы однимъ своимъ напряженіемъ, даже безъ помощи сложныхъ машинъ.

Аппіева дорога приводитъ въ Римъ сквозь столь же древнія, почти разрушенныя Капенскія ворота.

Въ современномъ Римѣ три слоя жителей, расположенныхъ рядомъ, другъ подлѣ друга, какъ пласты различныхъ геологическихъ эпохъ. Верхній слой это — живые итальянцы. Они бѣгаютъ по улицамъ съ пачкой фотографій подъ мышкой, хватаютъ прохожихъ за полы и кричатъ раздирающимъ голосомъ: «Синьоръ, синьоръ, купите карточки, полъ-лиры за полсотни, по чентезиму за штуку». Когда «синьоръ» вырываетъ свои полы, они не обижаются и отвѣчаютъ смѣхомъ на крѣпкія слова. Въ нихъ много добродушія и лукавой простоты, но я больше люблю древнихъ жителей города Рима.

Это — картины и статуи. Въ общемъ итогѣ ихъ, конечно, не меньше, чѣмъ живыхъ обитателей вѣчнаго города земли.

Статуи значительнѣе картинъ. Человѣческая форма, перейдя въ мраморъ, отвердѣла и пріобрѣла неподвижность и безсмертіе. Даже черезъ двѣ тысячи лѣтъ, отрытая изъ-подъ груды мусора и разбитая въ куски, бѣлая статуя какъ будто волшебствомъ складываетъ вмѣстѣ свои разрозненные члены и возрождается, возвращая свою прежнюю юность и красоту. Эта красота проста и рельефна, ее можно созерцать съ разныхъ сторонъ, въ ней есть нѣчто сверхъ-человѣческое. Она также неизмѣнна и сіяюще безстрашна, какъ окружающая ее безмолвная и пышная природа. Хрупкая красота картинъ похожа на самую красоту человѣческой жизни. Ее можно разглядѣть только съ извѣстнаго разстоянія, и для того, чтобы оцѣнить ее, нужно, чтобы солнце освѣщало ее самыми яркими и благосклонными лучами. И такъ же, какъ человѣческая жизнь, красота картинъ бренна и непрочна, и на нашихъ глазахъ великая душа Леонардо Винчи исчезаетъ и изглаживается вмѣстѣ съ его фресками, между тѣмъ какъ вдохновеніе античнаго художника еще живетъ и будетъ жить вѣчно въ бѣлыхъ очертаніяхъ Бельведерскаго Аполлона.

Зато, въ самой непрочности своей, картины выразительнѣе и живѣе бѣлыхъ статуй. Статуя стоитъ выше жизни и внѣ жизни, — это памятникъ, эмблема, и даже самыя реальныя и ужасныя группы, Лаокоонъ со змѣями, Галлъ, заколовшій свою жену, Цирцея, привязываемая къ рогамъ быка, встаютъ передъ нами, какъ человѣческая страсть, чудесно схваченная художникомъ въ минуту наибольшаго разгара и застывшая навѣки, какъ трагическая маска, какъ голова Горгоны на щитѣ Аѳины Паллады.

Оттого знаменитымъ людямъ не ставятъ статуй при ихъ жизни, но портреты ихъ рисуютъ красками и ежегодно выставляютъ на художественной выставкѣ напоказъ.

Картина — это свѣтлая иллюзія, и, пока яркая жизнь ея красокъ еще не стала блекнуть, она выходитъ предъ нами изъ рамы и говоритъ съ нами такимъ же слабымъ и страстнымъ языкомъ, какъ та другая иллюзія, которая зовется — людская жизнь.

И потому красота картинъ полнѣе, чѣмъ красота статуй. Онѣ проходятъ предо мной, какъ хороводъ прекрасныхъ женщинъ, и заглядываютъ мнѣ въ лицо своими лучезарными глазами. Во главѣ ихъ идетъ юная Флора Тиціана, въ ореолѣ золотыхъ волосъ надъ ея полуобнаженнымъ, блистающимъ, цѣломудреннымъ тѣломъ, и юная Заря Гвидо Рени, погоняющая своихъ лошадей пурпурными возжами на лонѣ яркаго восхода, святая Катерина Мурильо, чистая, какъ лебедь, какъ будто вся сотканная изъ лебяжьяго пуха, чуждая малѣйшей земной тѣни или желанія, и вдохновенныя дѣвы Рафаэля, Поэзія въ лавровомъ вѣнкѣ и Правосудіе съ важнымъ лицомъ и вѣсами въ рукахъ, и Философія, разсматривающая свитокъ, и святыя дѣвы Карло Дольче съ ихъ прозрачными чертами и взоромъ, устремленнымъ въ небеса, Богородицы Андрея Сарто и Сассоферато и столькихъ другихъ, которые оставили намъ тысячами эти прекрасныя созданія своихъ грезъ.

Такимъ образомъ я постоянно колебался между средневѣковыми картинами и античными статуями. Статуи, впрочемъ, одолѣвали чаще, ибо женственной красотѣ картинъ онѣ противопоставляли свою крѣпкую мужественную силу и почти противъ моей воли увлекали меня въ свой мраморный кругъ.

И многіе дни я странствовалъ отъ Ватикана къ Капитолію, разсматривая фигуры и лица этихъ удивительныхъ античныхъ людей, которые такъ рано и такъ ярко вдохновились первымъ воспріятіемъ красоты.

Здѣсь была цѣлая толпа портретовъ, патриціи, матроны, императоры, и я скоро свелъ съ ними близкое знакомство и потомъ узнавалъ ихъ всѣхъ съ перваго взгляда, какъ старыхъ пріятелей, Августа съ его тонкимъ саркастическимъ профилемъ, Каракаллу съ хищнымъ и злымъ, испуганнымъ и мстительнымъ лицомъ, смирнаго и, должно быть, недалекаго Гету, Адріана съ его низкимъ черепомъ, при видѣ котораго мнѣ всегда вспоминается его страсть къ юному Антиною, Тита съ широкимъ лбомъ и тяжелыми челюстями и благороднаго Марка Аврелія съ его мужественнымъ и задумчивымъ взглядомъ, и Люція Вера съ его правильной красотой, Демосѳена съ упрямо выпяченной верхней губой, Сократа съ спокойными глазами и широкимъ утинымъ носомъ. Предо мной прошла вереница фигуръ и группъ, неслыханно дерзкихъ въ своей потрясающей реальности, божественно-совершенныхъ въ своей пластической красотѣ. Умирающій гладіаторъ глядѣлъ мнѣ въ лицо своими блѣдными глазами. Рабскій ошейникъ обвивалъ его шею, и пальцы его судорожно сжимались, какъ будто все еще отыскивая безсильно выпавшій мечъ. Рядомъ толстый мальчуганъ старался удержать гуся, неистово вырывавшагося изъ его короткихъ объятій. Красивый подростокъ, граціозно изогнувшись, вынималъ занозу изъ своей босой подошвы. Приземистый фавнъ съ тупымъ носомъ и особеннымъ «голымъ» лицомъ училъ играть на свирѣли молодого фригійскаго пастуха. И тяжелый Нилъ съ курчавой бородой лѣниво лежалъ на своемъ гладкомъ ложѣ, опираясь на рогъ изобилія, и малютки-мѣсяцы, игравшіе вокругъ него, походили на мраморныя копіи дѣтскихъ ангеловъ Рафаэля. Я привыкъ также узнавать въ лицо боговъ, которые въ этихъ заколдованныхъ предѣлахъ казались реальнѣе людей, Юпитера съ профилемъ аристократическаго жуира, тяжеловѣсную Юнону, хвастливаго и проворнаго Марса и лукавую Венеру съ роскошнымъ тѣломъ и безстыдно смѣющимся взглядомъ, козлоногаго Пана съ наивной и похотливой усмѣшкой на толстыхъ губахъ и весь легіонъ нимфъ, сатировъ и фавновъ, болѣе многочисленный, чѣмъ вся человѣческая толпа. И надъ всѣми богами и людьми возвышался божественный Аполлонъ, столь лучезарный и совершенный, что какъ-то не вѣрилось, что человѣческія руки создали это мраморное чудо, и казалось, что это самъ идеалъ, воочію сошедшій на землю и воплотившійся въ бездушной глыбѣ холоднаго мрамора и оживившій ее своимъ теплымъ и творческимъ дыханіемъ.

Чешскій учитель греко-латинской грамоты, нѣкогда отравлявшій наши юные дни аористами и частицей an, закрылъ цѣлому поколѣнію доступъ въ самую яркую и интересную эпоху исторіи и своими тяжелыми единицами вколотилъ въ насъ убѣжденіе, что въ огромномъ античномъ мірѣ нѣтъ ничего, кромѣ школьной номенклатуры: panis, piscis, crinis, finis. Впечатлѣніе отъ его науки было такъ сильно, что его не могли поколебать ни Момзенъ, ни Ренанъ, и мнѣ потребовалось заблудиться въ кипарисовыхъ рощахъ, насаженныхъ Мессалой и Адріаномъ, и столкнуться лицомъ къ лицу съ безчисленной мраморной ратью, для того, чтобы, наконецъ, убѣдиться воочію, что римскіе Юній Брутъ и Тиберій Семпроній Гракхъ не имѣлъ ничего общаго съ наукою Хомы Брута и Тиберія Горобця изъ Кіева.

Къ вечеру, утомленный мраморной толпою музеевъ, я уходилъ къ развалинамъ древнихъ храмовъ и бродилъ среди колоннъ, которыя еще стоятъ на римскихъ улицахъ и площадяхъ, какъ погубленный, на половину вырубленный лѣсъ. Отъ этого лѣса колоннъ остались только несимметричные пни. Варвары разбивали ихъ въ куски, жгли изъ нихъ известку, тѣмъ не менѣе Римъ еще полонъ ими. Всѣ церкви и дворцы скрываютъ сотни и тысячи этихъ высокихъ, прямыхъ и круглыхъ столбовъ изъ сѣраго мрамора, изъ краснаго порфира, изъ нѣжнаго, гладко отполированнаго, пятнисто-фіолетоваго камня. Онѣ были натасканы съ разныхъ сторонъ, изъ храмовъ, съ площадей, безъ соотвѣтствія величины и безъ симметріи въ размѣщеніи, и даже мраморныя кресла римскихъ бань, передѣланныя монахами въ престольныя сидѣнья, съ удивленіемъ глядятъ на эти разнокалиберные стволы.

Но ни варвары, ни монахи, даже за цѣлую тысячу лѣтъ, не успѣли разрушить всего античнаго наслѣдія, и бронзовая статуя великаго Марка еще стоитъ на вершинѣ Капитолійскаго холма, и съ высоты своего огромнаго коня онъ попрежнему глядитъ на прохожихъ своимъ меланхолическимъ, глубоко разочарованнымъ взглядомъ.

Колонны Траяна и того же Марка Аврелія еще поднимаются на своихъ природныхъ площадяхъ подъ вольнымъ и голубымъ небомъ, и безконечныя процессіи племенъ, побѣжденныхъ мощью Рима, по-прежнему восходятъ вверхъ по ихъ круглой грани. Но на вершинѣ колоннъ вмѣсто генія славы стоитъ грузный монахъ въ мантіи, подвязанной веревкой, съ жидкимъ золотымъ нимбомъ вокругъ жирной тонзуры, и это есть послѣдняя печать, которую сирійскій аскетизмъ наложилъ на великое наслѣдіе античной красоты.

И во время праздничныхъ процессій изъ храма выносятъ, вмѣсто прекрасной и нагой богини, серебряный истуканъ такого же монаха съ мантіей на плечахъ и съ плѣшью на темени, и возвышаясь на плечахъ своихъ жрецовъ, онъ глядитъ вокругъ суровыми старческими глазами и говоритъ себѣ: «это все мое!»

Среди безчисленныхъ церквей какимъ-то чудомъ уцѣлѣлъ старый Пантеонъ съ его огромнымъ сѣрымъ куполомъ; въ ожиданіи будущихъ великихъ людей Италія помѣстила въ немъ своихъ савойскихъ королей, Виктора-Эмануила II, который далъ ей объединеніе, и Гумберта I, который далъ абиссинскую войну.

Окрестности Рима усыпаны развалинами виллъ. Онѣ стоятъ среди цвѣтниковъ, въ платановыхъ рощахъ, съ длинными аллеями кипарисовъ. Ихъ кровли развалились, чеканная бронза содрана со стѣнъ, фрески слиняли, и мозаики разрушены, но даже эти обломки древнихъ дворцовъ превосходятъ все, что могла намъ дать наша собственная архитектура.

Историки говорятъ, что естественный путь прогресса пролегаетъ съ юга на сѣверъ, и что будущее на землѣ принадлежитъ скучнымъ жителямъ «умѣренно-холодныхъ» странъ, англичанамъ и пруссакамъ, бостонскимъ янки и петербургскимъ чиновникамъ.

Не знаю, быть можетъ, этому слѣдуетъ радоваться съ точки зрѣнія дешевыхъ ситцевъ или быстроты желѣзнодорожныхъ сообщеній, но я знаю одно, что, по мѣрѣ удаленія на сѣверъ, жизнь потеряла свои свѣжія краски и изъ теплой цвѣтной картины превратилась въ сѣрую фотографію.

Вмѣсто искрометнаго вина мы напиваемся тяжелымъ пивомъ и крѣпкимъ спиртомъ, вмѣсто яркаго солнца бродимъ въ сыромъ туманѣ, наши жилища закупорены отъ стужи, и наша литература и философія есть цѣпь тяжелыхъ сѣверныхъ рефлексовъ, которые вѣчно ищутъ виноватаго внутри и внѣ себя и составляютъ преддверіе самоубійства. Наша добродѣтель колюча, какъ прокрустово ложе, и наши пороки ужасны, какъ грезы каторжника. Съ переселеніемъ на сѣверъ человѣчество утратило свою юношескую невинность и уже никогда, даже въ вѣнцѣ своей осуществленной мечты, оно не вернетъ себѣ древней, безхитростной и наивной радости бытія.

Нечего поэтому удивляться, что вмѣсто изящной роскоши античныхъ построекъ, простой и цѣлесообразной въ своемъ величіи, рядомъ съ этими открытыми дворами, куда солнечные лучи проникаютъ такъ свободно, гдѣ воздухъ освѣжается фонтанами и дыханіемъ живыхъ цвѣтовъ, предъ этими портиками и искусно расположенными террасами, наши современные дворцы превратились въ унылыя казармы, въ батареи каменныхъ коробокъ, поставленныхъ другъ на друга въ нѣсколько ярусовъ, какъ будто на широкой землѣ уже не хватаетъ мѣста для жилищъ человѣческой плѣсени. Эти дворцы — печальное созданіе людей, которые не вѣрятъ ничему, кромѣ смерти.

Средніе вѣка имѣли, по крайней мѣрѣ, мужество своей вѣры и, разрушивъ языческіе храмы, они воздвигли своему Богу памятники странные, но запечатлѣнные духомъ творчества, которые стремятся въ вышину, не для того, чтобы спорить съ небесами, какъ вавилонская башня, но для того, чтобы вознести къ нимъ свое безграничное почтеніе и любовь. Самое полное выраженіе этого чувства заключено въ крестообразной границѣ собора святого Петра, и, стоя подъ каменнымъ небомъ этого высокаго купола, чувствуешь себя такимъ маленькимъ, ничтожнымъ и невольно начинаешь повторять желѣзныя слова, выписанныя вокругъ арки твердыми и огромными знаками: «Ды еси Петръ, и на семъ камени созижду церковь Свою, и врата адовы не одолѣютъ ю».

Для того, чтобы видѣть начало католическаго христіанства, нужно съ высоты святого Петра спуститься подъ землю и посѣтить катакомбы Калликста.

Это лабиринтъ узкихъ и черныхъ улицъ, перекрещивающихся по всѣмъ направленіямъ, гдѣ нельзя сдѣлать шагу безъ факела и проводника. Подобно античному Риму это тоже городъ мертвыхъ, но вмѣсто мраморныхъ статуй здѣсь черные склепы, и смерть является здѣсь въ своей реальной неподкрашенной наготѣ. Вездѣ могилы, могилы. Старыя, полуразрушенныя, наполненныя мягкимъ и жирнымъ прахомъ. Онѣ расположены ярусами и стѣснились какъ ячеи въ соту. Каждый вершокъ пространства занятъ чьими-нибудь костями, ибо шестьсотъ тысячъ мертвецовъ нашли здѣсь свой послѣдній пріютъ. И исторіи, которыя разсказываетъ старый монахъ, идущій впереди со своимъ восковымъ факеломъ, подъ стать этимъ полуразрушеннымъ и заплѣсневѣлымъ плитамъ. На этомъ камнѣ было найдено тѣло святой Цециліи съ тремя ранами на шеѣ, по этой полуразрушенной лѣстницѣ ворвались воины Деція, чтобы напасть на молящихся; здѣсь лежатъ кости сорока малолѣтнихъ мучениковъ, заколотыхъ палачами Максимина. Мрачныя зловѣщія преданія, черныя ямы вмѣсто свѣтлаго храма, ничего кромѣ праха, тлѣнія и мертвыхъ костей. Неудивительно, что римскіе патриціи столь ужасались этому пришлому культу, который дерзко стремился замѣстить поклоненіе красотѣ своими бурыми, осыпанными землей черепами.

Но безплотная мечта побѣдила тѣлесную красоту и опрокинула античный міръ.

* * *

Какимъ неожиданнымъ чудомъ Италія помолодѣла?

Какъ изъ этого древняго племени, истощеннаго въ тысячелѣтнихъ войнахъ, служившаго добычей сотнѣ иноплеменныхъ нашествій, еще полвѣка тому назадъ задыхавшагося между австрійской капральской палкой, папской инквизиціей и неаполитанской тюрьмой, внезапно выросъ новый народъ, молодой, даже варварскій, бѣдный и жадный, трудолюбивый и плодовитый, которому тѣсно въ узкихъ географическихъ предѣлахъ итальянскаго «сапога» и который ежегодно переправляетъ черезъ Атлантическій океанъ сотни тысячъ своихъ дѣтей и угрожаетъ отвоевать у испанцевъ половину латинской Америки для своего собственнаго языка. Италія много работала въ послѣднія сорокъ лѣтъ, и, несмотря на налогъ съ помола и битву при Адуѣ, цѣлая бездна отдѣляетъ ее отъ добраго стараго времени, когда министры Пармы и Неаполя дарили своимъ любовницамъ готовые приказы объ арестѣ съ правомъ вписать туда какое угодно имя. Мелкія княжества управляли страной при помощи маленькой домашней тиранніи и отечески спускали шкуру съ провинившихся подданныхъ. Теперь Италія выросла въ великую державу, и даже полицейская прижимка и казнокрадство расширились до размѣровъ, соотвѣтствующихъ ея международному положенію.

Я былъ на собраніи, гдѣ Энрико Ферри, только что приговоренный судомъ къ аресту за свои дерзкія рѣчи по адресу казнокрадовъ, давалъ новую отповѣдь своимъ недавнимъ судьямъ. Слушателей было больше двухъ тысячъ, и успѣхъ, который получилъ ораторъ, выдѣляется, даже если принять во вниманіе крайнюю склонность итальянцевъ къ усиленной жестикуляціи и крику. Самые мелкіе люди, плохо одѣтые, почти оборванные, задавали оратору вопросы, свидѣтельствовавшіе объ ихъ близкомъ знакомствѣ съ дѣятельностью кровососныхъ піявокъ, высасывающихъ всѣ соки изъ бюджетовъ итальянской арміи и флота. И резолюція, принятая единодушно, гласила о необходимости бороться изо всѣхъ силъ противъ этихъ паразитовъ.

Рядомъ съ этимъ идетъ другая борьба, и путемъ непрерывныхъ стачекъ рабочая плата непрерывно возвышается, по крайней мѣрѣ въ сѣверной и средней Италіи.

4. Неаполь.

«Взгляни на Неаполь и потомъ умри!» говоритъ неаполитанская пословица. Дѣйствительно, послѣ первой же прогулки по неаполитанской улицѣ, можно умереть отъ шума и нестерпимой вони, пропитавшей самые камни этого нечистоплотнаго города.

Когда съ высоты аббатства Санъ-Мартино мы смотрѣли на живописную массу домовъ разстилавшихся подъ самыми нашими ногами, крики уличныхъ торговцевъ, ревъ ословъ и громкая ругань извозчиковъ сливались вмѣстѣ и ударялись объ отвѣсную скалу крѣпости, какъ грохотъ валовъ, и Неаполь шумѣлъ подъ нами громче, чѣмъ Средиземное море.

Мы спустились съ высоты аббатства и отправились въ Пуццоли. Этотъ ужасный притонъ лежитъ на лазурномъ берегу великолѣпнаго залива и утопаетъ въ своихъ отбросахъ. Онъ наполненъ грязными рыбаками, оборванными женщинами, нищими и дешевыми гидами по полуфранку въ часъ. Они набросились на насъ, какъ на свою добычу, и чуть не разорвали насъ въ куски, такъ что намъ не осталось ничего, кромѣ стремительнаго бѣгства. Самыя яростныя изъ нихъ гнались за поѣздомъ нашего трамвая чуть не до самаго Неаполя, и долго потомъ земля и небо, и рельсы, и Средиземное море пахли тухлой рыбой и горѣлымъ лукомъ.

Пуццоли, быть можетъ, самое грязное мѣсто всей Европы, и самая обильная ловля въ этомъ рыбачьемъ мѣстечкѣ — это ловля вшей, которую мѣстныя дамы постоянно производятъ другъ у друга въ волосахъ, прямо на улицѣ, въ назиданіе прохожимъ.

Впрочемъ, Неаполь, пожалуй, еще хуже. Половина нижняго города, между Толедской улицей и пристанью, представляетъ запутанный клубокъ узкихъ и извилистыхъ переулковъ, которые кишатъ немытымъ, ободраннымъ, нищимъ и голоднымъ человѣчествомъ. Каждая извилина этого лабиринта ближе всего напоминаетъ внутренность сибирской пересыльной тюрьмы съ ея картежнымъ майданомъ и продажей грязныхъ пироговъ по копейкѣ за штуку, и узкій небесный просвѣтъ вверху постоянно закрытъ множествомъ бѣлья, развѣшаннаго на веревкахъ. Кстати сказать, ни въ одной странѣ не развѣшано столько мокраго бѣлья по городскимъ улицамъ и въ то же время нигдѣ люди не ходятъ такъ грязно, какъ въ Италіи. Это одно изъ противорѣчій итальянской жизни. Жители какъ будто вѣчно отдаютъ въ стирку свои послѣдніе лохмотья и послѣ того ходятъ рваные и полунагіе.

Другая половина Неаполя, впрочемъ, немногимъ лучше первой, и даже знаменитая набережная Кіайя усѣяна ухабами и обмывается только волнами, бьющими черезъ парапетъ.

Окрестности Неаполя поразительно красивы. Горныя тропинки и береговыя скалы и клочки песчанаго берега, пріютившіеся въ ихъ разсѣлинахъ и окаймленные голубыми волнами, все встаетъ предъ глазами, какъ изваянное рѣзцомъ и разрисованное красками, яркими и гармоническими, какъ будто добытыми изъ лучей южнаго солнца. Но люди сдѣлали все, что могли, для того, чтобы испортить эту неувядающую прелесть, и красота неаполитанскаго побережья есть вѣчная борьба между художественной природой и нищими людьми, которые копошатся на этихъ сіяющихъ склонахъ.

Вся южная Италія похожа на Сандрильону, прекрасную и запачканную грязью, босую и въ лохмотьяхъ, какія скитаются во множествѣ по неаполитанскимъ улицамъ.

Неаполь, какъ и вся южная Италія, въ сущности едва выходитъ изъ средневѣковаго періода. На каждомъ шагу встрѣчаешь нѣчто знакомое и вспоминаешь Вильну и Бирзулу, Вшивую Горку и Нахичевань-на-Дону.

Нищіе на улицахъ цѣлуютъ вамъ руки, выпрашивая мѣдную монету, мальчишки набрасываются стаями на каждаго новаго прохожаго, какъ уличныя собаки, въ вѣчной погонѣ за милостыней. У нихъ есть особенныя заклинанія и даже цѣлыя кантаты, граціозныя и низкопоклонныя, сопровождаемыя пляской и воспѣвающія въ самыхъ неумѣренныхъ выраженіяхъ красоту и величіе милостивца, а главное, его щедрость. Но горе неопытному иностранцу, который вздумаетъ одѣлять своими сольдами эту дѣтскую ораву. При первомъ звонѣ денегъ со всѣхъ концовъ сбѣгается неисчислимая толпа, и только своевременная помощь городового можетъ выручить его изъ этой назойливой толпы.

Въ Италіи три сорта городовыхъ. Одни носятъ короткіе плащи и круглыя шляпы, украшенныя куринными перьями, какъ у театральныхъ бандитовъ. Другіе щеголяютъ въ мантіяхъ и огромныхъ треуголкахъ, съ пушистыми помпонами, желтыми съ голубымъ, похожими на цвѣтныхъ попугаевъ. Третьи, напротивъ того, одѣты въ какіе-то темненькіе, совсѣмъ затрапезные мундиры. Но все это одинаково добродушные и любезные люди, по крайней мѣрѣ для знатныхъ иностранцевъ. А каждый иностранный гость съ двумя стами франковъ въ карманѣ есть «знатный» иностранецъ для Италіи. Тысяча франковъ даютъ право на титулъ русскаго графа, а кошелекъ, дѣйствительно туго набитый, даже на «американскаго князя». Городовые оказывали намъ множество услугъ, указывали намъ дорогу, даже отгоняли отъ насъ собакъ и во время уличныхъ зрѣлищъ отыскивали для насъ лучшее мѣсто. Со своими собственными согражданами они обращаются нѣсколько иначе, и мнѣ довелось видѣть въ этомъ же Неаполѣ, во время карнавала, какъ группа полицейскихъ расправлялась съ двумя молодыми людьми, которые хотѣли проникнуть въ балаганъ безъ билета.

Въ Неаполѣ пятьсотъ пятьдесятъ тысячъ жителей и изъ нихъ полумилліону нечего ѣсть. Они стоятъ на улицѣ и стерегутъ случайный заработокъ. Не думаю, чтобы такое времяпрепровожденіе было особенно пріятно. Существуетъ общепринятое мнѣніе о лѣности неаполитанскихъ лаццарони, но мнѣ кажется, что на одну только взаимную брань и перепалку они тратятъ столько нервной силы, что ея хватило бы для самыхъ сложныхъ механическихъ работъ. Но въ южной Италіи нѣтъ капиталовъ. Въ городѣ нѣтъ промышленности и никакихъ постоянныхъ заработковъ для всего этого голоднаго люда, и лаццарони волей-неволей остается при своемъ досугѣ.

Мальчишки съ пачками иллюстрацій, разносчики съ крестиками и бездѣлушками, носильщики, посыльные, шныряютъ по улицамъ во всякую погоду, неустанно отыскивая патрона.

Извозчики съ еле живыми лошадьми, всѣ въ лохмотьяхъ, какъ цыгане, толпами стоятъ на перекресткахъ и при первомъ намекѣ на кліента съ крикомъ выскакиваютъ впередъ и начинаютъ осадную войну. Избавиться отъ нихъ трудно и почти невозможно, и даже если вы взяли одного, остальные слѣдуютъ сзади и ругаютъ счастливаго соперника. Кто хочетъ, чтобы неаполитанцы оставили его въ покоѣ, долженъ замкнутъ свои уста, надѣть маску безпристрастія на лицо, и все время притворяться, что онъ деревянный истуканъ. Однажды, проѣзжая въ электрическомъ вагонѣ мимо цѣлой стаи веттурино, которые ожесточенно щелкали бичами и громко требовали, чтобы мы вышли изъ трамвая и воспользовались ихъ экипажемъ, я сошкольничалъ и показалъ одному изъ нихъ языкъ. Онъ принялъ это за приглашеніе и немедленно поскакалъ вслѣдъ за вагономъ. Казалось, онъ былъ готовъ вскочить внутрь вмѣстѣ съ лошадью. Чрезъ минуту вагонъ вошелъ въ большой туннель, проходящій подъ горою Вомеро. Извозчикъ поскакалъ въ объѣздъ, но по выходѣ изъ туннеля я выскочилъ изъ вагона и скрылся въ сосѣднемъ переулкѣ.

Другой веттурино забрался ко мнѣ въ гостиницу и, въ оправданіе своего визита, предъявилъ удивительный документъ. Это былъ родъ свидѣтельства, напечатаннаго по-русски, не умѣю сказать, въ какой типографіи, но совсѣмъ по формѣ и даже за надлежащимъ номеромъ. Свидѣтельство гласило: «Предъявитель сего Джіованни Малатеста Бельтрафіо говоритъ немного по-французски и по мѣрѣ своего разумѣнія угождаетъ сѣдокамъ. Я ѣздилъ съ нимъ и остался доволенъ. Впрочемъ, довольно глупъ». Дальше слѣдовала подпись: —скій предводитель дворянства такой-то.

Въ виду отсутствія промышленности и заработковъ, въ Неаполѣ и окрестной странѣ все дешево и продается за гроши. Въ Сорренто два десятка апельсиновъ стоитъ одинъ сольдъ, меньше двухъ копеекъ. Меблированную виллу съ садомъ можно нанять за пятьдесятъ франковъ въ мѣсяцъ, а прислугу за двѣнадцать, но населеніе бѣжитъ отъ этой дешевизны и толпами выселяется въ Америку.

Вся неаполитанская сторона поразительно плодородна. Это цвѣтущій садъ, сплошь воздѣланный и населенный. Густыя апельсиновыя рощи въ разгарѣ зимы осыпаются плодами болѣе многочисленными, чѣмъ листья на ихъ вѣтвяхъ. Оливковыя деревья спускаются по горнымъ склонамъ вплоть до морского прибоя, и всѣ промежутки между ними тщательно вскопаны и засажены помидорами и фенокками. Главная дорога, идущая вдоль берега, представляетъ одну непрерывную улицу, и въ сущности неаполитанскія предмѣстья развернулись на огромномъ протяженіи отъ Позилипа до Байевъ и отъ Везувія до Капо ди Сорренто.

Но южно-итальянскіе порядки придаютъ этому земному раю такія черты, что и жителямъ и гостямъ хочется только одного, — убѣжать безъ оглядки и по возможности подальше. Улица прибрежныхъ строеній на разстояніи двадцати пяти миль распадается на шесть городовъ, которые отдѣлились другъ отъ друга заставами и взимаютъ и съ коннаго и съ пѣшаго разнообразные акцизы въ пользу городской казны и мелкія взятки въ пользу стражи. Въ теченіе шести часовъ ѣзды отъ Неаполя до Помпеи меня заставили четыре раза раскрыть свои чемоданы. Электрическая дорога проходитъ сквозь всю длину побережья, но акцизная полиція черезъ каждыя три версты останавливаетъ вагоны и требуетъ пошлину за пару апельсиновъ, за ковригу хлѣба, за пачку дешевыхъ макаронъ. Даже между двумя поселками острова Капри существуетъ застава и акцизъ, и сердитый сѣверный вѣтеръ, трамонтано, который часто отрѣзываетъ островъ на цѣлые дни отъ всего внѣшняго міра, не можетъ угасить жадности этихъ общинъ и муниципальнаго стремленія къ взаимной обчисткѣ.

Населеніе ненавидитъ заставы, но не можетъ отъ нихъ избавиться. Недавно въ процессѣ Соннино адвокатъ, защищавшій его противъ обвиненія въ плутовствѣ при поставкѣ казенныхъ подрядовъ, воскликнулъ въ видѣ послѣдняго аргумента: «Кто изъ васъ — господа судьи, не переходилъ черезъ линію акцизной стражи съ запретной колбасой въ карманѣ?» И судьи приняли его сторону.

Прибрежная дорога въ принципѣ вымощена лавой, но ухабы ея напоминаютъ негритянскія ямы для ловли дикихъ звѣрей. Лошади и ослы, вѣчно загромождающіе ее, покрыты кровью и ранами, ибо въ итальянской упряжкѣ хомутъ замѣненъ первобытнымъ нагруднымъ ремнемъ и жестокія постромки терзаютъ бока несчастныхъ животныхъ. Сѣверные нервы не могутъ выдержать итальянскаго обращенія съ лошадьми, предъ которымъ блѣднѣютъ подвиги казанскихъ живодеровъ. Каменщики, которые постоянно чинятъ эту избитую дорогу, снимаютъ при вашемъ проѣздѣ шапки и кланяются, точь-въ-точь, какъ на русскомъ провинціальномъ шоссе. Жилища крестьянъ, разсыпанныя вдоль развѣтвленій дороги, очень живописны снаружи. Они увиты плющемъ и обсажены виноградомъ, но внутри это — берлоги безъ мебели и почти безъ утвари, съ землянымъ поломъ, протекающей кровлей и окнами безъ стеколъ. Обитатели ихъ спятъ, подостлавъ подъ себя рухлядь, и во время обѣда хозяйка вытираетъ пару выщербленныхъ тарелокъ концомъ грязнаго платка, покрывающаго ея голову. Однимъ словомъ, несмотря на смуглую краску лицъ и различіе языка, картина привычная, знакомая намъ съ дѣтства.

Есть, впрочемъ, и въ окрестностяхъ Неаполя восхитительные уголки, гдѣ соединяются красота южной природы и сытость старинной помѣщичьей жизни на русскій образецъ, разумѣется, для того, у кого есть въ карманѣ шесть франковъ, чтобы заплатить за дневное содержаніе. Мы прожили двѣ недѣли въ деревнѣ Кокумелла, въ двухъ верстахъ отъ Сорренто. Наша гостиница стояла въ обширномъ саду, и вѣтви лимонныхъ деревьевъ, отягощенныя зимними плодами, протягивались прямо въ наши открытыя окна. У насъ былъ свой спускъ къ берегу, морскія купальни и лодки для катанья. Это былъ международный пансіонъ, устроенный для удобства пріѣзжихъ гостей, съ дешевымъ обиліемъ даровъ природы и покойной угодливостью южно-итальянской жизни. Дворецкій говорилъ одинаково скверно на всѣхъ языкахъ, даже по-русски и по-голландски. Каждую недѣлю устраивались экскурсіи, по вечерамъ полуподдѣльная крестьянская труппа плясала тарантеллу и пѣла неаполитанскія пѣсни.

И записная книга пансіона была наполнена восхваленіями гостепріимству хозяина въ стихахъ и въ прозѣ, съ рисунками и даже съ нотами. Мнѣ особенно запомнилось одно русское стихотвореніе, не лишенное живописности, несмотря на свою краткость.

«Апельсины, тарантелла,

Макароны, самоваръ,

Все подноситъ Кокумелла

Въ услажденье русскихъ баръ.

О Кокумелла, я, какъ умѣла,

Тебя воспѣла!..»

Въ пансіонѣ, дѣйствительно, было три самовара, и при желаніи можно было расположиться совершенно по-домашнему.

Пансіонеры въ нашей гостиницѣ постоянно мѣнялись, но меньше сорока человѣкъ никогда не садилось за столъ.

Половина табльдота была занята англійскими и американскими дамами, которыя оставили мужей дома зарабатывать деньги, а сами уѣхали пользоваться итальянскимъ тепломъ и дешевизной. Онѣ укрѣпились въ лучшей гостиной и засѣдали въ ней каждый вечеръ, замыкая дверь на ключъ и услаждая свои досуги чтеніемъ изданій Таухница. Впрочемъ, нѣсколько рослыхъ, очень зрѣлыхъ дѣвицъ играли роль перебѣжчицъ и, за неимѣніемъ единоплеменниковъ, расточали свои улыбки молодымъ людямъ нѣмецкаго и шведскаго племени. Нѣмцевъ было довольно много, но они не держались въ Сорренто и тотчасъ же уѣзжали въ Капри, гдѣ подъ цѣломудренной сѣнью Круппа выросла и расплодилась цѣлая нѣмецкая колонія. Кромѣ нѣмцевъ и англичанъ, въ нашемъ пансіонѣ были французы и бельгійцы, испанцы изъ Южной Америки, даже армяне и сирійцы. Двѣ-три записи въ книгѣ отеля были выведены замысловатой восточной вязью, понятной только для посвященныхъ.

Въ русскихъ тоже не было недостатка. Они являлись изъ Петербурга, Москвы и Тулы, въ теплыхъ пальто и барашковыхъ шапкахъ, и черезъ десять минутъ единодушно принимались бранить итальянскій климатъ.

Они распредѣлялись, впрочемъ, по двумъ опредѣленнымъ типамъ. Большинство ругало заграницу вплоть до пищи и природы. Они говорили, что весь свѣтъ намъ завидуетъ и потому унижаетъ достоинство Чухломы, сравнительно съ Неаполемъ. И глядя на Везувій, который дымился передъ окнами, они съ азартомъ утверждали, на основаніи путевыхъ записокъ Лейкина, что вулканъ этотъ поддѣланъ и что англійскій подрядчикъ спускаетъ ежедневно въ кратеръ десять тонъ угля, чтобы производить столбъ дыма указанной высоты. Эти люди по-французски говорили плохо; они привозили съ собой острый запахъ канцеляріи, изъ которой они взяли двухмѣсячный отпускъ, но куда имѣли возвратиться, прямо съ развалинъ Помпеи и каналовъ Венеціи.

Другіе были независимѣе въ средствахъ и говорили по-французски безъ особыхъ ошибокъ. Эти впадали въ противоположную крайность и готовы были утверждать, что даже итальянская грязь благороднѣе и культурнѣе отечественной.

Въ числѣ прочихъ былъ ветхозавѣтный купецъ изъ Сибири, маленькій, колючій, въ теплыхъ сапогахъ, вывезенныхъ прямо съ ирбитской ярмарки. Онъ все удивлялся, куда итальянцы дѣваютъ такое множество лимоновъ, когда никто за границей не пьетъ чаю съ лимономъ. Я попробовалъ напомнить о лимонадѣ, но сибирякъ настаивалъ, что на всемъ свѣтѣ лимонадъ поддѣльный и приготовляется изъ кислоты.

Былъ человѣкъ въ футлярѣ изъ Риги, который съ перваго слова заявилъ, что онъ дѣйствительный статскій совѣтникъ и, глядя на великолѣпный закатъ солнца съ перевала у Меты, томнымъ голосомъ цитировалъ «розоперстую Эосъ».

А закатъ солнца былъ, дѣйствительно, великолѣпенъ. Въ легкомъ туманѣ оно садилось, огромное и красное, какъ кровь, за острыя скалы Искіи, и легкія башни полуразрушенныхъ замковъ острова, исчезавшія цѣлый день на краю горизонта, внезапно появлялись на фонѣ багроваго огня, и казалось, что эти башни и острыя скалы вырѣзались въ недоступной дали, въ самой тверди огромнаго круглаго солнца.

Время нашего пріѣзда было временемъ карнавала.

Неаполь — одинъ изъ немногихъ итальянскихъ городовъ, гдѣ карнавалъ сохранилъ часть прежняго блеска, но въ этомъ году первый же день карнавала ознаменовался столкновеніемъ между процессіей колесницъ и пѣшей публикой. По неаполитанскому обыкновенію было нанесено нѣсколько ударовъ ножемъ. Тогда городской полицмейстеръ, не долго думая, запретилъ процессіямъ и ряженымъ появляться на улицѣ. Въ городѣ началась агитація, ибо неаполитанцы были поражены въ самое чувствительное мѣсто. По стѣнамъ были расклеены протесты, проектировался даже митингъ, но полиція стояла на своемъ и разрѣшила процессіи только въ послѣдній день. Болѣе мирные жители утѣшились, найдя средство обойти запрещеніе и праздновать карнавалъ на улицѣ, но, такъ сказать, при закрытыхъ дверяхъ. Для этой цѣли компанія предпринимателей окружила деревянной рѣшеткой самую большую изъ городскихъ площадей, захвативъ внутрь своей ограды два памятника, церковь и порядочный прудъ. Компанія устроила перманентное гулянье съ платой по франку за входъ и всевозможными масляничными ухищреніями и дешевыми соблазнами внутри ограды. Въ первый субботній вечеръ я пошелъ посмотрѣть на гулянье. Было еще рано, но густая толпа напирала на рогатки у входовъ и постепенно просачивалась внутрь, какъ вода сквозь плотину. Многіе повидимому проходили даромъ, несмотря на бдительность сторожей. Внутри ограды уже было нѣсколько тысячъ человѣкъ. Они толпились на срединѣ и смотрѣли на фейерверкъ, который только что загорѣлся на верхушкахъ трехъ мачтъ, укрѣпленныхъ въ центрѣ площади. Поближе къ оградѣ были балаганные театры, музей рѣдкостей, обѣщавшій показать публикѣ какъ значилось на афишѣ, игру природы: африканскаго слона, пойманнаго въ индійскомъ архипелагѣ подъ сѣнью бамбуковъ.

Очень смуглый апуліецъ зазывалъ желающихъ посмотрѣть на языческаго людоѣда, который ѣстъ раскаленное желѣзо и глотаетъ горящіе угли. Людоѣдъ внутри балагана звенѣлъ цѣпью, рычалъ и по временамъ ругался осиплымъ голосомъ, но на самомъ чистомъ неаполитанскомъ нарѣчіи.

У пруда была палатка цыганской гадалки. Чтобы поразить публику, желающихъ перевозили въ лодкѣ подъ охраной сторожа въ поношенномъ солдатскомъ мундирѣ. У деревянной стѣны расположились лавченки, бойко торговавшія лакомствами и бездѣлушками. По обыкновенію, лакомства были на половину отравленныя и три четверти предметовъ совершенно не нужны раскупавшей ихъ толпѣ.

Человѣчество, вообще, охотнѣе всего покупаетъ именно ненужныя вещи. Культура приходитъ къ дикарямъ или къ жителямъ захолустья въ яркомъ балахонѣ, вся въ блесткахъ и бусахъ, въ дурацкомъ колпакѣ и съ пестрымъ опахаломъ въ рукахъ. Такою она осталась до послѣдняго времени, по крайней мѣрѣ въ обыденной уличной жизни. Стоитъ пройтись по главной улицѣ любого города, чтобы воочію убѣдиться, что огромное большинство вещей, на которыя уходитъ излишняя покупательная стоимость, вся капитализированная сила, выжатая изъ природы и труда, — не годны ни на какое цѣлесообразное употребленіе и даже въ число предметовъ роскоши попадаютъ только по велѣніямъ моды, чудовищной властительницы богатыхъ обществъ современности. Въ этомъ отношеніи соединяются всѣ классы и общественные слои. Вся разница въ томъ, что богатые покупаютъ настоящіе брилліанты, черепаховый лорнетъ, корсетъ изъ китоваго уса, а бѣдные покупаютъ бусы и поддѣльные камни, серебряныя кольца, корсетъ изъ желѣзной проволоки. Зато они тратятъ на эти блестки культуры послѣдніе гроши, скопленные урѣзываніемъ въ пищѣ, сверхурочной работой или прямо самопродажей.

Вдоль деревянной стѣны тѣснились небольшіе балаганы съ дешевой рулеткой и разнаго рода лотереей, до которой итальянцы такіе охотники. Было больше сотни балагановъ, и они зазывали публику оглушительнымъ свистомъ, грохотомъ трещетокъ и стукомъ кастаньетъ.

У всѣхъ дверей стояли глашатаи и восхваляли самые вѣрные шансы своей игры. Они вертѣли надъ головой колбасы, окорока, живыхъ куръ, гусей, даже молодыхъ барановъ, которые являлись главнымъ предметомъ выигрыша. Куры, одурѣвшія отъ крика и постояннаго встряхиванія, глядѣли по сторонамъ тусклыми глазами и казались единственными спокойными гостями на этомъ крикливомъ народномъ праздникѣ. Публика брала балаганы приступомъ, разбирала билеты, стрѣляла изъ ружей въ цѣль, попадала мячемъ въ желѣзный кружокъ, изо всѣхъ силъ стараясь выиграть призъ. Въ разныхъ мѣстахъ солдаты и мальчишки уже таскали столовые часы, клѣтки для птицъ и тому подобные трофеи, или съ равнодушной жестокостью носили живую птицу, привѣшенную къ поясу за ноги или за шею. И я увидѣлъ воочію, что эта простонародная масса была родная сестра той великосвѣтской толпы, которая играла въ такую же рулетку среди раззолоченныхъ покоевъ Монако. У ней были тѣ же страсти, та же стихійная жадность и готовность поддаваться на элементарные соблазны, и она разбрасывала во всѣ стороны полными горстями свой трудъ и деньги, столь же беззаботная, какъ сама природа, которая швыряетъ свои богатства, не жалѣя и не считая, и для достиженія своихъ задачъ неизмѣнно выбираетъ самые безумные и расточительные пути.

На другой день рано утромъ я вышелъ изъ своего ночного пріюта. Неистовый Неаполь утомилъ меня, и я инстинктивно искалъ мѣста, гдѣ бы отдохнуть отъ его крикливыхъ впечатлѣній. Въ вагонѣ трамвая я добрался на вершину Позилипа, на тотъ высокій и чудесный мысъ, гдѣ нѣкогда давалъ свои пиры безпутный Ведій Полліонъ. Имя Позилипъ по-гречески означаетъ «оставь заботы». Послѣ Ведія Полліона римскій императоръ Августъ пріѣзжалъ сюда отдыхать отъ заботъ своего правленія и свѣтскаго актерства.

Избавившись благополучно отъ досужаго гида, выскочившаго мнѣ навстрѣчу изъ близлежащаго кафе, заплативъ дань двумъ нищимъ и тремъ цвѣточницамъ, я прошелъ въ разрѣзъ Бельведера и усѣлся на каменной стѣнѣ на самомъ краю глубокаго и крутого обрыва.

У ногъ моихъ разстилалась картина чудной красоты. Широкая полоса земли у подножія горы была какъ будто раздѣлена на шахматныя клѣтки, расцвѣченныя различными оттѣнками зелени, одинъ другого ярче и свѣжѣе. Дальше, вдоль песчанаго берега, были разбросаны избушки Королліо и поднимались приземистыя красныя трубы сѣрнистыхъ купаленъ Баньоли. Береговая линія замыкалась высокими синими утесами, за которыми скрывалась пристань города Пуццоли. Прямо подо мною двѣ барки ловили рыбу неводомъ и двѣ группы людей, тащившихъ по песку прибрежныя крылья невода, походили отсюда на мелкихъ черныхъ жуковъ, копошащихся у линіи прибоя. Дальше простиралось море, и оно казалось съ высоты спокойнымъ и гладкимъ, какъ шелкъ, и воды его вспыхивали и отливали на солнцѣ, какъ муаръ, то голубымъ, то зеленымъ блескомъ. Маленькій островъ Низида приткнулся у мыса, какъ камень, брошенный съ неба. Вдали темнѣла круглая стрѣлка Мизенскаго мыса, разорванныя скалы Просиды и чуть замѣтныя очертанія далекой Искіи. Гладкое морское лоно было такъ близко къ скалѣ, что мнѣ иногда казалось, будто я вижу внизу отраженіе мыса Позилипа и собственную тѣнь на краю старой стѣны.

Когда я старался уловить убѣгающія очертанія этой колеблющейся тѣни, внезапно изъ глубины морской выплыло новое отраженіе и мало-по-малу сгустилось и окрасилось жизнью. Я поднялъ глаза и посмотрѣлъ предъ собою. Оно сидѣло на крайнемъ выступѣ обрыва, какъ будто готовое спрыгнуть внизъ и утонуть въ томъ самомъ морѣ, откуда оно возникло. Но лицо его было обращено ко мнѣ и глядѣло мнѣ въ глаза жестокимъ, дерзкимъ, пытливымъ, насмѣшливымъ взглядомъ. Это было лицо и фигура женщины, чувственныя линіи рта, круглыя плечи, пышная и крѣпкая грудь, но чудовище имѣло львиныя лапы, какъ сфинксъ или химера, и крѣпко держалось ими за закраину скалы.

И при видѣ этого страннаго видѣнія я невольно затрепеталъ и спросилъ: «Кто ты?»

— Я толпа! — сказала Химера и засмѣялась короткимъ и безпечнымъ смѣхомъ.

Ея холодные сѣрые глаза продолжали заглядывать мнѣ въ душу своимъ вызывающимъ и загадочнымъ взглядомъ. Тогда собственный мой взглядъ смутился, и круги поплыли; предъ моими глазами въ ясномъ воздухѣ, и мнѣ показалось, что прекрасное лицо Химеры удваивается и утраивается. Избѣгая этого зрѣлища, я снова посмотрѣлъ внизъ. Вода у подножія скалы взволновалась внезапнымъ прибоемъ, но съ этой высоты волны казались, какъ рябь, и мнѣ снова почудилось, что смутное отраженіе фигуры, сидѣвшей на скалѣ, удваивается и утраивается и множится безъ числа.

Чудовище продолжало смѣяться.

— О, сфинксъ, — сказалъ я съ внезапной болью, — скажи, зачѣмъ съ такой похотливой готовностью ты отдаешь свое тѣло и душу нечистымъ объятіямъ каждаго бродяги и лакея и превращаешь ихъ въ своихъ супруговъ и господъ?

Вмѣсто отвѣта Химера широко открыла свои крѣпкія объятія и всѣмъ тѣломъ потянулась мнѣ навстрѣчу. По груди ея пробѣжала волнистая дрожь, какъ въ тѣлѣ молодой пантеры, которая нѣжится на солнцѣ, и въ этомъ безмолвномъ движеніи было подтвержденіе и отвѣть.

— О, сфинксъ, — продолжалъ я настойчиво, — ты развращаешь своихъ господъ своимъ слѣпымъ послушаніемъ и сама вкладываешь имъ въ руку карающую плеть.

— Я люблю силу! — быстро возразила Химера.

Новый сфинксъ внезапно вонзилъ свои когти въ расщелины скалы, и осколки твердаго камня полетѣли въ стороны.

— О, сфинксъ, — продолжалъ я съ упрекомъ, — зачѣмъ разбрасываешь ты на всѣ четыре вѣтра земли свои лучшія силы, лучшую кровь своихъ сыновей?

— У меня много сыновей! — сказала Химера.

— Что пользы въ томъ? — возразилъ я упрямо. — Число твое множится, какъ морской песокъ, но умъ твой растетъ медленно, и самое время безсильно надъ его косностью.

— Я безсмертна! — сказала Химера. — Время мнѣ подвластно.

— Застой не есть безсмертіе, — возразилъ я увѣренно. — Эта скала уже десять тысячъ лѣтъ лежитъ на мѣстѣ, и она не умретъ, ибо не имѣла жизни никогда!

— Ты смертенъ и торопишься! — сказала Химера. — Тѣло твое распадется, и сила разложится и растаетъ въ пространствѣ.

— Ты лжешь! — возразилъ я съ внезапнымъ гнѣвомъ. — Тѣло мое смертно, но творческая сила, живущая во мнѣ, безсмертна. Ея сила толкаетъ міръ впередъ и говоритъ ему: «иди!».

— Иди! — повторила Химера и презрительно прищурила глаза.

— О, сфинксъ, — сказалъ я съ растущимъ порывомъ. — Посмотри мнѣ въ глаза и признай своего господина! Всѣ тѣ, которымъ ты продавала себя и отдавала свое тѣло, къ которымъ ты переходила по праву наслѣдства и по праву силы и обмана, все это были твои случайные любовники. Я одинъ твой законный повелитель и супругъ.

И Химера затрепетала въ свою очередь и стала рвать когтями скалу.

— Какъ зовутъ тебя? — спросила она со страхомъ въ голосѣ.

— Я — Человѣческій Духъ, — сказалъ я. — Я выбираю тебѣ дорогу на перекресткахъ земли. Въ зеркалѣ моихъ грезъ отраженъ грядущій міръ. Я — Крѣпость Воли. Чего я хочу, то будетъ, какъ судьба. Я — огонь любви. Моя любовь оплодотворяетъ твою стихійную утробу.

— Приди! — сказала Химера и раскрыла объятія.

Я безстрашно подошелъ, закинулъ ей руки на плечи и впился въ ея губы неистовымъ поцѣлуемъ. Въ одномъ поцѣлуѣ я хотѣлъ перелить свою душу въ это прекрасное чудовище. Объятія Химеры замкнулись за моей спиной, когти ея вонзились въ мое тѣло. Кровь брызнула фонтаномъ, я чувствовалъ, что умираю. Скала поколебалась, осѣла и съ грохотомъ рухнула въ море. Химера слилась съ своимъ отраженіемъ и растаяла въ волнахъ…

* * *

Самое замѣчательное мѣсто въ окрестностяхъ Неаполя и, быть можетъ, во всей Италіи есть Помпея. Это не развалины и не реликвія, это цѣлый живой городъ, выхваченный чудомъ изъ древней эпохи и пересаженный въ нашу. Онъ проспалъ подъ слоемъ пепла восемнадцать вѣковъ, какъ замокъ заколдованной царевны. Теперь археологическая лопата разрушила его гробницу, и онъ живетъ второй жизнью, болѣе знаменитой и значительной, чѣмъ его первая эпоха.

Его новая жизнь не менѣе реальна, чѣмъ жизнь окружающихъ его городовъ современной Италіи. Дома его цѣлы, форумъ стоитъ окруженный портикомъ и храмами. Улицы, мощеныя лавой, еще хранятъ глубокіе слѣды колей, какъ будто послѣдняя квадрига проѣхала только сегодня утромъ. Лавки и таверны сохранились во всей неприкосновенности, и вывѣски, наивныя, но выразительныя, попрежнему призываютъ потребителей. Полупьяный воинъ, нарисованный красной охрой подъ виннымъ мѣхомъ, попрежнему приказываетъ служанкѣ: «Дай-ка похолоднѣе!»

И противъ веселаго дома чья-то насмѣшливая надпись гласитъ: «Не стойте здѣсь, зѣваки! Это мѣсто не для васъ!»

Когда на стѣнѣ одного дома изъ новооткрытыхъ домовъ я увидѣлъ тонкія, вырѣзанныя гвоздемъ слова: «Сей домъ принадлежитъ К. Фронтону Сильному» — мною овладѣло жуткое чувство, и мнѣ показалось, что самъ Фронтонъ вотъ-вотъ выйдетъ изъ своей столовой, уставленной мраморной мебелью и украшенной яркими фресками, и заговоритъ со мною по-латыни. Чувство это упорно возвращалось, и, проходя по узкому переулку между двумя рядами низкихъ кирпичныхъ домовъ, я постоянно ожидалъ, что изъ-за угла главной улицы выйдетъ толпа жителей въ сандаліяхъ и туникахъ, съ голыми ногами и непокрытой головой, и пройдетъ въ храмъ Юпитера или на рынокъ суконщиковъ. Изъ крытаго театра какъ будто еще доносилось эхо послѣдней мелопеи, разыгранной греческими музыкантами. Въ большомъ циркѣ мнѣ чудились зрители, ожидающіе выхода гладіаторовъ, и въ низкихъ каменныхъ клѣткахъ, подъ поломъ арены, какъ будто еще корчились за крѣпкой желѣзной рѣшеткой призраки жертвъ, обреченныхъ на съѣденіе звѣрямъ.

Но никто не показывался на улицахъ Помпеи. Зрители и гладіаторы были мертвы, нѣсколько окаменѣлыхъ труповъ неподвижно лежали въ музеѣ, и волшебная палочка археологіи была безсильна воскресить ихъ для новой жизни.

Пусть же ихъ кости мирно покоятся въ оболочкѣ каменнаго туфа, замѣнившаго ихъ истлѣвшій тѣлесный покровъ. Античный городъ живетъ, и урокъ, провозглашаемый этими стѣнами и памятниками, такъ же ясенъ и внятенъ, какъ если бы его провозглашали вѣстники на каждой площади города.

Человѣкъ малъ и ничтоженъ, но человѣчество вѣчно. Культура и прогрессъ выдѣляются изъ самой души его съ непреодолимой органической силой, какъ тонкія нити шелка изъ утробы шелковичнаго червя. Двадцать вѣковъ тому назадъ культура развилась на этихъ ясныхъ берегахъ и стала расти и переплетаться, какъ колонія коралловъ, создающая Зеленый островъ въ водахъ Тихаго океана. Встрѣчныя струи властолюбія, суевѣрія и звѣрства, возникшія въ ея собственныхъ нѣдрахъ, остановили ея ростъ, и дикія волны варварства, бушевавшія у ея границъ, хлынули внутрь и смыли ее долой съ ея мраморныхъ основаній. И ночь, которая водворилась надъ человѣчествомъ, стала еще мрачнѣе, ибо она уже знала свѣтъ и лишилась его, и видѣла начало зари, которая возвратилась назадъ и погасла.

Но черезъ тысячу лѣтъ стихійная сила, которая заложена отъ вѣка въ нѣдрахъ человѣчества, воскресла съ тѣмъ же непреодолимымъ упорствомъ и пошла по тому же пути и мало-по-малу возстановила поверженное зданіе, организовала производство и торговлю, вымостила улицы, изваяла статуи, основала науку и искусство. Устои культуры изъ мраморныхъ стали желѣзными, и новая сѣть, вмѣсто Средиземнаго моря, схватила всѣ земные океаны, а поприщемъ ея служатъ пять материковъ, и вмѣсто связи римскаго гражданства, основавшей вооруженный миръ подъ охраной сотни легіоновъ, современнымъ мечтателямъ, подъ грохотъ скорострѣльныхъ пушекъ и автоматическихъ минъ, упорно грезится огромное международное братство. Цѣпи себялюбія и варварства въ нѣдрахъ современной культуры постепенно превращаются изъ неуклюжихъ желѣзныхъ веригъ въ тонкія стальныя проволоки и сцѣпленія гладкихъ рельсъ. Проволоки заряжены электричествомъ и убиваютъ на-лету, и каждый разрывъ рельсъ создаетъ ужасное крушеніе и отзывается землетрясеніемъ на сотни миль вокругъ, но даже въ противорѣчіяхъ современности больше вѣтвистаго сцѣпленія и планомѣрной связи силъ, чѣмъ было въ древности.

Творческій духъ прогресса, тотъ самый стихійный законъ, который ведетъ матерію по предустановленному пути отъ туманныхъ пятенъ къ покрытымъ зеленью планетамъ и отъ амёбы къ позвоночному животному, еще ярче отражается въ развитіи человѣчества. И если завтра какой-нибудь междупланетный вихрь или изверженіе снова сорветъ культуру съ ея огромныхъ якорей, духъ творчества готовъ назавтра снова приняться за дѣло, чтобы возстановить поверженное зданіе на еще болѣе широкихъ основахъ и снова вести человѣчество впередъ къ той же великой, отъ вѣка предуставленной цѣли.

Лугано, 1904.

Легенда о Счастливомъ островѣ

(Изъ античныхъ преданій.)

Группа рабовъ собралась въ углу Педагогія, въ нижнемъ этажѣ Августова дворца. Они сидѣли на цыновкахъ, на деревянныхъ скамьяхъ и просто на мозаичномъ полу, гладко выметенномъ руками молодого прислужника Рутилія.

То были не простые рабы, ибо въ Педагогіи обиталъ верхній кругъ огромнаго рабочаго населенія, наполнявшаго домъ Августа. Младшіе изъ нихъ обучались здѣсь грамотѣ, изящнымъ искусствамъ и движеніямъ, другіе уже давно примѣняли свои таланты на службѣ утонченному вкусу своихъ господъ и были заняты цѣлый день, но къ вечеру они все же собирались въ Педагогій, который служилъ своего рода клубомъ для дворовыхъ слугъ и мастеровъ, принадлежавшихъ императору.

Дидаскалъ Софроній сидѣлъ на низкомъ табуретѣ, опираясь спиною на колонну. Это былъ сухощавый грекъ съ хитрыми глазами и сильной просѣдью въ прямыхъ черныхъ волосахъ. Онъ былъ чтецъ по ремеслу и сегодня провелъ весь день въ спальнѣ Люція Матерна, младшаго префекта дворца. Матернъ вернулся съ празднества по поводу извѣстія о побѣдѣ, одержанной надъ квадами цезаремъ Маркомъ Авреліемъ Коммодомъ, сыномъ божественнаго Марка, и у него трещала голова съ похмѣлья. Поэтому онъ заставилъ Софронія читать себѣ вслухъ избранные отрывки изъ трактата Сенеки «О нравахъ».

Мануцій изучалъ вмѣстѣ съ двадцатью товарищами и большимъ женскимъ хороводомъ повороты мудренаго танца, который долженъ былъ украсить новый праздникъ по поводу той же побѣды еще черезъ три дня.

Діадохъ высѣкалъ на мраморѣ многовѣщательную надпись: «Подъ щитомъ Коммода весь міръ счастливъ». Лицо Діадоха было мрачно. Онъ былъ строптивъ нравомъ, и предъ началомъ работы просидѣлъ сутки въ домашнемъ карцерѣ, куда управитель сажалъ провинившихся и, въ особенности, непочтительныхъ рабовъ.

Алексаменъ, младшій изъ всѣхъ, сидѣлъ, прислонившись къ стѣнѣ и опираясь подбородкомъ о сдвинутыя вмѣстѣ колѣни. Алексаменъ былъ писцомъ и уже третій годъ работалъ въ дворцовой библіотекѣ, прилежно списывая творенія Платона и Полибія. Въ послѣдній же мѣсяцъ Тиберій Семпроній Продикъ, изъ молодыхъ друзей Коммода, вмѣсто Полибія далъ ему списывать вольныя ксеніи Марціала. Покой юноши смутился нескромными и знойными стихами, но онъ исполнялъ свой трудъ съ прежнимъ тщаніемъ, и заглавныя буквы его новаго списка были еще правильнѣе и изящнѣе, чѣмъ прежде.

Солнце недавно зашло. На дворѣ быстро темнѣло, и сумерки какъ будто вливались снаружи въ глубокія, круглыя окна. Въ залѣ становилось темно и жутко, какъ будто паутина садилась кругомъ и грозила захватить въ свои петли всѣхъ этихъ скромныхъ работниковъ дворца.

Діадохъ поднялъ голову и злыми глазами посмотрѣлъ на медленно нароставшій мракъ.

— Быть мнѣ опять на мельницѣ! — сказалъ онъ громко.

Строптивыхъ рабовъ часто ссылали на загородныя мельницы, гдѣ они ворочали жерновъ рядомъ съ волами и ослами, и эта работа считалась наиболѣе тягостной и позорной.

Софроній осторожно усмѣхнулся и повелъ рукою въ воздухѣ.

— Рутилій, принеси огня! — сказалъ онъ мальчику, который отъ нечего дѣлать подошелъ къ собравшейся группѣ.

Веселый Артемонъ вздохнулъ сочувственно и лицемѣрно. Онъ тоже побывалъ на сельской мельницѣ, изъ-за дружбы съ молодою Пасифаей, пріятной и для управителя.

При свѣтѣ лампы, принесенной Рутиліемъ, онъ досталъ свои таблички и принялся усердно рисовать остріемъ стиля на ихъ навощенной сторонѣ.

— Смотри, Діадохъ! — сказалъ онъ, протягивая товарищу быстро оконченный рисунокъ.

На восковой табличкѣ красовался очеркъ осла, вращающаго грудью рукоятку мельницы.

Діадохъ нахмурилъ брови и покачалъ головою.

— Оселъ этотъ — я! — сказалъ онъ съ серьезнымъ видомъ, возвращая товарищу рисунокъ.

— Правда! — разсмѣялся Артемонъ, довольный успѣхомъ своего насмѣшливаго рисунка, и быстро начертилъ подъ рисункомъ надпись: «Поработай, осликъ, какъ доводилось и мнѣ. Быть можетъ, это принесетъ тебѣ пользу».

— Не такъ ли будетъ!? — воскликнулъ онъ съ новымъ смѣхомъ. — Какъ ты думаешь, Алексаменъ?

— Будетъ такъ, какъ угодно божеству! — кротко отвѣтилъ Алексаменъ.

— Я знаю, кто твой богъ! — подхватилъ Артемонъ и, быстро уничтоживъ предыдущій рисунокъ, начертилъ на табличкѣ очеркъ человѣка съ ослиной головой, крестообразно распростертаго на деревѣ. Подъ деревомъ стоялъ на колѣняхъ человѣкъ, и пояснительная надпись гласила: «Алексаменъ молится богу».

Молодой писецъ былъ унылъ лицомъ и кротокъ нравомъ. Рѣчь его была благочестива, и товарищи часто называли его сирійцемъ и христіаниномъ. Однако, Алексаменъ не былъ христіаниномъ. У него была цѣпкая память, и отрывки философскихъ сочиненій крѣпко сидѣли въ его умѣ. Какъ многіе римскіе патриціи, этотъ бѣдный рабъ такъ же не могъ найти своей дороги и колебался между суровостью стоиковъ и туманными обѣщаніями новаго ученія.

Наступила короткая пауза.

— Скажи мнѣ, Алексаменъ, — началъ неожиданно Діадохъ, — откуда пришло рабство на землю?

Алексаменъ замедлилъ отвѣтомъ.

— Я скажу, — вмѣшался дидаскалъ Софроній, — или лучше пускай скажетъ Аристотель: «Иные люди отъ природы свободны, а другіе отъ природы рабы. Для этихъ состояніе рабства равно полезно и справедливо».

— Но современный поэтъ говоритъ, — тотчасъ же возразилъ Алексаменъ: — «О, друзья, рабы — тоже люди. Они пили то же молоко, что мы, хотя судьба ихъ притѣснила. Но если я буду жить, скоро вкусятъ они воды свободы».

— Наставникъ Стои былъ рабомъ, — сказалъ Діадохъ.

— Но если бы Аристотель былъ проданъ въ рабство, думаю, онъ говорилъ бы иное.

— Еще одинъ философъ сказалъ, — замѣтилъ Алексаменъ: — «Вы не можете пріобрѣтать, освобождать и владѣть существами, которыя вамъ не принадлежатъ. Не имѣя законнаго права владѣнія, не можете передавать его другимъ».

— По-моему, — громко сказалъ Анидій, риторъ и грамматикъ, обучавшій своимъ знаніямъ молодыхъ питомцевъ Педагогія, — рабство произошло отъ войны. Одни народы нападаютъ на другіе и, будучи сильнѣе, побѣждаютъ. Побѣдивъ, поступаютъ съ ними по усмотрѣнію. Берутъ въ плѣнъ — мужчинъ, женщинъ и дѣтей, а негодныхъ убиваютъ. Другихъ же подчиняютъ собственной прихоти или продаютъ въ чужія страны.

Алексаменъ снова поднялъ голову и при колеблющемся свѣтѣ лампы внимательно посмотрѣлъ въ лицо говорившему.

— А война откуда? — спросилъ онъ задумчиво. — Зачѣмъ существуетъ убійство и свирѣпая неказистъ?!

— Война явилась вмѣстѣ съ людьми, — сказалъ Анидій. — Человѣкъ человѣку хищный звѣрь, такъ было и будетъ всегда.

— Будетъ вамъ! — вмѣшался легкомысленно Артемонъ. — Война, ненависть… Думайте лучше о любви. Какъ поетъ твой поэтъ, о, прилежный Алексаменъ?

Онъ закачался на скамьѣ и тихо запѣлъ:

Блондинка учила меня ненавидѣть темныхъ дѣвушекъ,

Я постараюсь ихъ ненавидѣть,

Но, быть можетъ, буду любить…

Старый ливіецъ Либеръ, болѣе тридцати лѣтъ прожившій во дворцѣ и, во вниманіе къ его старости, нынѣ освобожденный отъ работы, захотѣлъ вставить свое словцо. Либеръ былъ такъ старъ, что лицо его сморщилось, какъ обожженная кожа, и онъ не могъ иначе ходить, какъ опираясь на два посоха.

— У насъ въ Ливіи есть старый разсказъ, — началъ Либеръ. — Онъ такъ старъ, что ему надо безусловно вѣрить, ибо все древнее истинно и полно величія. Я же слышалъ его въ пустынѣ, когда, будучи мальчикомъ, помогалъ пасти стада.

* * *

Говорятъ, что, когда земля впервые отдѣлилась отъ хаоса, люди явились на ней изъ различныхъ источниковъ. Одни родились изъ черныхъ камней, падающихъ съ неба. Другіе возникли какъ пузыри, выдѣлившіеся изъ тины, согрѣтой и высушенной солнцемъ. Третьи были дѣти Прометея. Чтобы избавить своихъ дѣтей отъ ненависти Зевса, титанъ посадилъ ихъ на свое лоно и перенесъ на Счастливый островъ.

Счастливый островъ лежалъ на западномъ предѣлѣ земли, на срединѣ кудрявыхъ и зеленыхъ водъ океана. Онъ былъ пространствомъ не менѣе Пелопонеса и имѣлъ въ ширину пятьсотъ стадій, а въ длину тысячу стадій, и поистинѣ этотъ островъ назывался островомъ Счастья. Солнце свѣтило надъ нимъ всегда одинаково ясно и тепло, и не было надъ островомъ ни зимы, ни осени, ни жаркаго и сухого лѣта, но — одна вѣчно радостная и прекрасная весна. День и ночь были равны и никогда не отнимали часовъ другъ у друга, но шли рядомъ въ непрерывной смѣнѣ, какъ братъ и сестра.

Весь островъ былъ покрытъ садами и зелеными лугами. Свѣжіе ручьи прыгали по гладко обточеннымъ камнямъ, и песокъ на берегу былъ тонокъ и блестящъ, какъ раздробленное золото. Воды вокругъ острова никогда не знали бурь, и рыбы, которыя играли въ ихъ прозрачной глубинѣ, сверкали радужнымъ нарядомъ, болѣе измѣнчивымъ, чѣмъ кожа хамелеона, и болѣе прекраснымъ, чѣмъ перья феникса. И черепахи, лежа на берегу, блистали своей темно-полосатой броней, гладкой и выпуклой, какъ бы изваянной изъ мрамора.

Островъ назывался Счастливымъ, и дѣти Прометея вели тамъ поистинѣ счастливую жизнь. Ни одно изъ тѣхъ золъ, которыя Зевсъ создалъ для твердой земли, не послѣдовало за бѣглецами черезъ ширину моря. Дѣти Прометея не знали ни подстрекающей глупцовъ зависти, ни голода — мучителя слабыхъ, ни страсти свирѣпыхъ — истребительной войны. Люди и звѣри жили въ полномъ мирѣ и взаимной любви. Ястребъ и горлинка сидѣли рядомъ на одной и той же вѣткѣ, волкъ и ягненокъ пили изъ одного ручья. И человѣкъ обвивалъ свою шею тѣломъ пестрой гадюки и носилъ его, какъ ожерелье.

Женщины не мучились родами, мужчины не тянулись на работѣ, не надрывались надъ плугомъ, не изнемогали подъ ношами. Старый Хроносъ не косилъ травы на зеленыхъ склонахъ острова, темный Танатосъ не пряталъ лица за толстыми стволами деревьевъ, и бѣлая старость не ковыляла по дорогамъ.

Не размножаясь, не уменьшаясь, не нуждаясь въ пищѣ и въ питьѣ, счастливыя дѣти Прометея жили на своемъ островѣ, безпечальныя и безопасныя, какъ боги.

Съ ранняго утра они гуляли въ садахъ своего милаго острова, взбѣгали на горные склоны и обмывали свои ноги свѣжей водою звенящихъ ручьевъ. Каждый вечеръ, соединяясь въ хороводы, они пѣли чудесныя пѣсни и плясали граціозныя пляски, подъигрывая на легкой свирѣли, и когда юныя четы скрывались въ убѣжища самыхъ укромныхъ и густолиственныхъ древесныхъ купъ, онѣ ликовали, какъ дѣти безсмертнаго Пана. Дѣвы Счастливаго острова были какъ лѣсныя дріады и какъ нимфы, играющія на берегу ручья. И когда юныя четы рѣзвились среди лазурныхъ водъ, обгоняя другъ друга и разгоняя стаи пестрыхъ рыбъ, онѣ были, какъ сирены и тритоны, и водныя пляски ихъ были, какъ пляски Океанидъ.

Жители острова были счастливы, какъ геніи полей. Чуждые стяжанію, они не давали ничего божеству и не брали у него ничего взамѣнъ, ибо въ самихъ себѣ они ощущали божество.

Въ одно утро Зевсъ пролеталъ надъ землей на темнооблачныхъ коняхъ, и Меркурій летѣлъ рядомъ съ отцомъ, размахивая крылатымъ жезломъ. Земля была окутана желтой дымкой. На всѣхъ концахъ ея жрецы разводили костры и сжигали трепещущія жертвы. Дымъ отъ костровъ разстилался, какъ туча, и, соединяясь вмѣстѣ, окутывалъ землю, какъ туманъ. Запахъ жженія подымался вверхъ и щекоталъ ноздри повелителя. Онъ усмѣхался съ довольнымъ видомъ, потомъ ударялъ своихъ облачныхъ коней бичемъ извилистыхъ молній и пролеталъ дальше.

Когда онъ достигъ предѣла твердой земли и полетѣлъ надъ моремъ, туманъ разорвался, какъ пелена, и небо стало такъ же ясно и сине, какъ лазурный океанъ, служившій ему подножіемъ. Только облачная колесница Зевса таила въ себѣ зерно бурь и казалась чернымъ пятномъ на фонѣ безоблачной лазури.

Среди лазурнаго моря Зевсъ увидѣлъ Счастливый островъ съ его прекрасными лѣсами и лугами. Жители острова бродили между деревьевъ, увѣнчанные цвѣтами и обвитые плющемъ. Они весело перекликались и не заботились о богахъ и жертвоприношеніяхъ.

— Кто эти жители? — спросилъ Зевсъ, — и почему они не приносятъ сожженій?

— Это — счастливые люди! — сказалъ сынъ Майи, — они ничего не боятся и ничего не просятъ, ибо сами въ себѣ они сознаютъ божество.

— Это — нечестивцы! — сердито сказалъ Зевсъ, и грохотъ его голоса прокатился весенней бурей, согнулъ верхушки лѣсовъ и сбросилъ мелкіе камни съ утесовъ въ воду. — Если бы всѣ люди поступали подобно имъ, мы остались бы безъ сладкихъ запаховъ жженія, а что значатъ боги безъ человѣческихъ молитвъ и жертвоприношеній? Хуже, чѣмъ призраки, меньше, чѣмъ ничто!

Тогда разгнѣванный Зевсъ рѣшилъ дать урокъ беззаботнымъ жителямъ острова и послалъ на ихъ сторону внезапный лѣтній снѣгъ.

Тонкіе бѣлые хлопья, весело кружась, падали на вѣтви деревьевъ и на зеленую траву.

— Что это? — спрашивали жители. — Не птичій ли пухъ падаетъ съ неба?

Они подставляли снѣгу свои обнаженныя руки и отдергивали ихъ назадъ.

— Этотъ пухъ жжетъ, какъ крапива, — говорили они.

Падающій снѣгъ таялъ на горячемъ человѣческомъ тѣлѣ и на разгоряченной землѣ, и, когда онъ исчезъ, головы нѣкоторыхъ жителей побѣлѣли, какъ отъ осѣвшаго инея. Но солнце снова сіяло жарко, какъ всегда.

— Отчего ваши волосы бѣлы? — спрашивали ихъ другіе, и они осторожно протягивали къ нимъ руки, опасаясь, что эти невѣдомыя имъ сѣдины жгутся точно такъ же, какъ снѣгъ.

Но побѣлѣвшіе не отвѣчали. Перемѣна, овладѣвшая ихъ тѣломъ, видимо возрастала. Кожа ихъ лицъ собралась въ складки, тѣло сморщилось, руки и ноги изогнулись, какъ кривыя вѣтви. Сидя на землѣ подъ жаркими лучами солнца, они ежились и дрожали отъ холода.

— Отчего вы дрожите? — спрашивали ихъ другіе. — Въ вашихъ членахъ усталость, въ глазахъ вашихъ тусклый сонъ. Вѣдь ночь еще не наступила.

Въ это время одинъ изъ пораженныхъ Зевсомъ безсильно опустилъ свои руки и вытянулся на землѣ. Но тусклые его глаза попрежнему остались открытыми.

— Зачѣмъ ты лежишь на землѣ? — настаивали другіе. — Идемъ водить хороводы на морскомъ берегу.

Но пораженный Зевсомъ не отвѣчалъ, и, касаясь его тѣла, они нашли его вялымъ, какъ сухіе листья, и холоднымъ, какъ снѣгъ, и глаза его подернулись пленкой, какъ стоячая вода.

Видя, что одинъ изъ ихъ братьевъ лежитъ на землѣ неподвижный, какъ сухое дерево, счастливые жители подняли плачъ и жалобы, и это были первыя жалобы горя, прозвучавшія на островѣ Счастья.

Въ то же время нѣсколько другихъ, мужчинъ и женщинъ, окончательно пораженныхъ Зевсомъ, протянулись на землѣ.

Тогда весь островъ изъ конца въ конецъ огласился громкими жалобами.

— Увы! — говорили жители. — Что будетъ съ нами? Многіе изъ нашихъ братьевъ валяются на землѣ, безсильные и неподвижные, какъ камни. Они не могутъ больше ходить, смѣяться и отвѣчать на вопросы. Кто это, невидимый и страшный, вынимаетъ живое движеніе изъ нашихъ тѣлъ и превращаетъ ихъ въ прахъ? Отецъ Прометей, поспѣши и дай защиту, чтобы онъ не взялъ остальныхъ и нашъ островъ не обезлюдѣлъ!

То были первыя погребальныя жалобы, прозвучавшія на островѣ Счастья.

Иные же рядомъ зажгли костеръ и сожигали на немъ плоды деревьевъ и благовонную смолу, молясь; «О ты, наносящій внезапные удары! Прими наши дары и не дай намъ погибнуть до конца». И дымъ костра поднялся въ небеса, и то былъ дымъ перваго жертвоприношенія на Счастливомъ островѣ среди океана.

Безсмертный титанъ явился своимъ дѣтямъ съ рѣзцомъ въ рукѣ и вѣчной заботой во взорѣ.

— О чемъ вашъ плачъ? — спросилъ онъ, — и ваши громкіе и неустанные стоны?

— Смотри, — сказали счастливые жители, — вотъ эти не могутъ болѣе двигаться, ходить и говорить.

— Это — смерть! — сказалъ Прометей.

И счастливые жители возопили еще громче.

— Уйми ее, чтобы она не сдѣлала того же и надъ нами!

— Я не въ силахъ унять смерть! — сказалъ Прометей. — Но чтобы народъ вашъ не обезлюдѣлъ, я дамъ вамъ любовь.

— Мы знаемъ любовь! — сказали жители, — любовь есть наслажденіе. Умножь нашу любовь, о мудрый отецъ!

— Ваша любовь безплодна! — сказалъ Прометей. — Есть иная, высшая, она есть забвеніе себя, когда двое соединяются въ одно и исчезаютъ въ общемъ, большемъ и прекраснѣйшемъ. Она сильна и не знаетъ страха. Изъ нѣдръ ея родится творчество, возсозидающее міръ.

И сталось по слову Прометея. Любовь стала плодородной и уравновѣсила смерть. Мужи и жены, отнынѣ смертные, соединяясь четами, познали творчество любви, которое одно равняетъ смертнаго съ божествомъ.

Но когда первая женщина произвела на свѣтъ себѣ подобное дитя и, отдыхая отъ великой муки, впервые положила его къ своей груди, она сказала тому, кто былъ съ ней:

— Вотъ дитя, малое, слабое, какъ птенчикъ горлинки, какъ пламя факела предъ дуновеніемъ вѣтра. Чтобы вырастить его, нужна обильная пища. Теперь онъ чувствуетъ голодъ, и вмѣстѣ съ нимъ я содрогаюсь отъ желанія. Пойди же и принеси мнѣ плоти, тучной и трепетной, чтобы создать изъ нея молоко моей груди и вскормить птенца большимъ и сильнымъ, и способнымъ къ обновленію міра.

Тогда другъ женщины пошелъ и убилъ лань, и принесъ къ ложу своей жены ея кровавую плоть, и это было первое убійство на островѣ Счастливыхъ.

Женщина ѣла отъ лани, и свѣжая кровь убитой твари перелилась въ ея грудь, и молоко ея получило розовый отблескъ и, переливаясь въ жилы младенца, взыграло румянцемъ на его щекахъ, и въ концахъ мягкихъ пальчиковъ, и въ маленькихъ устахъ, похожихъ на розовый вѣнчикъ. Дитя росло большимъ и крѣпкимъ, и новая жизнь, напоенная свѣжею кровью, расцвѣла, какъ багровая лилія, невинная и запечатлѣнная неизгладимой печатью убійства.

То же было со вторымъ и третьимъ младенцемъ, но четвертый отказался принять грудь, оскверненную кровью, и лежалъ, ненасыщенный пищей, бѣлый и больной, какъ цвѣтокъ, сломанный бурей.

И женщина сказала:

— Увы мнѣ! — что я буду дѣлать съ моимъ первенцомъ? Онъ не беретъ груди, и страшная смерть уже паритъ надъ его головой.

— Я не знаю! — сказалъ мужчина. — Пойду, спрошу жреца!

Ибо на Счастливомъ островѣ уже былъ храмъ, и жрецъ приносилъ сожженіе Зевсу въ каждый часъ дня и ночи.

И жрецъ сказалъ на вопросъ:

— Смерть можно лѣчить только смертью и жизнь возрождать жертвой другой жизни. Если кровь животныхъ не имѣетъ силы, пойди, убей человѣка и его кровью окропи своего сына, тогда онъ долженъ ожить.

Дѣйствительно, блѣдное маленькое тѣло, орошенное человѣческой кровью, воскресло къ жизни и стало быстро расти.

Тогда мало-помалу стали говорить люди:

— Какая чудная сила таится въ человѣческой крови, что она оживляетъ умирающихъ.

И стали убивать другъ друга, сильные слабыхъ силою, а слабые сильныхъ хитростью, чтобы найти себѣ лѣкарство отъ болѣзни и старости.

Смерть размножилась на землѣ; люди, творившіе жизнь, сами созидали смерть, и только этими двумя дѣлами теперь равнялись божеству. И въ то же время размножались алтари Зевса. Ночью и днемъ на нихъ курились благовонія и сожигалась плоть животныхъ, заколотыхъ для приношенія. Ибо Зевсъ любитъ свѣжую кровь и услаждается запахомъ горѣлаго мяса.

Потомъ и человѣческія жертвы не избѣгли алтарей. Жрецы убивали маленькихъ дѣтей во славу Зевса, называя его Солнцемъ, какъ турсійцы, и Молохомъ, какъ финикіяне, и бросали ихъ тѣла въ пылающую печь или кровью ихъ окропляли жатву, и стѣны дома, и станки ремесла.

Война умножилась. Человѣкъ воевалъ съ человѣкомъ и семья съ семьею. Населеніе острова распалось на роды и племена, и они враждовали больше всѣхъ. Воины нападали на сосѣдей, сожигали жилища, имущество грабили, мужей убивали до смерти, а женъ подвергали насилію. Люди стали жить въ домахъ и укрѣпленныхъ городахъ, но никакія укрѣпленія не могли защитить ихъ отъ ихъ взаимной злобы. Такъ кровавый желѣзный вѣкъ замѣнилъ золотой и сдѣлалъ людей изъ боговъ свирѣпыми и трусливыми хищниками.

Черезъ много поколѣній убійство прекратилось въ городахъ, ибо сильные воины сказали между собою:

— Этихъ нашихъ людей не будемъ убивать, но лучше поработимъ ихъ, чтобы имѣть обильное питье и пищу. Мы же, имѣя досугъ, тѣмъ болѣе будемъ воевать съ сосѣдями.

Но другіе воины сказали:

— Побѣждая сосѣдей, плѣнныхъ тоже будемъ порабощать, чтобы выросло наше богатство и владычество, ибо плѣнный рабъ трудится больше домашняго, опасаясь господской плети.

Но жрецы сказали:

— Эти ваши плѣнные принадлежатъ богу. Если захотите ограбить его алтари, — страшитесь возмездія.

Поэтому плѣнныхъ продолжали отдавать Молоху для его славы.

Время проходило, и этотъ новый порядокъ сталъ старымъ и святымъ и прочно царилъ въ жизни и въ умахъ людей. Воины воевали и убивали, рабы трудились и повиновались господину. Плеть поражала лѣнивыхъ, и лучшая часть отъ живого и мертваго доставалась божеству. Изъ племенъ Счастливаго острова одно возымѣло перевѣсъ надъ другими. Воины того племени избивали сосѣдей, насиловали женъ, разбивали о камни дѣтей и называли это воинской славой и честью.

Въ срединѣ ихъ укрѣпленнаго города Зевсъ имѣлъ большой круглый храмъ, куда отдавали всѣхъ плѣнныхъ, приведенныхъ съ набѣга.

Храмъ былъ окруженъ каменной стѣной, и въ главномъ дворѣ его стоялъ высокій шатеръ, закутанный внизу шкурами и шерстяными покрывалами, а сверху открытый. Внутри шатра былъ широкій жертвенный камень. На этотъ камень клали обреченнаго плѣнника, и когда небесное свѣтило поднималось до зенита, лучъ его проникалъ въ отверстіе шатра и падалъ на грудь жертвы. Тогда верховный жрецъ, одѣтый въ травяную ризу, ударялъ каменнымъ ножемъ въ озаренное мѣсто, и кровь брызгала вверхъ навстрѣчу солнечному лучу во славу властителя неба и дня, потомъ струя крови падала внизъ и уходила въ черную землю, общую могилу всего живущаго.

Въ то время городомъ правилъ стратегъ, постоянно водившій свою рать противъ побѣждаемыхъ имъ сосѣдей. Онъ былъ страшенъ не только непріятелямъ, но даже собственнымъ воинамъ, ибо въ гнѣвѣ онъ былъ, какъ раненый слонъ, и удары его были такъ быстры, что не вызывали даже крика. А рабы стратега трепетали предъ звукомъ его голоса и говорили между собою:

— Чѣмъ разгнѣвать этого господина, лучше намъ самимъ предать себя смерти, ибо наша жизнь есть вѣчное бремя и смерть для насъ — освобожденіе.

А другіе имъ отвѣчали:

— Ничто не вѣчно на землѣ. Такъ не вѣчна и жизнь этого владѣтеля. Если бы младшій сынъ стратега правилъ городомъ, онъ облегчилъ бы бремя даже рабочему волу и было бы легче жить на землѣ. Онъ безмолвенъ, какъ ихневмонъ, и скроменъ, какъ дѣвица, и глаза его кротки, какъ у газели.

Ибо младшій сынъ стратега былъ юноша, не похожій на другихъ. Съ дѣтства онъ удалялся игръ сверстниковъ, не любилъ шумныхъ забавъ, но много времени проводилъ съ жрецами, разспрашивая ихъ о строеніи міра и о богахъ.

И онъ спрашивалъ ихъ:

— Зачѣмъ родится человѣкъ?

И жрецы отвѣчали:

— Лучше родиться на свѣтъ, чѣмъ блуждать тусклой тѣнью въ пещерахъ подземнаго міра. Рожденіе — плѣнительная заря человѣческаго дня, и оттого дѣти такъ счастливы и преданы смѣху. Но полдень человѣка полонъ бурь, а вечеръ труденъ и исполненъ страданій.

И онъ спрашивалъ ихъ:

— Зачѣмъ страдаетъ человѣкъ?

И жрецы отвѣчали:

— Если бы не страдалъ, былъ бы нечестивъ и забылъ бы поклоняться богамъ.

И еще онъ спрашивалъ ихъ:

— Чѣмъ держатъ боги въ повиновеніи людей?

И самый старый жрецъ, который хранилъ древній жертвенный ножъ и ключи отъ храма, отвѣчалъ:

— Страхомъ смерти. Люди убѣгаютъ отъ смерти, какъ мыши отъ змѣи, и топчутъ другъ друга, какъ испуганный скотъ.

Лицо стараго жреца было сморщено, и голова его была покрыта бѣлымъ пухомъ, но долгіе годы наносили въ его душу медъ мудрости, какъ пчелы въ улей.

Онъ былъ кротокъ и спокоенъ, и даже во время жертвоприношенія, когда трясущейся рукой онъ вонзалъ въ грудь первой жертвы свой священный ножъ, сердце его не билось быстрѣе, и лицо не покрывалось облакомъ страсти или жалости.

— Что нужно сдѣлать, чтобы избѣжать страха смерти? — спрашивалъ юноша.

— Нужно идти ей навстрѣчу! — сказалъ старый жрецъ. — Боги томятся кровавой жаждой и вѣчно требуютъ жертвъ, но кто не пожалѣетъ своей крови, тотъ будетъ выше боговъ, и вѣсы жизни и смерти будутъ въ его рукѣ, ибо смерть лѣчится только смертью и жизнь возрождается жертвой другой жизни…

…………………………………………………………………………………………………………………………

Послѣ успѣшнаго набѣга воины вернулись въ городъ, неся много добычи и гоня стада и плѣнниковъ.

Уже живыя жертвы, обреченныя богу, лежали, связанныя, на каменныхъ плитахъ храма.

Младшіе жрецы всю ночь сторожили ихъ, потрясая свои тамбурины и въ протяжныхъ напѣвахъ моля, чтобы грозный Молохъ принялъ съ милостью приношеніе.

Когда первые лучи солнца упали на острую верхушку священнаго шатра, жители стали сходиться на кровавое служеніе. Они приходили рядами и становились на свои мѣста, пока домы города опустѣли и всѣ обитатели собрались на святомъ мѣстѣ. Воины стояли близко къ алтарю, опирая на землю рукояти мѣдныхъ копій. Они зорко слѣдили, чтобы никто изъ плѣнныхъ не могъ сдѣлать попытки къ бѣгству. Но плѣнники не думали о бѣгствѣ. Они лежали, закрывъ глаза, и жизнь какъ будто уже отошла изъ ихъ неподвижнаго тѣла; только кровь еще трепетала въ ихъ сердцѣ, какъ лакомый напитокъ для вѣчно жаждущихъ боговъ.

Стратегъ стоялъ на возвышеніи около жертвеннаго камня. Онъ долженъ былъ омочить свою руку въ первой пролитой крови и окропить ею свой мечъ, чтобы онъ никогда не зналъ сытости убійствомъ.

Люди тѣснили другъ друга, стараясь пробраться поближе къ плѣнникамъ. Женщины закрывали глаза, предвкушая близкій ужасъ, и продирались впередъ ожесточеннѣе мужчинъ, ибо ихъ жажда видѣть кровь и муки превозмогала ихъ слабость.

Матери принесли дѣтей для того, чтобы окропить ихъ свѣжей кровью жертвъ. Калѣки, разслабленные, больные приползли къ подножію жертвеннаго камня и лежали на землѣ, надѣясь, что хотя бы нѣсколько живыхъ капель брызнетъ на ихъ изувѣченное тѣло и вернетъ ему прежнее здоровье и силу. Солнце поднималось все выше и выше; вотъ первый лучъ его скользнулъ въ храмъ наискось, какъ острое золотое копье, приготовленное для великолѣпной гекатомбы. Онъ незамѣтно подвигался въ сторону, какъ будто кто-то невидимый сдвигалъ его сверху, прямо къ жертвенному камню. Младшіе жрецы взяли перваго плѣнника и отнесли его на каменный алтарь. Они разорвали на немъ одежду и открыли его грудь. Солнечный лучъ уже коснулся плеча жертвы и еще подвинулся вправо, какъ будто выбирая мѣсто для болѣе вѣрнаго удара. Старый жрецъ выступилъ впередъ и обнажилъ свой ножъ.

Тогда юный сынъ стратега, бывшій со жрецами, тоже выступилъ впередъ и сказалъ:

— О, воины и люди города! Вашимъ богамъ и вамъ самимъ нужна свѣжая кровь, чтобы напоить вашу жажду и окропить язвы вашихъ тѣлъ. Но не убивайте этихъ жалкихъ плѣнниковъ! Ихъ кровь разжижена отъ страха и створожена предвкушеніемъ смерти. Вотъ я добровольно даю вамъ кровь моего сердца. Она горяча, какъ огонь, и трепещетъ полнотою жизни. Пусть же она брызнетъ на васъ и напомнитъ вашей душѣ, что вы были нѣкогда безсмертны и счастливы, болѣе кротки, чѣмъ боги, но неподвластны ихъ суду.

Сказавъ это, юноша вырвалъ у жреца священный ножъ и твердой рукой вонзилъ себѣ въ сердце. Жители ахнули отъ жалости и бросились въ ужасѣ въ стороны, ибо всѣ они любили юношу, и такого дѣла еще не было видано на землѣ. Но кровь его брызнула сильнымъ фонтаномъ и забрызгала малыхъ дѣтей, собранныхъ у алтаря. Толпа ринулась вонъ изъ храма и разбѣжалась по своимъ домамъ, и въ этотъ день не было жертвоприношенія.

Но дѣти, окропленные мятежной кровью юноши, унесли ее съ собою, какъ неизгладимую печать. Когда же они выросли и сами стали юношами, они стали блуждать въ свѣтѣ, задавая дерзкіе вопросы, порицая вѣковыя жестокости, освященныя полнотою времени, и мечтая перенести золотой вѣкъ изъ минувшаго въ грядущій міръ.

Петербургъ, 1905.

Въ Японіи

1. Хакодате.

Плоская японская шампунка, проворно пробираясь среди безчисленныхъ баржъ и лодокъ, загромождавшихъ гавань, везла насъ къ берегу. Гребецъ стоялъ на кормѣ и проворно вилялъ изъ стороны въ сторону страннымъ кормовымъ весломъ, горбатымъ посрединѣ и ложкообразно выдолбленнымъ у лопасти. Вмѣсто всякой одежды онъ былъ только перепоясанъ узкимъ синимъ полотенцемъ, и его коричневое тѣло, мокрое отъ пота, блестѣло на солнцѣ, какъ вылитое изъ гладкой бронзы. Широкая радуга залива была переполнена шкунами и пароходами. Паровые катера сновали взадъ и впередъ, огромныя баржи, высоко нагруженныя тюками и бочками, тяжело отходили отъ мелководной пристани, сотни шампунокъ и шаландъ шныряли между судами. Пароходовъ было больше сорока. Они принадлежали десятку различныхъ компаній (почти всегда съ небольшой субсидіей отъ правительства) и занимались перевозкой пассажировъ и грузовъ между многочисленными городами и селами, разсѣянными по побережью. Вся Японія живетъ на морскомъ берегу, и сообщеніе производится почти исключительно водою. Поэтому неудивительно, что дѣла хватало всѣмъ. Съ сѣвернаго острова Хокайдо шелъ уголь, металлы, лѣсъ; съ Сахалина и Курильскихъ острововъ — соленая рыба, одинъ изъ главныхъ элементовъ японскаго народнаго питанія; съ юга — мануфактура, желѣзныя издѣлія, рисъ. Я, однако, не предполагалъ, чтобы въ этомъ отдаленномъ углу сѣверной Японіи было такое оживленное торговое движеніе. Русскій Владивостокъ, лежащій прямо черезъ море въ какихъ-нибудь трехстахъ миляхъ къ западу, никоимъ образомъ не могъ сравниться съ этимъ бойкимъ японскимъ городомъ, который даже не составляетъ столицы острова Хокайдо. Кстати сказать, въ школьныхъ географіяхъ островъ Хокайдо почему-то называется стариннымъ именемъ Іесо.

Черезъ нѣсколько минутъ мы стояли на берегу, окруженные джинрикшами, наперерывъ предлагавшими свои услуги. Невзрачный таможенный чиновникъ, маленькій, какъ всѣ японцы, съ форменными пуговицами на платьѣ европейскаго покроя, но съ раскосыми монгольскими глазами, тотчасъ же отогналъ ихъ въ сторону и велѣлъ внести наши вещи въ таможню. Я невольно вспомнилъ, какъ въ прошломъ году во Владивостокѣ, когда мы съѣзжали на берегъ съ иностраннаго парохода, береговой солдатъ разгонялъ китайскихъ лодочниковъ просто длиннымъ кнутомъ, а они даже не обижались и только скалили зубы, когда которому-нибудь попадало половчѣе. Японецъ, по крайней мѣрѣ, не употреблялъ жестовъ для вразумленія.

Начался осмотръ. Я попробовалъ объяснить, что мы ѣдемъ съ сѣвера и направляемся черезъ Хакодате прямо во Владивостокъ, но изъ этого ничего не вышло.

— Хорошо, хорошо! — отвѣчалъ чиновникъ на всѣ мои уговоры. — Развяжите вещи! Я хочу заглянуть въ самое нутро.

Онъ говорилъ по-англійски неувѣренно, съ большими запинками и паузами, очевидно, припоминая вокабулы, которымъ его обучали въ спеціальной школѣ. Знаніе англійскаго языка обязательно для японскихъ чиновниковъ; тѣмъ не менѣе, найти человѣка, говорящаго сносно по-англійски, довольно трудно, особенно на западномъ берегу, мало посѣщаемомъ иностранцами. Я попробовалъ обратиться къ помощи другого таможеннаго чиновника, бывшаго моимъ спутникомъ на пароходѣ и говорившаго немного по-русски, но онъ рѣшительно отказался вступиться.

— Нельзя! — внушительно объяснилъ онъ мнѣ. — Европейскій законъ, японскій законъ — все равно!

Такимъ образомъ, пожитки наши были перерыты кверху дномъ самымъ основательнымъ образомъ. Японскіе чиновники вытаскивали бѣлье съ самаго дна чемодановъ, со скромнымъ и сосредоточеннымъ видомъ. Повидимому, они дѣйствительно были не чужды желанія показать иностраннымъ гостямъ, что японскіе таможенные порядки могутъ быть такъ же грубы, какъ и европейскіе. Я вспомнилъ свои разговоры съ господиномъ Кураокой во время шестидневнаго плаванія изъ Петропавловска въ Хакодате. Какъ разъ въ это время на Сандвичевыхъ островахъ произошелъ непріятный инцидентъ съ японскими дамами при таможенномъ осмотрѣ, благодаря необычайной грубости американскихъ чиновниковъ, и японское правительство даже сдѣлало по этому поводу запросъ въ Вашингтонѣ. Господинъ Кураока съ чрезвычайной горечью разсказывалъ мнѣ объ этомъ инцидентѣ и, не умѣя выразить своихъ чувствъ достаточно сильно на русскомъ языкѣ, показалъ мнѣ статью, написанную однимъ интеллигентнымъ японцемъ въ англійской газетѣ, издающейся въ Кобе.

«Насъ считаютъ въ Европѣ кроткимъ племенемъ! — гласила статья. — Не знаю, почему?.. Фигура японскаго самураи (дворянина) никогда не отличалась кротостью. Мы, однако, вполнѣ готовы доказать Европѣ и всему цивилизованному міру безъ всякихъ шутокъ, что мы хотимъ занять мѣсто въ концертѣ великихъ державъ»…

Избавившись, наконецъ, отъ таможни, мы отдали свои вещи джинрикшѣ и отправились въ гостиницу по широкой и весьма опрятной улицѣ, прорѣзанной рельсами трамвая. Городъ выглядѣлъ совсѣмъ прилично. Улицы были проложены совершенно прямо и достаточно широки для движенія пѣшеходовъ и джинрикшей. По угламъ стояли фонари. Цѣлая сѣть телеграфныхъ и телефонныхъ проволокъ могла выдержать сравненіе съ самыми большими губернскими городами Россіи. Мостовыхъ и тротуаровъ не было, но полотно дороги было твердо загрунтовано щебнемъ и посыпано бѣлымъ пескомъ, что, при отсутствіи коннаго движенія, было совершенно достаточно. Улицы были чисто подметены, и по случаю жаркаго дня лавочники и лавочницы поливали ихъ водою. Передъ домами были ящики для мусора, откуда особые мусорщики каждое утро выбирали и уносили всякій хламъ. Дома большей частью двухъэтажные, легкой японской постройки, крытые тесомъ или черепицей, были испещрены самыми разнообразными вывѣсками съ яркими рисунками рекламъ совсѣмъ американскаго типа. Между замысловатыми очертаніями японскихъ письменъ, похожими на сплетенія живыхъ изгородей, часто виднѣлись и англійскія надписи. Лавки были нисколько не хуже европейскихъ, съ большими окнами и заманчивыми выставками на витринахъ. Вездѣ виднѣлись газовые и электрическіе рожки. На болѣе оживленныхъ мѣстахъ стояли полицейскія будки. Однимъ словомъ, японскій провинціальный городъ Хакодате «въ концертѣ русскихъ уѣздныхъ городовъ», навѣрное, занялъ бы дирижирующее мѣсто.

Однако, по этимъ чистымъ и прямымъ улицамъ двигалась и спѣшила толпа совсѣмъ иного, не европейскаго типа. Мужчины въ длинныхъ халатахъ, но безъ штановъ, съ голой грудью и полуобнаженными руками, торопливо шаркали по дорогѣ соломенными сандаліями, подвязанными грубой соломенной же веревкой. Многіе были наги, только съ повязкой у пояса, другіе щеголяли въ короткой рубахѣ безъ штановъ, или, наоборотъ, въ штанахъ, но безъ рубахи. Особенно запомнился мнѣ костюмъ одного старика, состоявшій изъ огромной шляпы, соломеннаго зонтика, зеленыхъ очковъ, похожихъ на лягушечьи глаза, и соломенныхъ сандалій. Женщины въ такихъ же халатахъ, но болѣе яркихъ цвѣтовъ, съ широкими поясами, свернутыми сзади въ видѣ неуклюжаго турнюра, стучали по мостовой высокими деревянными башмаками, похожими на низенькія скамейки. На болѣе мягкихъ мѣстахъ дороги отъ этихъ скамеекъ оставались поперечныя бороздки, напоминавшія слѣды лошадиныхъ подковъ. Кстати сказать, я попробовалъ надѣть эту замѣчательную обувь, которую все японское населеніе носитъ въ грязную погоду, и почувствовалъ себя какъ на ходуляхъ, но японскія дѣвицы шлепаютъ по грязи этими скамейками какъ ни въ чемъ не бывало, и ихъ бѣлоснѣжные чулочки остаются свободными отъ малѣйшаго пятнышка. Завязки обуви проходятъ между пальцами. Чулки шьются съ отдѣльнымъ большимъ пальцемъ и очень напоминаютъ раздвоенныя бѣлыя копыта. Отъ постояннаго хожденія на этихъ скамейкахъ тѣло японскихъ женщинъ, привыкшее наклоняться впередъ, пріобрѣло особый изгибъ, не лишенный, впрочемъ, граціозности, особенно у молодыхъ дѣвушекъ.

По улицѣ то и дѣло проѣзжали велосипедисты, но и они большею частью были въ соломенныхъ сандаліяхъ и тонкихъ халатахъ, подвернутыхъ у пояса. Вездѣ сверкало голое темнокоричневое тѣло, грубые монгольскіе волосы, косые глаза и широкоскулыя безбородыя лица; дѣвушки были густо набѣлены, и надъ каждой головой поднималась хитросплетенная, но довольно безобразная прическа, въ которой широкія пряди волосъ, густо смазанныя пахучимъ масломъ, завязывались, какъ черныя ленты, большими перекрещивающимися бантами. У многихъ женщинъ постарше брови были сбриты и зубы окрашены въ черный цвѣтъ въ знакъ отреченія отъ желанія нравиться кому бы то ни было, кромѣ собственнаго супруга. Еще чаще велосипедистовъ пробѣгали джинрикши, проворно сѣменя ногами и волоча за собой колясочки съ большими колесами и клеенчатымъ верхомъ. Ноги ихъ отличались непомѣрнымъ развитіемъ икръ, но лица были покрыты каплями пота и глядѣли измученно. Очевидно профессія лошади достается человѣку не легко, особенно при скудной платѣ десяти, пятнадцати копеекъ за конецъ. Я потомъ много разспрашивалъ о положеніи джинрикшей; нѣкоторые изъ нихъ, подобно нашимъ извозчикамъ, «ѣздятъ» отъ хозяина, которому отдаютъ половину заработка, но такихъ мало. Многіе берутъ колясочку на прокатъ у особаго предпринимателя, которому платятъ четверть йена въ день (йенъ почти равенъ нашему рублю и тоже раздѣляется на сто сеновъ, соотвѣтствующихъ нашимъ копейкамъ). Большая часть джинрикшей, однако, беретъ коляски на выплату и, въ концѣ концовъ, пріобрѣтаетъ ихъ въ собственность. Профессія джинрикши не считается японцами особенно пагубной для здоровья, хотя подъ старость у человѣческихъ лошадей развивается одышка и различныя грудныя болѣзни. Есть семьи, въ которыхъ это занятіе переходитъ наслѣдственно отъ поколѣнія къ поколѣнію, но большей частью ряды джинрикшей пополняются неудачниками изъ разныхъ другихъ профессій, которые, оставшись на мели, чувствуютъ себя достаточно крѣпкими, чтобы приняться за лошадиное ремесло. Мнѣ показывали одного джинрикшу, который нѣкогда былъ студентомъ одной изъ высшихъ школъ, а потомъ замотался, бросилъ ученье, остался безъ гроша денегъ и подъ конецъ попалъ въ извозчики. Это напоминаетъ нашихъ босяковъ, которые тоже занимаются самымъ грубымъ трудомъ.

Гостиница, т. е., собственно, ресторанъ съ номерами, была устроена на европейскій ладъ и содержалась японцемъ, прожившимъ нѣсколько лѣтъ въ С.-Франциско и говорившимъ немного по-англійски. Въ настоящее время такихъ японцевъ простого класса, побывавшихъ за границей, довольно много во всѣхъ самыхъ захолустныхъ углахъ. Скопивъ въ Америкѣ или Владивостокѣ нѣсколько денегъ, благодаря крайней бережливости, они возвращаются на родину и являются проводниками заграничной культуры, устраивая предпріятія, подобныя европейскимъ. Все это мелкіе люди, ремесленники, рыболовы, земледѣльческіе рабочіе, матросы, повара и лакеи, лакеи безъ числа. Люди средняго сословія рѣже попадаютъ за границу, ибо денегъ въ Японіи мало, а заграничная поѣздка стоитъ дорого; даже иностраннымъ языкамъ среднеинтеллигентный японецъ выучивается обыкновенно дома въ различныхъ государственныхъ или миссіонерскихъ школахъ, въ университетѣ въ Токіо, въ высшей школѣ языковъ и т. п. Но дѣти богатыхъ японцевъ, напротивъ, во множествѣ ѣдутъ учиться за границу, и къ нимъ нужно присоединить еще тѣхъ, которыхъ правительство или различныя учрежденія и общества посылаютъ на свой счетъ учиться въ Германію, Парижъ или С.-Франциско.

Возвращаюсь къ гостиницѣ; можно было бы удивляться ея существованію въ городѣ, гдѣ не бываетъ европейцевъ, но дѣло въ томъ, что культурные японцы, наскучивъ своей травянистой кухней, съ удовольствіемъ разрѣшаютъ себѣ побаловаться европейскимъ мяснымъ обѣдомъ разъ или два въ недѣлю.

Намъ предстояло прожить въ Хакодате недѣлю въ ожиданіи отхода почтоваго парохода во Владивостокъ, и мнѣ вздумалось добиться разрѣшенія снять нѣсколько фотографій. Русскаго консула не было въ городѣ, ибо онъ проводитъ въ Токіо почти все свое время. Я обратился за совѣтомъ къ его секретарю Кассаварѣ. Это былъ довольно молодой, но тучный японецъ, вразумительно говорившій по-русски, хотя никогда не бывшій въ Россіи. Русскому языку онъ научился въ Нагасаки, въ школѣ русской миссіи. Жилъ онъ, разумѣется, по-японски, т. е. въ домѣ его не было никакой мебели, и обитатели, снявъ сапоги, ползали по гладкимъ циновкамъ, какъ лягушки. Я не имѣлъ желанія возиться съ противными американскими шнурованными башмаками, а потому мы съ господиномъ Кассаварой только посидѣли на порогѣ его гостепріимнаго жилища. Подумавъ немного, онъ посовѣтовалъ мнѣ обратиться къ секретарю городского начальника и даже написалъ его адресъ на бумажкѣ для предъявленія джинрикшамъ. Въ то время мы стѣснялись еще ѣздить на людяхъ и просто пошли пѣшкомъ по указанному направленію, а отойдя нѣсколько кварталовъ, предъявили записку первому попавшемуся японцу поинтеллигентнѣе. Немедленно собралась небольшая толпа, которая съ торжествомъ проводила насъ до двери указаннаго дома.

Я потомъ много разъ съ одинаковымъ успѣхомъ примѣнялъ это средство. Каждый разъ собиралось пять-шесть импровизированныхъ проводниковъ, которые, успѣшно расшифровавъ загадочные знаки адреса, вѣжливо доставляли меня въ указанное мѣсто и съ пріятной улыбкой уходили прочь.

Секретарь городского начальника говорилъ по-англійски очень порядочно. Онъ посовѣтовалъ мнѣ обратиться съ прошеніемъ къ военному губернатору и самъ вызвался написать прошеніе по-японски. Я прекрасно зналъ по опыту прежнихъ лѣтъ, что изъ прошеній вообще не выходитъ ничего хорошаго, но секретарь былъ такъ любезенъ и такъ усердно рисовалъ тушью на тонкой японской бумагѣ свои хитросплетенныя каракули, что я не могъ устоять и согласился подписать подъ прошеніемъ свое имя.

Съ этой самой минуты начались непріятныя хлопоты, не покидавшія меня вплоть до самаго отъѣзда изъ Хакодате. Оказалось, что военный начальникъ принималъ прошенія гдѣ-то за городомъ, ровно въ двѣнадцать часовъ пополудни. Пришлось послать туда посыльнаго, который къ вечеру принесъ отвѣтъ, что начальникъ проситъ меня опредѣлить точно, какія именно мѣста улицъ я думаю снимать.

На другой день я послалъ объясненіе, что хочу снимать не улицы, а только нѣсколько японскихъ типовъ и группъ. Начальникъ опять прислалъ запросъ, на какой именно улицѣ я думаю находить свои типы.

На третій день начальникъ прислалъ предложеніе дать мнѣ въ спутники жандарма, который будетъ вести списокъ моимъ снимкамъ. На четвертый день я письменно отказался отъ жандарма, и такъ далѣе безъ конца. Вся эта переписка велась на японскомъ языкѣ большими квадратными письменами самаго лучшаго оффиціальнаго стиля, а въ качествѣ секретаря мнѣ служилъ хозяинъ гостиницы съ его удивительнымъ англійскимъ жаргономъ.

Подъ конецъ мнѣ стало казаться, что грозныя надписи военнаго департамента, развѣшанныя по всѣмъ публичнымъ мѣстамъ Хакодате и запрещающія фотографированіе окрестностей подъ страхомъ строгаго наказанія, относятся спеціально и исключительно къ моей особѣ. Надо замѣтить, что въ Хакодате десятокъ мѣстныхъ фотографій, и за пять центовъ вы можете купить снимокъ любой части города, не исключая и маленькой крѣпости, помѣщающейся на верху горы.

Вообще, въ Японіи, военныя власти въ послѣднее время стали весьма нервно относиться къ фотографамъ-иностранцамъ, особенно къ русскимъ, и по этому поводу уже было нѣсколько непріятныхъ инцидентовъ. Въ Нагасаки за недозволенное фотографированіе заочно приговорили къ шестимѣсячному аресту капитана одного большого русскаго парохода. Другой пароходъ, офицеры котораго занимались отъ нечего дѣлать сниманіемъ видовъ въ бухтѣ Хакодате, довольно недвусмысленно просили удалиться.

— Испугались япошки! — разсказывалъ мнѣ одинъ изъ виновниковъ этого послѣдняго изгнанія. — Раньше приди къ нимъ, что хочешь дѣлай, они только кланяются да руками по колѣнкамъ хлопаютъ, а теперь вотъ имъ казаться стало… Высмотрятъ у нихъ, потомъ придутъ и заберутъ все.

Насъ тоже японскіе полицейскіе не оставляли въ покоѣ. Даже на сельскомъ праздникѣ въ пятнадцати миляхъ отъ Хакодате солдаты, наблюдавшіе за порядкомъ, тотчасъ же стали допрашивать нашего возницу, не веземъ ли мы съ собой фотографическаго аппарата. Аппаратъ, дѣйствительно, лежалъ подъ сидѣньемъ, и если бы извозчикъ насъ выдалъ, не избѣжать бы намъ ночлега въ японскомъ участкѣ.

Въ часы, свободные отъ хлопотъ по начальству, мы занимались осмотромъ города. Нѣмецкій лейтенантъ, пріѣхавшій на томъ же пароходѣ, попробовалъ взять гида. Явился приземистый японецъ въ европейскомъ костюмѣ и на отвратительномъ англояпонскомъ нарѣчіи отрекомендовался американскимъ джентльменомъ, семь лѣтъ служившимъ въ военномъ флотѣ. При болѣе подробныхъ разспросахъ оказалось, что онъ служилъ лакеемъ на американскомъ военномъ пароходѣ, но въ Хакодате и такая служба за границей сходитъ за отличіе. Онъ сообщилъ намъ далѣе, что въ настоящее время состоитъ главнымъ чичероне американской эскадры въ сѣверной Японіи, но въ виду отсутствія ея имѣетъ много досуга и съ большимъ удовольствіемъ возьмется показать иностраннымъ джентльменамъ достопримѣчательности Хакодате и даже наотрѣзъ отказался говорить о вознагражденіи.

Я, съ своей стороны, послѣ нѣсколькихъ опытовъ съ японскими гидами въ прошломъ году въ Іокагамѣ и Токіо, получилъ къ нимъ такое основательное отвращеніе, что отказался воспользоваться услугами даже этого любезнаго джентльмена. Японскіе гиды вообще набираются изъ отставныхъ лакеевъ, свѣдѣнія которыхъ въ иностранныхъ языкахъ не простираются дальше ресторанныхъ вопросовъ и отвѣтовъ. Разспросить такого гида о чемъ-нибудь внѣ обѣденной сферы совершенно невозможно. Въ лучшемъ случаѣ онъ приведетъ васъ въ храмъ или дворецъ и объявитъ: «Это храмъ!.. Здѣсь дворецъ!»… и только. Чаще всего онъ водитъ васъ по магазинамъ японскихъ товаровъ и рѣдкостей, которые ему платятъ процентъ съ каждой покупки, а къ вечеру, если не остережешься, то навѣрное попадешь съ нимъ въ мѣсто, пригодное развѣ для молодыхъ моряковъ, долго не бывавшихъ на сушѣ.

Вмѣсто гида, я старался знакомиться съ болѣе интеллигентными японцами, умѣющими говорить по-англійски, часто также ѣздилъ и ходилъ по городу самъ, вооруженный адресами, записанными на бумажкахъ. Не обходилось, конечно, безъ недоразумѣній: вынешь бумажку и окажется не та… Однажды я настолько перепуталъ свои адреса, что Хакодате сдѣлался для насъ въ родѣ лабиринта, и въ концѣ концовъ джинрикши въ полномъ отчаяніи привезли насъ къ Кассаварѣ, который и помогъ разобрать запутанный клубокъ.

Пробовалъ я знакомиться и съ иностранцами, но иностранцевъ въ Хакодате почти нѣтъ. Русскихъ всего двое, и то одинъ изъ нихъ шотландецъ, а другой американецъ. Это значитъ, что оба они ведутъ дѣла русскихъ фирмъ изъ Владивостока и Камчатки, немного говорятъ по-русски и потому считаются русскими. Я посѣтилъ и шотландца и американца. Первый живетъ по-англійски, и дамы въ его домѣ не говорятъ ни по-японски, ни по-русски, второй совсѣмъ объяпонѣлъ, носитъ халатъ и чулки, имѣетъ двухъ женъ и кучу японскихъ дѣтей. Къ сожалѣнію, съ полгода тому назадъ его разбилъ параличъ, и съ нимъ можно было говорить только о медицинѣ. Единственное живое чувство, уцѣлѣвшее въ немъ, была ненависть къ Англіи, и когда рѣчь случайно коснулась бурской войны, онъ на минуту оживился и сталъ сыпать безцеремонными проклятіями по адресу «старой морской воровки и ея чертовыхъ дѣтей», особенно выдѣляя тѣхъ изъ нихъ, которыя попали въ сѣверную Японію.

Хакодате городъ сравнительно новый. Островъ Хокайдо заселяется японцами только въ послѣднія тридцать или сорокъ лѣтъ и еще недавно служилъ мѣстомъ ссылки преступниковъ. Жителей на немъ немногимъ менѣе милліона изъ 46 милліоновъ всего японскаго населенія. Мои японскіе знакомцы единогласно утверждали, что въ такомъ новомъ городѣ нечего смотрѣть и что они могутъ только посовѣтовать мнѣ поѣхать на югъ въ настоящую Японію. Но такъ какъ японская повседневная жизнь интересовала меня гораздо болѣе всѣхъ храмовъ и дворцовъ, то я и въ Хакодате нашелъ такъ же много интереснаго, какъ въ Іокагамѣ и Токіо.

Несмотря на угрозы о жандармѣ, жизнь наша протекала не безъ удовольствія. Погода стояла прекрасная. Было не слишкомъ жарко, что для насъ, пріѣхавшихъ съ сѣвера, было важнѣе всего. Днемъ мы просто ходили по улицамъ, заходили въ лавки, пробовали японскую кухню въ дешевомъ ресторанѣ. Я съ удивленіемъ приглядывался къ внѣшней сторонѣ жизни и все не могъ избавиться отъ недоумѣвающаго чувства.

Жизнь какъ будто совсѣмъ цивилизованная и такъ упорядочена, что хоть и нѣмцамъ въ пору.

На домахъ номера, на джинрикшахъ тоже, чиновники и солдаты въ европейскомъ платьѣ, трамваи наполнены народомъ, фабрики съ высокими кирпичными трубами, желѣзныя дороги, телефоны, даже книжныя лавки и типографіи. Прямо противъ окна моей комнаты каждую ночь стучали станки одной изъ ежедневныхъ газетъ, ибо въ Хакодате четыре такихъ газеты, имѣющихъ по двѣ и по три тысячи подписчиковъ каждая. А большія газеты въ Токіо имѣютъ даже сотни тысячъ подписчиковъ. И все-таки я никакъ не могъ отдѣлаться отъ чувства инстинктивнаго недовѣрія. Глядя на этихъ маленькихъ проворныхъ людей съ коротенькими движеніями и мелкимъ, но острымъ взглядомъ, мнѣ все казалось, что они играютъ въ европейцевъ, въ большихъ. Одни представляютъ таможенныхъ, другіе газетчиковъ, третьи солдатъ. Жилища съ бумажными стѣнами, игрушечные обѣды, крошечныя сандаліи узкоплечихъ и плоскогрудыхъ женщинъ еще усиливали впечатлѣніе.

Въ другое время мнѣ чудилось, что гдѣ-нибудь въ глубинѣ фабричной машины или пароходнаго котла спрятанъ если не чертикъ, то какой-нибудь маленькій иностранчикъ, который въ сущности руководитъ всѣми такими мудреными дѣлами, а японскіе начальники и свѣдущіе люди существуютъ только для вида. Но, въ концѣ концовъ, мнѣ пришлось-таки помириться съ мыслью, что иностранца нѣтъ и что японцы, дѣйствительно, произошли всю нашу, т. е. не нашу, конечно, а европейскую науку, и думаютъ не объ игрѣ, а о барышахъ. Я видѣлъ школьниковъ, которые работали надъ выкладками по алгебрѣ и геометріи. Правда, строки учебниковъ бѣжали сверху внизъ, наполненныя непонятной тарабарщиной, но чертежи были тѣ же, и формулы развивались правильно. На пароходѣ офицеры брали наблюденіе надъ солнцемъ съ тѣми же привычными пріемами, что и на всемъ свѣтѣ. По вечерамъ никого нельзя было увидать безъ газеты. Даже джинрикши въ свободное отъ лошадиной работы время читали какіе-то дрянные листки, какъ-то напомнившіе мнѣ петербургскую уличную прессу. Слуги нашей гостиницы такъ прилежно читали газеты, что, въ концѣ концовъ, за отсутствіемъ иностранныхъ газетъ, я сталъ выспрашивать отъ нихъ политическія новости.

Вдобавокъ все было замѣчательно чисто, самые мудреные продукты фабричной промышленности были сдѣланы какъ нельзя болѣе аккуратно, и на многихъ надъ медалями различныхъ европейскихъ выставокъ была врѣзана горделивая надпись: made in Japan — сдѣлано въ Японіи. Даже рисовые кули на набережныхъ, плотно зашитые и обвязанные крѣпкими травяными или бамбуковыми веревками, выглядѣли особенно опрятно.

Тѣмъ не менѣе, изъ-подъ этой европейской оболочки постоянно выглядывали иныя черты, не то восточныя, не то Богъ знаетъ какія. Нагой поденщикъ, послѣ утомительнаго трудового дня на солнцепекѣ, въ видѣ обѣда доставалъ изъ своей шляпы горсть рису, завернутую въ грязный платокъ. На лимонадной фабрикѣ, устроенной по новѣйшей американской системѣ, паръ былъ замѣненъ четырьмя здоровыми парнями, которые съ утра до вечера топтали колесо, создавая движущую силу. Слѣпые массажисты ходили по улицамъ въ ночной темнотѣ, подавая о себѣ вѣсть невыразимо унылыми звуками призывной мѣдной дудки. Странствующіе монахи въ косматыхъ соломенныхъ мантіяхъ и чудовищныхъ грибообразныхъ шляпахъ, съ колокольчикомъ въ лѣвой рукѣ и небольшой мѣдной урною въ правой, просили милостыню у порога лавокъ. Рядомъ съ ситцевой фабрикой нагая старуха тутъ же на улицѣ пряла узкое полотно на допотопномъ станкѣ; у сосѣдняго порога другая чернила себѣ зубы свѣжеразведенной краской сепіи. Сотни кустарей работали въ полуоткрытыхъ помѣщеніяхъ, выдѣлывая съ восточнымъ терпѣніемъ несравненныя рѣзныя, полированныя и лакированныя издѣлія, а на заднемъ планѣ ихъ незатѣйливыхъ полубумажныхъ жилищъ виднѣлся миніатюрный садикъ въ три аршина шириной, поднятый искусственной горкой, чтобъ выгадать побольше мѣста, съ неизмѣннымъ ручейкомъ воды и крошечнымъ прудкомъ для золотыхъ рыбокъ.

Еще удивительнѣе была японская пища. Патріотизмъ большей части человѣчества имѣетъ, какъ извѣстно, по преимуществу съѣстной характеръ. Даже во всѣхъ спорахъ русскихъ южанъ съ сѣверянами, при которыхъ мнѣ только приходилось присутствовать, съѣстные продукты играли главную роль. Сѣверяне хвастали земляникой и грибами, лососиной и невскимъ сигомъ, южане вспоминали арбузы и малороссійское сало, цитировали помидоры и маслины, крымское вино и кавказскую баранину. Но никто никогда не хвасталъ: — у насъ земство безъ недоимокъ!.. или: — у насъ полиція бойкая!..

Съ этой съѣстной точки зрѣнія японскій патріотизмъ можетъ похвалиться весьма немногимъ. Скота въ Японіи мало; мяса никто не ѣстъ; молока даже въ большомъ городѣ достать довольно трудно. Пища богатыхъ и бѣдныхъ состоитъ изъ риса, бобовъ и различныхъ болѣе или менѣе нехристіанскихъ овощей. Первое мѣсто принадлежитъ корню лотоса, сладость котораго такъ вдохновенно воспѣлъ еще Гомеръ. Я лично нашелъ его приторнымъ и чрезвычайно противнымъ. Маринованная рѣдька, особенная японская капуста, съ огромными листьями, по вкусу похожими на полусгнившій лубокъ, какіе-то вареные желтые цвѣты, морскіе ежи, моченые въ уксусѣ, морскіе анемоны, морскія кубышки, всевозможные морскіе продукты. Ко всему этому немного соленой или просто сырой рыбы и еще меньше сладкой яичницы. Вмѣсто хлѣба вареный рисъ, иногда смѣшанный съ уксусомъ и спеціями, вмѣсто соуса густая черная соя, полученная отъ броженія перегнившихъ бобовъ, и все это подается въ десяткахъ миніатюрныхъ чашечекъ съ палочками вмѣсто вилокъ и кускомъ бумаги вмѣсто салфетки. Улучшеніе обѣда направлено на измѣненіе формы, а не сущности. Являются лакированные подносы и эмалированныя палочки для ѣды, свѣжіе и искусственные цвѣты, овощи нарѣзаны тоньше и причудливѣе, рисъ подаетъ особо назначенная дѣвица съ монументальной прической, но для европейскаго желудка во всемъ этомъ мало утѣшенія. И, вдобавокъ, какія миніатюрныя порціи!.. Послѣ трехъ или четырехъ сеансовъ, видя, какъ окружающіе люди относятся серьезно къ этой игрѣ въ обѣдъ, понемногу начинаешь привыкать и находить въ немъ своеобразный вкусъ. Однако, предубѣжденіе остается. Я знаю много примѣровъ европейцевъ, которые женились на японкахъ, приняли японское гражданство и ведутъ японскій образъ жизни, но все это люди желчные и худощавые, равнодушные къ своему обѣду и пищеваренію. Тѣ же изъ нихъ, которые пожирнѣе, ходятъ въ европейскій ресторанъ.

Мнѣ пришлось раза два обѣдать въ семействахъ моихъ японскихъ знакомцевъ. До обѣда мы вели умные разговоры, говорили другъ другу вѣжливости, разсматривали старинныя гравюры и современныя цвѣтныя фотографіи, восхищались древними мечами и чудесными рѣзными коробочками, перебирали свитки старинныхъ книгъ и фантастически вышитыхъ матерій, и все время я какъ-то чувствовалъ, что преферансъ за хозяевами. Они были грамотнѣе меня и объясняли мнѣ значеніе японскихъ буквъ. Каждый изъ нихъ умѣлъ рисовать (японецъ, кажется, рождается съ этимъ умѣньемъ). Даже комплименты они сочиняли гораздо лучше меня. Подъ конецъ я совсѣмъ палъ духомъ и даже похвалилъ какофонію въ минорномъ тонѣ, которую японцы называютъ музыкой. Но когда подали обѣдъ, я опять расцвѣлъ и воспрянулъ. Эти подносики съ лотосовымъ корнемъ и кусочками желе изъ раковинъ показались мнѣ такъ жалки, что я немедленно почувствовалъ себя членомъ здоровой кавказской расы, питающейся густымъ хлѣбомъ и солиднымъ мясомъ изъ широкихъ блюдъ, разставленныхъ на большихъ крѣпкихъ столахъ.

Тѣмъ не менѣе, японская жизнь въ такихъ захолустныхъ углахъ не лишена своеобразной привлекательности. Что-то античное, родственное древней Элладѣ чувствуется въ этой эстетической странѣ, засыпанной цвѣтами и залитой теплымъ солнцемъ. Все обладаетъ художественностью, начиная съ ландшафта и кончая дешевой бездѣлушкой для украшенія, хотя стиль и вкусъ другой, не арійскій. Яркія ткани красиво разрисованы цвѣтами, золотыя и шелковыя вышивки подобраны съ необычайной тонкостью оттѣнковъ. Кладбища, храмы и частные дома утопаютъ въ зелени. Улицы расцвѣчены радужными фарфоровыми фонарями, звенящими, какъ эоловы арфы, при каждомъ дуновеніи вѣтра, и молодыя дѣвушки, покачивающіяся на своихъ высокихъ сандаліяхъ, похожи на рѣдкіе цвѣты на тонкихъ высокихъ стебляхъ, и на каждомъ общественномъ праздникѣ дѣвичьи костюмы яркостью и подборомъ красокъ затмеваютъ цвѣточныя клумбы садовъ.

Художественность глубоко проникла въ народные вкусы, и самый бѣдный крестьянинъ откажется отъ лишней горсти риса за обѣдомъ, чтобы пріобрѣсти пару яркихъ гравюръ, лакированную коробку, цвѣтной поясъ для жены или рѣзной гребень для дочери.

Слабѣе всего музыка, хотя любимые струнные инструменты, семисенъ и кото, отличаются изяществомъ формы и украшаются драгоцѣнною рѣзьбой по дереву и кости. Крестьяне употребляютъ камышевыя и бамбуковыя дудки.

Мнѣ запомнился во время одной изъ загородныхъ поѣздокъ молодой крестьянскій подростокъ. Его красивое юношеское тѣло было небрежно перепоясано полотенцемъ, онъ сидѣлъ на изгороди поля, заросшаго лотосомъ, и негромко игралъ на маленькой тростниковой свирѣли, а большіе бѣлые и розовые цвѣты въ тактъ покачивали своими лѣнивыми головами. Онъ мелькнулъ предо мной, какъ идиллія Ѳеокрита, внезапно претворенная въ дѣйствительность въ этой замѣчательной странѣ, гдѣ крайній востокъ Азіи соприкасается съ крайнимъ западомъ Америки и кирпичные фасады заводовъ возникаютъ рядомъ со статуями Будды среди древнихъ рощъ, посвященныхъ тишинѣ, дремотѣ и красотѣ.

Большіе города южной Японіи, съ своей стороны, напоминаютъ Александрію или Антіохію. Въ прошломъ году мнѣ случилось нѣсколько часовъ скитаться въ веселомъ кварталѣ Токіо, который самъ по себѣ составляетъ особый городъ съ тридцатитысячнымъ населеніемъ. На протяженіи нѣсколькихъ верстъ всѣ улицы и переулки представляли рядъ большихъ клѣтокъ съ позолоченной рѣшеткой. За рѣшеткой на паркетной изукрашенной платформѣ сидѣли живые цвѣтники на соблазнъ прохожимъ. Всѣ щеки были набѣлены тончайшей рисовой пудрой, черные волосы блестѣли, губы, по японской модѣ, были сложены въ видѣ поцѣлуя. Вездѣ мелькали яркіе шелка костюмовъ, хитросплетенныя прически, длинныя рѣзныя ручки семисеновъ. Мѣстами у самой рѣшетки сверкали плутоватые черные глаза, и задорныя губки безпечно пересмѣивались съ мужчинами, толпившимися на улицѣ. Часто попадались наивныя дѣвичьи лица съ простодушной улыбкой и тихимъ весельемъ во взглядѣ, какъ будто кругомъ былъ мирный деревенскій ландшафтъ, а не веселый кварталъ шумнаго столичнаго города.

Это тоже былъ уголъ античной эпохи, одинаково чуждый нашимъ тяжелымъ цивилизованнымъ порокамъ и колючимъ сѣвернымъ рефлексамъ совѣсти. Специфическій хмѣльной и блудливый угаръ, окутывающій по ночамъ грѣшныя стогны европейскихъ столицъ, здѣсь не существовалъ. Небо было слишкомъ ясно, яркія краски сплетались изящно, лица смотрѣли беззаботно, смѣхъ звенѣлъ слишкомъ заразительно.

Когда солнце склонялось къ вечеру, мы отправлялись купаться на теплые ключи верстахъ въ восьми отъ города. Ѣхать приходилось въ трамваѣ, который ходитъ очень скоро и стоитъ необыкновенно дешево, отъ одной до трехъ копеекъ за билетъ, смотря по разстоянію. Надъ ключами построены пять или шесть легкихъ гостиницъ, имѣющихъ каждая особую купальню. Японцы вообще чистоплотны и моются почти каждый день. Въ городахъ на каждомъ шагу бани, но чистоплотность эта имѣетъ особые законы, и даже въ самыхъ лучшихъ баняхъ горячая вода въ ваннѣ перемѣняется только дважды въ день. На теплыхъ ключахъ, при изобиліи бѣгущей воды, ванны были устроены такъ, что нижняя вода застаивалась, а перемѣнялись только верхніе слои.

Мнѣ, впрочемъ, больше нравились морскія купанья. Нагіе ребятишки, во множествѣ копошившіеся на пескѣ, собирались отовсюду и напряженно слѣдили за каждымъ нашимъ движеніемъ. Теплая волна пріятно обмывала тѣло. Вода была такъ прозрачна, что можно было ясно различить каждый камешекъ на днѣ. Въ глубинѣ гавани тихонько плыли сотни рыбачьихъ лодокъ, занятыхъ промысломъ. Иныя изъ нихъ уходили въ открытое море, распустивъ по вѣтру четвероугольные паруса, сшитые изъ цыновокъ. Группы рыбаковъ копошились у берега, вытаскивая невода, долгіе и чрезвычайно частые, откуда не можетъ выйти даже самая мелкая рыбешка.

Женщины бѣжали къ берегу съ коромысломъ и парой корзинъ на плечѣ, готовыя унести добычу наверхъ. Было тихо, ясно; спокойная вода блестѣла, какъ зеркало, какъ будто въ эту залитую солнцемъ гавань никогда не заходятъ ни бури, ни дурныя извѣстія.

Часовъ съ семи или съ восьми мы отправлялись въ театръ или просто въ балаганъ. Театровъ въ Хакодате четыре, хотя, по японскимъ понятіямъ, всѣ они довольно плохи. Порицаніе относится преимущественно къ бѣдности декорацій и машинъ, но игра актеровъ показалась мнѣ не хуже, чѣмъ въ большихъ театрахъ въ Іокагамѣ или Нагасаки. Японскій театръ, конечно, во многомъ отличается отъ европейскаго, но въ своемъ родѣ, пожалуй, не хуже. Декораціи вообще наивны, и малѣйшее измѣненіе положеній требуетъ опущеннаго занавѣса и перерыва. Напр., въ одной сценѣ героиня, преслѣдуемая разбойниками, бросается со скалы въ море. Декорація: скалы въ видѣ картонныхъ скамеекъ, море представлено внизу фестонами зеленой бумаги съ зубчатыми «пѣнистыми» краями. Занавѣсъ падаетъ и черезъ пять минутъ поднимается. Фестоны пѣнистой бумаги занимаютъ всю сцену. Героиня падаетъ и даже не падаетъ, а какъ-то неуклюже бухается сверху, сверкнувъ сандаліями въ воздухѣ, и немедленно принимается барахтаться среди зеленыхъ бумажныхъ волнъ. Выплываетъ лодка. Двое гребцовъ бросаются въ море и вытаскиваютъ героиню. Всѣ они въ развѣвающихся платьяхъ и всѣ вышли сухими изъ воды, даже ни одна складка шелковаго пояса не смялась. Только лодка настоящая рыбачья, очевидно, взятая прямо съ берега.

Зато вся сцена вращается при помощи особаго приспособленія, и смѣна декорацій происходитъ гораздо быстрѣе, чѣмъ у насъ. Представленіе продолжается необыкновенно долго, но состоитъ изъ короткихъ, быстро смѣняющихся явленій; публика забирается въ театръ съ утра, съ маленькими дѣтьми, обѣдомъ и даже подушками, и располагается, какъ дома. Всѣ сидятъ, конечно, на цыновкахъ, и видъ партера, разгороженнаго на клѣтки и наполненнаго японками, сидящими на корточкахъ, весьма своеобразенъ. Однажды мы попали въ театръ часа въ три пополудни, просидѣли тамъ до восьми, видѣли конецъ драмы и начало комедіи, всего, по меньшей мѣрѣ, явленій двадцать. Потомъ не могли болѣе выдержать и ушли. Когда въ двѣнадцать часовъ ночи мы опять проходили мимо театра, онъ все еще свѣтился, джинрикши стояли у воротъ, и люди входили и выходили.

Иногда одно и то же представленіе длится два и три дня, но тогда приходится на каждый слѣдующій день брать новый билетъ.

Я былъ много разъ въ японскомъ театрѣ, и въ моей памяти осталось нѣсколько привлекательныхъ картинъ. Помню, напр., молодую влюбленную чету, которая, спасаясь отъ преслѣдованія враговъ, проходитъ въ зимнюю вьюгу темнымъ лѣсомъ. На нихъ обычная японская, болѣе чѣмъ легкая, одежда. Снѣгъ валитъ сверху густыми хлопьями, что изображается паденіемъ мелкихъ клочковъ тонкой бумаги. Влюбленные идутъ медленно, прижимаясь другъ къ другу и укрываясь отъ вьюги желтой рогожей, плотной и оттопыренной, какъ лубъ. Это обычная защита отъ непогоды, употребляемая всѣмъ японскимъ простонародьемъ. Рогожа узка на двоихъ, порывъ вѣтра налетаетъ сбоку, и путники инстинктивно прижимаются другъ къ другу еще тѣснѣе. Взгляды ихъ встрѣчаются и слегка улыбаются одинъ другому. Герой только что спасся изъ заточенія, а въ слѣдующемъ явленіи, не болѣе какъ черезъ пять минутъ, его должны ранить и взять въ плѣнъ. Но въ настоящую минуту они вмѣстѣ, и имъ хорошо.

Другая картина. Сельскій праздникъ. Луна, изображаемая круглымъ фонаремъ изъ масленой бумаги, тихо свѣтитъ. Сцена представляетъ деревенскую улицу. Легкая линія домовъ утопаетъ въ цвѣтахъ. Среди дороги молодыя дѣвушки водятъ хороводъ, взявшись за руки и переступая другъ за другомъ. Нѣсколько молодыхъ парней смотрятъ. Хороводъ смыкается, размыкается. Дѣвушки въ тактъ плещутъ руками и постукиваютъ сандаліями. Парни тоже хотятъ присоединиться, но дѣвушки ихъ не принимаютъ. Тогда парни заводятъ собственный хороводъ, который скоро начинаетъ переплетаться съ дѣвичьимъ, выдѣлывая различныя сложныя фигуры. Луна всходитъ все выше. За сценой раздается рожокъ. Показываются скороходы. По сценѣ проносятъ въ полуоткрытомъ паланкинѣ стараго бонзу съ длинной остроконечной бородой. Хороводъ разошелся во всю и не хочетъ остановиться. Бонза выходитъ изъ паланкина, любуется, потомъ понемногу начинаетъ подплясывать, потомъ присоединяется къ хороводу и попадаетъ на средину. Въ избыткѣ восторга онъ снимаетъ верхній халатъ, подворачиваетъ нижнія полы, показывая присутствующимъ тощія голыя ноги, и начинаетъ выплясывать нѣчто похожее на присядку. Дѣвушки смѣются. Монахъ хочетъ поймать одну, дѣвушки съ визгомъ разбѣгаются, а парни хватаютъ монаха, сажаютъ его въ паланкинъ, одинъ изъ нихъ отнимаетъ у трубача рожокъ и трубитъ изо всей силы. Парни подхватываютъ паланкинъ и относятъ его съ дороги на топкое рисовое болото, а сами уходятъ назадъ. Хороводъ опять начинается. Носильщики и скороходы присоединяются къ нему. Монахъ пробуетъ вылѣзть изъ паланкина, но проваливается въ грязь, пытается выкарабкаться, не можетъ и остается стоять неподвижно съ вытаращенными глазами. Занавѣсъ.

Вмѣсто театра мы нерѣдко попадали въ балаганъ. Здѣсь боролись и фехтовали атлеты, а акробаты показывали различныя штуки. Какъ и европейскіе артисты этого рода, всѣ они были одѣты въ плотно облегающее платье въ родѣ трико, но, въ видѣ отличія, не имѣли обуви, и всѣ четыре конечности работали у нихъ съ одинаковымъ усердіемъ. Особенно одинъ мальчикъ съ щуплымъ и вертлявымъ тѣломъ, карабкавшійся вверхъ по неустойчивой колоннѣ пустыхъ боченковъ, совсѣмъ напоминалъ обезьяну.

Но интереснѣе всего была толпа, наполнявшая кварталъ, гдѣ сосредоточены балаганы и другія увеселительныя заведенія. Все это были фабричные рабочіе и кустари, окончившіе свой двѣнадцатичасовой рабочій день. Они фланировали съ такимъ безпечнымъ видомъ, какъ будто имъ вовсе не нужно было вставать, чѣмъ свѣтъ, на другое утро. Но японцы вообще спятъ очень мало. На улицахъ было тѣсно, особенно на перекресткахъ. На каждомъ шагу попадались продавцы сладостей, дешевыхъ плодовъ, печеной кукурузы. Странствующій шарлатанъ восхвалялъ чудесное дѣйствіе своихъ лѣкарствъ, точь-въ-точь, какъ я это видѣлъ въ прошломъ году въ С.-Франциско. Немного подальше нищій художникъ, поставивъ на землю два фонаря, рисовалъ передъ толпою любопытныхъ картину, высыпая по очереди изъ горсти тонкую струю песку различныхъ цвѣтовъ, то краснаго, то чернаго, то зеленаго. Еще дальше плясали вмѣстѣ мальчикъ, ученая крыса и ученая обезьяна. Другой мальчикъ продавалъ фонари изъ цвѣтной бумаги, третій дешевыя игрушки; тутъ же книгоноши торговали книжками и лубочными картинками. Вездѣ ѣли, шутили, смѣялись. Пьяныхъ, однако, не было, полицейскихъ тоже.

Недѣля, которую мы прожили въ Хакодате, была, въ родѣ нашей Ѳоминой, посвящена поминовенію родителей. Каждый вечеръ вереницы женщинъ, искусно причесанныхъ и разряженныхъ, отправлялись изъ города въ ту сторону бухты, гдѣ находятся кладбища. Богатыя ѣхали на джинрикшахъ, по-двое, иногда по-трое въ одной колясочкѣ, благо японскія женщины вообще малы и легки, бѣдныя шли пѣшкомъ, но всѣ несли съ собой узелки съ пищей, назначенной для поминокъ. Я нѣсколько разъ проходилъ за ними къ могиламъ, которыя по большей части обнесены оградой и увѣнчаны небольшимъ каменнымъ столбикомъ… Кладбища, обыкновенно безлюдныя, теперь пестрѣли народомъ. Почти у каждой могилы стояла на колѣняхъ или лежала ничкомъ молчаливая женская фигура; мужчинъ вообще было мало, кромѣ монаховъ. На каменныхъ ступенькахъ памятниковъ была обильно разложена самая разнообразная японская ѣда: рисъ, лотосъ, бобы, пирожки изъ рисовой муки и т. п. Пониже были прилѣплены зажженныя восковыя свѣчи. Толстые монахи въ рясахъ и даже въ золотыхъ ризахъ пѣли, какъ будто служа панихиду. Поближе ко мнѣ басилъ густой октавой высокій, грузный старикъ. Женщина протянула ему свертокъ мѣдной монеты въ сѣрой бумажкѣ. Онъ на ходу ощупалъ деньги и, не переставая возглашать, сунулъ деньги въ карманъ. Вмѣстѣ съ молящимися по кладбищу разбредались нищіе, тоже женщины по преимуществу. Онѣ собирали съ могилы рисъ и овощи и складывали въ холщевый мѣшокъ у пояса. Иныя въ своей жадности не дожидались даже ухода молящихся и сразу принимались сгребать рисъ, дѣйствуя длиннымъ скребкомъ на кривой деревянной ручкѣ.

Въ концѣ поминальной недѣли пріѣхалъ въ Хакодате генералъ-губернаторъ острова Хокайдо изъ японскихъ принцевъ крови. Я нѣсколько разъ встрѣчалъ его на улицѣ. Это былъ очень маленькій, совсѣмъ крошечный японскій принцикъ, съ лицомъ желтымъ и сморщеннымъ, какъ лимонъ, и небрежными манерами. Онъ выступалъ впереди своей свиты съ необыкновенно гордымъ и скучающимъ видомъ и кисло поглядывалъ на толпу. Адъютанты его были все военные и — о, верхъ красоты! — лицо одного изъ нихъ было украшено густыми черными бакенбардами, которые были расчесаны по волоску и блестѣли отъ помады. Одинъ изъ моихъ японскихъ знакомцевъ былъ положительно влюбленъ въ эти бакенбарды и съ восторгомъ утверждалъ, что на всемъ островѣ Хокайдо нѣтъ другихъ столь же густыхъ.

Городъ въ честь пріѣзда принца устроилъ увеселеніе, надо сказать правду, въ высшей степени нелѣпое. На главной площади передъ дворцомъ поставили небольшой навѣсъ, гдѣ нѣсколько борцовъ и клоуновъ усердствовали, смѣша публику, и, наконецъ, успѣли-таки вызвать улыбку на высокія уста путника. Я стоялъ среди нотаблей города, которые по этому случаю одѣлись въ европейское платье, но и они смѣялись и ликовали, какъ дѣти.

Потомъ адъютантъ принца раздавалъ на память толпѣ пестрыя бумажныя салфетки. Послѣ того какой-то старикъ въ платьѣ жокея около получаса проѣзживалъ передъ принцемъ довольно плохую рыжую лошадь. Толпа усердно глазѣла, но принцъ, наскучивъ зрѣлищемъ, всталъ съ мѣста и, усѣвшись въ колясочку, уѣхалъ въ карьеръ на пристань. Вмѣсто четверки лошадей его везли четверо крѣпкихъ джинрикшей: адъютанты ѣхали каждый на парѣ. Въ знакъ праздника джинрикши были одѣты во все бѣлое, и очень плохая музыка играла жиденькій тушъ. На другой день принцъ уѣхалъ по желѣзной дорогѣ въ Саппоро, столицу острова Хокайдо, а мы на японскомъ почтовомъ пароходѣ отправились на западный берегъ Ниппона по пути къ Владивостоку.

II. Нійгата.

Японскій почтовый пароходъ совершаетъ ежемѣсячные рейсы между Корсаковскимъ портомъ на Сахалинѣ и Владивостокомъ, заходя по пути въ нѣсколько японскихъ городовъ на западномъ берегу. Поѣздка предполагалась не спѣшная, ибо въ каждомъ изъ этихъ городовъ пароходъ останавливается на сутки, а въ Нійгата даже на трое сутокъ. Мнѣ, впрочемъ, было не безынтересно посмотрѣть на эту малоизвѣстную, неказовую часть Японіи, и я не сѣтовалъ на медленность японскаго парохода. Пассажировъ было много во всѣхъ трехъ классахъ, благо японская пароходная плата вообще невысока, даже вмѣстѣ съ табльдотомъ. Изъ европейцевъ, кромѣ насъ, было двое англичанъ, миссіонеръ съ миссіонершей, которые раньше работали отдѣльно, а теперь соединили свои усилія вмѣстѣ, вступивъ въ законный бракъ. Оба они были очень похожи другъ на друга, плотные, неуклюжіе и очень бѣлорусые. Миссіонеръ былъ въ короткихъ штанахъ и чулкахъ, супруга его носила такія короткія юбки, что ея большіе желтые башмаки постоянно выставлялись наружу, и съ нѣкотораго отдаленія казалось, что она тоже носитъ штаны и чулки. Бѣлая кожа англичанки была покрыта отъ загара огромными веснушками, похожими на змѣиныя пятна. Особенно ея круглыя руки высовывались изъ короткихъ рукавовъ, какъ пара большихъ сытыхъ змѣй, отдыхающихъ на солнцѣ. Мы немедленно познакомились. Имя миссіонерской четы было Джеррисъ. Они ѣхали изъ небольшого городка внутренней части острова Хокайдо, гдѣ находилась ихъ нива, и направляли стопы въ Токіо на съѣздъ протестантскаго духовенства. Оба они были японскіе старожилы. Супругъ прожилъ въ Японіи шестнадцать лѣтъ, а супруга двѣнадцать.

Оба умѣли порядочно говорить и писать по-японски, какъ сокращенной азбукой кана, такъ и сложными китайскими письменами. Супруги производили впечатлѣніе порядочныхъ и безобидныхъ людей, но настроеніе у нихъ было постоянно приподнятое, даже нѣсколько восторженное.

— Господь благословилъ нашу ниву! — повторяли они. — Вертоградъ растетъ! Души уловляются изъ-подъ власти злого и обращаются къ истинѣ…

— Сколько же у васъ обращенныхъ? — полюбопытствовалъ я.

— Двадцать тысячъ! — отвѣтилъ мистеръ Джеррисъ. — Однихъ протестантскихъ вѣроисповѣданій…

— Неужели на островѣ Хокайдо двадцать тысячъ протестантовъ? — искренно изумился я.

— Не въ одномъ только Хокайдо, — поправилъ мистеръ Джеррисъ, — но также въ Токіо, Іокогамѣ и другихъ городахъ…

Я понялъ, что сдѣлалъ неловкость…

— Вамъ, быть можетъ, кажется, что это мало? — прямо спросилъ мистеръ Джеррисъ.

Я промолчалъ.

— Заблужденіе! — доказывалъ мистеръ Джеррисъ. — Господь благословилъ нашу ниву, вертоградъ растетъ!.. И давно ли мы работаемъ!.. Лѣтъ пятнадцать, двадцать… Общество двадцатаго вѣка пожнетъ обильную жатву.

— Какое общество? — спросилъ я, не понимая.

— Мы основали въ Токіо! — объяснилъ мистеръ Джеррисъ. — Англійскіе миссіонеры!.. Христіанское общество спеціальныхъ усилій двадцатаго вѣка.

— Какія же могутъ быть еще спеціальныя усилія? — полюбопытствовалъ я.

— Всѣ усилія хороши — на службу истинѣ! — отвѣтилъ Джеррисъ нѣсколько загадочно.

— Мы вотъ процессіи устраиваемъ! — прибавилъ онъ, помолчавъ. — Со знаменами… Барабаны впереди, молодые люди поютъ гимны… Толпа валомъ валитъ до самой церкви. Въ церкви проповѣдь. Кое-кто уйдетъ, а болѣе слушаютъ, японцы большіе охотники до проповѣдей. А потомъ проповѣдникъ и объявитъ: — «Это начало спасенія, а если хотите, чтобъ мы васъ совсѣмъ спасли, дайте свое имя и адресъ!». Пять тысячъ человѣкъ въ Токіо дали свой адресъ въ двѣ недѣли… Видимая Божья благодать!.. — прибавилъ онъ, закатывая глаза.

— А какъ же правительство? — полюбопытствовалъ я. — Не вмѣшивается?

— Правительство намъ вѣритъ! — увѣренно сказалъ мистеръ Джеррисъ. — Есть, напримѣръ, въ Японіи законъ. Старухи семидесяти лѣтъ, бѣдныя то есть, получаютъ пенсію, три рубля въ мѣсяцъ… Въ городѣ, гдѣ мы живемъ, намъ поручили раздавать эти деньги… Мнѣ губернаторъ самъ говорилъ: «Ваша вѣра меня не касается, но я надѣюсь, вы не украдете!»

— А жрецы? — спросилъ я.

— Что жрецы! — пренебрежительно сказалъ мистеръ Джеррисъ. — Вы что думаете, японцы въ буддизмъ вѣрятъ?.. Японская вѣра въ другомъ мѣстѣ. Государство у нихъ вѣра, микадо у нихъ богъ, будущность — евангеліе. Это, я вамъ скажу, такой патріотизмъ, какого и въ Европѣ нигдѣ нѣтъ…

Я невольно усомнился.

— Я вамъ примѣръ приведу, — сказалъ мистеръ Джеррисъ. — Слышали ли вы о пасторѣ Наоми Тамура, какъ его японскій соборъ ординаціи лишилъ?

— Какой соборъ? — спросилъ я. — Буддійскій?..

— Нѣтъ, христіанскій, — возразилъ Джеррисъ, — но только особый, японскій.

— Развѣ есть особое японское христіанство? — съ удивленіемъ спросилъ я.

— Какъ же? — сказалъ Джеррисъ. — Они давно отдѣлились, миссіонеры сами по себѣ, а они сами по себѣ, зовутъ себя «національная церковь», да и миссіонеры у нихъ есть свои, особые.

— А кто такой Наоми Тамура? — спросилъ я.

— Пасторъ пресвитеріанскій! — объяснилъ Джеррисъ. — Очень образованный человѣкъ, честный, а главное прямой: что думаетъ, то и скажетъ.

— Его и наши не любятъ многіе, — наивно закончилъ онъ.

— И ваши тоже? — переспросилъ я.

— Онъ ужъ слишкомъ прямо! — извиняющимъ тономъ сказалъ Джеррисъ. — Вѣдь и въ писаніи сказано: нѣтъ правды въ людяхъ!.. Что хорошаго?..

— Какъ же это прямо? — приставалъ я.

— А вотъ какъ! — тянулъ Джеррисъ. — Послали его въ Америку доучиться. Годъ онъ тамъ пробылъ. Пріѣхалъ назадъ, написалъ книжку объ Америкѣ. Другіе миссіонеры послѣ того ему руку подавать перестали, американскіе то-есть.

— Что же онъ написалъ, — полюбопытствовалъ я, — ложь или правду?

— Кому нужна его правда? — вмѣшалась вдругъ мистрисъ Джеррисъ. — Отъ злого сердца онъ… Вотъ я захочу съѣзжу въ Россію, да напишу книгу, пожалуй и вы тоже сердиться станете…

— Это что! — примирительно сказалъ мужъ. — А вотъ онъ въ Америкѣ книжку написалъ по-англійски: Японская невѣста, описываетъ семейную и брачную жизнь въ Японіи, — за нее вѣдь его и выкинули, цѣлая травля началась.

— Что же онъ такое написалъ? — заинтересовался я, — необыкновенное что-нибудь?..

— Напротивъ, самое обыкновенное! — возразилъ Джеррисъ. — Какъ бываетъ у нихъ, такъ и описалъ… Плохая семья у японцевъ, дешевая. Никто никого не любитъ, все расчеты какіе-то мелочные. Даже невѣстъ они продаютъ дешево… Ну, онъ все это и написалъ.

— Какъ же его выкинули?

— Да затѣялъ онъ книжку на японскій языкъ переводить, съ того и переполохъ поднялся. Общество молодыхъ людей въ Токіо, при соборѣ состоитъ пресвитеріанскомъ, такъ даже клятву приняло не ѣсть и не спать, пока Наоми не будетъ наказанъ.

— По писанію, — прибавилъ онъ, улыбаясь, — какъ евреи противъ Павла.

— Вечеромъ парламентъ собрался и синодъ собрался. Парламентъ рѣшилъ: государственная измѣна, запретить книгу! Синодъ рѣшилъ лишить Наоми священства. Знаете ли, въ пресвитеріанской церкви трудно священства лишить, только два пункта есть — ересь или безнравственная жизнь.

— Живетъ Наоми аскетомъ, что наживаетъ, бѣднымъ отдаетъ, доктрина у него, какъ его выучили, такъ онъ и держитъ, насквозь ортодоксальная. — Такъ вѣдь не думали нисколько, лишили да еще и приговоръ написали особенный: «лишается священства Наоми Тамура за то, что написалъ дурную правду о своемъ отечествѣ. Нарушеніе домашнихъ тайнъ — худшая ересь».

Меня невольно заинтересовала фигура этого замѣчательнаго японскаго попа, успѣвшаго вооружить противъ себя и свѣтскія и духовныя власти, японскихъ христіанъ и американскихъ миссіонеровъ при помощи «дурной правды».

— Гдѣ же онъ теперь? — спросилъ я. — Уѣхалъ?

— Паства не пустила! — возразилъ Джеррисъ. — Очень ужъ онъ у нихъ популярный человѣкъ въ Токіо. Даже изъ церкви они выдѣлились и живутъ сами по себѣ, а онъ все у нихъ пасторомъ. Обращенныхъ у него много, придется скоро вторую общину устраивать.

— А какъ живутъ японскіе христіане? — спросилъ я.

— Какъ же имъ жить? — переспросилъ мистеръ Джеррисъ. — Какъ всѣ японцы, такъ и живутъ. Вотъ воскресный день соблюдаютъ. А впрочемъ и нехристіане иные соблюдаютъ воскресный день, — возразилъ онъ самъ себѣ.

— Какъ такъ? — спросилъ я.

— Правительственныя учрежденія соблюдаютъ воскресный день. Чиновники, рабочіе… Иные привыкать стали… отдыхъ у нихъ, въ родѣ праздника..

— Въ чемъ же отличіе христіанъ? — спросилъ я довольно наивно.

— Они въ Христа вѣруютъ, — сказалъ мистеръ Джеррисъ съ легкимъ упрекомъ, — въ церковь ходятъ, проповѣдь слушаютъ, все какъ слѣдуетъ. Вонъ у японскихъ пресвитеріанъ свои миссіонеры есть — мужчины и женщины.

— А женщины откуда? — полюбопытствовалъ я.

— Женщинъ почти половина, — объяснилъ мистеръ. — Это очень легко. У насъ тоже, у англійскихъ миссіонеровъ, цѣлое общество есть, библейское общество японскихъ женщинъ. Тоже все проповѣдницы Божьяго слова.

— Откуда же вы ихъ берете? — полюбопытствовалъ я.

— Это очень просто! — объяснилъ мистеръ Джеррисъ. — Знаете, японское простонародіе все-таки бѣдно, много дѣтей трудно прокормить, ну они не прочь отдать, если кто возьметъ, конечно, дѣвочку, а не мальчика. Тѣмъ болѣе намъ, у насъ все-таки дѣти прокармливаются лучше, чѣмъ дома.

— Это, должно быть, дорого стоитъ! — замѣтилъ я.

— Нѣтъ! — возразилъ Джеррисъ. — Въ Японіи жизнь дешевая, особенно, если по-японски жить… Зато вѣдь изъ нихъ проповѣдницы выходятъ, онѣ къ намъ всѣхъ нашихъ женщинъ привлекли.

— А развѣ японское простонародіе такъ бѣдно живетъ? — спросилъ я.

— Знаете, не то чтобы бѣдно, — сказалъ Джеррисъ, — а, какъ бы вамъ сказать? — воздержно, что ли. Живутъ въ шалашахъ, одежды почти нѣтъ. Двѣ горсти риса — вотъ и ѣда. Пять центовъ у нихъ сумма. Если на деньги перевести, весь расходъ на семью йенъ или два въ мѣсяцъ.

— А нищихъ мало! — продолжалъ Джеррисъ. — Милостыню рѣдко кто проситъ, развѣ изъ крайности.

— Все въ Японіи узкое! Денегъ мало, потребностей тоже… Попросту люди живутъ, не то, что въ Англіи или Америкѣ.

— А европейцы какъ? — спросилъ я.

— Европейцы тоже такъ. Конечно, въ столицахъ или большихъ городахъ можно жить совсѣмъ по-европейски, а въ глуши никакъ не выйдетъ… — Вотъ мы, напримѣръ, живемъ въ маленькомъ городишкѣ въ горахъ, внутри Хокайдо. Тамъ, кромѣ насъ, никого нѣтъ. Какъ же тамъ жить по-англійски?.. Тамъ вонъ и скота нѣтъ, мяса трудно достать, масло развѣ въ жестянкахъ. Поневолѣ, что японцы ѣдятъ, то и мы.

— А дома́! — вставила мистриссъ Джеррисъ. — У нихъ вѣдь и на югѣ, и на сѣверѣ архитектура одна. Они не разбираютъ. Бумага да дрань — вотъ ихъ матеріалъ. А вѣдь на Хокайдо снѣгъ на десять футовъ выпадаетъ, четыре мѣсяца держится. Дома совсѣмъ съ крышей заваливаетъ, ходы приходится рыть, какъ кротамъ. Вотъ нашъ домъ еще лучше построенъ, печи вездѣ желѣзныя, топливо дешевое, а все-таки зимою, по ночамъ, не то что вода, керосинъ въ лампахъ мерзнетъ. Конечно, служанка печь растопитъ, опять тепло станетъ, тогда и встанешь…

На другой день рано утромъ мы пришли въ Нійгата, гдѣ намъ предстояло простоять три дня. На этотъ разъ мы захватили съ собою русскаго переводчика съ парохода, по имени Тагіара, очень любезнаго и услужливаго молодого человѣка, хотя, собственно, по-русски онъ говорилъ довольно плохо. Впрочемъ, писалъ онъ правильно, особенно при помощи словаря. И въ разговорѣ тоже, если остановится и подумаетъ нѣсколько минутъ, то, въ концѣ концовъ, вспомнитъ нужныя слова и построить правильную фразу. Онъ научился русскому языку въ школѣ иностранныхъ языковъ въ Токіо, гдѣ, между прочимъ, преподаваніе русскаго языка ведется по-русски и профессоромъ состоитъ отставной капитанъ русской службы Смысловскій, который по-японски совсѣмъ не говоритъ. Тагіара, между прочимъ, показывалъ мнѣ рукописный списокъ «Ревизора», который ученики расписали по ролямъ, выучили наизусть и разыграли съ большимъ успѣхомъ года два тому назадъ.

Нійгата довольно большой, благоустроенный городъ, прорѣзанный по всѣмъ направленіямъ прямыми каналами, облицованными камнемъ. Впрочемъ, ѣздить по этимъ каналамъ можно только во время прилива, ибо въ отливъ они совершенно мелѣютъ и только по самой срединѣ остается узкая струйка жидкой грязи вмѣсто воды. Здѣсь было гораздо жарче, чѣмъ въ Хакодате, и нужно было много мужества, чтобы ходить по улицамъ подъ палящими лучами солнца. Даже японцы послѣ полудня изнемогали и старались прятаться въ своихъ садикахъ у прохладныхъ фонтановъ.

Прямо съ пристани мы отправились на выставку, которая была устроена на обширной площади въ самомъ центрѣ города. Въ Японіи вообще очень часто устраиваются провинціальныя выставки то въ томъ, то въ другомъ городѣ. Въ Нійгата это уже была вторая выставка за послѣднія десять лѣтъ. Она помѣщалась въ большомъ трехъэтажномъ зданіи, къ которому со всѣхъ сторонъ были пристроены легкіе деревянные флигеля, въ родѣ бараковъ. Билеты на посѣщеніе продавались у входовъ по двѣ копейки, съ учащихся брали половину. Несмотря на рабочій день, всѣ отдѣлы были наполнены публикой, и въ каждой передней углы были уставлены множествомъ соломенной и деревянной обуви, какъ въ лавкѣ, ибо посѣтители расхаживали по выставкѣ босикомъ.

Кромѣ учащихся, это по большей части были все мелкіе люди, ремесленники, рабочіе, которые внимательно осматривали выставленные издѣлія и рисунки, постоянно справляясь съ печатнымъ каталогомъ. Я видѣлъ даже группу носильщиковъ въ обычныхъ рубахахъ изъ синей нанки съ бѣлымъ девизомъ союза, къ которому они принадлежали, напечатаннымъ во всю спину, и безъ всякаго признака штановъ. Они держались всѣ вмѣстѣ и со смущенной улыбкой переходили изъ отдѣленія въ отдѣленіе, осторожно подвигаясь въ узкихъ проходахъ, чтобы не задѣть одного изъ зеркальныхъ шкафовъ своими руками, привыкшими къ размашистымъ движеніямъ. Однако, и они, видимо, интересовались выставкой и, добравшись до отдѣленія, гдѣ были сгруппированы средства передвиженія современной Японіи, проявили большой восторгъ и стали такъ громко критиковать выставленные тамъ же старинные паланкины и носилки, что остальная публика собралась вокругъ и слушала со смѣхомъ, но все-таки очень внимательно.

Обширнѣе всего былъ земледѣльческій отдѣлъ выставки, гдѣ долгіе ряды витринъ были наполнены образцами зерновыхъ хлѣбовъ, бобовъ, коконовъ шелкопряда и т. п. Далѣе слѣдовалъ отдѣлъ тканей хлопчатобумажныхъ и шелковыхъ, отъ самыхъ простыхъ до чрезвычайно дорогихъ, украшенныхъ нѣжнымъ японскимъ рисункомъ съ неуловимыми переливами красокъ; дешевыя сукна, веревки и канаты, изъ пеньки и морской травы. Все это было сдѣлано въ провинціи Нарано, средоточіемъ которой служитъ г. Нійгата. Не менѣе богато былъ представленъ отдѣлъ рыболовства, съ безчисленными образцами сѣтей и моделями огромныхъ морскихъ лодокъ, судовъ и даже пароходовъ, употребляемыхъ для этой столь развитой въ Японіи промышленности. Общества рыбоводства выставили модели питомниковъ и сушильныхъ заводовъ, связки сушеной рыбы, морской капусты, образцы селедочнаго компоста. Однако, настоящимъ гвоздемъ выставки былъ художественный отдѣлъ, выставившій цѣлыя груды лакированныхъ, рѣзныхъ и литейныхъ произведеній съ тончайшею рѣзьбой, съ рельефными инкрустаціями изъ слоновой кости по черному дереву, съ артистическими матовыми узорами по вороненой стали.

Маленькіе смѣшные хороводы японскихъ обезьянъ, вырѣзанные съ поразительнымъ искусствомъ и правильностью, чередовались съ массивными фигурами ланей, волковъ, орловъ, вылитыхъ изъ темной бронзы, каждая изъ которыхъ была бы достойна помѣщенія въ любой художественный салонъ Европы, а здѣсь являлась только образчикомъ промышленнаго искусства. Рядомъ зала старинной живописи выставила несмѣтное богатство старинныхъ японскихъ картинъ на полотнѣ и на шелкѣ, которыя мѣнялись каждые пять дней, ибо для всѣхъ экспонатовъ не хватало мѣста. Слѣдующая зала была занята произведеніями современной живописи, среди которыхъ цѣннѣе всего были опять картины изъ жизни животныхъ. Особенно хороша была группа мартышекъ, сидящихъ въ вѣтвяхъ густого дерева. Разнообразная экспрессія обезьяньихъ лицъ была исполнена съ тонкостью и выразительностью, какая совершенно неуловима для воспріятія культурнаго художника городской Европы. Зато другая зала, почти исключительно наполненная портретами молодыхъ женщинъ въ свою очередь, свидѣтельствовала о подражаніи европейскому искусству, ибо японская національная живопись слишкомъ наивна и склонна къ подчеркиванію для точнаго воспроизведенія портретовъ. Новѣйшія работы этого рода, выставленныя здѣсь и нарисованныя уже по европейскимъ правиламъ, были довольно однообразны и очень тусклы. Лица имѣли одинаковыя выраженія, руки съ одинаковымъ жестомъ были сложены на груди или колѣняхъ. Очевидно, Японія можетъ остаться красивою, только оставаясь вѣрною сама себѣ. Къ художественному отдѣлу принадлежали также вышивки цвѣтными шелками и золотомъ, часто съ тончайшими рисунками, которые требовали многихъ мѣсяцевъ и даже лѣтъ кропотливой женской работы. Нѣкоторыя изъ вышивокъ, несмотря на общую дешевизну японскихъ произведеній, были оцѣнены въ нѣсколько сотъ рублей. Не нужно забывать, что всѣ эти вещи были произведены въ одной провинціи, величиной съ небольшую русскую губернію. Издѣлія изъ желѣза, ножи, топоры, различные инструменты тоже были обильно представлены. Отдѣльная зала была занята даже частями локомотивовъ и различныхъ машинъ, ибо въ провинціи Нарано имѣются два машиностроительныхь завода. Локомотивы, впрочемъ, были сдѣланы въ Токіо, но въ мастерскихъ Нійгата ихъ разбирали и собирали, а потому не вытерпѣли и все-таки помѣстили ихъ тоже на выставку.

Мистеръ Джеррисъ далъ мнѣ письмо къ одному изъ своихъ товарищей по духовному оружію, но его не оказалось въ городѣ. Мы, впрочемъ, не очень горевали и отъ миссіонера направились вмѣстѣ съ г. Тагіара къ директору мѣстной гимназіи, имя котораго мнѣ сказали на пароходѣ. По дорогѣ мы встрѣтили другого англійскаго миссіонера, но уже совсѣмъ другого типа. Это былъ худенькій человѣкъ, съ плохо выбритымъ лицомъ, въ поношенномъ нанковомъ сюртукѣ и грибообразной японской шляпѣ, обшитой холстомъ, чтобы придать ей болѣе европейскій видъ. Онъ сиротливо стоялъ на площади и раздавалъ прохожимъ маленькія духовныя брошюрки. Они брали съ равнодушнымъ видомъ, какъ листокъ рекламы отъ надоѣдливаго разносчика, потомъ комкали въ рукѣ и проходили мимо. Онъ очень обрадовался, когда мы подошли и заговорили съ нимъ по англійски.

— По крайней мѣрѣ, европейскую рѣчь услышалъ, — повторялъ онъ, — а то по-японски не понимаю ни слова, а живу съ японцами.

Онъ сообщилъ намъ, что принадлежитъ къ пресвитеріанской конгрегаціи и былъ первоначально посланъ на Филиппинскіе острова, но заболѣлъ желтой лихорадкой. Тогда для поправленія здоровья старшины послали его въ Японію.

— Нужно, однако, стараться зарабатывать себѣ духовный хлѣбъ, — прибавилъ онъ со вздохомъ.

— А вы не изъ арміи ли спасенія? — высказалъ я вслухъ мелькнувшую въ моей головѣ догадку…

Точно такія же фигуры, похожія на лакеевъ безъ мѣста, я видѣлъ въ С.-Франциско въ рядахъ этой почтенной арміи, когда они въ воскресные вечера проходили по городу съ распущенными знаменами, подъ грохотъ барабановъ и звонъ тамбуриновъ, обвѣшанныхъ бубенчиками.

— Нѣ-ѣтъ! — замялся миссіонеръ.

Армія спасенія не пользуется большимъ уваженіемъ среди англосаксонскаго духовенства.

— Но если бы даже и такъ, — прибавилъ онъ вдругъ обидчивымъ тономъ, — то въ этомъ нѣтъ ничего дурного.

— Я ничего не говорю! — попробовалъ я возразить.

— Армія спасенія проповѣдуетъ Божью вѣсть разнымъ народамъ, японцамъ, неграмъ, канакамъ не хуже вашихъ пресвитеріанскихъ пасторовъ! — продолжалъ миссіонеръ.

Въ пылу разговора онъ уже присвоилъ мнѣ пресвитеріанское духовенство.

— Да я же не спорю! — повторилъ я, нѣсколько изумленный этимъ неожиданнымъ подаркомъ.

— А въ городахъ она отводитъ отъ кабака тысячи душъ въ сто разъ успѣшнѣе вашихъ епископальныхъ миссіонеровъ, — продолжалъ онъ, повышая діапазонъ и развивая ту же фикцію о моей отвѣтственности за все англійское духовенство.

Я опять попытался оправдаться, но онъ не обратилъ вниманія на мои слова.

— Мнѣ пора! — холодно кивнулъ онъ головой. — Прощайте, джентльмены.

Директоръ гимназіи, пожилой и довольно грузный, съ тяжелымъ лицомъ, какое японцы часто пріобрѣтаютъ подъ старость, былъ очень любезенъ, но по-англійски говорилъ плохо. Узнавъ, что мы хотимъ осмотрѣть учебныя заведенія Нійгата, онъ тотчасъ же познакомилъ меня съ учителемъ англійскаго языка, г. Тамура Тойогиса, который обязательно сопровождалъ насъ повсюду во все остальное время. Г. Тойогиса по англійски говорилъ довольно свободно, хотя опять-таки за границей никогда не былъ и образованіе получилъ въ университетѣ въ Токіо.

Прежде всего онъ повелъ насъ на урокъ англійскаго языка, въ качествѣ предмета, наиболѣе близкаго его сердцу. Преподаваніе англійскаго языка ведется довольно тщательно въ мужскихъ и женскихъ средне-учебныхъ заведеніяхъ, и въ этой гимназіи было даже три отдѣльныхъ учителя для разныхъ классовъ.

Классъ, въ который мы зашли, состоялъ изъ большой, прекрасно освѣщенной и очень чистой комнаты. Болѣе сорока учениковъ въ ситцевыхъ халатикахъ или бѣлыхъ коленкоровыхъ рубахахъ, съ босыми ногами и безъ бѣлья, сидѣли за небольшими, но довольно удобными партами и прилежно писали подъ диктовку. Учитель, маленькій и очень черный, ходилъ взадъ и впередъ по эстрадѣ передъ каѳедрой и диктовалъ наизусть. Онъ произносилъ по-англійски довольно раздѣльно, только по японскому обыкновенію всѣ l выговаривалъ какъ r, что иногда давало поводъ къ недоразумѣніямъ. Ученики писали въ обыкновенныхъ тетрадкахъ, но съ неловкимъ видомъ, который болѣе или менѣе свойственъ всѣмъ японцамъ при употребленіи перьевъ и чернилъ вмѣсто кисточки и туши. Однако, взявъ тетрадку у перваго попавшагося ученика, я убѣдился, что въ его работѣ почти нѣтъ грамматическихъ ошибокъ, хотя то былъ только четвертый классъ, соотвѣтствующій нашему второму. Стѣны классной комнаты были увѣшаны географическими картами гораздо лучшей работы, чѣмъ соотвѣтственныя произведенія Ильина, и изображеніями различныхъ животныхъ съ англійскими надписями. Вперемежку съ ними висѣли ученическіе рисунки самаго разнообразнаго содержанія, и многіе изъ нихъ обнаруживали тщательное исполненіе, ибо вообще рисованіе является въ Японіи однимъ изъ важныхъ школьныхъ предметовъ.

Слѣдующій классъ занимался чистописаніемъ. Учитель выводилъ мѣломъ на доскѣ причудливыя буквы, а ученики тщательно воспроизводили ихъ тушью на лощенной бумагѣ, тонкой, какъ папиросная. Европейскій школьникъ не имѣетъ понятія о той массѣ терпѣнія и труда, которую его монгольскій собратъ долженъ затрачивать на усвоеніе письма. Даже средневѣковый готическій шрифтъ и нашъ старинный уставъ не могутъ идти въ сравненіе. Зато интеллигентные японцы совершенно серьезно утверждаютъ, что полуинстинктивный даръ рисунка и чувство кривыхъ линій, свойственные японскому, а отчасти и китайскому народу, образовались, именно, вслѣдствіе многовѣковаго обученія письму.

Въ слѣдующемъ классѣ маленькій ученикъ, едва достававшій рукою до доски, отвѣчалъ урокъ алгебры, бойко вычерчивая латинскія формулы и знаки, за развитіемъ которыхъ мы могли слѣдить такъ же удобно, какъ и учитель. Но это былъ лучшій ученикъ класса, и я подозрѣваю, что онъ былъ вызванъ къ доске ради нашего посѣщенія.

Вообще же, по словамъ моего спутника, математика не процвѣтаетъ въ японскихъ среднихъ школахъ, кромѣ спеціальныхъ. Тѣмъ болѣе видное мѣсто принадлежитъ рисованію, которое преподается какъ съ японской, такъ и съ европейской точки зрѣнія, съ изученіемъ перспективы, скелета и съ рисунками живой модели. Каждый годъ устраивается конкурсъ ученическихъ работъ, и нѣкоторые изъ премированныхъ рисунковъ такъ хороши, что я соблазнился и хотѣлъ пріобрѣсти ихъ для себя, но, разумѣется, оказалось, что ученическія работы не продаются. Двѣ или три картинки отличались даже простотой и и реальнымъ направленіемъ, противорѣчившимъ общему причудливо-тонкому характеру японской живописи. Группа рыбаковъ на берегу у костра. Лица истощенныя и загрубѣвшія отъ вѣчного пребыванія подъ солнцемъ и вѣтромъ, грязные лохмотья одежды, некрасиво повисшей вокругъ коряваго темнокоричневаго тѣла съ мускулами, выступающими какъ узлы веревокъ… Пожилой джинрикша везетъ старую японку по сельской дорогѣ… Двое гимназистовъ, зажавъ руками уши, сидятъ, склонившись надъ книжкой, и долбятъ урокъ.

— Это новая мода! — неодобрительно сказалъ Тойогиса, останавливаясь передъ этими рисунками.

Онъ былъ поклонникомъ старинной живописи и показывалъ мнѣ потомъ собраніе старинныхъ гравюръ, которое могло бы свести съ ума любого европейскаго коллекціонера.

— А какой предметъ важнѣе всего въ вашей школѣ? — спросилъ я своего спутника.

— А что вы думаете? — живо возразилъ онъ. — Конечно, классики, въ двойной системѣ!..

Я чуть не отскочилъ въ сторону. Мнѣ почудилось, что между нами встаетъ тощая тѣнь латиниста изъ чеховъ, съ пучкомъ экстемпоралій въ рукахъ.

Однако, почтенный учитель англійскаго языка говорилъ совсѣмъ о другомъ. Его двойная система состояла изъ японскихъ и китайскихъ нравственно-философскихъ писателей, изученіе которыхъ считается замѣняющимъ религіозное воспитаніе и цѣнится весьма высоко.

Китайскіе классики имѣютъ особаго учителя, хотя, какъ извѣстно, для чтенія китайскихъ идеограммъ не требуется знанія языка, и для японскаго школьника, по мѣрѣ того, какъ онъ усваиваетъ себѣ систему этого письма, открывается одинаковая возможность читать японскія и китайскія книги.

Японскіе классики изучаются по подлинникамъ и хрестоматіямъ. Я попросилъ г. Тойогису перевести мнѣ, по его выбору, отрывокъ изъ хрестоматіи.

Онъ подумалъ немного и выбралъ статью о патріотизмѣ, предупредивъ, что это не что иное, какъ журнальная статья, написанная десять лѣтъ тому назадъ однимъ изъ тогдашнихъ японскихъ министровъ и, вслѣдствіе своего необычайнаго краснорѣчія, уже зачисленная въ составъ японскихъ классиковъ и даже попавшая въ хрестоматію.

«Японія, несомнѣнно, первая страна въ мірѣ, — начиналось это замѣчательное произведеніе. — Мягкость ея климата, обиліе плодовъ природы, красота населенія, мужество, умъ и семейныя добродѣтели дѣлаютъ ее рѣдкостнымъ цвѣткомъ міра, брошеннымъ на соленый берегъ самаго большого изъ земныхъ морей. (Злобная пословица тихоокеанскихъ англичанъ, напротивъ, утверждаетъ, что „въ Японіи плоды безъ вкуса, цвѣты безъ запаха и женщины безъ добродѣтели!“)

И если другія страны соперничаютъ съ нею въ силѣ, то пальма граціи и красоты принадлежитъ, несомнѣнно, намъ. Спрашивается, что же мы должны сдѣлать для того, чтобы утвердить первенство Японіи, если не на всемъ земномъ шарѣ, то, по крайней мѣрѣ, въ предѣлахъ Азіи, занятыхъ соплеменными намъ монгольскими народами…»

Далѣе въ видѣ средствъ рекомендуется прилежное изученіе точныхъ и прикладныхъ наукъ и постоянное стремленіе къ совершенствованію, чтобы Японія умѣла производить все то, что производятъ чужія страны, такъ же хорошо и даже лучше ихъ, и затѣмъ любовь къ японскому государству и въ частности къ микадо.

«Почему мы любимъ японское государство? — спрашиваетъ авторъ. — Мы любимъ его, потому что оно священно. Начало его простирается въ глубь вѣковъ, какъ будто оно вышло изъ нѣдръ океана вмѣстѣ съ самой японской землей. Мы любимъ его, потому что оно разумно. Оно ввело порядокъ и правосудіе, уничтожило произволъ и тиранію сильнаго надъ слабымъ…

Мы любимъ его, потому что оно свободно. Оно мудро предоставляетъ намъ вѣрить, какъ вѣрится, говорить, какъ думается, собираться вмѣстѣ и управлять собственными дѣлами, поскольку мы умѣемъ и хотимъ. И только когда мы просимъ о помощи, оно является и помогаетъ…

Поэтому японское государство есть лучшее изъ государствъ. Оно наша мать и отецъ, но мы любимъ его сильнѣе, чѣмъ собственныхъ кровныхъ!..»

Такова государственная религія, которой обучается юношество въ японскихъ школахъ.

Кромѣ англійскаго языка, алгебры и японско-китайскихъ классиковъ, въ гимназіи преподается, также какъ и у насъ, геометрія и тригонометрія, исторія общая и японская, географія и даже философія, преимущественно по китайскимъ источникамъ. Много времени и вниманія удѣляется также гимнастикѣ и гимнастическимъ играмъ въ превосходно устроенномъ залѣ, гдѣ имѣются всѣ новинки учебной гимнастики. Между прочимъ, при гимназіи издается ежегодникъ, гдѣ помѣщаются статьи учителей и лучшихъ учениковъ на любыя темы по ихъ свободному выбору.

Въ гимназіи Нійгата 550 учениковъ; ученье продолжается пять лѣтъ, но общее число классовъ четырнадцать, такъ какъ много параллельныхъ вѣтвей. Ученики поступаютъ сюда четырнадцатилѣтними юношами послѣ восьмилѣтняго пребыванія въ элементарной школѣ, гдѣ дѣвочки и мальчики учатся вмѣстѣ. Для дѣтей школьнаго возраста обязательно, по крайней мѣрѣ, четырехлѣтнее посѣщеніе элементарной школы, почему общее число грамотныхъ достигаетъ 80 %. При гимназіи устроенъ пансіонъ для иногороднихъ, въ которомъ живутъ 160 учениковъ. Мы осмотрѣли ихъ дортуары, столовую и залы для приготовленія уроковъ. Все было устроено очень чисто, но съ крайней простотой, соотвѣтствующей общему тону японской жизни. Зато и плата только восемь йенъ въ мѣсяцъ за полное содержаніе съ одеждой и учебными пособіями включительно. Плата за право ученія одиннадцать йенъ въ годъ.

Юноши, обучающіеся въ гимназіи, принадлежатъ исключительно къ среднему классу. Это дѣти чиновниковъ, торговцевъ, банкировъ, офицеровъ. Крестьяне или рабочіе, даже изъ самыхъ способныхъ, попадаютъ въ среднюю школу очень рѣдко, тѣмъ болѣе, что освобожденіе отъ платы за ученіе весьма затруднительно, а стипендій или даровыхъ мѣстъ въ пансіонѣ нѣтъ.

— Зачѣмъ рабочимъ такая школа? — сентенціозно объяснилъ мнѣ г. Тойогиса. — У нихъ есть прекрасныя элементарныя школы… а эта для насъ!..

Кромѣ гимназіи, въ Нійгата есть еще военное, морское и коммерческое училища и учительская семинарія, и каждое изъ этихъ четырехъ средне-учебныхъ заведеній имѣетъ болѣе двухсотъ учениковъ. Женская гимназія имѣетъ 280 ученицъ. Мы выразили желаніе осмотрѣть ее, тѣмъ болѣе, что она находится довольно близко отъ мужской и можно было расчитывать застать еще послѣдніе уроки. Дѣйствительно, въ старшемъ классѣ шелъ урокъ химіи. Большой столъ былъ весь уставленъ склянками и химическими препаратами. Учитель, очень старый, обросшій сѣдыми волосами и, сверхъ обыкновенія, довольно грязный японецъ въ обтрепанномъ европейскомъ платьѣ, объяснялъ ученицамъ различіе свойствъ воздуха, кислорода и углекислоты при помощи наглядныхъ опытовъ. Онъ напомнилъ мнѣ стараго учителя физики, который бывало окружалъ наши фамиліи въ журналѣ цѣлымъ частоколомъ единицъ.

Ученицы въ нарядныхъ киримонахъ съ широкимъ шелковымъ поясомъ внимательно слушали, протягивая впередъ любопытныя головки, украшенныя обычной прической въ видѣ развернутыхъ крыльевъ бабочки, проткнутыхъ металлической булавкой съ фарфоровой или серебряной головкой.

Въ слѣдующемъ классѣ, должно быть, вслѣдствіе закона противоположностей, происходилъ урокъ женскаго этикета. Учительница, пожилая и довольно безобразная японка, маленькая и сгорбившаяся, въ скромной сѣрой одеждѣ съ бумажнымъ вѣеромъ у пояса, производила непонятныя манипуляціи надъ цѣлой серіей мелкихъ вещицъ, необходимыхъ для японской вѣжливости: тутъ были тертый зеленый чай въ лакированной коробочкѣ, темныя зерна какого-то пахучаго вещества, жидкій бальзамъ въ бронзовой чашѣ, штофная салфетка, вышитая золотыми разводами.

Женская гимназія была обставлена лучше, чѣмъ мужская. Парты были сдѣланы въ видѣ мягкихъ креселъ, и на лѣстницѣ стояли пальмы и бронзовыя скульптуры. Полы были тщательно налощены. Въ рекреаціонной залѣ у одной стѣны стояло фортепіано, у другой органъ. У обоихъ инструментовъ группа дѣвочекъ съ увлеченіемъ занималась музыкой, т. е. двѣ пары играли каждая въ четыре руки, а остальныя стройно и искусно пѣли. Характеръ музыки былъ европейскій, ибо японская совсѣмъ не годится для фортепіано; впрочемъ, Тойогиса утверждалъ, что это все-таки сочиненіе японскихъ композиторовъ. При гимназіи имѣется прекрасно содержимый садъ. На большой центральной площадкѣ группа дѣвочекъ играла въ лаунъ-теннисъ. Въ своихъ яркихъ платьяхъ, съ широко развѣвающимися рукавами, онѣ походили на большихъ бабочекъ, граціозно перелетающихъ съ мѣста на мѣсто, и тонкая сѣтка, натянутая поперекъ площадки, какъ будто была назначена удерживать ихъ полетъ.

Кромѣ химіи и этикета, въ женской гимназіи преподаются тѣ же образовательные предметы, что и въ мужской; но рядомъ съ ними очень большое мѣсто отведено женскимъ работамъ, кройкѣ и шитью, вышиванію по полотну и шелку. Рисованіе преподается не менѣе тщательно, и въ художественномъ исполненіи японскія женщины не уступаютъ мужчинамъ. Не мѣшаетъ отмѣтить еще, что гимнастическій залъ прекрасно устроенъ, и дѣвочки регулярно занимаются упражненіями въ особыхъ гимнастическихъ костюмахъ.

При гимназіи есть пансіонъ на семьдесятъ ученицъ съ тою же платою въ восемь йенъ въ мѣсяцъ. Директоръ и два секретаря гимназіи мужчины; изъ общаго числа учителей семеро мужчинъ и шесть женщинъ. Мужскіе учителя, разумѣется, преподаютъ «серьезные» предметы, а женщины — вышиваніе, шитье, рисованіе, этикетъ.

Гимназія существуетъ сравнительно недавно и имѣетъ четыре класса при семи отдѣленіяхъ; но послѣдній, четвертый, классъ еще не открытъ.

Къ двумъ часамъ пополудни стало такъ жарко, что даже мой японскій спутникъ почувствовалъ изнеможеніе и, вмѣсто того, чтобы ѣхать съ нами, какъ было условлено, въ буддійскій храмъ, предложилъ зайти къ нему домой и переждать самые тяжелые часы дня. Онъ жилъ въ двухъ шагахъ, въ небольшомъ, но благоустроенномъ домикѣ, наемъ котораго стоилъ ему вмѣстѣ съ садомъ семь рублей въ мѣсяцъ. Онъ, впрочемъ, жаловался на дороговизну и сѣтовалъ на то, что квартирная плата растетъ въ Нійгата съ невѣроятной быстротой. Конечно, все его жалованье составляло только шестьдесятъ рублей въ мѣсяцъ, изъ которыхъ онъ еще умудрялся откладывать ежемѣсячно двадцать рублей. Тѣмъ не менѣе, домашняя обстановка не обнаруживала скудости. Комнаты были уставлены дорогими лакированными вещами, а въ ящикахъ скрывались цѣлыя сокровища гравюръ, вышивокъ, рукописныхъ книгъ. Положимъ, имѣя такъ мало расходовъ на пищу и одежду, можно украсить свое жилище даже при самыхъ ничтожныхъ доходахъ. Обѣдъ, которымъ онъ насъ угостилъ, былъ совершенно воздушенъ, почти призраченъ, какъ будто мы обѣдали во снѣ.

— Въ японскомъ обѣдѣ цѣнится стиль, — говорилъ намъ въ утѣшеніе любезный хозяинъ, — и стиль этотъ совсѣмъ иной, чѣмъ въ Европѣ.

Послѣ обѣда хозяйка попросила своего супруга объяснить мнѣ, что она православной вѣры, и въ подтвержденіе принесла карточку православнаго епископа Японіи Николая.

— У меня еще русское имя есть, — объяснила она, — но я его забыла. Вы прочтите и скажите мнѣ. А по-японски меня зовутъ Аното-Санъ (госпожа Аното).

На карточкѣ было написано: «Возлюбленной Евфросиніи отъ епископа Николая». Супруга г. Тойогиса происходила изъ Токіо, гдѣ сосредоточена большая часть дѣятельности православныхъ миссій, но въ Нійгата не было ни православной общины, ни церкви, и новокрещенная Евфросинія, къ сожалѣнію, ничѣмъ не могла проявить своего религіознаго усердія.

— А вы тоже христіанинъ? — спросилъ я г. Тойогису.

— Мнѣ это не нужно! — спокойно отвѣчалъ онъ. — А у нея есть собственный умъ… — и онъ указалъ глазами на жену, которая, сидя на корточкахъ въ самой японской позѣ, мыла для дессерта груши изъ собственнаго сада.

Въ головѣ моей мелькнула мысль, насколько, въ сущности, чуждо и непонятно мнѣ состояніе души этой молчаливой темнолицей женщины, которая, сохранивъ всѣ японскія привычки, почувствовала потребность покинуть домашнихъ боговъ, унаслѣдованныхъ отъ матери и бабки, для чужеземной религіи, послѣдній очагъ которой отстоитъ на всю ширину японской страны отъ этого уединеннаго западнаго города.

— А какъ вы думаете? — спросилъ я г. Тойогису. — Можетъ ли христіанство расчитывать на успѣхъ въ Японіи?..

— Конечно, нѣтъ! — отвѣтилъ онъ, не колеблясь. — Зачѣмъ намъ брать чужую вѣру?..

— Взяли же вы чужую науку! — возразилъ я.

— То наука! — сказалъ Тойогиса. — А вѣра у насъ и своя есть!.. Кромѣ того, я читалъ вамъ сегодня объ этомъ… Хорошая нравственность — вотъ настоящая японская вѣра!..

Меня интересовало состояніе японской переводной литературы сравнительно съ русскою.

— У насъ переведено все нужное! — сказалъ мнѣ г. Тойогиса. — Научныя книги, философія, исторія, Спенсеръ, Милль, Кантъ… Даже новинки по этой части не остаются безъ вниманія и по возможности переводятся тотчасъ же. Вотъ недавно стали переводить Рескина.

— А изящная литература какъ? — спросилъ я.

— Изящная литература — пустяки! — спокойно сказалъ Тойогиса. — На что намъ ваши романы?.. Да у насъ и свои есть…

— А Шекспиръ переведенъ?

— Нѣтъ! — сухо отвѣтилъ Тойогиса. — Только нѣсколько отрывковъ. Намъ это не нужно. Литература есть работа, а не самоуслажденіе…

Это напоминало состояніе русской литературы при Петрѣ, когда рядомъ съ навигацкой наукой переводился Пуффендорфъ, а для изящной литературы не было времени.

Впрочемъ, я не думаю, чтобы сообщенія г. Тойогиса были совершенно точны. По крайней мѣрѣ, въ Токіо существуетъ издательская фирма, которая находитъ выгоднымъ перепечатывать англійскіе романы и сочиненія по литературной критикѣ. Въ Японіи, стало быть, находится достаточно читателей, чтобы раскупать эти книги въ подлинникѣ.

Г. Тойогиса, разумѣется, былъ пламеннымъ патріотомъ своего отечества.

— Наша главная бѣда, — жаловался онъ, — тѣсно, мѣста мало!.. Народу много, а извлекать доходы не изъ чего. Поэтому мы до сихъ поръ — бѣдная страна… Однако, мало-по-малу мы все-таки богатѣемъ! — утверждалъ онъ. — Промышленныя предпріятія растутъ, и земледѣліе тоже улучшается, несмотря на послѣдній кризисъ. По статистическимъ даннымъ народная пища улучшается. По даннымъ о состояніи новобранцевъ, ростъ и вѣсъ молодого поколѣнія постоянно увеличивается… Только бы намъ найти хорошую территорію для колоній, — мы бы быстро достигли процвѣтанія! — прибавилъ онъ, напряженно глядя мнѣ въ глаза, какъ будто отъ меня зависѣло тотчасъ же отвести Японіи кусокъ азіатскаго материка для колонизаціи.

Г. Тойогиса, конечно, думалъ о Кореѣ, которую Японія крѣпко облюбовала и ни за что не хочетъ выпустить изъ рукъ.

Онъ, разумѣется, очень интересовался Россіей и русскими владѣніями на противоположномъ берегу Японскаго моря.

— Въ прошломъ году я посѣтилъ Владивостокъ, — разсказывалъ онъ мнѣ. — Интересный городъ, только ужъ черезчуръ много китайцевъ. Я тоже, какъ вотъ и вы, хотѣлъ осмотрѣть учебныя заведенія, — продолжалъ онъ, — но нашелъ только два: одну гимназію и одну низшую школу.

— Развѣ во Владивостокѣ больше нѣтъ? — прибавилъ онъ съ лукавой усмѣшкой. — Или я худо искалъ?

Я дипломатично отвѣтилъ, что, въ сущности, Владивостокъ не русскій, а азіатскій городъ.

— Ну, такъ я поѣду въ Россію! — съ дѣтской живостью возразилъ Тойогиса. — Пусть только достроятъ Сибирскую дорогу!.. Дайте мнѣ вашъ адресъ, я приду къ вамъ, какъ буду въ Петербургѣ.

Не безъ сожалѣнія разстались мы съ гостепріимнымъ японскимъ учителемъ.

— Непремѣнно поѣду въ Россію! — повторилъ онъ. — Я скопилъ нѣсколько сотъ рублей, но не прочь истратить ихъ, чтобы узнать, что-нибудь новое… Мнѣ тридцать три года, но мы, японцы, думаемъ, что учиться новому хорошо во всякомъ возрастѣ. Не такъ ли?..

Мы рѣшительно стали собираться на пароходъ.

— Напишите мнѣ одинъ разъ изъ Петербурга, — попросилъ Тойогиса, — чтобы я былъ увѣренъ, что вы сохранили о Японіи пріятное воспоминаніе.

Это была внезапная вспышка импульсивности, которая иногда придаетъ совсѣмъ дѣтскій характеръ поведенію этихъ способныхъ учениковъ европейской культуры, хотя это не мѣшаетъ имъ прекрасно обдѣлывать свои общественныя и личныя дѣла.

Мы еще разъ повторили, что сохранимъ о Японіи вообще и о Нійгата въ частности самое пріятное воспоминаніе, и окончательно распрощались съ г. Тойогисой.

III. Праздникъ въ Нанау.

Палящій зной висѣлъ надъ маленькимъ японскимъ городкомъ, спрятаннымъ въ глубинѣ обширной и извилистой бухты, какими изрѣзаны всѣ берега Японіи. Было совершенно тихо, и даже море не освѣжало. На палубѣ парохода было душно, какъ въ непровѣтриваемой комнатѣ. Спокойная вода сверкала какъ зеркало, и только нагрѣтая струя воздуха, переливавшаяся вдали, нѣсколько смягчала этотъ рѣзавшій глаза блескъ. Мы переѣхали на берегъ и на минуту остановились на дамбѣ, не рѣшаясь подняться вверхъ по длинному, пыльному косогору, къ бѣлымъ домамъ города, привѣтливо выглядывавшимъ изъ зелени. Здѣсь, внизу, по крайней мѣрѣ, не было пыли. Высокая башня маяка возвышалась на песчаной косѣ, бросая тѣнь почти до самой воды, и подъ защитой ея нѣсколько лавочекъ, торговавшихъ прохладительными напитками, гостепріимно открывали свои полотняные навѣсы.

Несмотря на ранній часъ, весь берегъ былъ покрытъ купальщиками. Мужчины и женщины раздѣвались въ деревянныхъ купальняхъ, построенныхъ на твердой землѣ за линіей сыпучаго песка, и въ легкихъ купальныхъ костюмахъ изъ бѣлаго полотна сбѣгали вперемежку къ водѣ по узкимъ деревяннымъ переходамъ. Многіе были совершенно наги, что не мѣшало имъ весело полоскаться въ водѣ, играть и гоняться другъ за другомъ. Вода была такъ прозрачна, что тѣла купальщиковъ просвѣчивали сквозь нее желтыя и безкровныя, какъ тѣло мертвеца, и нырнувшій человѣкъ бѣлѣлъ въ глубинѣ даже издали, какъ утопленникъ или большая странная рыба. Даже у самаго берега дно было волнообразное, и глубокія ямы смѣнялись широкими и мелкими банками. Надъ ямами молодые японцы и японки плавали и рѣзвились съ несравненнымъ искусствомъ островитянъ, для которыхъ море составляетъ стихію не менѣе привычную, чѣмъ суша. Въ мелкой водѣ на банкахъ плясали и кружились хороводы съ беззаботнымъ весельемъ, которое вскипаетъ въ японцахъ при каждой общественной забавѣ. Тучи нагихъ ребятишекъ, тонконогихъ и пузатыхъ и какъ будто слегка вытертыхъ сажей, разведенной въ маслѣ, со всѣхъ сторонъ собрались намъ навстрѣчу. Одни съ любопытствомъ осматривали насъ съ ногъ до головы, другіе принимались копошиться въ полусыромъ пескѣ, третьи снова бросались въ воду, криками и жестами приглашая насъ послѣдовать ихъ примѣру. Мы, однако, не рѣшались послѣдовать этому гостепріимному приглашенію. Вчера, при неосторожномъ купаніи подъ отвѣсными солнечными лучами, мы обожгли себѣ спину и плечи, и сегодня одному изъ насъ пришлось даже остаться на пароходѣ, такъ какъ малѣйшее движеніе причиняло ему боль, хотя корабельный докторъ намазалъ ему плечи вазелиномъ и покрылъ ихъ мягкими листами особой пропускной бумаги, утоляющей жаръ.

— Возьмемъ извозчиковъ! — предложилъ корабельный переводчикъ Тагоара, который недурно говорилъ по-русски и вызвался быть нашимъ спутникомъ въ Нанау.

Десятка два колясочекъ стояли на набережной, но джинрикшей не было видно. Они прятались подъ навѣсомъ деревянныхъ будокъ, разбросанныхъ по разнымъ сторонамъ дороги.

Я нерѣшительно посмотрѣлъ на сыпучій подъемъ, круто уходившій вверхъ. По ровной улицѣ человѣкъ-лошадь бѣжитъ безъ особаго усилія, но каждый косогоръ представляетъ тяжелое испытаніе и для его спины, и вмѣстѣ съ тѣмъ для нервовъ непривычнаго европейскаго пассажира. На особенно трудныхъ мѣстахъ колясочка сбѣгаетъ назадъ, джинрикша сгибается до земли, дѣлаетъ зигзаги, кряхтитъ, стонетъ и, наконецъ, добравшись до вершины подъема, останавливается для минутнаго отдыха, ноги его дрожатъ конвульсивной дрожью, грудь дышитъ тяжело и часто, и онъ отираетъ съ лица потъ свободнымъ концомъ полотенца, препоясывающаго его чресла.

Мы предпочли поэтому, несмотря на жару, воспользоваться собственными ногами для подъема къ городу, и, освѣжившись въ ближайшей лавочкѣ тертымъ льдомъ и грушами, тихонько поплелись вверхъ, выбирая мѣста потверже и стараясь пользоваться каждымъ клочкомъ тѣни.

Лицо Тагоара имѣло смущенное выраженіе.

— Почему вамъ не нравится джинрикша? — спросилъ онъ, наконецъ, немного обиженнымъ тономъ.

— Мы привыкли ѣздить только на лошадяхъ! — отрывисто отвѣтилъ я.

Мои японскіе знакомцы были готовы защищать каждое учрежденіе своей родины, какъ бы странно оно ни казалось съ европейской точки зрѣнія, и безплодные споры по этому вопросу стали утомлять меня.

— Лошадь, ва!.. — живо возразилъ Тагоара. — Такая большая… Всегда дѣлаетъ грязь, портитъ улицу!..

И онъ покрутилъ головой съ инстинктивнымъ отвращеніемъ, которое большая часть японцевъ питаетъ къ крупному домашнему скоту. Дѣйствительно, чистота японскихъ городовъ въ значительной степени обусловливается отсутствіемъ конскаго навоза и телѣжныхъ выбоинъ.

— На что ему лошадь? — продолжалъ доказывать Тагоара, указывая на джинрикшу, который медленно поднимался въ гору почти рядомъ съ нами, въ затаенной надеждѣ, что съ полдороги, истомленные зноемъ, мы предпочтемъ прибѣгнуть къ его услугамъ. — Купить дорого, кормить дорого, держать дорого… Чѣмъ станетъ платить?. А такъ лучше. Что заработалъ, то самъ возьметъ.

Маленькій городокъ имѣлъ праздничный видъ, такъ какъ это былъ день рожденія наслѣдника престола, и всѣ первенцы Японіи праздновали вмѣстѣ съ нимъ.

Фасады домовъ были украшены разноцвѣтными шкаликами и фонарями, которые къ ночи должны были засіять разноцвѣтнымъ огнемъ. Надъ кровлями весело развѣвались изображенія рыбъ, искусно склеенныя изъ цвѣтной бумаги, округлыя снаружи и пустыя внутри. Они были такъ легки, что, несмотря на отсутствіе вѣтра, все-таки не падали внизъ и тихонько полоскались въ воздухѣ.

Кромѣ того, портъ Нанау въ это лѣто впервые открывался для иностранной торговли, и торжество открытія было пріурочено къ этому же дню. На главной улицѣ была воздвигнута арка изъ иммортелей, которая одновременно выражала пожеланіе вѣчной жизни императорскому принцу и международной торговлѣ Нанау.

Праздникъ, однако, долженъ былъ начаться только къ вечеру, и въ ожиданіи этого многіе ремесленники и торговцы занимались своими обычными дѣлами.

Старыя бабы съ бритыми бровями и волосами, небрежно скрученными въ пучокъ, мололи на ручныхъ жерновахъ вареные бобы, которые выходили изъ-подъ камня мягкими бѣлыми хлопьями, спадавшими въ деревянный чанъ, подставленный снизу. Изъ этихъ протертыхъ бобовъ приготовляется различнаго рода печенье, весьма популярное у японскаго простонародья. Изъ темной лавочки рядомъ вырывался острый, почти ядовитый запахъ. Она была заставлена глиняными корчагами съ неширокимъ, плотно обвязаннымъ горломъ. Одна корчага была открыта, и морщинистый японецъ помѣшивалъ длинной палкой жидкость, густую, черную и пахучую, какъ деготь. Это перегнивала и перекисала бобовая соя, любимѣйшая японская приправа, безъ которой не садится за столъ даже самый бѣдный поденщикъ или рыболовъ.

На маленькой бумажной фабрикѣ пять или шесть подростковъ, сидя на корточкахъ, прилежно чесали тупыми деревянными гребнями мягкую бумагу, чтобы придать ей такъ называемую креповую струистость. Изданія, напечатанныя на этой бумагѣ, имѣютъ необыкновенно изящный видъ, но достигается это такой затратой труда, какую можно встрѣтить только въ Японіи.

Въ городкѣ было только шесть тысячъ жителей.

Маленькіе домики, съ бумажными перегородками и крышами изъ тонкой драни, походили другъ на друга, какъ двѣ капли воды.

Оффиціальный праздникъ долженъ былъ открыться обѣдомъ на пароходѣ, и намъ слѣдовало вернуться пораньше; но мнѣ хотѣлось сперва посмотрѣть два древніе храма Шинто и буддійскій, которые представляли обѣ главныя религіи Японіи. Религія Шинто древнѣе буддійской и связана съ первобытнымъ поклоненіемъ внѣшней природѣ. Впрочемъ, теперь отъ нея остался только рядъ обрядовъ, связанныхъ съ культомъ домашняго очага. Храмъ Шинто отличался простотой. Это было деревянное зданіе съ очень скромной обстановкой. Въ особомъ отдѣленіи сохранялись причудливые стружки и свертки ткани, представлявшіе святыню. Молящихся было очень мало. На гладкомъ полу храма сидѣли на корточкахъ, въ созерцательной позѣ, двѣ или три женщины, поддерживаясь снизу руками, чтобы не упасть. Многія женщины, проходившія мимо и не имѣвшія времени остановиться, бросали на открытую эстраду пробитую посрединѣ желѣзную монету, стоимостью въ одну или двѣ десятыхъ копейки, и, не замедливъ шага, отправлялись далѣе. Другіе бросали монеты въ источникъ, который вытекалъ на дворъ храма изъ небольшого гранитнаго водоема, прилаженнаго къ откосу горы. Передъ храмомъ стояла старинная арка странной формы, сложенная какъ будто изъ мшистыхъ бревенъ, которыя по ближайшемъ разсмотрѣніи оказались огромными кусками стараго гранита. Такія арки разбросаны по всей Японіи и считаются святыней. Передъ аркой въ два ряда тянулись гранитные фонари, правильно выточенные и утвержденные на гранитныхъ же столбахъ; лампы въ видѣ открытыхъ каменныхъ чашъ были налиты масломъ и снабжены первобытной свѣтильней, свѣшивавшейся съ краю.

Буддійскій монастырь былъ богаче и затѣйливѣе. Онъ помѣщался въ старомъ саду, на склонѣ невысокой, но довольно крутой горы, которая вся составляла его владѣніе. Онъ былъ построенъ изъ камня и покрытъ крупной коричневой черепицей. Двѣ длинныя галлереи вели къ главному входу, который, какъ и въ храмѣ Шинто, представлялъ широкую полуоткрытую террасу. На переднемъ планѣ возвышалась огромная статуя Будды, сдѣланная изъ дерева и обложенная листами почернѣвшей бронзы, съ руками, сложенными на груди, и торжественнымъ покоемъ въ крупныхъ чертахъ лица, застывшаго въ неподвижномъ созерцаніи. У стѣнъ тянулись ряды безобразныхъ идоловъ, съ перекошенными лицами и широко раскрытой звѣриной пастью. Храмъ былъ пустъ. Только въ одномъ углу группа монаховъ сидѣла на землѣ передъ невысокимъ жертвенникомъ, гдѣ были укрѣплены двѣ восковыя свѣчи, и лѣниво бормотала молитвы, время отъ времени постукивая металлическимъ биломъ въ небольшой бронзовый колокольчикъ. Въ саду было тихо и прохладно. Между высокими деревьями мелькали лужайки, покрытыя зеленой травой и окаймленныя пестрыми цвѣтами. Аллеи, уходившія внизъ по косогору, были длинны и тѣнисты, и на поворотахъ иногда казалось, что причудливая фигура идола съ рогатой головой и огромными выпученными глазами сейчасъ покажется изъ зелени и начнетъ подниматься намъ навстрѣчу. Однако, вмѣсто идола мы нашли на одной изъ площадокъ молодого японца, который сидѣлъ на землѣ, скрестивъ ноги, и вычерчивалъ на аспидной доскѣ различные геометрическіе чертежи; это былъ ученикъ старшаго класса мѣстной нормальной школы, который готовился къ окончательному экзамену и не хотѣлъ сидѣть безъ дѣла даже въ этотъ праздничный день. Увидѣвъ группу иностранцевъ, неожиданно спустившуюся съ высоты въ его тѣнистое убѣжище, онъ, однако, не вытерпѣлъ и, заложивъ за спину аспидную доску, подошелъ къ намъ и вѣжливо поздоровался, даже присѣлъ по японскому обычаю, опустивъ книзу сложенныя ладони.

Нашъ новый знакомецъ выразилъ желаніе сопровождать насъ и повелъ насъ на городскую площадь, гдѣ, по его словамъ, долженъ былъ состояться дѣтскій праздникъ. Мы шли по длинной улицѣ, къ счастью, полуприкрытой непрерывными навѣсами въ защиту отъ жары. На перекресткѣ собралась группа любопытныхъ… Батальонъ пѣхоты прошелъ мимо стройно, какъ на парадѣ, сверкая на солнцѣ дулами небольшихъ нарѣзныхъ ружей безъ штыковъ.

Маленькіе солдаты, одѣтые въ скромный мундиръ темнаго сукна, съ узкимъ галуномъ на шапкѣ и странными эполетами, шли нога въ ногу, такъ дружно, какъ будто бы ихъ дрессировали лучшіе фельдфебеля изъ германской казармы. Мальчишки бѣжали сзади, но толпа не двигалась, ибо за солдатами слѣдовалъ другой кортежъ, болѣе живописный. Ради торжественнаго дня, изъ Токіо была выписана труппа лучшихъ актеровъ, и теперь, по обычаю, она парадировала по улицамъ, какъ живая реклама, громко объясняя публикѣ сущность представленія, которое должно было состояться въ этотъ вечеръ. Впереди всѣхъ шелъ оркестръ въ бѣлыхъ кителяхъ, съ разнообразными духовыми инструментами. Они играли довольно плохо, но шагали такъ мѣрно, что одно время мы даже не могли опредѣлить, принадлежатъ они отряду, шедшему впереди, или театру, ѣхавшему сзади. Три десятка джинрикшъ, вытянувшись въ безконечную линію, везли въ колясочкахъ болѣе выдающихся актеровъ и актрисъ труппы. Актрисы все были молодыя и съ японской точки зрѣнія хорошенькія. Онѣ ѣхали съ открытыми лицами безъ грима и румянъ, но иныя, болѣе смуглыя, были набѣлены рисовой пудрой, лежавшей густымъ слоемъ на оливковыхъ щекахъ и тонкой, коричневой, точно плохо вымытой шеѣ. Время отъ времени стройная женская фигурка поднималась на ноги и, произнося короткую, но трескучую рѣчь, разбрасывала направо и налѣво печатные листки, покрытые крупными квадратными письменами и похожіе на этикетки для мыла. Толпа внезапно хлынула назадъ. На площади стали пускать дымовыя ракеты, которыя взвивались на огромную высоту и неожиданно развертывались въ видѣ вѣтвистаго дерева или даже дракона съ протянутыми лапами. Дымовая фигура долго плыла по небу, медленно тая и расплываясь въ прозрачной синевѣ.

Большая часть площади была отгорожена веревочнымъ барьеромъ и раздѣлена на квадратные участки. Школьныя дѣти обоего пола были въ полномъ сборѣ. Справа, подъ полотнянымъ навѣсомъ, на низенькихъ зеленыхъ скамьяхъ сидѣли дѣвочки въ яркихъ платьяхъ, размѣщенныя съ несравненнымъ искусствомъ, такъ что пестрыя ткани, затканныя разнообразными узорами, сливались и переливались, какъ огромный цвѣтникъ. Мальчики были собраны отрядами подъ предводительствомъ своихъ учителей. Они были въ легкихъ полотняныхъ костюмахъ, такъ какъ ожидался рядъ разнообразныхъ состязаній на призы, выставленные школами и частными лицами. Директоръ нормальной школы, низенькій пожилой японецъ, съ морщинистымъ лицомъ и маленькими, но еще живыми глазками, вышелъ на середину площади и сдѣлалъ знакъ. Отряды учениковъ одинъ за другимъ стали подходить, устанавливаясь съ трехъ сторонъ рядами такъ же стройно, какъ солдаты, недавно прошедшіе мимо. Когда всѣ сошлись, директоръ сказалъ короткую рѣчь, въ которой объяснилъ школьникамъ, что они должны чувствовать себя счастливыми, празднуя нынѣшній день вмѣстѣ съ принцемъ, который носилъ такую же бѣлую рубаху и изучалъ тѣ же школьныя книги, что и они.

Состязанія открылись бѣгомъ взапуски. Школьники раздѣлились на группы, соотвѣтственно росту и возрасту, и на разныхъ участкахъ арены устроилось цѣлыхъ шесть состязаній. Маленькіе японскіе человѣчки изо всѣхъ силъ неслись впередъ, быстро перебирая босыми ножками по гладкому песку арены. Въ движеніяхъ ихъ сказывалась привычка къ играмъ и шалостямъ на вольномъ воздухѣ, выросшая у береговъ этого теплаго моря, среди полудикой природы и наивной полудеревенской культуры, и первобытная любовь къ тѣлесной рѣзвости, которую японская школа стремится развить всѣми разумными способами.

Возбужденные зрители тѣснились къ веревкѣ ограждавшей арену, желая лучше видѣть, кто изъ быстроногихъ соперниковъ беретъ верхъ надъ другими. Вездѣ слышались поощрительные возгласы обгонявшихъ и громкія насмѣшки надъ отставшими. Особенно неистовствовали джинрикши, ибо состязаніе въ быстротѣ бѣга задѣвало ихъ за самую чувствительную струну. Ихъ было здѣсь до тридцати, всѣ они заключали между собою пари за своихъ любимцевъ, впрочемъ, не на деньги, а на спартанскій обѣдъ изъ риса и овощей, спрятанный у каждаго въ подножкѣ колясочки. Тагоара тоже смотрѣлъ на бѣжавшихъ школьниковъ возбужденными глазами.

— Это наши молодые! — съ гордостью говорилъ онъ. — Огонь! Еще лучше насъ!..

На пароходѣ приготовленія къ празднику были въ полномъ разгарѣ и въ нихъ участвовала вся команда отъ капитана до послѣдняго поваренка, стараясь создать что-нибудь причудливое и новое изъ незатѣйливыхъ принадлежностей и припасовъ, извлеченныхъ изъ трюма. На верхней палубѣ изъ кольевъ и длинныхъ досокъ были устроены столы, задрапированные вышитыми скатертями. Входъ былъ загороженъ неизбѣжной зеленой аркой. Мѣсто шкаликовъ занимали разноцвѣтные электрическіе рожки, такъ какъ этотъ небольшой каботажный пароходъ былъ устроенъ очень удобно и освѣщался электричествомъ даже во время стоянокъ. Въ разныхъ углахъ уже были установлены символическія фигуры, искусно сдѣланныя изъ самыхъ простыхъ предметовъ. Впереди всѣхъ гордо ѣхалъ велосипедистъ, съ бумажной маской вмѣсто лица, привязанной къ европейскому сюртуку, слегка набитому соломой, чтобы не имѣть слишкомъ выпотрошеннаго вида. Колеса велосипеда изображались двумя неуклюжими спасательными кругами. Зато поза велосипедиста была самая побѣдоносная, и въ лѣвый уголъ его картоннаго рта была воткнута огромная сигара, какъ будто снятая съ вывѣски или съ газетной рекламы.

Обѣдъ предполагался упрощенный — изъ однѣхъ холодныхъ закусокъ, и гости должны были ѣсть стоя, ибо скамеекъ не было.

На второй палубѣ, отдѣленной небольшимъ мостикомъ, былъ устроенъ буфетъ для безплатной раздачи легкаго японскаго пива и теплаго рисоваго саки, тоже довольно безобиднаго напитка, болѣе похожаго на бѣлое вино, чѣмъ на настоящую водку. Гости уже съѣзжались на огромныхъ плоскодонныхъ баржахъ, употребляемыхъ въ обычное время для перевозки клади. Каждая изъ нихъ, кромѣ пассажировъ, была переполнена полунагими рыбаками и крестьянами, которые, чтобы пріобрѣсти право переѣзда, болтали спокойную воду десятками огромныхъ, странно изогнутыхъ веселъ. Всѣ эти мужики не имѣли даже надежды подняться на палубу, но ихъ привлекало любопытство и ожиданіе подачки со стола чиновниковъ и торговцевъ, которые являлись истинными героями торжества. Этихъ городскихъ нотаблей тоже было много, болѣе двухсотъ человѣкъ. Такъ какъ праздникъ долженъ былъ имѣть интернаціональный характеръ, то почти всѣ они пришли въ платьѣ европейскаго покроя, которое теперь имѣется для торжественныхъ случаевъ у каждаго уважающаго себя японца.

Иные сюртуки, впрочемъ, были сшиты изъ самой неподходящей матеріи, напримѣръ изъ цвѣтного шелка или пестраго ситцеваго крепа; ихъ долгія полы съ глубокими слѣдами складокъ отъ долгаго лежанія въ сундукѣ и странныя буфы на плечахъ напоминали развѣ издѣлія русскихъ уѣздныхъ портныхъ тридцатыхъ годовъ прошлаго вѣка.

Дамъ не было; но послѣдняя лодка была наполнена гейшами, самыми красивыми, какія только нашлись въ городѣ. Онѣ должны были разливать въ буфетѣ напитки подъ наблюденіемъ жирнаго пароходнаго метръ д’отеля.

Благодаря отсутствію скамей, обѣдъ прошелъ совсѣмъ скоропалительно. Японцы торопливо ѣли и, не умолкая, разговаривали, передавали другъ другу флакончики съ соей, шумно смѣялись, какъ дѣти, и, очевидно, чувствовали себя счастливыми. Застольныя рѣчи смѣняли одна другую и, въ переводѣ услужливаго Тагоары, звучали совсѣмъ недурно. Ораторы восхваляли преимущества свободной торговли для добрыхъ отношеній между народами и благодарили микадо за то, что онъ далъ новое доказательство заботы о жителяхъ западнаго берега, открывъ портъ въ прекрасной бухтѣ, почему-то до сихъ поръ лишенной значенія и торговли. Наконецъ, изъ буфета раздался звонокъ, возвѣщавшій сладкую возможность утоленія жажды. Гости торопливо хлынули на мостикъ, смѣясь и перегоняя другъ друга. Буфетчикъ, стоя на опрокинутомъ боченкѣ, громко возглашалъ:

— Идите, идите, идите пить дешевое пиво!.. За чашку саки — доброе слово, за пару грушъ — плохая острота, — гейши наливаютъ даромъ!..

Повидимому, для бережливыхъ жителей захолустнаго города главная прелесть угощенія состояла въ его безплатности.

Гости пили съ невѣроятною быстротой, и три десятка гейшъ не успѣвали наливать. Черезъ десять минутъ всѣ были навеселѣ. Впрочемъ, саки и пиво даютъ легкое опьянѣніе и не возбуждаютъ къ дракамъ и скандаламъ. Гости вели себя попрежнему прилично. Только разговоры стали шумнѣе, жесты развязнѣе, громкій смѣхъ не умолкалъ ни на минуту вокругъ импровизированной стойки. Внезапно одна группа стала кричать, что въ виду международнаго характера праздника нужно оказать вниманіе присутствующимъ иностранцамъ. Настойчивѣе всѣхъ былъ помощникъ капитана, человѣкъ довольно образованный, недурно говорившій по-французски и по-англійски, и молодой фотографъ изъ Владивостока, посѣтившій родной городъ послѣ пятилѣтняго отсутствія и вмѣстѣ съ другими попавшій на праздникъ. Чтобы соединить пріятное съ полезнымъ, онъ принесъ съ собою на пароходъ толстый пукъ всевозможныхъ японскихъ видовъ, превосходно сдѣланныхъ и сравнительно дешевыхъ, но послѣ пятой чашки саки душа его размягчилась, и онъ упорно предлагалъ мнѣ весь альбомъ безъ всякой платы.

— Я — другъ! Русскіе капитаны мнѣ жить даютъ! — повторялъ онъ. — Поѣдемъ на берегъ! Мой домъ — твой домъ. Что тебѣ нужно, скажи, — я найду!

Мы, однако, упорно отказывались пить, такъ что наши новые друзья даже немного обидѣлись и отъ Россіи перешли къ Англіи. Представителемъ Англіи былъ электротехникъ, совершившій кругосвѣтное путешествіе по дѣламъ компаніи электрическихъ трамваевъ. Впрочемъ, по его словамъ, онъ былъ сыномъ главнаго директора и путешествовалъ больше для собственнаго удовольствія. Онъ былъ очень молодъ, но щеголялъ лысиной во всю голову, и свободное распоряженіе золотомъ компаніи, видимо, не приносило пользы его здоровью. Онъ не заставилъ себя долго просить и черезъ нѣсколько минутъ уже стоялъ у стойки, показывая толпѣ любопытныхъ фокусы, вывезенные изъ кабаковъ С.-Франциско, напримѣръ, одновременно пилъ пиво изъ двухъ бутылокъ, обхватывая оба горлышка огромнымъ ртомъ, мокрымъ и цѣпкимъ, какъ у большого удава.

Гребцы и рыбаки толпились въ лодкахъ вокругъ парохода, протягивая руки вверхъ. Теперь пирующіе, утоливъ собственную жажду, были расположены къ щедрости. Черезъ бортъ повсюду летѣли яблоки, груши, полныя пивныя бутылки, растрепанные рисовые пироги. Люди въ лодкахъ ловили все это на лету съ искусствомъ жонглеровъ. Мальчишки взбирались на скамьи и подпрыгивали вверхъ навстрѣчу прилетавшимъ подачкамъ, чтобы опередить взрослыхъ.

— Мой домъ — твой домъ! — твердилъ, фотографъ англичанину. — Поѣдемъ на берегъ!..

Англичанинъ съ готовностью согласился. Онъ зналъ, что на берегу можно провести вечеръ гораздо пріятнѣе, чѣмъ на пароходѣ. Предпріимчивый помощникъ капитана весьма кстати обратилъ вниманіе на новаго гостя, стоявшаго на нижней палубѣ и жадно заглядывавшаго наверхъ. То былъ русскій, жилистый и долговязый мужикъ съ сѣрыми злыми глазами и растрепанной мочальной бородой. Онъ побывалъ на сахалинской каторгѣ, потомъ ходилъ матросомъ на русскомъ пароходѣ, но три недѣли тому назадъ его высадили въ Хакодате за постоянныя драки съ командой. Я видѣлъ его въ Хакодате разъ или два на порогѣ японскаго кабака, но рисовая водка была безсильна надъ этимъ огромнымъ тѣломъ; онъ крѣпко держался на ногахъ и угрюмо молчалъ, не обращая вниманія на англо-японскіе разговоры какихъ-то матросовъ, вмѣстѣ съ нимъ вышедшихъ изъ одной и той же двери. Только лицо его имѣло такой мрачный видъ, что я не пожелалъ бы встрѣтиться съ нимъ въ темномъ переулкѣ. Но добродушные японцы не хотѣли ничего разбирать. Черезъ минуту поселенецъ былъ на мостикѣ среди подгулявшей толпы, протягивавшей ему отовсюду пиво и саки. Онъ залпомъ выпивалъ бутылку за бутылкой, какъ будто выливалъ ихъ въ глубокую, пустую бочку, но продолжалъ молчать среди привѣтливаго говора и даже ни разу не улыбнулся.

— Довольно! — стала кричать публика. — Поѣдемъ на берегъ!

Легкое опьянѣніе рисоваго вина уже проходило у многихъ. Лодки быстро наполнялись людьми и потянулись къ городу. На морѣ было тихо и темно. Но далеко сзади, у широкаго устья бухты, извилистой линіей мелькали безчисленные огоньки. То были рыбаки сосѣднихъ селъ, выѣхавшіе на ночной промыселъ, несмотря на національный праздникъ.

Мы поднялись по косогору вмѣстѣ съ толпой, большая часть которой отправилась въ театръ. Представленіе началось засвѣтло и должно было продолжаться далеко за полночь. Оно открылось исторической драмой, которая ко времени нашего прихода близилась къ концу. Мы попали необыкновенно удачно. Двое героевъ, братьевъ, отомстившихъ надменному князю за смерть отца, были осуждены совершить харакири, т. е. распороть себѣ собственноручно животъ. Они сидѣли на эстрадѣ, покрытой бѣлымъ крепомъ въ знакъ траура, одѣтые въ длинное бѣлоснѣжное платье. Передъ ними лежали на столикахъ короткіе прямые кинжалы… Сзади стояли палачи, обнаженные до пояса, съ блестящими мечами въ рукахъ. За особымъ занавѣсомъ медленно и печально наигрывала струнная музыка, вливая новую волну въ гнетущее настроеніе картины. Чиновникъ громкимъ голосомъ прочелъ приговоръ, потомъ впустили мать и невѣсту старшаго брата для послѣдняго прощанія. Женщины съ воплями припали къ подножью эстрады. Мать подползла къ младшему сыну и спрятала лицо въ широкихъ складкахъ, его бѣлой одежды; невѣста стояла на колѣняхъ предъ своимъ возлюбленнымъ и яростно цѣловала его руки. Но лица осужденныхъ были суровы и спокойны. Повидимому, земныя привязанности и страсти уже не имѣли надъ ними власти. По знаку чиновника прислужники оттащили женщинъ. Осужденные взяли кинжалы и, обернувъ рукоять бѣлымъ платкомъ, направили ихъ себѣ въ грудь. Вся зала плакала. Женщины со стономъ отворачивались, чтобы не видѣть. Наши нервы тоже не могли вынести больше, и мы готовы были бѣжать отъ этого страшнаго зрѣлища въ японскомъ вкусѣ.

Слѣдующая пьеса была веселая комедія. Безшабашный студентъ, прокутившійся въ пухъ, до продажи послѣдней связки книгъ, попадаетъ случайно къ своей старой знакомой, второразрядной гейшѣ, уже не первой молодости. Подаютъ обѣдъ, онъ страшно голоденъ и съѣдаетъ всѣ порціи, очищаетъ даже котелъ съ варенымъ рисомъ. Хозяйка посылаетъ за пивомъ, разыгрывается нѣжная любовная сцена. Гейша хочетъ женить на себѣ своего прежняго обожателя, и дѣло совсѣмъ слаживается, но въ это время раздается стукъ въ дверь. Студентъ прячется въ каморку. Одинъ за другимъ приходятъ четыре обожателя гейши. Со всѣми она разыгрываетъ нѣжныя сцены, беретъ деньги и назначаетъ свиданія. Четвертый гость уходитъ. Студентъ высовываетъ голову и спрашиваетъ:

— Больше никого не будетъ?

— Нѣтъ! — отвѣчаетъ гейша. — Теперь можешь выйти!

Тогда онъ стремительно выскакиваетъ изъ-за перегородки и начинаетъ упрекать свою подругу.

— Но вѣдь я только для приданаго! — отвѣчаетъ гейша съ оскорбленнымъ видомъ.

Публика смѣется, ибо въ Японіи для приданаго позволяется очень многое.

Студентъ успокаивается. Гейша выходитъ для приготовленій къ брачному торжеству, и женихъ остается опять одинъ. Внезапно новаго Подколесина беретъ раздумье, и, послѣ довольно комическаго колебанія, онъ рѣшаетъ бѣжать изъ дома прелестницы. Но у дверей сидитъ слуга; остается крутая лѣсенка, уводящая на чердакъ. Бѣглый женихъ быстро взлѣзаетъ наверхъ, подобравъ полы. Гейша немедленно возвращается съ монахомъ и подругою, но отъ жениха и слѣдъ простылъ. Поднимается тревога, обыскиваютъ весь домъ; испуганный слуга клянется, что никто не выходилъ изъ двери. Тогда хозяйка и монахъ рѣшаютъ, что жениха унесъ злой духъ. Монахъ вынимаетъ изъ-подъ полы кадильницу и громко запѣваетъ торжественное заклинаніе.

Студентъ вылѣзаетъ сквозь слуховое окно на крышу и сидитъ, опираясь на трубу и не рѣшаясь спрыгнуть внизъ. Ночь слишкомъ темна, и можно сломать себѣ ногу. Сквозь трубу доносятся звуки заклинательной пѣсни; студентъ въ свою очередь начинаетъ ухать въ трубу, къ несказанному ужасу людей, собравшихся внизу. Слуга роняетъ фонарь и убѣгаетъ на улицу, подруга хозяйки хватается за полу его одежды и волочится сзади. Монахъ, спрятавъ кадильницу въ карманъ, тоже хочетъ бѣжать, но въ темнотѣ смѣшиваетъ двери и попадаетъ къ хозяйкѣ въ спальню. Студентъ удобно примащивается у трубы и начинаетъ громко храпѣть. Онъ рѣшилъ переночевать на крышѣ. Солнце восходитъ и освѣщаетъ маленькій дворъ по сосѣдству съ гейшей. Молодая дѣвушка, стуча деревянными башмаками, съ веселой пѣсней выбѣгаетъ изъ двери. У ней кувшинъ въ рукахъ, ей нужно набрать свѣжей воды изъ-подъ дождевого жолоба. На звуки пѣсни студентъ просыпается и, видя прямо подъ собой хорошенькую дѣвушку, недолго думая, соскакиваетъ внизъ. Дѣвушка вскрикиваетъ и роняетъ кувшинъ. Студентъ быстро цѣлуетъ ее и убѣгаетъ вонъ.

— Лучше пусть эта будетъ мнѣ невѣстой! — бросаетъ, онъ изъ-за двери.

Публика была все время въ неистовомъ восторгѣ, апплодировала и даже топала ногами. Дѣйствительно, столичная труппа играла съ такимъ реализмомъ, что за развитіемъ дѣйствія можно было слѣдить, даже не зная языка. Зато самый театръ былъ немногимъ лучше нашихъ масляничныхъ балагановъ, и ветхія декораціи, очевидно, долго переходили изъ города въ городъ, пока попали въ это захолустное мѣстечко.

Послѣ комедіи слѣдовала еще драма, но мы достаточно насладились театромъ и хотѣли посмотрѣть танцовщицъ, тоже выписанныхъ изъ столицы для этого вечера. Онѣ остановились въ домѣ своихъ подругъ, рядомъ съ театромъ. Публика приходила туда во всѣ часы дня и ночи, но танецъ заказывали въ складчину по десяти человѣкъ, платя по рублю съ персоны. Выборъ танцовщицы и танца зависѣлъ отъ соглашенія заказывавшихъ между собою.

Мы выбрали, по совѣту Тагоары, танецъ Фоники Команъ, одной изъ героинь знаменитаго японскаго романа о бѣломъ знамени Кизо. Фоника была дочь одного изъ крестьянъ, принадлежавшихъ къ роду Кизо, и, послѣ побѣдоноснаго нападенія рода Хейке, спасая бѣлое знамя Кизо, бросилась въ озеро.

Большая комната съ гладко вычищеннымъ поломъ была ярко освѣщена. Одна половина ея состояла изъ эстрады, застланной холстомъ. Публика сидѣла на полу, подостлавъ подъ себя небольшіе коврики или широкія плоскія подушки.

Артистка, миніатюрная, какъ пятнадцатилѣтняя дѣвочка, вышла на сцену въ сопровожденіи двухъ музыкантшъ, которыя несли семисены, — старинные музыкальные инструменты въ родѣ гитары, но съ мѣдными струнами и металлическимъ звукомъ. Онѣ немедленно усѣлись по сторонамъ и тихо и грустно запѣли пѣсню Фоники, подыгрывая на семисенахъ. Это былъ тотъ же дополнительный хоръ, что и недавно въ трагедіи.

Танцовщица встала среди эстрады и легкими движеніями изображала невинность и красоту Фоники. Мимика ея была выразительна, но немного наивна съ нашей точки зрѣнія. Напримѣръ, она дѣлала видъ, что чешетъ и заплетаетъ косы, бѣлится, смотритъ въ зеркало. Пѣсня росла. Движенія танцовщицы стали шире. Она плясала священную пляску рода Кизо, чтобы изобразить преданность Фоники родовой святынѣ и ея преданіямъ.

Первая половина пляски прошла торжественно и стройно, изображая древнюю славу и богатство рода Фоники. Потомъ настали худыя времена, явились враги, и блескъ рода померкъ. Танцовщица рельефно изображала горе Фоники, ненависть ея къ врагамъ и страхъ передъ ихъ побѣднымъ наступленіемъ. Потомъ наступало бѣгство по озеру. Танцовщица короткими, извилистыми движеніями изобразила колебаніе волнъ и торопливый ходъ лодки. Потомъ была новая стычка, отразившаяся въ ужасѣ лица и стремительныхъ движеніяхъ пантомимы. Наконецъ, Фоника, прижимая свернутое знамя къ груди, бросилась въ воду.

Трагическая пантомима кончилась. Музыка внезапно заиграла такой же негромкій, но быстрый и не лишенный игривости мотивъ. Гейша плавно и легко кружилась по залѣ, кокетливо улыбаясь и какъ бы заигрывая съ невидимымъ спутникомъ. Движенія ея ускорялись. Она носилась взадъ и впередъ съ непостижимою легкостью и вдругъ уронила на землю развязавшійся поясъ и перепорхнула дальше, какъ будто окрыляемая развѣвающимися полами широкаго верхняго халата. Еще черезъ минуту верхній халатъ, сдвинувшись невзначай на плечи, тоже скатился на землю. Теперь миніатюрная артистка походила на вакханку, а не на пятнадцатилѣтнюю дѣвочку. Щеки ея пылали, глаза бросали жгучій и откровенный призывъ. Даже заботливая прическа растрепалась подъ высокимъ гребнемъ.

Вторая пляска тоже окончилась. Было уже за полночь, и больше нечего было смотрѣть въ Наналу. Веселая мѣстная компанія рѣшила гулять до утра и собиралась отправиться въ какое-то еще болѣе прохладное мѣсто, но мы предпочли вернуться на пароходъ, который съ ранняго утра собирался тронуться въ путь, поперекъ Японскаго моря, прямо къ Владивостоку.

Петербургъ, 1901.

Золотыя утки

Въ каютъ-компаніи парохода «Байкалъ», который отправился изъ Владивостока въ долгое анадырское плаваніе, сверхъ всякаго ожиданія собралось такое многочисленное и разнообразное общество, какое въ пору встрѣтить только въ самыхъ людныхъ и многопосѣщаемыхъ водахъ. Пассажирскіе билеты разбирались нарасхватъ, нѣкоторымъ не хватало мѣста, и они были принуждены остаться во Владивостокѣ; двое или трое болѣе настойчивыхъ помѣстились въ трюмѣ, рискуя схватить лихорадку или ревматизмъ во время утомительнаго путешествія по бурнымъ морямъ и заливамъ тихоокеанскаго побережья. Большей частью все это были золотоискатели, привлеченные шальнымъ слухомъ о новомъ Эльдорадо, найденномъ будто бы американцами на берегахъ Берингова моря, и устремившіеся на холодный сѣверъ, какъ бабочки на огонь, безъ всякаго раздумья о затратахъ и неудачахъ. Дѣйствительно, американскіе искатели золота, года два тому назадъ, нашли около Мыса Номъ прямо въ морскомъ пескѣ золотыя розсыпи, по разсказамъ еще богаче Клондайка. Лѣто 99 года было особенно удачно. Старатели пріѣзжали на пароходахъ, въ теченіе двухъ, трехъ мѣсяцевъ копались въ пескѣ и возвращались въ С.-Франциско, наполнивъ промытымъ золотымъ порошкомъ банки изъ-подъ консервовъ и даже мѣшки изъ-подъ муки. Около половины остались зимовать, и осенью ужъ возникъ цѣлый городъ Номъ-Сити съ улицами, двухъ-этажными домами и даже проектомъ завести ближайшею весной типографію и газету.

Мѣсяца четыре тому назадъ, будучи въ С.-Франциско, я видѣлъ въ иллюстрированныхъ журналахъ оригинальные рисунки, изображавшіе жизнь въ новомъ золотомъ городѣ. Длинныя упряжки собакъ тащили тяжелыя бревна, назначенныя для постройки новыхъ домовъ. Передъ вывѣской главнаго кабака собрался многолюдный митингъ обсуждать введеніе новыхъ мѣръ къ охраненію порядка. На стѣнѣ другого кабака можно было, прочитать крупныя буквы приглашенія: «Собирайтесь на фонографическій концертъ. Пять долларовъ за входъ».

Неудивительно, что и въ С.-Франциско текущей весной явились всѣ признаки золотой горячки, напоминавшіе знаменитый 49-й годъ. Каждую недѣлю снаряжались пароходы и отходили на мысъ Номъ, сверху донизу переполненные пассажирами. Одна за другой основывались «номскія» компаніи съ капиталомъ и безъ онаго, товары на золотоискательную руку поднялись въ цѣнѣ, среди уѣзжающихъ и остающихся циркулировали различные слухи, одинъ другого сенсаціоннѣе. Одинъ китаецъ, напримѣръ, какъ говорили, въ двѣ недѣли набилъ полную банку изъ-подъ масла и вернулся назадъ богатымъ человѣкомъ, другой заработалъ въ одно лѣто цѣлое состояніе на мелочной продажѣ солонины и сухарей!

Мысъ Номъ съ новымъ номскимъ городомъ, лежитъ у самаго Берингова пролива, и ближайшій сибирскій берегъ отстоитъ не болѣе какъ на 70 миль. Немудрено, что между номскими золотоискателями возникли самые удивительные разсказы относительно богатства невѣдомыхъ береговъ, смутно темнѣющихъ къ западу отъ Нома. Я говорилъ въ С.-Франциско съ номскими старателями, которые увѣряли меня, что азіатскій берегъ еще золотоноснѣе американскаго и что минувшимъ лѣтомъ пятьсотъ человѣкъ американскихъ ребятъ пробовали счастья у мыса Чаплина на русскомъ побережьѣ. «А въ нынѣшнемъ году пойдутъ въ пять разъ болѣе. Пойдутъ тысячи, и мы пойдемъ тоже, все крѣпкіе, смѣлые молодцы, которые вырвутъ золотой песокъ у самого черта изъ горла!» — прибавляли они многозначительно, имѣя въ виду, что, въ качествѣ русскаго, я могу считать завѣтный берегъ для нихъ запретнымъ.

Я не зналъ, что думать. Съ одной стороны, во время моихъ странствованій въ сѣверо-восточномъ углу Азіи я никогда не слышалъ о признакахъ золота, съ другой стороны, «смѣлые американскіе молодцы», очевидно, не шутили и серьезно собирались выкопать себѣ золотое руно изъ морского песку на азіатскомъ побережьѣ по слѣдамъ американскихъ китолововъ и торговыхъ авантюристовъ, которые исходили эти дикіе берега вдоль и поперекъ съ бутылкой рома въ одной рукѣ и винчестеромъ въ другой.

Какъ бы то ни было, волна, всколыхнувшая американскій дальній западъ, докатилась до русскаго Владивостока и увлекла съ собой на сѣверъ цѣлую толпу авантюристовъ на поиски драгоцѣннаго металла. Самымъ предпріимчивымъ оказался полковникъ В. изъ С.-Петербурга, основавшій большую русско-американскую акціонерную компанію, которая успѣла заарендовать у казны весь берегъ отъ мыса Дежнева до Кулючинской губы на 1,500 верстъ протяженія. Она отправила большую партію золотоискателей подъ начальствомъ извѣстнаго путешественника по сѣверу Сибири, инженера Богдановича, отплывшую изъ С.-Франциско къ русскимъ берегамъ черезъ мысъ Номъ на пароходѣ «Самоа». Изъ Владивостока въ помощь ей былъ отправленъ пароходъ «Ламутъ» съ пятью казаками и двѣнадцатью рабочими. О Богдановичѣ говорили, что во время своихъ предыдущихъ путешествій онъ нашелъ по всему охотскому побережью богатѣйшіе признаки золота, и никто не сомнѣвался, что на этотъ разъ онъ окажется еще удачливѣе.

Однако владивостокскій купецъ Бринеръ, одинъ изъ русскихъ иностранцевъ, типа одинаково обычнаго отъ Чернаго моря до Японскаго, оказался не менѣе предпріимчивъ, чѣмъ петербургскій полковникъ. Въ компаніи съ американскими предпринимателями онъ снарядилъ не одну, а цѣлыхъ три экспедиціи въ Охотское и Берингово моря подъ начальствомъ американскаго инженера Шоклея и еще другого искателя приключеній Вандерлипа, который до того успѣлъ перезимовать въ Гижигѣ и утверждалъ, что онъ отыскалъ тамъ золото еще богаче, чѣмъ у Богдановича. Съ мистеромъ Шоклеемъ мы ѣхали изъ С.-Франциско во Владивостокъ на одномъ пароходѣ и успѣли довольно близко познакомиться за время этого переѣзда. Онъ оказался человѣкомъ очень бывалымъ и по-своему образованнымъ, и, очевидно, имѣлъ независимое состояніе, такъ какъ не стѣснялся въ издержкахъ. Всю дорогу онъ усердно, но совершенно безуспѣшно, занимался изученіемъ русскаго языка, хотя относительно своего дальнѣйшаго маршрута объяснилъ, что ѣдетъ въ Шанхай, а оттуда, быть можетъ, заѣдетъ во Владивостокъ. Въ Нагасаки онъ признался, что ѣдетъ во Владивостокъ прямо, а во Владивостокѣ, я узналъ, что онъ имѣетъ руководить экспедиціей Бринера, отправляемой въ Гижигу на пароходѣ «Прогрессъ». Мнѣ пришлось уѣхать на нѣсколько дней въ Хабаровскъ, и по возвращеніи я узналъ, что «Прогрессъ» отправился прежде Гижиги къ Берингову проливу, для того, чтобы опередить, если возможно, Богдановича. Я пожалѣлъ, что мнѣ не удалось попасть на одинъ изъ кораблей съ этими русско-американскими аргонавтами, но дѣлать было нечего. Г. Бринеръ объяснилъ мнѣ на русскомъ языкѣ собственнаго изобрѣтенія, что на пароходѣ «люди были тѣсны яйцы и нигдѣ не былъ никакой мѣстъ».

Вѣрно было то, что «Прогрессъ» очень торопился отплытіемъ. Съ нами на пароходѣ «Байкалъ» ѣхалъ будущій управляющій гижигинскими пріисками Бринера и К°, опоздавшій всего на нѣсколько часовъ къ отплытію «Прогресса» и очень злившійся на то, что его срочныя телеграммы остались безъ дѣйствія. Это былъ старый таежный волкъ, выписанный изъ глубины витимскихъ лѣсовъ съ женой карымско-бурятскаго типа, которая до этого никуда не ѣздила дальше Читы и съ наивнымъ удивленіемъ дикарки разсматривала непривычное общество русскихъ моряковъ и иностранцевъ.

Былъ тутъ еще какой-то чиновникъ, бросившій службу, чтобы ѣхать за золотомъ въ горы Камчатки. Онъ имѣлъ съ собой трехъ рабочихъ и нѣкоторый опытъ, ибо десять лѣтъ тому назадъ просадилъ въ неудачныхъ розыскахъ около Владивостока нѣсколько тысячъ рублей, накопленныхъ самой настойчивой бережливостью, послѣ чего съ величайшимъ трудомъ снова выкарабкался на поверхность. Теперь, очевидно, онъ ѣхалъ за тѣмъ же самымъ въ Камчатку и находился въ особомъ героическомъ состояніи духа. Онъ напоминалъ летучую рыбу, которая внезапно вспрыгнула надъ омутомъ канцелярской пучины и, пользуясь мгновеніемъ, разсматриваетъ звѣзды на вечернемъ небѣ прежде неизбѣжнаго шлепка внизъ. Еще какой-то старичекъ-чухонецъ ѣхалъ уже совсѣмъ безъ денегъ и безъ рабочихъ, разсчитывая повидимому, что золото можно подбирать просто въ ручьяхъ около Петропавловска. Его постояннымъ спутникомъ былъ отставной фельдшеръ, пробиравшійся на Анадыръ и настолько беззаботный насчетъ географіи, что мечталъ по дорогѣ заглянуть въ Портъ-Артуръ. Зато на случай неудачи въ золотоискательствѣ въ его лукѣ имѣлась другая тетива: онъ набралъ на нѣсколько сотъ рублей разныхъ товаровъ, расчитывая распродать ихъ въ попутныхъ портахъ. Къ сожалѣнію, подборъ товаровъ болѣе соотвѣтствовалъ Портъ-Артуру, чѣмъ сѣвернымъ морямъ, и состоялъ преимущественно изъ духовъ, готоваго платья, часовыхъ цѣпочекъ и тому подобной дряни, и можно было опасаться, что послѣдніе гроши легкомысленнаго фельдшера пропали даромъ.

Камчатскій торговецъ мѣхами возвращался изъ поѣздки въ «Россію», — изъ поѣздки, о которой онъ мечталъ всю жизнь и которая длилась около двухъ лѣтъ, хотя въ Россіи собственно онъ пробылъ только два мѣсяца, и въ Петербургѣ успѣлъ осмотрѣть только Дворцовый мостъ, который, по его словамъ, очень похожъ на мостъ черезъ рѣчку Гнилую Еловку въ селеніи Мильковскомъ на Камчаткѣ. Онъ везъ съ собой двухъ очень молодыхъ учителей, только что окончившихъ семинарію и направлявшихся въ то же самое Мильковское селеніе. Всю дорогу они съ утра до вечера пили чай, дули на блюдечки и молчали.

Однако, украшеніемъ нашего общества были не золотоискатели и не учителя, а группа спортсмэновъ изъ Лондона, имѣвшая во главѣ князя и княгиню съ такой длинной и извѣстной фамиліей, что какъ-то даже неловко выписывать ее полностью на этихъ строкахъ. Князь и княгиня были еще совсѣмъ молодые люди. Князю могло быть лѣтъ 28, княгинѣ не болѣе 23. Оба они, какъ водится, получили заграничное воспитаніе и предпочитали тратить свои русскіе доходы въ Англіи. Но на этотъ разъ имъ пришла въ голову оригинальная идея: воспользовавшись Сибирской желѣзной дорогой, — затмить всѣхъ англійскихъ спортсменовъ и отправиться на охотничьи каникулы въ глубину Камчатки. Переплывъ Ламаншъ, они зыѣхали изъ Кале съ курьерскимъ поѣздомъ и въ 28 дней достигли Владивостока, за три часа до отхода парохода на сѣверъ. Это было очень прилично и напоминало Америку или, если хотите, героевъ Жюля Верна. Конечно, на Шилкѣ и на Амурѣ князьямъ былъ предоставленъ казенный пароходъ, а на твердой землѣ впереди скакалъ штандартъ, — спеціально русскія удобства, о которыхъ Жюль Вернъ не имѣлъ никакого понятія. Но, какъ бы то ни было, князья очутились на нашемъ «Байкалѣ» со всей своей челядью и огромнымъ багажомъ, провести который на курьерскомъ поѣздѣ поперекъ Стараго свѣта обошлось около 2,000 рублей. Княгиня, впрочемъ, была очень простая и по своему милая молодая дама, бодро переносившая дорожныя неудобства, неизбѣжныя даже для князей. Ея единственный недостатокъ состоялъ въ томъ, что она такъ плохо говорила по-русски. Признаюсь, я принялъ ее даже за иностранку и очень изумился, когда прочиталъ на ея карточкѣ послѣ имени мужа другое имя еще длиннѣе и общеизвѣстнѣе съ двумя овами на концахъ.

Князь говорилъ по-русски еще хуже. Въ своемъ пальто-сакѣ, съ завитками на лбу и тусклыми, постоянно вытаращенными глазами, онъ напоминалъ молодого лондонскаго приказчика съ торійскими взглядами, который не знаетъ, куда дѣвать свой воскресный досугъ. Ему, очевидно, всегда было скучно, и даже перспектива въ ближайшемъ будущемъ лазить по камчатскимъ сопкамъ не могла разсѣять выраженія тупой хандры на его наморщенномъ лбу.

Истинной душой экспедиціи, впрочемъ, былъ не князь, а извѣстный англійскій путешественникъ Смалльгленъ изъ Смалльгленъ-Корта, получившій большую золотую медаль отъ Лондонскаго географическаго общества за то, что на одинъ дневной переходъ онъ не достигъ Ляссы въ Тибетѣ. Это былъ очень высокій и худой джентльменъ пожилого вида, съ лысымъ лбомъ и меланхолическимъ взоромъ англійской старой дѣвы, мечтающей о помощникѣ пастора въ качествѣ послѣдняго супружескаго рессурса. Онъ былъ очень молчаливъ и застѣнчивъ и большую часть своего времени занимался производствомъ газированной воды, изъ патентованныхъ стальныхъ бобовъ новѣйшаго изобрѣтенія. Мы усложняли его работу, подкладывая ему въ коробку пустые бобы вмѣсто полныхъ, но онъ не обращалъ на это никакого вниманія и цѣлыми часами накачивалъ свой ручной насосикъ съ упрямствомъ чижа, таскающаго воду въ ведерочкѣ. Въ свободное время мистеръ Смалльгленъ занимался раскладываніемъ пасьянсовъ, и когда онъ надѣвалъ свои круглые очки, его отложной воротничекъ пріобрѣталъ женственный видъ, и носовой платокъ, небрежно брошенный на столъ, казался недовязаннымъ чулкомъ, ожидающимъ очереди. Я немало изумился, когда узналъ, что этотъ меланхолическій кроткій англичанинъ былъ извѣстный спортсменъ и стрѣлокъ, поставившій своей жизненной цѣлью избіеніе дикихъ барановъ по всему земному шару, — съ возможнымъ разнообразіемъ породъ. Именно для этой цѣли онъ ѣздилъ въ Тибетъ и на Алтай, и въ Южную Африку, и еще Богъ знаетъ куда. Мистеръ Смалльгленъ объяснилъ мнѣ со своимъ меланхолическимъ видомъ, что его идеалъ убить дикаго барана съ хвостомъ.

— Отчего домашніе бараны — съ хвостомъ, а дикіе безъ хвоста? — грустно повторялъ онъ. — Я исходилъ весь свѣтъ и нигдѣ не могъ найти какую-нибудь дикую породу, у которой хвостъ былъ бы длиннѣе, чѣмъ вотъ! — и онъ отмѣрилъ на своемъ ногтѣ полдюйма.

Князь и княгиня были привлечены мистеромъ Смалльгленомъ въ ту же баранью орбиту и вращались въ ней уже три года. Это была третья общая поѣздка, и она была, какъ и прежнія, посвящена тому же интересному предмету, т. е. баранамъ. О камчатскихъ медвѣдяхъ, смирныхъ, какъ коровы, и бродящихъ стадами по всему полуострову, великосвѣтскіе спортсмены не хотѣли и слушать. Князь снисходилъ даже до того, что признавался, что боится медвѣдей.

— У нихъ зубы!.. — говорилъ онъ отрывистыми фразами, подражавшими языку его знаменитаго англійскаго друга, — и еще… какъ это называется по-русски, claws?.. ахъ да! когти!.. Бр! гадость! Не надо!..

Я полушутя разсказалъ спортсменамъ объ особой породѣ полярнаго барана, видѣнной мною въ Верхоянскихъ горахъ, и къ моему новому удивленію, молчаливый англичанинъ вдругъ преобразился. На щекахъ его проступилъ румянецъ, а въ глазахъ блеснуло нѣчто, похожее на живой интересъ.

— Ао! — пустилъ онъ долгой горловой нотой. — Новая порода!..

Княгиня объяснила мнѣ, что въ горахъ Тибета уже прыгаетъ особая порода горныхъ барановъ, окрещенная англійскими зоологами Smallgleni, хотя нѣмцы предпочитаютъ называть ее по имени прусскаго офицера Бейнштока или Штейнбока, который посѣтилъ Тибетъ цѣлый годъ спустя послѣ Смалльглена.

— Oxis Smallgleni seconda!.. — внезапно сказалъ князь, почтительно посмотрѣвъ на своего ученаго друга. Онъ, очевидно, уже вплеталъ мысленно новый лавровый листокъ въ его ученый вѣнокъ, и я почти не сомнѣваюсь, что черезъ годъ или черезъ два штандартъ будетъ скакать по пустынному верхоянскому хребту, сгоняя якутскихъ лошадей на подмогу предпріимчивымъ путешественникамъ.

Остальное общество спортсменовъ состояло изъ княжескаго лакея, который занималъ особую каюту и сидѣлъ за общимъ столомъ, хотя и на нижнемъ концѣ, возлѣ пары учителей и молодого фотографа, который долженъ былъ увѣковѣчить подвиги спортсменовъ при помощи трехъ аппаратовъ и 2,000 пластинокъ.

Я буду писать книгу! — сообщилъ мнѣ князь. — Безъ фотографій не хорошо, incovenient, isn't it?

Я, конечно, не могъ не согласиться.

— Грязно работать самъ! — продолжалъ князь. — Лучше онъ! Онъ очень искусно!..

— Придется оговорить! — замѣтилъ я осторожно.

— Зачѣмъ? — живо возразилъ князь, и даже завитки на его лбу пришли въ движеніе. — Это мое! Я его купилъ!.. — И онъ показывалъ пальцемъ на бѣднаго маленькаго фотографа, который неловко ерзалъ на своемъ сидѣньѣ, видя, что о немъ идетъ рѣчь, и не зная въ чемъ дѣло.

Княгиня тоже не была чужда литературнымъ интересамъ.

— Какъ фамилія вашего малаго русскаго поэта? — спросила она меня, видя, что я читаю томъ малорусскихъ стиховъ. — Самаго большого изъ малыхъ русскихъ? Какъ-то на о, — я забыла. Ты не помнишь ли, Андре? — обратилась она къ мужу.

— На о? — переспросилъ онъ, подумавъ, — Соллогубъ?..

— Ахъ нѣтъ! — съ досадою сказала княгиня. — Это на губъ. Какъ-то: Савченко, Федченко… Совсѣмъ простонародная фамилія.

Я подсказалъ фамилію Шевченки, но князь продолжалъ стоять на своемъ.

— Я знаю Соллогубовъ, — возразилъ онъ, — и это хорошая семья. Они всѣ что-нибудь пишутъ, а молодой Соллогубъ, дѣйствительно, дѣлаетъ стихи.

Багажемъ спортсменовъ завѣдывалъ какой-то англизированный грузинъ изъ черноморскихъ матросовъ, получавшій, по словамъ м-ра Смалльглена, 150 рублей въ мѣсяцъ, но очень похожій на француза великой арміи, на обратномъ пути изъ Москвы. Его не пустили въ каютъ-компанію, и онъ все ходилъ по палубѣ и пожимался отъ холода. Даже его горбатый грузинскій носъ весь посинѣлъ отъ холоднаго охотскаго тумана. Онъ былъ самый литературный изъ всего общества, ибо изъ кармана его короткой куртки, похожей на женскую кацавейку, постоянно торчала книжка англійскаго журнала, засаленная и нечитанная до дыръ.

Пароходъ, на которомъ мы ѣхали, принадлежалъ морскому пароходству Манчжурской желѣзной дороги, и надо-таки отдать ему справедливость, былъ чрезвычайно скверный, совсѣмъ не приспособленный для полярнаго плаванія. Манчжурская желѣзная дорога, стремясь сосредоточить въ своихъ рукахъ побольше предпріятій, взяла на себя пароходное сообщеніе съ сѣверными портами Тихаго океана, принадлежавшее прежде Обществу Добровольнаго флота.

Какъ водится, набрали многочисленную администрацію съ жирными окладами, наняли помѣщеніе, повѣсили вывѣски, напечатали бланки и рекламы, но не позаботились пріобрѣсти сколько-нибудь порядочныхъ пароходовъ. Первый пароходъ Манчжурской дороги разбился, не дойдя еще до Владивостока, второй былъ окончательно забракованъ за негодностью котловъ, и вмѣсто обѣщанныхъ четырехъ рейсовъ Манчжурка въ теченіе всего мая мѣсяца не могла начать ни одного, такъ что вся Камчатка сидѣла безъ почты и даже безъ муки и чаю. Наконецъ, подвернулся пароходъ «Байкалъ» товарищества Шевелева и К°, и Манчжурка тотчасъ же зафрахтовала его и послала на сѣверъ. Это была довольно комическая исторія. Пароходъ не имѣлъ даже парового катера для разгрузки товаровъ и имѣлъ такъ мало шлюпокъ, что въ случаѣ крушенія не зналъ бы, куда усадить команду и пассажировъ. Команда, впрочемъ, узнавъ о предстоящей прогулкѣ, чуть не сдѣлала бунта. Китайская прислуга разбѣжалась, пришлось нанимать новую, и даже самъ капитанъ всю дорогу ворчалъ и божился, что второй разъ лучше выйдетъ въ отставку, но ни за что не пойдетъ на сѣверъ.

Первый же день нашего плаванія достался намъ, что называется, клиномъ. Начался сильный вѣтеръ, скоро перешедшій въ бурю. Всѣ пассажиры легли пластомъ. Изъ каютъ знатныхъ путешественниковъ неслись самые малодушные стоны. Прыткіе спортсмены ограничивались до сихъ поръ сушей и совсѣмъ не знали моря. Китайскіе лакеи, размахивая своими волосяными хвостиками, бѣгали взадъ и впередъ съ плевальницами и тряпками, но съ непривычки ихъ тоже укачивало. Къ вечеру не осталось ни одного на ногахъ, и вся каютъ-компанія, за исключеніемъ двухъ-трехъ человѣкъ, превратилась въ сплошной госпиталь морской болѣзни.

Въ трюмѣ было еще хуже. Здѣсь расположилась группа камчатскихъ казаковъ, слѣдовавшихъ для усиленія анадырской команды. Имъ предстояло переправиться въ бухту Провидѣнія вмѣстѣ съ исправникомъ и провести тамъ лѣто для устраненія американскихъ золотыхъ хищниковъ съ территоріи полковника В. и компаніи. Ихъ было четверо, но они взяли съ собою женъ и дѣтей, и ѣздовыхъ собакъ, такъ что все общество состояло больше чѣмъ изъ полусотни. Городовые казаки полярной Сибири очень напоминаютъ городскія инвалидныя команды. Я только подивился, какъ всѣ эти бабы и грудные, ребята будутъ отгонять американскихъ «смѣлыхъ молодцовъ». Въ ожиданіи будущихъ подвиговъ камчатское воинство лежало вповалку на нарахъ и безпомощно перекатывалось съ боку на бокъ при каждомъ новомъ толчкѣ волны.

Въ другомъ трюмѣ уже прямо на полу лежало стадо корейскихъ кули, или, какъ говорятъ во Владивостокѣ, каулей, нанятыхъ пароходомъ для разгрузки клади въ портахъ. Когда кауль ходитъ по Владивостоку безъ работы, онъ ѣстъ очень мало, и, разумѣется, вѣчно голоденъ. Поэтому русскіе подрядчики, нанимающіе каулей, ввели обычай закармливать ихъ въ первые дни до-отвалу. Дважды или трижды объѣвшись солонины, кауль получаетъ отвращеніе къ ѣдѣ, и дальнѣйшее его пропитаніе стоитъ очень дешево. Если не закормить кауля въ первые дни, онъ потомъ съѣстъ впятеро больше. Теперь каули находились еще въ періодѣ обжорства; можно себѣ представить, какіе результаты давало дѣйствіе морской болѣзни на эти отягощенные желудки.

На палубѣ, кромѣ казачьихъ собакъ, былъ еще цѣлый звѣринецъ: два теленка, двѣ очень паршивыхъ овцы, четыре пары поросятъ, утки, гуси, куры. Китаецъ, приставленный смотрѣть за всѣмъ этимъ скотомъ, утверждалъ, что кромѣ поросятъ, каждая живность страдаетъ отъ морской болѣзни. Дѣйствительно, когда я поднялся на палубу во время самаго разгара бури, поросята только хрюкали и совали носы поглубже въ мѣсиво.

Дня черезъ два погода, наконецъ, улучшилась, но плаваніе замедлилось туманами, такъ что только на девятый день мы вошли въ Авачинскую губу на Камчаткѣ. У входа въ Авачинскую губу стоятъ Три Брата, три острыхъ камня, вытянувшіеся въ рядъ у острой стрѣлки утеса, замыкающей входъ. Мнѣ разсказывалъ старый камчадалъ, что когда-то это дѣйствительно были три удалыхъ витязя, которые пали въ послѣдней схваткѣ съ русскими во время возстанія 1730 г. Но богъ Кутха, тоскуя о камчатской волѣ, превратилъ ихъ въ камни и поставилъ сторожить входъ въ лучшую гавань всего полуострова.

Въ Петропавловскѣ мы нашли цѣлую эскадру. Огромный американскій пароходъ «Альбатросъ», отправленный «рыбной комиссіей» Соединенныхъ Штатовъ осматривать рыболовныя станціи на Аляскѣ, разводилъ пары въ Тарьинской бухтѣ, собираясь къ отходу. «Альбатросъ» представлялъ изъ себя плавучій музей, снабженный всѣми новѣйшими усовершенствованіями для научныхъ работъ.

Русская паровая шкуна «Сторожъ», отправлявшая ту же обязанность въ камчатскихъ водахъ, рядомъ съ нимъ казалась просто дешевой игрушкой. Зато она со всѣмъ своимъ содержаніемъ стоила всего шесть тысячъ рублей въ годъ. Командовалъ шкуной шведъ Геекъ, типичный морской волкъ, уже 40 лѣтъ странствующій между портами и морями Тихаго океана. Геекъ, между прочимъ, былъ однимъ изъ піонеровъ Дальняго Востока, и хунхузы во время нападенія вырѣзали его семью. Онъ выпросилъ себѣ команду въ 25 человѣкъ и отправился въ лѣса искать виноватыхъ. Мѣра у него была такая: кто побѣжалъ въ сторону отъ команды, тотъ и хунхузъ. Расправа была короткая, — и въ уссурійской тайгѣ оставался еще одинъ лишній трупъ.

Третій пароходъ былъ японскій съ именемъ, выведеннымъ по борту непонятными квадратными іероглифами, и со страннымъ флагомъ въ видѣ краснаго кружка, вшитаго въ бѣлый платокъ, какъ будто побывавшій въ рукахъ неловкаго фокусника.

Четвертый пароходъ былъ «Ламутъ», уже упоминавшійся выше и вышедшій изъ Владивостока на двадцать дней раньше «Байкала» на соединеніе съ экспедиціей Богдановича. По дорогѣ, не доходя до бухты барона Корфа, ему встрѣтились льды, и онъ поспѣшилъ вернуться обратно на югъ. Переждавъ съ недѣлю въ Корсаковскомъ портѣ на Сахалинѣ, «Ламутъ» опять отправился на сѣверъ, но по дорогѣ зашелъ въ Петропавловскъ, гдѣ мы его и догнали. Не успѣли мы бросить якорь, какъ паровой катеръ уже подъѣзжалъ къ намъ. Капитанъ «Ламута», маленькій сѣдой херувимчикъ съ румянымъ лицомъ и безпечными манерами, торопливо сѣменя ножками, взбѣжалъ на палубу.

— Рекомендуюсь, подневольный Нансенъ! — началъ онъ, — Нансенъ, по приказанію начальства!.. Хотятъ насильно заставить, чтобъ я на вѣнокъ заработалъ… Да если я не хочу, такъ что!..

Послѣдовалъ обычный обмѣнъ привѣтствій.

— Что же дѣлать? — продолжалъ капитанъ. — Велятъ, такъ буду хоть акушеромъ! — А у меня для команды даже теплаго платья нѣтъ!.. Да еще торопятъ: скорѣй, скорѣй!.. Ну, хорошо, скорѣй!.. Пошелъ я на сѣверъ, а на сѣверѣ льды. Я тонкій, стальной… Сейчасъ давай Богъ ноги назадъ!..

Собственно говоря, почтенный капитанъ былъ вовсе не тонкій, а, напротивъ, такой кругленькій, что даже смотрѣть было пріятно; но опредѣленіе это относилось уже не къ нему самому, а къ пароходу.

Капитана представили княгинѣ, и онъ посмотрѣлъ на ея личико и растаялъ. Дѣйствительно, княгиня въ простомъ костюмѣ изъ сѣраго сукна, съ сумкой черезъ плечо и альпійской палкой въ рукахъ была очень мила. Палка относилась къ будущимъ восхожденіямъ на камчатскія сопки, но въ настоящемъ она придавала княгинѣ воинственный и вмѣстѣ живописный видъ.

Немедленно начался разговоръ о пикникахъ и увеселительныхъ экскурсіяхъ, для которыхъ живописные берега Авачинской губы въ высшей степени пригодны. Но знатные путешественники ничего не хотѣли слушать.

— Мы прежде поставимъ свой лагерь! — твердила княгиня, размахивая палкой.

Не далѣе, какъ черезъ два часа, на самомъ концѣ песчаной стрѣлки, загораживающей входъ въ такъ называемую бухту Ковшъ, воздвиглись цѣлыхъ пять палатокъ, которыя во всякомъ случаѣ, несмотря на свои полотняныя стѣнки, были гораздо внушительнѣе петропавловскихъ избушекъ, поднимавшихся на противоположномъ берегу. Люди хлопотали у походной кухни надъ консервами и напитками, а княгиня съ самодовольной улыбкой показывала намъ свой большой полотняный домъ, раздѣленный занавѣсками на три комнаты, гдѣ было разставлено столько мебели, сколько нельзя найти ни въ одной петропавловской избѣ. Я замѣтилъ изъ-за угла полотняной перегородки, отгораживавшей спальню, даже туалетный столикъ съ зеркаломъ совсѣмъ не кочевого вида. Всѣ эти палатки со столами и зеркалами вмѣстѣ должны были слѣдовать къ камчатскимъ сопкамъ на спинахъ маленькихъ туземныхъ лошадей, которыхъ теперь нужно было собирать со всей округи для именитыхъ гостей. Князь предъявилъ открытое предписаніе о всевозможномъ содѣйствіи со стороны мѣстнаго начальства и потребовалъ къ утру тридцать лошадей. Исправнику пришлось истратить много усилій, чтобы объяснить ему, что лошади могутъ быть готовы только черезъ недѣлю.

— Почему не завтра? — продолжалъ удивляться князь. — Мнѣ надо спѣшатъ! Разъ, два, готово!.. Вотъ я ѣздилъ въ Скоттскихъ горахъ, — хорошо! Я имѣлъ лошадей, сколько надо. Только сказалъ, сейчасъ привели!..

— Такъ то Скотскія горы! — простодушно возразилъ исправникъ, не подозрѣвая, что князь подъ скоттами подразумѣваетъ шотландцевъ.

Пикники начались со слѣдующаго утра и продолжались все время до отплытія парохода… Мы обѣдали и на «Ламутѣ», и на «Байкалѣ», и просто на чистомъ воздухѣ. Кромѣ обѣда капитанъ «Ламута» угощалъ насъ фонографомъ, съ которымъ онъ возился ночью и днемъ, предпочитая его настоящей оперѣ. Онъ привезъ его на поляну, гдѣ происходилъ нашъ третій пикникъ, рискуя, что драгоцѣнный инструментъ схватитъ простуду на открытомъ воздухѣ.

— Послушайте эту арію Фигнера! — приставалъ онъ къ княгинѣ.

Изъ рупора несся невообразимый визгъ, болѣе похожій на голосъ поросенка на палубѣ «Байкала», чѣмъ на Фигнера.

— Не правда ли, какъ похоже? — спрашивалъ съ восторгомъ капитанъ. — Прелестный инструментъ!..

Съ противоположнаго берега узкой бухты доносились, однако, гораздо болѣе разнообразные крики и визги.

Здѣсь собрались на сходъ всѣ петропавловскіе обыватели, обязанные натуральной повинностью дѣлать раскладку подводъ, необходимыхъ для князя. Споры были довольно бурные, ибо въ бухтѣ, шелъ промыселъ и уѣзжать не хотѣлось никому, и раза два или три члены схода переходили отъ словъ къ дѣлу, употребляя вмѣсто оружія, по исконному камчатскому обычаю, сырую рыбу, сложенную въ кучу на берегу. Дѣйствительно, длинная и грузная кета прекрасно подходила для рукопашной битвы, и звонкіе удары рыбныхъ плюхъ раздавались какъ изъ-подъ валька, къ великой потѣхѣ японскихъ рабочихъ, сбѣжавшихся отовсюду полюбоваться на даровое зрѣлище.

Японцевъ въ Петропавловскѣ въ лѣтній сезонъ набирается довольно много — около полутора тысячъ. Все это рыбные рабочіе, которые ловятъ, пластаютъ, солятъ и сушатъ разную рыбу, во множествѣ собирающуюся у береговъ Камчатки. Рыбные промыслы стали развиваться на Камчаткѣ совсѣмъ недавно. Въ нынѣшнемъ году возникло уже третье товарищество на японскія деньги съ японскими шкунами и пароходами. Обороты, конечно, невелики, но все-таки ежегодно добывается нѣсколько сотъ тысячъ рыбъ. Туземные рыбаки, промышляющіе рыбу у берега небольшими сѣтками, саженей въ 15 или 20, начали, однако, серьезно коситься на этихъ непрошенныхъ пришельцевъ.

— Надо было бы это запретить! — поговариваютъ они. — Этакъ они у насъ всего медвѣдя оголодятъ! И мяса-то не поѣсть будетъ…

Дѣйствительно, медвѣди бродятъ по всей Камчаткѣ стадами и составляютъ нѣчто въ родѣ полуприрученнаго домашняго скота. Жители убиваютъ ихъ сотнями, и о несчастныхъ случаяхъ совсѣмъ не слышно. Во время нашей стоянки вернулась, напр., артель въ шесть человѣкъ, добывшая около 60 медвѣдей. На пай пришлось по 10 тушъ, и удачливые охотники устроили на берегу настоящую мясную торговлю. Если принять во вниманіе, что коровье мясо стоитъ въ Петропавловскѣ 10 рублей за пудъ, то оригинальныя опасенія петропавловскихъ медвѣжатниковъ окажутся, пожалуй, небезосновательными.

Для того, чтобы защитить камчатскихъ медвѣдей отъ оголоданія, областное правленіе выпустило въ прошломъ году циркуляръ, запрещающій производить рыбные промыслы иначе какъ русскими рабочими. Если принять во вниманіе, что даже во Владивостокѣ ни одинъ кирпичъ не кладется и ни одна доска не тешется помимо китайскихъ и японскихъ рукъ, то это запрещеніе, конечно, покажется шуткой. Положимъ, въ нынѣшнемъ году новая административная утопія осталась мертвой буквой, но третьему рыболовному товариществу долго не давали разрѣшенія на производство промысловъ изъ-за его японскихъ рабочихъ. Съ отчаянія администраторъ товарищества, Зубковъ, молодой архангельскій поморъ, случайно попавшій на эту отдаленную окраину, принялся нанимать русскихъ рабочихъ во Владивостокѣ. Ему удалось найти троихъ. Я видѣлъ ихъ потомъ въ Усть-Камчаткѣ. Это были типичные представители «шпанки», ушедшіе въ рыболовы, потому что дѣваться некуда. Они пили горькую, пропили всѣ вещи съ себя, ходили въ отрепьѣ и знать не хотѣли хозяина и его невода.

— Это чтобъ мы стали въ воду лазить! — говорили они во всеуслышаніе. — Да Боже сохрани. Мы въ надсмотрщики шли или тамъ по письменной части (двое, между прочимъ, были совсѣмъ безграмотны). То и думали, когда рядились!..

Кончилось дѣло тѣмъ, что Зубковъ, успѣвшій тѣмъ временемъ получить годичное разрѣшеніе на наемъ японскихъ рабочихъ, махнулъ рукой на этихъ импровизированныхъ рыболововъ и возвратилъ имъ контракты. Но они и тутъ уперлись.

— Мы рядились на всю зиму! — объявили они. — Коли привезъ на Камчатку, такъ и держи, да и жалованье плати, да и назадъ вывези!..

Такъ они и остались у него на промыслѣ, какъ безполезный придатокъ, произведенный внезапнымъ стремленіемъ администраціи русифицировать рыбные промыслы на Камчаткѣ.

Послѣ пикниковъ наступило время разъѣзжаться. Знатные путешественники вмѣсто лошадей получили три лодки съ гребцами и отправились по берегу бухты искать прохода въ Камчатскія горы къ своимъ баранамъ. Поѣздка, впрочемъ, началась неудачно. Въ бухтѣ поднялся свѣжій вѣтеръ, и князь, продолжавшій питать спасительное отвращеніе къ морю, разсудилъ за лучшее воротиться назадъ. Послѣ этого имъ предложилъ свои, услуги «Сторожъ», но съ этимъ вышло еще хуже. Крошечная паровая машина «Сторожа» внезапно испортилась, и путешественникамъ пришлось проболтаться трое сутокъ въ морѣ, прежде чѣмъ они могли вернуться назадъ въ Петропавловскъ.

Что было съ ними дальше, и нашелъ ли мистеръ Смалльгенъ барана съ длиннымъ хвостомъ, я не умѣю сказать, ибо мы съ «Байкаломъ» уѣхали-таки себѣ по своему пути, на сѣверъ. Думаю, впрочемъ, что книга, которую секретарь князя напишетъ по его возвращеніи въ Лондонъ, будетъ имѣть успѣхъ, и онъ явится піонеромъ будущаго движенія англійскихъ спортсменовъ въ Камчатку.

По дорогѣ мы просидѣли десять дней въ Усть-Камчаткѣ, гдѣ, за неимѣніемъ парового катера, при выгрузкѣ перемочили весь казенный и частный грузъ, и, наконецъ, четвертаго іюля пришли на Анадыръ. На другой день нежданно-негаданно явился и «Прогрессъ» съ сѣвера. Сообщеніе о золотѣ и американскихъ хищникахъ оказалось исполинской уткой. Новые искатели золотого тельца взяли около 200 пробъ песку на берегахъ Берингова моря, но нигдѣ не нашли ни зерна золота. Богдановичъ, по ихъ разсказамъ, не былъ счастливѣе, хотя упорно продолжалъ копаться въ землѣ.

На Чукотскомъ полуостровѣ свирѣпствовала корь, которая въ минувшую зиму успѣла прокатиться по всему сѣверо-тихоокеанскому побережью и въ нѣкоторыхъ мѣстахъ, напр., въ Гижигѣ, унесла около четверти всего населенія. Теперь она достигла эскимосскихъ и чукотскихъ поселковъ у мыса Дежнева. По словамъ золотоискателей, эпидемія была въ полномъ разгарѣ. На маленькомъ островѣ Ратманова осталось, напр. всего трое живыхъ, которые поселились на пескѣ у самой воды. По острову валялись трупы, и голодныя собаки растаскивали въ разныя стороны человѣческія руки и ноги.

Вдобавокъ господа «прогрессисты» перепугались и даже передрались между собой. Русскіе и американскіе члены экспедиціи, объяснявшіеся до сихъ поръ при помощи вологодскаго мѣщанина, нахватавшаго неизвѣстно откуда англійскихъ словъ, въ концѣ концовъ поколотили переводчика и принялись объясняться между собой при помощи стульевъ, столовъ и даже зажженныхъ лампъ съ керосиномъ. Когда я пріѣхалъ на Прогрессъ война все еще продолжалась. Враждующія стороны составили по сепаратному протоколу и хотѣли ссадить другъ друга на анадырскіе берега. Къ сожалѣнію, изгнавъ переводчика, они никакъ не могли даже объяснить взаимно своихъ угрозъ. Мистеръ Шоклей обрадовался моему присутствію и предложилъ мнѣ быть посредникомъ, но я отклонилъ отъ себя эту нѣсколько опасную честь.

Тогда онъ пригласилъ одного изъ русскихъ матросовъ, который тоже нѣсколько говорилъ по-англійски. Обѣ стороны немедленно принялись сыпать обвиненіями, но матросъ робѣлъ и не рѣшался переводить самыхъ безцеремонныхъ комплиментовъ. Оппоненты злились, и дѣло опять готово было дойти до стульевъ, такъ что въ концѣ концовъ я все-таки вмѣшался и, осторожно лавируя среди взаимныхъ обвиненій, успѣлъ кое-какъ возстановить на пароходѣ миръ.

Мистеръ Шоклей сильно упалъ духомъ.

— Богъ съ нимъ, съ золотомъ, — меланхолически говорилъ онъ. — Мнѣ лишь бы добраться до предѣловъ цивилизаціи и смыть съ себя эту грязь!.. — и онъ трагически показывалъ мнѣ свои руки, которыя, дѣйствительно, покрылись довольно грязными мозолями во время неудачныхъ золотоискательныхъ опытовъ.

«Прогрессъ» въ ту же ночь ушелъ на югъ, а я съѣхалъ на берегъ, поставилъ свою палатку и принялся возиться съ чукчами, которые ежедневно съѣзжались съ окрестныхъ стойбищъ.

Черезъ недѣлю, однако, къ нашему удивленію, на горизонтѣ опять появилось судно. Это было уже третье судно за двѣ недѣли, чего до того времени не было слыхано на устьѣ Анадыра. «Просто большой шлемъ на судахъ» — какъ справедливо выразился почтеннѣйшій начальникъ округа, управлявшійся на берегу съ казеннымъ грузомъ.

Новое судно была шкуна «Вѣра» съ аргонавтами еще болѣе страннаго калибра, чѣмъ «прогрессисты». Это была компанія мелкихъ чиновниковъ и отставныхъ офицеровъ изъ Хабаровска, которые, собравъ кое-какіе гроши, снарядили экспедицію искать золотое руно на сѣверѣ, не имѣя даже опредѣленнаго понятія о томъ, гдѣ лежитъ Анадыръ или мысъ Дежнева. Я вспомнилъ чиновника-золотоискателя на «Байкалѣ». Очевидно, въ канцеляріяхъ Амурской области хранится много геройскаго духа и страсти къ приключеніямъ. Главою экспедиціи былъ канцеляристъ Шмотинъ, человѣкъ чахоточнаго вида, съ безпокойными глазами и нервными руками, постоянно теребившими жидкую бороду. Во время переѣзда изъ Владивостока до Петропавловска онъ чуть не умеръ отъ морской болѣзни и до сихъ поръ никакъ не могъ оправиться. Шкуна была снаряжена въ четыре дня и не успѣла захватить даже лоцій и морскихъ инструментовъ. Аргонавты, со своей стороны, не пріобрѣли самыхъ необходимыхъ припасовъ и запаслись, кажется, только ружьями и патронами для борьбы съ предполагаемыми американскими хищниками.

Однако, прибывъ на Чукотскій полуостровъ, они не успѣли даже поговорить съ туземцами. Когда нагруженная шлюпка готова была отчалить отъ шкуны на берегу, всемогущій и бдительный Богдановичъ явился внезапно на поле дѣйствія и прочелъ грамоту, предоставлявшую ему, во имя полковника В., исключительное право на всю землю не только отъ Кулючинской губы до мыса Дежнева, но и отъ Дежнева на югъ до анадырскаго устья. Я смотрѣлъ потомъ на картѣ очертанія этой концессіи. Они очень похожи на огромный широко-разинутый ротъ и занимаютъ уже не полторы тысячи верстъ, а цѣлыхъ три.

Показавъ грамоту, Богдановичъ объявилъ, что всякій нарушитель ея будетъ разсматриваемъ какъ хищникъ и подвергнется наказанію по всей строгости законовъ. Отважные канцеляристы волей-неволей стушевались, такъ и не сразившись съ предполагаемыми хищниками.

— Хоть бы онъ намъ копнуть далъ! — жаловался Шмютинъ. — Мы тамъ такую красивую рѣчку видѣли, просто малина, не рѣчка… Всю ночь не спали, шлюпку снаряжали, а онъ и къ берегу намъ причалить не далъ.

Меня поразила величественная, чисто россійская идея петербургскаго полковника — создать монополію и водворить всю строгость законовъ въ полярной пустынѣ, безлюдной и никому рѣшительно неизвѣстной, величиной во всю Германскую имперію. Это затмевало даже Сесиля Родса и его алмазныя и золотыя копи въ Южной Африкѣ. На противоположномъ американскомъ берегу о монополіи не было и рѣчи, и благодаря иниціативѣ вольныхъ старателей, возникъ уже цѣлый городъ.

Аргонавты со шкуны однако не унывали. «Въ сущности не все ли равно, гдѣ копать, лишь бы копать!» — разсудили они совершенно правильно и рѣшили спуститься къ югу такъ далеко, чтобъ выйти наконецъ на волю изъ разинутой пасти петербургскаго полковника. Берега Анадыра въ среднемъ теченіи уже не входили въ запретныя межи, и золотоискатели, при помощи начальника округа нанявъ проводниковъ-чукочъ, немедленно отправились вверхъ по рѣкѣ отыскивать золотоносные горы и ручьи.

Шмотинъ былъ полонъ несокрушимой вѣры. «Мнѣ старуха на картахъ выгадала, что я найду большое! — признался онъ подъ конецъ. — Чувствую, что правда, — найду!..»

Русская вѣра оказывалась несокрушимѣе американскаго прогресса.

Шкуна «Вѣра» осталась въ анадырскомъ лиманѣ дожидаться возвращенія аргонавтовъ. Начальникъ округа отправилъ вверхъ баржу съ казеннымъ грузомъ и собирался плыть ей вслѣдъ.

Приближалось время, когда я долженъ былъ остаться на устьѣ одинъ со своими палатками, фотографическими и фонографическими приборами, гипсомъ для съемки масокъ, а главное — цѣлой лавкой мелкихъ и крупныхъ товаровъ, назначенныхъ для обмѣна на этнографическія свѣдѣнія у чукочъ, которые, по обычаю всѣхъ дѣтей природы, требуютъ плату за каждую новую сказку или даже за каждую фразу съ оборотомъ рѣчи, рѣдко употребляемымъ и поэтому еще неизвѣстнымъ.

Анадырь, 1900.

На сѣверѣ дальнемъ

Это было на мысѣ Чаплина, въ томъ отдаленномъ углу сѣверо-восточной Сибири, который хотя и считается русской территоріей, но до сихъ поръ почти такъ же свободенъ отъ русскаго вліянія, какъ Папуа или Целебесъ. Здѣсь на морскомъ берегу отъ бухты Святого Креста до Кулючинской губы стоитъ сотня поселковъ, большихъ и малыхъ, населенныхъ чукчами и азіатскими эскимосами; по широкимъ моховымъ тундрамъ отъ ледовитаго до тихоокеанскаго берега разбросаны двѣ сотни оленьихъ стойбищъ, и большая часть всѣхъ этихъ людей никогда не видѣла русскаго лица. Прибрежный край находится зато въ постоянныхъ сношеніяхъ съ американскими китоловами; рядомъ съ кожаными шатрами стоятъ деревянные дома, привезенные изъ С.-Франциско и служащіе для склада товаровъ; во все лѣто идетъ непрерывная торговля съ кораблями, и на берегъ сгружаются ружья и порохъ, мука и табакъ, черная патока и бурый американскій ромъ, горькій, какъ полынь, и ядовитый, какъ бѣлена. Прежде американцы въ обмѣнъ за свои товары брали у жителей китовый усъ. Теперь, когда киты оскудѣли, они собираютъ преимущественно оленьи шкуры: и обувь изъ тюленьей кожи, которая тысячами сбывается въ новыхъ золотыхъ городкахъ на Аляскѣ. Обувь очень непрочная и пропускаетъ воду, какъ рѣшето, но рудокопы, пріѣзжающіе изъ С.-Франциско въ обыкновенныхъ башмакахъ, рады и такой, и охотно платятъ по пяти рублей за пару.

Центромъ этой торговли является эскимосскій поселокъ Уныинъ, лежащій на песчаной косѣ, вытянувшейся отъ послѣднихъ выступовъ прибрежнаго горнаго кряжа прямо поперекъ океана. Большая часть мужчинъ здѣсь болѣе или менѣе говоритъ по-англійски; всѣ они вооружены магазинными ружьями и, при плохомъ уловѣ тюленей, кормятъ своихъ ребятишекъ лепешками изъ американской крупчатки; на берегу, вмѣсто старинныхъ кожаныхъ лодокъ, лежатъ американскіе китоловные вельботы; почти при каждомъ вельботѣ компасъ, безъ котораго трудно ѣздить въ этомъ туманномъ морѣ. Жители, искони живущіе морскимъ промысломъ, хорошіе моряки, и многіе изъ нихъ ходили матросами на американскихъ судахъ, бывали въ золотомъ городѣ у мыса Нома и даже въ С.-Франциско.

Нѣкоторые молодые люди разбираютъ цифры, а одинъ даже научился самоучкою читать и писать, или вѣрнѣе копировать печатныя англійскія буквы, составляя изъ нихъ слова съ истинно-варварскимъ правописаніемъ.

Американскіе товары уходятъ отсюда далеко внутрь страны и достигаютъ даже русскихъ поселковъ на Колымѣ и Охотскомъ морѣ.

Я пріѣхалъ сюда цѣлымъ поѣздомъ на шести собачьихъ нартахъ, — не умѣю сказать, въ какое время года, хотя по календарю значилось пятнадцатое мая. Море было открыто, и китоловные корабли сновали взадъ и впередъ, а на сушѣ стояла твердая санная дорога, по которой со всѣхъ сторонъ пріѣзжали собачники для торга. Лодки изъ воды вытаскивались на затвердѣлую ледяную кору, которая не таетъ до августа, а въ началѣ сентября начинаетъ утолщаться.

Жилось намъ въ Уныинѣ привольно.

Самый богатый торговецъ Куваръ уступилъ намъ свой мучной складъ, большую избу въ три комнаты, съ широкими окнами и зеленой тесовой крышей. Правда, полъ и стѣны лоснились отъ грязи, но простѣнки были заставлены дешевыми зеркалами, а въ сѣняхъ стояла чугунная плита со множествомъ отдѣленій и духовыхъ шкафчиковъ, но безъ трубы и топлива. Между подоконниковъ была свалена всякая всячина: лампы, склянки съ лѣкарствами, механическія куклы, даже пудра съ пуховкой, машинка для стрижки волосъ, утюгъ съ грѣлкой, хотя никто здѣсь не носилъ бѣлья.

Отношенія наши съ жителями составляли одну непрерывную идиллію. Американцы успѣли имъ пріѣсться, а рѣдкіе гости съ юга, пріѣхавшіе сушей, возбуждали не только любопытство, но и участіе.

— Мы знаемъ, что вы наши братья! — трогательно говорили они. — Сами американцы говорятъ, что на этой сторонѣ моря вся земля русская… Наши и ваши боги смѣшиваются на небесахъ…

Молодые люди прямо приставали съ упреками:

— Зачѣмъ вы бросили насъ? Американцы на своей сторонѣ школы построили, врачей посадили. Вы бы хоть намъ учителя послали… Вонъ, ребятишки на томъ берегу какую угодно книгу прочтутъ, съ бумаги похищаютъ чужой напѣвъ, владѣлецъ котораго тамъ… далеко… Намъ завидно, мы тоже хотимъ учиться!..

Спутникъ мой, завѣдывавшій походной аптекой, не имѣлъ отбоя отъ женщинъ и дѣтей, просившихъ лѣкарства; а двое или трое изъ моихъ новыхъ друзей стали приставать, чтобъ я училъ ихъ русскому языку и грамотѣ. Когда я уклонялся, они сердились.

— Зачѣмъ вы одни хотите знать по-русски? — говорили они. — Жадные!.. Когда вы пересмѣиваетесь между собою по-своему, мы чувствуемъ, какъ будто нашъ умъ сталъ бѣднѣе отъ зависти…

Весенній уловъ тюлей былъ плохъ. Если бы не мука и не китовый жиръ, который американскіе китоловы привозили жителямъ съ промысла, многіе должны были бы голодать. Несмотря на это, ни мы, ни наши многочисленныя собаки не испытывали недостатка въ пищѣ.

Каждую ночь у нашего дома, подъ вѣчнымъ ненастьемъ, стояла добровольная стража, имѣвшая цѣлью охранять наши стекла отъ назойливаго любопытства ребятишекъ, а двери отъ возможнаго посѣщенія пьяныхъ. Положимъ, въ дни прихода новыхъ китоловныхъ судовъ, когда добрая половина жителей напивалась свѣжимъ ромомъ, стража обыкновенно не являлась, занятая торговыми или другими хлопотами, но и тогда пьяные чуть не за версту обходили наши двери, стыдясь показаться на глаза, ибо въ Уныинѣ было извѣстно, что русское начальство не одобряетъ ни торговли спиртомъ, ни пьянства въ этихъ водахъ. Дни проходили незамѣтно въ записяхъ и собираніи этнографическихъ коллекцій. Довѣрчивые и дружественные жители подчинялись каждому требованію. Измѣренія и фотографіи, гипсовыя маски и записи на фонографѣ, все получалось безъ всякихъ затрудненій… У Кувара, впрочемъ, были два собственныхъ фонографа, — и дочери его очень успѣшно записывали чукотскія и эскимосскія пѣсни. Третій фонографъ онъ принесъ въ прошломъ году въ жертву на могилѣ своего младшаго сына.

Молодыя дѣвушки, гордыя своимъ искусствомъ, не могли равнодушно видѣть мой фонографъ.

— Отдай намъ цилиндры! — говорили онѣ. — Все равно мы запишемъ лучше тебя.

Погода не измѣнялась, термометръ все не хотѣлъ подняться выше двухъ или трехъ градусовъ, туманъ почти не разсѣивался, а надъ туманомъ стоялъ вѣчный день или, лучше сказать, свѣтлыя, подернутыя легкой дымкой сумерки, навѣвавшія на душу странное и смутное настроеніе, какъ туманныя пѣсни Оссіана.

Жители почти не спали, молодые люди и ребятишки цѣлыми ночами играли въ мячъ, но при первомъ благопріятномъ поворотѣ вѣтра тотчасъ же спускали на воду шлюпки и отправлялись на охоту. Съ обѣихъ сторонъ узкаго мыса было море, и вѣтеръ подгонялъ то слѣва, то справа бѣлые осколки ледяныхъ полей, на которыхъ любитъ отдыхать морской звѣрь. Но въ этомъ году ледяныя поля рано издробились, и тюлени были скудны, а моржъ, который отыскиваетъ для своего тяжелаго тѣла солидную опору, прошелъ къ сѣверу, не приближаясь къ Чаплину. Къ началу іюня промыселъ почти прекратился, наступилъ мертвый сезонъ, когда питаться приходится почти исключительно или запасами, или привозомъ. Уныинскіе жители, существующіе на половину торговлей, пользуются такими промежутками, чтобъ совершать далекія торговыя поѣздки въ своихъ вельботахъ и байдарахъ. Раньше эти поѣздки простирались до мыса Барыкова въ Азіи и Мекензіевой рѣки въ Америкѣ, но теперь значительная часть торговли ведется черезъ посредство американскихъ кораблей. На этотъ разъ китоловы сообщили, что на островѣ св. Лаврентія, лежащемъ противъ Уныина въ открытомъ морѣ, жители убили трехъ китовъ и имѣли хорошій весенній промыселъ моржа. Тотчасъ же шесть лодокъ стали собираться черезъ проливъ.

Островъ св. Лаврентія лежитъ ближе къ азіатскому берегу, но былъ уступленъ Американскимъ Соединеннымъ Штатамъ вмѣстѣ съ Аляской по договору 1861 года. Проливъ, отдѣляющій его отъ суши, широкъ и неспокоенъ и вдобавокъ имѣетъ сильное теченіе, лѣтомъ съ сѣвера на югъ, а зимою съ юга на сѣверъ. Всю зиму льды движутся взадъ и впередъ мимо острова какъ съ западной, такъ и съ восточной стороны. Часть пролива, прилегающая къ острову, часто совершенно загромождена льдами, даже въ началѣ лѣта; вдобавокъ единственный поселокъ расположенъ на сѣверо-западной оконечности острова, и въ постоянномъ туманѣ при сильномъ теченіи легко совсѣмъ проѣхать мимо.

Тѣмъ не менѣе жители мыса Чаплина, привыкшіе странствовать всю свою жизнь по морю, вполнѣ непринужденно совершаютъ это путешествіе въ небольшихъ лодкахъ и даже въ утлыхъ кожаныхъ байдарахъ.

Мы выѣхали изъ Уныина въ шести лодкахъ, двѣ изъ которыхъ принадлежали островитянамъ съ Лаврентія. Они пріѣзжали на азіатскій континентъ на китоловномъ пароходѣ для торговли и теперь присоединились къ уныинцамъ, чтобы вернуться домой. Островитяне съ Лаврентія вообще не такъ бойки, какъ сосѣдніе азіатскіе эскимосы, и неохотно переѣзжаютъ проливъ одной или двумя лодками. Иногда, они не являются на континентъ по году и по два.

Мы выѣхали по обыкновенію въ туманъ, который скоро такъ сгустился, что съ одной лодки нельзя было видѣть другую. Въ каждой лодкѣ было пять-шесть человѣкъ, составляющихъ семейную артель, какая обыкновенно всегда ѣздитъ вмѣстѣ подъ предводительствомъ собственника лодки, который сидитъ на рулѣ.

Почти во всѣхъ лодкахъ вмѣстѣ съ мужчинами были и женщины; грузъ состоялъ изъ готовой мѣховой одежды и оленьихъ шкуръ, которыя на островѣ Лаврентія цѣнятся весьма дорого, ибо, за неимѣніемъ ихъ, жителямъ приходилось одѣваться въ парки, сшитыя изъ птичьихъ шкурокъ, очень непрочныя и скоро промокающія.

Переѣздъ совершался больше сутокъ. Море было довольно бурно, и посреди пролива всѣхъ женщинъ укачало. Сильный вѣтеръ дулъ намъ навстрѣчу, волны неоднократно хлестали черезъ носъ. Наконецъ, мы пристали къ широкой ледяной заберегѣ, еще облегавшей островъ. Наносный лѣсъ попадается на островѣ Лаврентія чаще, чѣмъ на противоположномъ материкѣ; скоро нѣсколько молодыхъ людей, перебравшись на берегъ, принесли небольшую охапку хвороста, на которой при нѣкоторой бережливости можно было вскипятить чайникъ. Напившись чаю, мы отправились на веслахъ вдоль берега и къ утру слѣдующаго дня, наконецъ, были въ Чибукакѣ. Это былъ поселокъ юртъ въ тридцать, стоявшій на довольно обрывистомъ берегу, столь же уныломъ, какъ и мысъ Чаплинъ. Море съ сердитымъ шумомъ колотило о берегъ, но прямо у поселка начинались птичьи утесы, гдѣ миріады топорковъ, уриловъ и ипатокъ затемняли воздухъ и заглушали шумъ прибоя крикомъ и шелестомъ своихъ крыльевъ.

Островъ св. Лаврентія заселенъ тѣмъ же племенемъ, что и противоположный азіатскій берегъ, и въ широкомъ смыслѣ составляетъ колонію съ мыса Чаплина. Еще и теперь семьи послабѣе и полѣнивѣе время отъ времени переселяются на островъ, ибо тамъ легче добывать пищу. Если бы не этотъ притокъ, островъ совсѣмъ бы обезлюдѣлъ, ибо, несмотря на относительное обиліе моржатины и китовины, жители острова вымираютъ.

Голодъ 1879 года особенно жестоко поразилъ именно это бездѣятельное населеніе. Изъ шести поселковъ остался только одинъ, да и тотъ уменьшился на половину.

Среди эскимосскихъ юртъ стоялъ деревянный домъ американской миссіи. На одной сторонѣ его была прибита бѣлая доска, на которой черными буквами было написано: Campbell — имя перваго миссіонера на островѣ, который погибъ въ кораблекрушеніи съ женою и пятью дѣтьми, возвращаясь изъ поѣздки въ С.-Франциско.

Было еще очень рано, и американцы спали.

— Насъ и здѣшнихъ они къ себѣ не пускаютъ! — сказали мнѣ мои спутники. — Если хочешь, самъ ихъ буди!..

Я постучался въ окно, и черезъ нѣсколько минутъ худощавая фигура въ ситцевомъ халатѣ, выглянувъ изъ форточки, освѣдомилась о моемъ имени и открыла мнѣ дверь. Казакъ, сопровождавшій меня, тоже былъ впущенъ, но туземцы, попробовавшіе проникнуть вслѣдъ за нами, дѣйствительно, встрѣтили суровый отпоръ.

Домъ, былъ сравнительно великъ и имѣлъ шесть или семь довольно большихъ комнатъ, но былъ устроенъ со всей безпомощностью, которую проявляютъ жители теплыхъ широтъ, когда имъ приходится строить и отогрѣвать жилище на далекомъ сѣверѣ. Стѣны были слишкомъ тонки, а окна слишкомъ велики; желѣзныя печи, скоро терявшія тепло, были мало пригодны для борьбы съ холодомъ зимнихъ ночей. Даже въ это лѣтнее время въ комнатахъ было холодно и сыро. Мебели было мало, почти такъ же мало, какъ и въ моемъ импровизированномъ домѣ на азіатскомъ берегу. Изъ полуоткрытой спальни виднѣлась безпорядочная постель, лежавшая прямо на полу.

Человѣкъ въ ситцевомъ халатѣ поспѣшно привелъ въ порядокъ свой туалетъ и принялся растапливать печку. Это былъ совсѣмъ молодой человѣкъ съ узкими плечами, рыжеватой бородкой и странными, глубоко запавшими, суровыми и вмѣстѣ дикими глазами. На его худощавой фигурѣ лежала печать физической безпомощности, и даже растапливаніе печи плохо спорилось въ его рукахъ. Его, впрочемъ, скоро замѣнилъ приземистый старичекъ въ довольно грязной одеждѣ съ выцвѣтшими глазами и грязно-сѣрой, недѣли двѣ небритой бородой.

Молодой человѣкъ съ рыжей бородкой былъ Лерриго, докторъ медицины и теологіи, миссіонеръ и школьный учитель на островѣ Лаврентія, а маленькій старичекъ былъ его помощникъ и, если хотите, слуга, норвежецъ изъ Вардо, долго жившій въ Архангельскѣ и говорившій по-русски лучше, чѣмъ по-англійски. Американское правительство въ послѣднія два десятилѣтія усиленно старается разводить стада ручныхъ оленей на Аляскѣ и прилежащихъ островахъ. Для этой цѣли покупаютъ оленей на чукотскомъ берегу и въ Лапландіи, а въ пастухи привозятъ сѣверныхъ норвежцевъ и норвежскихъ лопарей.

Оскальдъ Крагъ изъ Вардо именно такимъ образомъ попалъ на берегъ Аляски, но въ оленьи пастухи онъ не годился ужъ слишкомъ очевидно. Ему было больше шестидесяти лѣтъ отроду, и его пальцы, искривленные отъ постоянной работы, не могли даже сжиматься, какъ слѣдуетъ. Растопивъ печку и поставивъ на столѣ чайникъ съ чаемъ, онъ усѣлся на ящикъ, свѣсивъ руки по сторонамъ. Лицо его было тупо и устало. Онъ напомнилъ мнѣ старую дворовую собаку, спущенную съ цѣпи и отдыхавшую у забора.

Къ чаю явился третій обитатель дома, очень высокій и худощавый американецъ съ головой, напоминавшей Робинзона Крузо, какъ его рисуютъ на дѣтскихъ картинкахъ, т. е. съ русой бородой до пояса и длинными русыми волосами, падавшими по плечамъ. Однако, глаза его смотрѣли напряженно и вмѣстѣ испуганно. Правая ступня его была забинтована и кое-какъ обута въ странную обувь, сшитую изъ куска шкуры, лѣвая рука висѣла на перевязи; онъ передвигался при помощи костыля, ручка котораго зачѣмъ-то была привязана подъ мышкой правой руки, такъ что каждый разъ, садясь на стулъ, онъ долженъ былъ искать удобную позу не только для своей больной ноги, но и для деревяннаго придатка, замѣщавшаго ее. Одежда его состояла изъ старой шерстяной фуфайки, слишкомъ короткой для этихъ длинныхъ рукъ, и ветхихъ штановъ съ заплатами изъ мучного мѣшка. На одной заплатѣ даже ясно выступали синія буквы клейма: лучшая порт-ланд…

Это былъ Ральфъ Игнъ, золотоискатель съ Юкона, потерпѣвшій крушеніе у береговъ св. Лаврентія; обыкновенно его называли капитаномъ Игномъ — по американской привычкѣ давать всѣмъ и каждому какой-нибудь титулъ.

Сѣверная часть св. Лаврентія, вытянувшая нѣсколько скалистыхъ мысовъ навстрѣчу наплывающимъ льдамъ, дѣйствуетъ какъ ловушка, устроенная природой для кораблей, проходящихъ мимо. Почти каждый годъ здѣсь происходятъ кораблекрушенія. Особенно участились они съ тѣхъ поръ, какъ всесвѣтный потокъ искателей золота хлынулъ къ берегамъ Аляски, гдѣ единственный путь сообщенія есть море, обильное бурями и плавучими льдами. Трудно составить себѣ понятіе о настроеніи толпы авантюристовъ въ такихъ мѣстахъ, какъ Клондайкъ или мысъ Номъ.

Береговое золото капризно, — оно попадается то тутъ, то тамъ, съ большими промежутками.

— Ну, вотъ, люди живутъ на-чеку! — разсказывалъ мнѣ Игнъ. — Какъ только дойдетъ слухъ, что тамъ-то нашли розсыпь, пятьдесятъ, сто человѣкъ поднимаются, надѣваютъ, какая есть, одежду, складываютъ на салазки мотыгу, рѣшето, немножко провизіи, спальный мѣшокъ, впрягаются въ лямку и маршъ!.. Три-четыре дня пути, ночуютъ на снѣгу. Одеженка плохая, кто дойдетъ, кто и замерзнетъ… А придешь туда, тамъ и золота, пожалуй, нѣтъ.

Морскія поѣздки совершаются столь же опрометчиво. Командиръ русскаго военнаго судна разсказывалъ мнѣ, что въ прошломъ году они встрѣтили въ открытомъ морѣ крошечную барку, которая пустилась подъ парусами на мысъ Номъ изъ Аделаиды въ Австраліи. Экипажъ состоялъ изъ трехъ импровизированныхъ моряковъ, писцовъ какого-то австралійскаго банка; провизіи на суднѣ было очень мало, а денегъ всего пятьдесятъ центовъ, и всѣ ихъ расчеты основывались на продажѣ барки на мысѣ Номъ.

Исторія капитана Игна представляетъ не менѣе поразительный примѣръ. Онъ былъ однимъ изъ первыхъ пришельцевъ въ Клондайкъ и, проживъ тамъ два или три года, успѣлъ скопить три тысячи долларовъ, не столько на золотѣ, сколько на харчевомъ промыслѣ, такъ какъ онъ по профессіи былъ поваромъ. Когда пришла вѣсть о Номскомъ золотѣ, онъ, недолго думая, рѣшился снарядить самостоятельную экспедицію. Для этой цѣли въ гавани св. Михаила близъ устьевъ Юкона онъ купилъ крошечную шкуну и нагрузилъ ее строевымъ лѣсомъ и провизіей, которые назначались для устройства дешеваго ресторана, также и другими товарами на потребу рудокопамъ.

Съ нимъ вошли въ долю еще двое такихъ же искателей счастья, одинъ изъ которыхъ ходилъ когда-то матросомъ на пароходѣ и потому былъ избранъ въ капитаны. Игнъ досталъ нѣсколько картъ и инструментовъ, хотя никто не умѣлъ воспользоваться ими, какъ слѣдуетъ. Конечно, плаваніе предполагалось совершить вдоль берега, но черезъ два дня послѣ отплытія жестокій штормъ унесъ маленькую шкуну далеко на сѣверо-западъ, въ средину плавающихъ льдовъ, гдѣ она скоро и была затерта. Вмѣстѣ съ ледяными полями несчастная шкунка носилась до средины января безъ особаго ущерба для экипажа. Провизіи было много, въ крошечной каютѣ стояла печка. Вода, правда, истощилась, но они собирали и таяли снѣгъ, обильно падавшій на палубу.

Въ половинѣ января они увидѣли въ тридцати миляхъ отъ шкуны невысокія горы. Импровизированный капитанъ сдѣлалъ обычное наблюденіе и вычислилъ, что они находятся у одного изъ алеутскихъ острововъ, хотя на дѣлѣ это былъ сѣверо-восточный выступъ острова св. Лаврентія. На предполагаемомъ алеутскомъ островѣ есть американскіе поселки. Льды сперлись и образовали широкій мостъ до берега. Два «матроса» рѣшили попытать счастья и добраться до твердой земли пѣшкомъ. Капитанъ, однако, отказался и объявилъ, что безумно покидать судно, наполненное такой прекрасной провизіей, для опаснаго путешествія по льду; онъ объявилъ, даже, что капитанъ вообще не имѣетъ права покинуть судно, пока оно цѣло. Двое другихъ направились къ берегу. Они были настолько увѣрены въ томъ, что на берегу ихъ ожидаютъ американскіе поселки, что не захотѣли обременять себя провизіей. Одинъ сунулъ въ карманъ коробку съ австралійскимъ мясомъ, а другой — коробку съ калифорнійскими грушами на дессертъ. Однако, когда они были на половинѣ дороги, льды, стоявшіе неподвижно больше двухъ сутокъ, внезапно начали волноваться: одинъ изъ путниковъ испугался и вернулся назадъ; но Игнъ продолжалъ прыгать со льдины на льдину, потерялъ ружье и ножъ, но добрался-таки до берега. Одежда на немъ промокла, и ему хотѣлось ѣсть. Къ счастью, на сѣверномъ берегу острова много наносныхъ дровъ; у Игна были спички, но не было ножа; чтобъ развести огонь, онъ выбралъ нѣсколько сухихъ сучковъ и раздробилъ ихъ по волоконцамъ при помощи двухъ гладкихъ камней, съ огромной потерей времени и труда.

Обсушившись и обогрѣвшись, и закусивъ грушами, которыя оказались именно въ его карманѣ, Игнъ отправился вдоль по берегу.

Утомившись, онъ развелъ костеръ и сѣлъ отдыхать. Съ утра онъ опять отправился въ путь и къ вечеру увидѣлъ на мысѣ небольшой туземный поселокъ, ужасно обрадовался и бросился бѣгомъ. Но ни одной живой души не было видно. Жилища, въ родѣ большихъ землянокъ, еще стояли. Онъ проползъ въ одно по длинному и узкому коридору. На полу были разбросаны котлы, ружья, утварь, у порога лежали нѣсколько человѣческихъ скелетовъ. Это былъ одинъ изъ поселковъ, вымершихъ съ голоду. Здѣсь ему, однако, удалось поймать мышь, которую онъ сварилъ въ половинѣ пороховой банки, подобранной у одной двери.

Съ этого времени воспоминанія Игна становятся неясными. Днемъ онъ все шелъ впередъ, ночью зажигалъ костеръ и ложился отдыхать. Было очень холодно, онъ инстинктивно жался къ огню и прожегъ свою одежду, такъ что голое тѣло выглядывало изъ дыръ. Онъ нашелъ еще поселокъ, но и тотъ былъ наполненъ скелетами; тутъ онъ поймалъ еще мышь и съѣлъ ее. Потомъ по дорогѣ было еще два поселка, но онъ боялся заходить туда, чтобы въ третій разъ не наткнуться на кости. Наконецъ, онъ почувствовалъ, что дальше не можетъ идти. На берегу лежалъ остовъ другого судна, тоже золотоискательскаго, потерпѣвшаго здѣсь крушеніе въ минувшее лѣто.

Игнъ забрался въ полуразрушенный трюмъ и улегся ожидать смерти: однако, черезъ три дня туземцы, отправившіеся за промысломъ тюленей, перехватили его слѣдъ и черезъ нѣсколько часовъ нашли его и увезли въ Чибукакъ.

Пальцы на его ногахъ и рукахъ были отморожены. Докторъ Лерриго удачно отнялъ нѣсколько суставовъ, и теперь раны близились къ заживленію. Труднѣе было Игну оправиться отъ нервнаго потрясенія, слѣды котораго были замѣтны и теперь. Онъ, напримѣръ, почти совершенно оглохъ, но если замѣчалъ, что къ нему обращаются, вздрагивалъ и дѣлалъ движеніе, какъ бы собираясь бѣжать. Цѣлыми днями онъ молчалъ, а потомъ неожиданно впадалъ въ припадки болтливости, ссорился съ Лерриго и даже плакалъ. Послѣ кораблекрушенія изъ зажиточнаго человѣка онъ сталъ нищимъ и вдобавокъ калѣкой. Даже штаны, надѣтые на немъ, были даны докторомъ Лерриго. Это сильно угнетало его. Онъ все собирался просить правительство, чтобы его оставили при школѣ острова на годъ или на два.

Я думалъ прожить на островѣ Лаврентія день или два, а прожилъ недѣлю, такъ какъ тотчасъ же по моемъ пріѣздѣ начался сильный вѣтеръ. Цѣлые дни я проводилъ съ туземцами. Они устроили въ мою честь борьбу, бѣгъ и торговый танецъ; главный шаманъ, съ молчаливаго позволенія доктора Лерриго, далъ мнѣ большое представленіе. Пробовалъ я проводить своихъ новыхъ пріятелей въ миссію, но мнѣ приходилось разговаривать съ ними въ нетопленной школѣ, ибо Крагъ упорно отказывался пускать ихъ въ жилыя комнаты.

Ѣлъ я и спалъ съ американцами. Пища у нихъ была довольно скудная, консервы приходили къ концу; но капитанъ Игнъ половину своего досуга посвящалъ приготовленію разныхъ замысловатыхъ блюдъ, и къ каждому обѣду разставлялъ по столу своей единственной рукой полтора десятка тарелочекъ съ различными соусами, пирожками и желе.

Тѣмъ не менѣе вставали мы изъ-за стола голодными. Докторъ Лерриго, впрочемъ, не обращалъ на это вниманія. Передъ каждой трапезой онъ опускалъ голову, закатывалъ глаза и тихимъ проникновеннымъ голосомъ произносилъ обычную благодарственную формулу. Но ѣлъ онъ мало и, кажется, даже умерщвлялъ свою плоть воздержаніемъ.

Насчетъ сна было еще хуже. Во всемъ домѣ была только одна кровать, которую докторъ Лерриго уступилъ капитану Игну, какъ больному. Мнѣ пришлось раздѣлить ее, ибо никакихъ лишнихъ постельныхъ принадлежностей тоже не имѣлось. Капитанъ Игнъ спалъ чрезвычайно безпокойно, вздрагивалъ, просыпался, и мнѣ каждый разъ спросонья казалось, что я разбередилъ его больную ногу.

Значительную часть своего времени я проводилъ также съ докторомъ Лерриго. Онъ прожилъ на островѣ безвыѣздно два года и теперь ожидалъ почтоваго парохода, чтобы ѣхать въ Штаты. Восемь мѣсяцевъ онъ провелъ совершенно одинъ, да и теперь старый норвежецъ и глуховатый, полуразстроенный умомъ Игнъ не могли, конечно, назваться обществомъ. Съ туземцами докторъ Лерриго сходился мало. По-англійски они не говорили, а по-эскимосски докторъ не успѣлъ выучиться, какъ слѣдуетъ, да и какое могло быть общеніе съ туземцами! Неудивительно, что докторъ Лерриго совсѣмъ истосковался до послѣдней степени, и мой внезапный пріѣздъ совсѣмъ вывелъ его изъ равновѣсія. Непреодолимая потребность общенія сводила насъ вмѣстѣ, несмотря на то, что мы стояли на разныхъ полюсахъ мышленія и даже объясняться могли не безъ труда, ибо мой англійскій языкъ не очень годился для философско-теологическихъ споровъ, а докторъ Лерриго, кромѣ того, увлекаясь, переходилъ на отвлеченный, хотя и поэтическій языкъ американскихъ и англійскихъ духовныхъ «свѣтилъ».

Было трогательно и вмѣстѣ немного забавно наблюдать, какъ эта сдержанная, замкнутая въ себѣ англо-саксонская натура, изнуренная внутреннимъ бездѣльемъ и одиночествомъ, искала открыться первому случайному встрѣчному, прося только немного пониманія и каплю сочувствія. Докторъ Лерриго даже сталъ ревновать меня къ туземцамъ.

— На что они вамъ? — сказалъ онъ какъ-то мнѣ. — Они такіе же, какъ и на азіатскомъ берегу, ничего новаго не найдете!

Самъ онъ, однако, тоже дѣлалъ попытки изучать туземную жизнь, нельзя сказать, чтобы весьма удачныя, хотя нѣкоторыя изъ нихъ свидѣтельствовали о большихъ природныхъ способностяхъ.

Докторъ, впрочемъ, помогалъ мнѣ, какъ могъ. Мы даже ходили вмѣстѣ съ нимъ собирать черепа, которые сотнями валялись на ближайшей горѣ, гдѣ эскимосы покидали своихъ мертвыхъ.

Дѣлалось это по ночамъ, тайно отъ туземцевъ, ибо, съ ихъ точки зрѣнія, это было, конечно, оскверненіемъ могилъ. Я и казакъ нагружались черепами, привязывая ихъ вокругъ пояса на шнуркахъ, подъ всеобъемлющимъ покровомъ верхней кухлянки, широкой, какъ Черное море. Докторъ самъ не касался мертвыхъ костей, но шелъ впереди и указывалъ дорогу. Впрочемъ, это нѣсколько рискованное занятіе скоро было прекращено, благодаря упрямству одной головы, которая вздумала сорваться съ пояса у моего казака на самомъ порогѣ миссіи, передъ глазами цѣлой толпы туземцевъ.

На другой день мои спутники съ мыса Чаплина прислали ко мнѣ цѣлую депутацію.

— Конечно, это земля чужая, — говорили они, — и намъ нѣтъ дѣла, но мы ходимъ по морю и боимся… Если трогаютъ покойниковъ, бываетъ туманъ… Вотъ посмотри!.. — и они указали мнѣ на густой туманъ, который застилалъ море и берегъ непроницаемой молочной пеленой.

— Вѣдь вы тоже ходите съ нами! — говорили они съ нѣкоторымъ изумленіемъ. — Развѣ вамъ не страшно?..

Я подумалъ о черепахъ, которые еще предстояло собирать у мыса Чаплина, и рѣшилъ оставить мертвецовъ св. Лаврентія въ покоѣ.

Докторъ Лерриго разсказалъ мнѣ свою біографію. Онъ родился въ Шотландіи, но былъ привезенъ въ Америку маленькимъ мальчикомъ. Отецъ его былъ пасторомъ небольшого городка Новой Англіи, и подъ его вліяніемъ мальчикъ рано сталъ мечтать о миссіонерской дѣятельности. Однако, окончивъ семинарію и теологическій факультетъ, онъ поступилъ въ медицинскую школу, чтобы имѣть какую-нибудь профессію. Послѣ того онъ былъ два года ординаторомъ въ госпиталѣ и уже затѣмъ принялъ посвященіе. Миссіонерская конгрегація, посвятившая его, принадлежала пресвитеріанцамъ, а молодой докторъ богословія, какъ и вся его семья, былъ методистомъ, при томъ же съ особенными еретическими взглядами на начало и конецъ мірозданія. Между строгими кальвинистами-пресвитеріанцами и благодушно мечтательными методистами цѣлая теоретическая бездна, но на практикѣ пестрыя американскія секты часто проявляютъ любопытную способность симбіоза, слѣдуя правилу: «уступай, чтобы тебѣ уступали».

Сдѣлавшись миссіонеромъ, докторъ Лерриго, по предложенію директора конгрегаціи, избралъ самый заброшенный уголокъ миссіонерской нивы, «чтобы испытать свою молодую волю», по его собственному выраженію. Правительство предложило ему, кстати, учительскую должность. Несмотря на довольно большое жалованье, получавшееся отъ такого совмѣстительства, матеріальныя дѣла доктора Лерриго были плохи. Всю ѣду приходилось выписывать изъ С.-Франциско, а комиссіонныя конторы надували и присчитывали съ чисто-американскимъ торговымъ безстыдствомъ, такъ что даже у китолововъ можно было покупать дешевле.

Докторъ Лерриго былъ не чуждъ и торговли съ туземцами. Онъ скупалъ китовый усъ, моржовый зубъ, обувь и даже наивно-художественныя издѣлія изъ кости и шкуръ, которыя всегда можно перепродать въ Америкѣ, какъ Curio коллекціонерамъ. Прожить двѣ зимы въ такомъ мѣстѣ, какъ Чибукакъ, не торгуя съ туземцами, совершенно невозможно, развѣ если имѣешь возможность давать имъ муку, порохъ, ткани и другія тому подобныя вещи даромъ. Несмотря на эту торговлю и нѣсколько ящиковъ, набитыхъ мѣстнымъ добромъ и предназначенныхъ для вывоза, докторъ Лерриго былъ безсребренникомъ и человѣкомъ не отъ міра сего. Цѣлую треть своего содержанія онъ жертвовалъ на успѣхи протестантскихъ миссій въ Китаѣ, другую треть посылалъ матери въ Новый Бедфордъ. Неудивительно, что за два года заключенія на сѣверномъ Чертовомъ островѣ онъ успѣлъ вмѣсто капитала пріобрѣсти только 2,000 долларовъ долгу.

Странное впечатлѣніе произвелъ на меня докторъ Лерриго. Несмотря на то, что мы стояли на совершенно различныхъ точкахъ зрѣнія, въ немъ чуялось нѣчто родственное. Это былъ интеллигентъ, рыцарь или, если угодно, фантастъ духа, типъ извѣстный и любезный для русскаго сердца, и даже его неприспособленность къ практической жизни еще больше подчеркивала сходство.

Въ Америкѣ рыцарь духа рѣдокъ, и его нельзя найти на большой дорогѣ мысли. Самые способные люди страны поголовно заняты стрижкой золотого руна. Фабриканты сбиваютъ цѣны, тресты «нормируютъ сбытъ», техники изобрѣтаютъ, газетчики расписываютъ, политики плутуютъ, все во славу того же побѣдоноснаго денежнаго мѣшка. Царь земли — милліардеръ, знамя его — купонъ, слово его — десять со ста. Такой порядокъ почему-то считается демократическимъ и республиканскимъ, и тѣ чрезвычайно тонкія общественныя прослойки, интересы которыхъ тяготѣютъ къ литературѣ и искусству, въ видѣ протеста заявляютъ себя консервативнымъ настроеніемъ. Мнѣ пришлось познакомиться въ Нью-Іоркѣ съ нѣсколькими молодыми литераторами, и они произвели на меня довольно удручающее впечатлѣніе. Ихъ идеаломъ былъ Поэ за его презрѣніе къ толпѣ, даже Брайанъ казался имъ слишкомъ демократичнымъ.

Борьба классовъ въ Америкѣ насквозь реальна. Она опирается на непосредственный насущный интересъ и никакъ не можетъ подняться надъ ежедневной колеей. Рыцарей чистой идеи надо искать на задворкахъ общественной мысли, среди бродячихъ миссіонеровъ, воиновъ арміи спасенія, быть можетъ даже среди спиритовъ или мормоновъ. Только тутъ вы найдете людей, которые на служеніе отвлеченной идеѣ, слетѣвшей къ нимъ Богъ вѣсть съ какой высоты, готовы принести умѣніе и трудъ, дѣятельную жизнь и славную мученическую смерть. Докторъ Лерриго былъ именно изъ такихъ людей.

— Я съ дѣтства отдалъ Богу свою душу! — сказалъ онъ мнѣ такъ просто, какъ будто душа его была двухкопеечная монета и ее можно было бросить въ церковную кружку.

Мы сидѣли въ это время за столомъ и прихлебывали изъ грубыхъ глиняныхъ кружекъ скверный американскій чай, и я ни за что не могъ примириться съ мыслью, что человѣкъ, сидѣвшій предо мной, находился съ Богомъ въ такихъ же прямыхъ сношеніяхъ, какъ древле Авраамъ или Іаковъ. Тѣмъ не менѣе докторъ Лерриго отличался полной правдивостью.

— Не знаю, что и дѣлать! — разсказывалъ онъ, напримѣръ, о туземцахъ. — Какъ проповѣдывать благую вѣсть людямъ, которые могутъ думать только объ ѣдѣ!.. Разумѣется, если бы я захотѣлъ, я могъ бы въ два дня велѣть имъ всѣмъ креститься, но мы, баптисты, цѣнимъ крещеніе только, когда оно сознательно… Съ ребятишками я вожусь, да и то мало толку!.. Очевидно, Господу придется послать сюда особую благодать! — неожиданно закончилъ онъ, возводя глаза кверху съ такою увѣренностью въ голосѣ, какъ будто только что получилъ на этотъ счетъ самыя точныя телеграммы изъ небеснаго департамента.

Докторъ Лерриго показалъ мнѣ свою школу, состоявшую изъ тридцати очень грязныхъ мальчиковъ и дѣвочекъ въ рваной одеждѣ, перешитой съ плеча взрослыхъ. Впрочемъ, по случаю лѣтняго времени занятія были прекращены, но почти всѣ ученики уже умѣли читать и писать по-англійски, нѣкоторые — довольно бойко. Ребятишки постарше составляли хоръ, болѣе стройный, чѣмъ можно было ожидать. Человѣка три или четыре умѣли даже разбирать ноты; но что касается англійской рѣчи, то она была очень скудна, и докторъ Лерриго сплошь и рядомъ не могъ объясниться съ учениками. У меня есть небольшой разсказъ, написанный по моей просьбѣ лучшимъ ученикомъ школы. Почеркъ прекрасный, ошибокъ правописанія почти нѣтъ, но до смысла добраться крайне затруднительно. Гадали мы гадали, да такъ и не могли разгадать, пока я не обратился къ помощи своихъ спутниковъ съ мыса Чаплина.

Мы разговаривали съ докторомъ Лерриго обыкновенно послѣ ужина, сидя въ передней комнатѣ у печки, гдѣ еще теплились нѣсколько кусковъ кокса. Крагъ уходилъ спать, но капитанъ Игнъ считалъ своею обязанностью сидѣть съ нами и слушать, хотя неизвѣстно было, понималъ ли онъ что бы то ни было. Впрочемъ, по временамъ онъ вставлялъ краткія, часто совсѣмъ не идущія къ дѣлу замѣчанія, а потомъ опять умолкалъ на нѣсколько часовъ.

Докторъ Лерриго любилъ говорить о медицинѣ. Онъ былъ порядочнымъ врачемъ, но въ то же время гомеопатомъ. Въ его запутанныхъ, но не лишенныхъ остроумія, объясненіяхъ гомеопатія связывалась съ новѣйшей теоріей бациллъ и запятыхъ, и онъ утверждалъ, что обыкновенные врачи въ Америкѣ (аллопаты) такіе плуты и невѣжды, что всякое уклоненіе отъ ихъ теоріи уже составляетъ само по себѣ заслугу.

Но еще больше докторъ Лерриго любилъ говорить о философіи и теологіи.

— Скажите, — обратился онъ ко мнѣ во вторую ночь моего пребыванія на островѣ, — отчего вы не вѣрите въ Провидѣніе?

— Какъ это не вѣрю? — переспросилъ я не безъ удивленія.

— Нѣтъ, я знаю, вы не вѣрите! — настаивалъ докторъ. — Я вижу, вы думаете, я духовный, такъ со мной и поспорить нельзя! — вычиталъ онъ изъ моихъ глазъ и наивно высказалъ промелькнувшую въ моей головѣ мысль.

Мнѣ стало немного стыдно.

— Что же вы называете Провидѣніемъ? — осторожно спросилъ я.

— Провидѣніе — это сущность, пребывающая въ каждомъ атомѣ и пребывающая надъ міромъ, высшій законъ и высшая воля, естественное и сверхъестественное, совершающееся въ явленіяхъ и бдящее надъ каждымъ поворотомъ малѣйшаго изъ міровыхъ колесъ!..

— Послушайте! — продолжалъ докторъ Лерриго. — Вы вѣрите въ науку?… то есть, я не въ обыденномъ смыслѣ слова, — поспѣшилъ онъ прибавить. — Конечно, земля вертится, паръ годится для парохода, электричество — для телеграммъ… Къ чему намъ вѣрить?.. Мы знаемъ все это!.. Вѣра совсѣмъ не то!..

Я посмотрѣлъ на доктора внимательнѣе. Этотъ неудачный сѣятель божьяго слова на каменистую почву полярнаго острова началъ интересовать меня.

— Наука знаетъ всѣ какъ и почему, — продолжалъ докторъ, — но не знаетъ ни одного зачѣмъ… Для этого нужна вѣра…

— А вѣра развѣ знаетъ зачѣмъ? — спросилъ я.

— Я всегда сознавалъ, что если наука, дѣйствительно, не въ состояніи даже поставить вопроса: зачѣмъ, то метафизика и теологія ставятъ его, но не даютъ отвѣта.

Докторъ полузакрылъ глаза и заговорилъ медленнымъ и не совсѣмъ увѣреннымъ голосомъ, какъ будто вычитывая фразу за фразой изъ не очень разборчивой книги, открытой предъ его мысленными очами.

— Я вамъ объясню! — сказалъ онъ. — Вѣра, это — потребность! Среди огромнаго матеріальнаго міра, съ его жестокими законами и постоянной перемѣной явленій, человѣкъ чувствуетъ себя такимъ маленькимъ, безсильнымъ… Скучно жить съ матеріей!.. Все грубое, тѣлесное… Ничто не чувствуетъ, не любитъ, не мыслитъ!..

— Я знаю! — опять предупредилъ онъ мое возраженіе. — Собака радуется, когда ей бросятъ кость, даже медузѣ больно, если ее разрѣзать. Матерія живетъ… Эта жалкая жизнь — рабыня, начало ея — похоть, конецъ ея — смерть. Надъ этой жизнью законы матеріи царствуютъ и управляютъ… Что намъ отъ этой жизни, у которой есть начало и конецъ, какъ у свертка рыночной ткани?…

Лицо его разгорѣлось, но глаза были попрежнему полузакрыты, какъ будто все присматривались къ той же внутренней книгѣ.

Я задалъ себѣ вопросъ, — часто ли посѣщали его подобныя мысли въ одинокія зимнія ночи за послѣдніе два года.

— Въ неразрывныхъ путахъ матеріи нашему конечному духу какъ отрадно сознавать, что есть другой Духъ, свободный и всесильный, безъ начала и безъ конца, который касается матеріи только какъ ея Создатель и Судья.

— Этотъ Духъ есть Богъ! — торжественно заключилъ докторъ, — и вѣра въ Него — потребность нашей души, такая же непреодолимая, какъ голодъ и жажда!.. Подумайте объ этомъ! — прибавилъ онъ съ привычной учительской нотой въ голосѣ, очевидно, совершенно безсознательной и заимствованной имъ отъ своихъ учителей въ семинаріи Новаго Бедфорда.

— Допустимъ, что вы не вѣрите въ Бога! — опять началъ докторъ Лерриго, хотя я ни однимъ звукомъ, не подалъ ему повода къ подобному предположенію. — Посмотримъ, что вы выигрываете этимъ? — Вы — человѣкъ, слѣдовательно, вы несчастны… Вы подвержены безчисленнымъ болѣзнямъ, опасностямъ, утратамъ… Наука даетъ лишь частичную защиту… Цивилизація, уничтожая однѣ опасности, создаетъ другія, еще худшія… Наука не можетъ уничтожить смерть!..

— Побѣду надъ жизнью можетъ дать только Источникъ жизни, защиту отъ смерти только Владыка ея…

— Скажите, были ли вы когда-нибудь въ настоящей большой бѣдѣ? — неожиданно прибавилъ онъ.

Я вспомнилъ нѣкоторые эпизоды своего прошлаго. Непріятныя это были воспоминанія, даже на разстояніи столькихъ лѣтъ.

— Предположимъ, что вы были, — продолжалъ докторъ. — Не было ли бы для васъ лучше, если бы вы знали, что съ вашимъ горемъ вы можете прибѣгнуть къ Тому Могучему и Доброму, Кто есть Создатель жизни, и просить Его, какъ сказано въ книгѣ: «Господи, Господи! Пронеси мимо меня чашу сію!»

— Только ѣсть не просите! — сказалъ вдругъ капитанъ Игнъ. — Все равно не дастъ!..

— Кто не дастъ? — спросилъ я съ удивленіемъ.

— Никто не дастъ! — замоталъ головою Игнъ. — Я пробовалъ, просилъ!.. — и онъ сокрушенно махнулъ рукой. — Я вамъ скажу, ѣда дорога на этомъ континентѣ! — прибавилъ онъ, помолчавъ.

Онъ, повидимому, вообразилъ себя на минуту на американской сторонѣ.

— Можетъ быть, вы и правы! — возразилъ я доктору. — Но не могу же я повѣрить только потому, что мнѣ станетъ легче отъ этого. Хорошее лѣкарство — вѣра, да купить ее нельзя!..

— Вѣра дается благодатью! — настаивалъ докторъ. — Молитесь о ней!.. Она придетъ внезапно, какъ дождь на сухую почву!..

— Чтобы молиться, уже нужно вѣрить! — возразилъ я.

— Неправда! — живо сказалъ докторъ Лерриго. — Есть состояніе души, когда вѣры нѣтъ, но душа стремится къ ней всѣми фибрами, плачетъ о ней кровавыми слезами, алчетъ, какъ голодная, и не можетъ достигнуть!.. Тогда-то и нужно молиться!.. — онъ благоговѣйно поднялъ глаза кверху. — Это у насъ называется подготовленіе. Потомъ приходитъ благодать!.. Вы, навѣрное, переживали то же? — наивно заключилъ онъ.

— Переживалъ, да не это! — возразилъ я неохотно.

Моя вѣра началась прямо съ благодати, а плакать кровавыми слезами мнѣ пришлось уже потомъ, и алкать жестокимъ голодомъ… Но тогда я уже не зналъ, кому молиться…

Непонятное раздраженіе поднималось со дна моей души навстрѣчу широкимъ и наивнымъ рѣчамъ доктора Лерриго. Мнѣ захотѣлось, чтобы онъ высказался опредѣленнѣе.

— Вы все говорите: вѣра! — сказалъ я. — Скажите, пожалуйста, опредѣленно, во что именно вы вѣрите?…

Докторъ Лерриго протянулъ руку къ полкѣ и снялъ маленькое, сильно растрепанное Евангеліе.

— Я вѣрю въ эту книгу! — сказалъ онъ просто, но очень твердо. — Я вѣрю въ то, что Господь создалъ міръ изъ Своего слова, и что Іисусъ Христосъ пришелъ въ міръ, чтобы спасти мою душу!..

— И въ чудеса вѣрите? — настаивалъ я.

— Въ каждую букву, которая написана въ книгѣ, — непоколебимо отвѣтилъ докторъ. — Мой Богъ — Богъ живой. Онъ можетъ творить чудеса!.. credo, quia absurdum… Если бы все было просто, была бы не вѣра, а знаніе!..

— Я не могу сказать: credo, quia absurdum! — медленно проговорилъ я.

— Какъ хотите! — сказалъ докторъ Лерриго нѣсколько обиженно. — Но такая вѣра составляетъ единственный исходъ для того, кто живетъ и мыслитъ. Если у васъ нѣтъ вѣры, то скажите мнѣ, какой у васъ останется выходъ предъ лицомъ жизни и смерти?…

Я подумалъ нѣсколько секундъ, прежде чѣмъ отвѣтить ему.

У современнаго человѣка, того, «кто живетъ и мыслитъ», не одна, а цѣлыхъ двѣ вѣры. Одна съ евангеліемъ мира и человѣчности, вѣра освобожденнаго Прометея, молодая и свѣтлая, какъ заря, смотритъ впередъ и живетъ будущимъ. Это вѣра молодыхъ людей. Для нея нужно или очень чистое, или очень счастливое сердце, но нечѣмъ ей залѣчивать глубокія раны жизни, ибо она перестала сулить награды и воздаянія. И есть еще другая вѣра, какъ черная вѣра поклонниковъ дьявола; но ею мучился еще Каинъ въ пустынѣ и Іовъ на гноищѣ. Ею мучится всякій, кто чувствуетъ и мыслитъ, но проливаетъ злыя слезы и свою или чужую кровь…

— Какой остается у васъ исходъ безъ вѣры? — повторилъ докторъ Лерриго.

— Протестъ! — отвѣчалъ я. — Вотъ мой исходъ. Это значитъ, что нѣтъ исхода, и я знаю, что нѣтъ исхода и не можетъ быть, и потому не хочу искать его!..

Торжественный стиль доктора въ этой странной обстановкѣ заразилъ и меня, и я былъ наполненъ метафизическимъ настроеніемъ не хуже любого «избраннаго сосуда».

Капитанъ Игнъ слушалъ наши рѣчи и по временамъ кивалъ головой, а бѣлая ночь съ любопытствомъ заглядывала въ окна.

— Это отъ лукаваго… Только злой внушаетъ такія гордыя мысли!.. — съ огорченіемъ сказалъ докторъ Лерриго.

— Правда! — согласился я. — Въ томъ и исходъ, чтобы быть гордымъ!.. Если я сотворенъ несчастнымъ, не стану просить пощады… Предъ опасностью и бѣдою не склоню головы!.. Предъ неизбѣжной казнью смерти не хочу завязывать глаза повязкою вѣры!..

— О, Господи! — вздохнулъ докторъ. — Нечестіе хуже всего!..

— Хуже всего разориться! — сказалъ вдругъ капитанъ Игнъ. — Прахомъ пошла шкуна и все… Спрашивается, кто разбогатѣлъ?…

Онъ поднялъ голову и посмотрѣлъ на насъ, какъ будто ожидая отвѣта, но мы оба не знали, что отвѣтить на такой простой и вмѣстѣ мудреный вопросъ.

Игнъ, впрочемъ, уже не нуждался въ отвѣтѣ. Онъ покачалъ головою, и на лицѣ его снова выразилась готовность слушать продолженіе нашего разговора.

— Скажите, пожалуйста! — припомнилъ я, обращаясь къ доктору Лерриго. — Вы говорили недавно, что наши души конечны… Какъ прикажете понимать это?..

— Наши души конечны, пока онѣ въ тѣлѣ; когда онѣ въ Богѣ, онѣ безконечны! — пояснилъ докторъ Лерриго почти небрежно.

Вопросъ, очевидно, показался ему слишкомъ простымъ.

— Значитъ, души сливаются съ Богомъ? — спросилъ я не безъ задней мысли.

— Души сами по себѣ безсмертны, — сказалъ Лерриго, — и пребываютъ вмѣстѣ съ Богомъ, но не въ Богѣ.

— А гдѣ онѣ пребываютъ? — полунаивный вопросъ стариннаго вольнодумства почти невольно вырвался у меня и мнѣ стало даже досадно. Однако вопросъ мой принесъ доктору неожиданное удовольствіе.

— Я вамъ больше могу отвѣтить! — сказалъ онъ съ хитрымъ видомъ, — согласно съ писаніемъ и наукой. Конечно, пока души пребываютъ въ Богѣ, это тайна, проникнуть которую не дано нашему уму; но въ писаніи сказано, что въ день страшнаго суда мертвые воскреснутъ и облекутся тѣломъ; о тѣлесности же, какъ о земномъ, умствовать возможно. И еще сказано, что смерть уничтожится и люди размножатся, яко песокъ морской. Спрашивается, куда дѣнется такая масса живыхъ и воскресшихъ, когда на землѣ уже теперь тѣсно?

Я съ любопытствомъ ожидалъ, какое рѣшеніе предложитъ докторъ для этого новаго «проклятаго вопроса».

— Между тѣмъ еще сказано, что звѣзды тоже, яко песокъ морской, и мы знаемъ, что каждая звѣзда, это — огромное свѣтило, окруженное планетами, цѣлая солнечная система, такая же великая и сложная, какъ наша собственная. Не поражаетъ ли васъ совпаденіе? — съ торжествомъ заключилъ докторъ. — Не очевидно ли, что это арена, которую Богъ назначилъ для будущаго человѣчества и которую ему суждено занять послѣ страшнаго суда?

Я съ удивленіемъ посмотрѣлъ на доктора Лерриго. Такая удивительная комбинація библіи съ астрономіей была бы новинкой даже для Фламмаріона.

— И еще сказано, — продолжалъ докторъ, — что рай будетъ на землѣ, и рай будетъ на небѣ, и вся вселенная будетъ рай!.. Не слѣдуетъ ли понимать, что небо заселится съ земли колоніями безсмертныхъ людей… и вся вселенная будетъ рай! — повторилъ онъ съ восторженной улыбкой, ясно освѣтившей его худощавое и строгое лицо.

— Я еще не излагалъ этого ни одному живому человѣку! — признался онъ такимъ тономъ, какъ будто только что открылъ мнѣ очень большую тайну. Конечно, для его богословскаго мышленія надежда на грядущую колонизацію небесъ могла быть важной и ревностно хранимой тайной.

— А знаете ли? — сказалъ я вдругъ, — вѣдь это ересь!

Докторъ Лерриго утвердительно кивнулъ головой, все еще улыбаясь.

— Когда они посвящали меня, — сказалъ онъ, — я заявилъ, что мои взгляды не совпадаютъ съ ихъ правовѣріемъ, а они отвѣтили: «Для священника это важно, а для миссіонера это все равно»… Но съ писаніемъ это согласно, — повторилъ онъ своимъ непоколебимымъ тономъ, — и съ наукой тоже.

— Скорѣй съ поэзіей! — возразилъ я.

За нѣсколько часовъ передъ этимъ у насъ былъ разговоръ объ англійской духовной поэзіи, въ которой докторъ обнаружилъ большія познанія и вкусъ.

— Признаваться, такъ признаваться! — воскликнулъ докторъ весело. Изложивъ свои астрономическія упованія, онъ пришелъ въ прекрасное настроеніе духа.

Онъ живо сбѣгалъ въ свою нетопленную спальню и вернулся съ тоненькой тетрадкой въ рукахъ.

Изъ полураскрытой двери пахнуло холодомъ и сыростью, какъ изъ могилы, но у насъ было по прежнему тепло. Докторъ даже такъ разгорѣлся, что внезапно сорвалъ съ себя мѣховую куртку, швырнулъ ее въ спальню и плотно захлопнулъ дверь.

— Вотъ я вамъ прочитаю одну вещь, — сказалъ онъ голосомъ, въ которомъ чувствовалось однако нѣкоторое опасеніе. — Какъ она вамъ понравится.

Стихи были наивны, но не лишены оригинальности.

Въ нихъ говорилось о хороводѣ райскихъ міровъ, которые кружатся въ пространствѣ, какъ безконечный потокъ, и ожидаютъ праведныхъ.

Ничья нога не топтала дѣвственныхъ луговъ, ничье лицо не отражалось въ ясныхъ водахъ, ничей голосъ не повторялся пустыннымъ эхомъ… Тѣ райскія страны заповѣдны даже для ангеловъ, но Господь создалъ ихъ и наложилъ на нихъ печать для грядущаго разселенія праведныхъ.

Это будущая отчизна нашихъ душъ; въ ея предчувствіи мы тоскуемъ, скитаясь по тѣсной землѣ, теряя близкихъ и друзей; но когда придетъ нашъ день, мы всѣ встрѣтимся въ поселеніяхъ праведныхъ.

* * *

На другой день было воскресенье, и докторъ еще съ утра сталъ обнаруживать нѣкоторую нервность.

Дѣло въ томъ, что ему захотѣлось сказать проповѣдь для назиданія моихъ спутниковъ съ Чаплина, но онъ никакъ не могъ найти переводчика.

Мальчики изъ школы, помогавшіе ему въ обыденныхъ переговорахъ съ туземцами, не годились для отвлеченныхъ предметовъ и, кромѣ того, заранѣе смущались отъ множества чужихъ гостей.

Я предложилъ доктору свои услуги.

— Ахъ, Господи! — обрадовался онъ. — Я хотѣлъ было попросить васъ, да боялся, что вамъ будетъ непріятно!

Я увѣрилъ его, что, напротивъ, помочь ему въ общеніи съ туземцами мнѣ будетъ очень пріятно.

Началась воскресная суета. Капитанъ Игнъ, добровольно принявшій на себя обязанности дьячка, торопливо ковылялъ изъ комнаты въ комнату, постукивая костылемъ. Крагъ и мой казакъ вымели школу и внесли въ нее небольшую фисгармонію, замѣнявшую доктору церковный органъ.

Островитяне и чаплинцы группами стояли возлѣ миссіонерскаго дома и съ любопытствомъ старались заглянуть внутрь. Гости съ материка очень интересовались посмотрѣть, какъ шаманятъ бѣлые. Одинъ особенно экспансивный старикъ опять попытался было проскользнуть въ случайно раскрытую дверь, но капитанъ Игнъ немедленно поймалъ его за шиворотъ своей здоровой рукой и вытолкалъ обратно. Къ туземцамъ, которые спасли его отъ смерти, онъ относился даже пренебрежительнѣе норвежца, и въ свою очередь туземцы не любили его, и ребятишки даже въ лицо часто корчили ему рожи и передразнивали его хромую походку.

Наконецъ, громкіе звуки колокола поплыли надъ поселкомъ, и входы англо-саксонскаго церковнаго дома широко раскрылись, открывая доступъ новообращеннымъ низшей расы на нѣсколько молитвенныхъ часовъ. Чаплинцы и островитяне тотчасъ же наполнили длинную школьную залу и чинно усѣлись на скамейкахъ. Дѣтскій хоръ помѣстился на своихъ мѣстахъ впереди толпы.

Докторъ сѣлъ къ убогому органу; началось богослуженіе. Хоръ пѣлъ твердо и отчетливо выговаривалъ непонятныя слова англійскихъ гимновъ; къ концу докторъ даже раздѣлилъ своихъ питомцевъ на два хора, которые гармонически перекликались другъ съ другомъ.

Потомъ наступило время проповѣди при соединенномъ участіи доктора Лерриго, молодого и очень смышленаго чаплинца Увана изъ моихъ друзей и моемъ. Докторъ обращался ко мнѣ по-англійски, я переводилъ Увану по-чукотски, а онъ обращался къ толпѣ на своемъ родномъ языкѣ. Съ непривычки я иногда путался и обращался къ доктору по-чукотски, а къ Увану по-англійски, но молодой чаплинецъ превзошелъ всѣ ожиданія. Онъ подхватывалъ на лету каждое слово и сопровождалъ поученія доктора Лерриго пространными и оригинальными поясненіями въ туземномъ стилѣ. Въ сущности, вся проповѣдь принадлежала ему, по крайней мѣрѣ, наполовину. Мы съ докторомъ настолько понимали по-эскимосски, чтобы кое-какъ слѣдить за его словоохотливыми комментаріями, но, разумѣется, были совершенно безсильны направлять ихъ по своему желанію.

— У бѣлыхъ людей тоже есть шаманы! — объяснялъ Уванъ толпѣ. — Эти шаманы большіе люди, друзья начальниковъ, всю жизнь только и дѣлаютъ, что шаманятъ, и отецъ бѣлыхъ людей (президентъ) посылаетъ имъ за это пищу и ткани… Богъ бѣлыхъ людей далъ имъ большую шаманскую книгу; эта книга даетъ счастье въ промыслѣ и защиту противъ болѣзни, и изъ нея бѣлые люди учатъ своихъ дѣтей; когда они ведутъ себя худо, пьютъ много рому, обманываютъ въ торговлѣ, слишкомъ много дерутся, Ему становится скучно, и Онъ говоритъ свои мысли маленькимъ мальчикамъ, чтобы они выросли великими шаманами и, устрашая, учили сосѣдей… Богъ дулъ вѣтромъ, плевался пламенемъ, скрадывалъ людей въ темнотѣ, какъ свою добычу. Однажды, когда бѣлые люди стали слишкомъ злобны (все время дрались и пили водку, — пояснилъ Уванъ), — Бога такъ забрало за сердце, что онъ послалъ Своего родного Сына съ приказомъ, чтобы они перестали. Сынъ Божій сталъ воскрешать мертвыхъ и кормить голодныхъ, но большой злой начальникъ съ товарищами разсердился и велѣлъ Его убить (все равно, какъ капитанъ Кауперъ, — пояснилъ Уванъ, называя имя китоловнаго капитана, который прославился варварскимъ обращеніемъ съ туземцами лѣтъ тридцать тому назадъ). Но Сынъ умеръ не настояще и черезъ три дня ожилъ, поднялся на небо къ Своему Отцу и сказалъ Ему: «Смотри, что со Мной сдѣлали злые начальники!»

— Молодые люди изъ одной лодки съ Божіимъ Сыномъ, вмѣстѣ съ Нимъ ловившіе рыбу, остались на землѣ и стали ходить изъ поселка въ поселокъ, научая людей, чтобы они не обижали, не обманывали и не грабили одинъ другого…

— Но бѣлые люди ихъ никогда не слушали! — прибавилъ Уванъ, въ видѣ собственнаго комментарія.

— Такъ говорили ученики Божьяго сына и дѣти ихъ дѣтей, и правнуки правнуковъ, и теперь отецъ бѣлыхъ людей прислалъ вотъ этого молодого шамана, чтобъ разсказать эти разсказы и повторить слова жителямъ на обоихъ берегахъ этого моря и на всѣхъ островахъ…

Такова была христіанская проповѣдь въ вольномъ изложеніи Увана. Чтобъ подкрѣпить ее, докторъ роздалъ чаплинцамъ два или три десятка яркихъ картинокъ духовнаго содержанія. Они съ жадностью схватили ихъ, какъ пеструю новинку, но, разумѣется, смыслъ изображеній оставался для нихъ загадкой. Казакъ мой, порядочно говорившій по-чукотски, тоже почувствовалъ религіозное рвеніе и сталъ объяснять чаплинцамъ значеніе картинъ, подражая Увану въ своихъ объясненіяхъ и за каждымъ словомъ упоминая шамановъ. У него выходило, однако, русскіе шаманы, а не шаманы бѣлыхъ людей, какъ у Увана.

— Врутъ, должно быть, шаманы! — сказалъ ему одинъ старикъ, все время внимательно слушавшій. — У насъ такъ врутъ здорово; и сказочники врутъ, и гадальщики… Должно быть, у васъ не лучше!..

Наконецъ прихожане разошлись по домамъ, и мы отправились обѣдать, но на этотъ разъ намъ не удалось насладиться воскресными произведеніями золотого повара. Въ миссію прибѣжалъ мальчикъ и сообщилъ, что чаплинцы уже грузятъ лодки и что если мы хотимъ ѣхать, то намъ слѣдуетъ поторопиться. Спутники мои, очевидно, только ждали воскресной службы, какъ назидательнаго зрѣлища, и теперь окончательно заторопились домой на зло туману и вѣтру.

Черезъ часъ наши лодки уже качались въ бурномъ проливѣ, поднявъ кверху свои высокіе, островытянутые паруса. Крайній форпостъ культурной Америки остался сзади и всплывалъ въ памяти, какъ рядъ картинъ въ калейдоскопѣ, но ярче всего стояла передо мной худощавая фигура доктора Лерриго, когда онъ стоялъ на берегу въ своей неуклюжей оленьей курткѣ и махалъ бѣлымъ платкомъ, опять одинъ-одинешенекъ, ибо ни Крагъ, ни Игнъ не захотѣли сопровождать насъ на берегъ.

Анадырь, 1901.

Море бурное

— Держи влѣво!

Легкая кожаная лодка прыгаетъ съ волны на волну, какъ большая летучая рыба.

Низко спущенный парусъ раздулся отъ попутнаго вѣтра и покрылъ, какъ бѣлая мантія, плечи человѣка, сидящаго на носу. Маленькій парусъ вверху полощется, какъ птичье крыло, натягиваетъ, какъ игривый конекъ, костяныя удила и тонкія ременныя возжи, замотанныя внизу на желѣзный крюкъ. Мачта, со всѣхъ сторонъ укрѣпленная ремнями, вздрагиваетъ при каждомъ порывѣ вѣтра и гнется то вправо, то влѣво, моржовые ремни натягиваются и жалобно сотрясаются, какъ огромныя струны. Деревянное гнѣздо мачты глухо потрескиваетъ, кожаное днище глухо гудитъ. Мнѣ кажется порой, что наша лодка есть исполинская арфа, брошенная на произволъ океана, и только летучій вѣтеръ мимоходомъ играетъ на ея туго натянутыхъ струнахъ.

— Отдай шкотъ!

Вѣтеръ налетѣлъ порывомъ, нижній край паруса заполоскался въ воздухѣ, мы отпускаемъ веревки, парусъ взлетаетъ такъ высоко, что линія черныхъ утесовъ впереди носа внезапно выплываетъ изъ-подъ его бѣлаго покрова. Человѣкъ на носу перегнулся черезъ бортъ. Онъ напряженно смотритъ впередъ, ибо намъ изъ-за паруса ничего не видно, и онъ указываетъ кормчему, куда направлять лодку.

— Отдай по вѣтру!

Съ правой стороны тянется берегъ, черные и голые утесы, какъ будто обожженные пожаромъ. Море изъѣло ихъ, прогрызло въ нихъ пещеры и зубчатые ходы, и даже въ самую тихую погоду волны шипятъ и прыгаютъ у этихъ отвѣсныхъ стѣнъ, и взапуски брыжжутъ вверхъ бѣлой пѣной, какъ будто стараясь измѣрить, кто брызнетъ выше. Внизу нѣтъ пристани, вверху ни клочка травы. Когда погибнетъ человѣчество и земля окостенѣетъ отъ холода, берега послѣдняго моря будутъ имѣть именно такой видъ.

Слѣва безконечный океанъ, вскипающій мелкой рябью, похожей на конвульсивную дрожь, и блещущій странными зелеными искрами подъ холодно-яркими, натянуто-веселыми лучами незаходящаго лѣтняго солнца.

Уже третій день мы въ дорогѣ. Покинувъ вольные поселки туземцевъ на никому невѣдомыхъ мысахъ Берингова моря, мы пустились въ обратный путь къ крайнему предѣлу цивилизованнаго міра. Мы ѣдемъ по бурнымъ волнамъ Великаго океана, гдѣ даже китоловные пароходы не считаютъ себя въ безопасности, и несетъ насъ утлая и легкая скорлупа, а отъ зеленой пучины отдѣляетъ моржовая кожа, которую легко прорѣзываетъ каждый острый камешекъ на берегу. Здѣсь торговая дорога туземныхъ мореходовъ; по ней съ незапамятныхъ временъ въ теченіе цѣлыхъ тысячелѣтій ѣздятъ такія же лодки съ парусами изъ выдѣланной кожи, какія видѣлъ Цезарь у древнихъ кельтовъ, съ гребцами въ косматой одеждѣ изъ звѣриныхъ шкуръ, съ короткими веслами въ видѣ лопатокъ и длинными костяными гарпунами для попутнаго промысла тюленей.

Мы ѣдемъ какъ туземцы. Пугливо наблюдаемъ за вѣтромъ, при первомъ признакѣ опасности выбрасываемся на берегъ, ночуемъ подъ лодкой, по цѣлымъ днямъ ищемъ дичи на пустынныхъ берегахъ, мокнемъ въ холодной водѣ, собираемъ скудное топливо для небольшого костра, выносимъ лодку на рукахъ на скалистый берегъ, чтобы она не изрѣзалась о камни, переносимъ ее на плечахъ черезъ песчаныя косы, сушимъ ее, смазываемъ жиромъ, ходимъ за ней, какъ всадникъ за любимымъ конемъ.

Иногда мнѣ кажется, что мы такіе же люди каменнаго вѣка и ѣдемъ къ крайнему южному мысу широкаго Анадырскаго залива покупать у таинственныхъ керековъ дорогія дымчато-хрустальныя стрѣлки, которыя приносятъ счастье на промыслѣ. Божество наше — море, наше счастье — обиліе ѣды, наша жизнь течетъ среди непрерывныхъ опасностей, къ которымъ мы такъ привыкли, что не замѣчаемъ ихъ, съ которыми такъ сжились, что безъ нихъ все потеряло бы вкусъ и радость.

А вѣтеръ крѣпчаетъ. На горизонтѣ, гдѣ зеленая вода сливается съ блѣдно-голубымъ небомъ, мелькаютъ короткіе блики, поднимаясь и опускаясь внизъ; тамъ на ничѣмъ не огражденномъ просторѣ уже ходятъ и пѣнятся валы, которые скоро добѣгутъ подъ эти черные утесы. Вѣтеръ все туже надуваетъ паруса, лодка мчится впередъ, какъ птица, но не можетъ уйти отъ него, море вздувается, и рябь превращается въ волны, которыя прихотливо извиваются и покрываютъ другъ друга гибкою свѣтло-зеленою грудью. Вотъ одна подскочила выше всѣхъ и упала, перегнувъ пополамъ кудрявый гребень; другая, третья… море замелькало гребнями, клочья пѣны прыгаютъ до половины прибрежныхъ утесовъ, и ревъ прибоя несется какъ пушечный грохотъ. Волны поднимаются все выше, корма поминутно выскакиваетъ изъ воды, обнажая короткій руль, направлять лодку стало трудно, и при каждомъ порывѣ вѣтра она встряхивается и поворачивается въ сторону, какъ норовистый конь.

— Держи прямо!

Мы постоянно оглядываемся, внимательно всматриваемся въ глубину горизонта, пытливо изучаемъ небо и дальнюю воду, ибо мы знаемъ, что море не любитъ шутить.

Вотъ сзади изъ-за скалистаго мыса вышли низкія тучи и поползли тяжелыми клубами надъ самой водой. Онѣ идутъ рядами, какъ войско, какъ флотилія мелкихъ судовъ съ сѣрыми кругло-надутыми парусами, и мало-по-малу раздвигаются и обнимаютъ горизонтъ. Лѣвый флангъ уже катится по берегу, съ трудомъ взбираясь на скалистыя кручи и скатываясь внизъ, какъ снѣжная глыба, полурастаявшая на солнцѣ, но голубое небо еще свѣтитъ надъ ними, и тонкіе клочки высокихъ облаковъ выплываютъ изъ-за ихъ темно-сѣрой спины, какъ горсть перьевъ, брошенныхъ по вѣтру.

Это идетъ шквалъ. Попутный вѣтеръ, уже третье утро выманивающій насъ съ берегового ночлега, снова готовится сыграть съ нами коварную шутку, ибо ему весело смотрѣть, какъ мы спасаемся отъ его тяжелыхъ легіоновъ на первомъ клочкѣ прибрежнаго песку, какой попадется по дорогѣ.

Гдѣ пристань?.. Бурые гранитные утесы тянутся другъ за другомъ, мысъ за мысомъ выходятъ на перерѣзъ набѣгающимъ валамъ, вдоль береговъ разбросаны острые подводные камни, и довольно намъ наткнуться на одинъ изъ нихъ, чтобы пойти ко дну.

Вотъ первый предвѣстникъ шквала налетѣлъ и чуть не сорвалъ верхній парусъ. Мы убираемъ его долой и связываемъ большой парусъ въ крайніе рифы, но лодка мчится со сказочной быстротой; она какъ будто боится налетающей бури и хочетъ какъ можно скорѣе достигнуть пристани и спастись на безопасномъ берегу. Скалистые мысы проходятъ, какъ привидѣнія, въ береговомъ туманѣ, уже все небо затянулось тучами и стало низко и сѣро, какъ потолокъ тюрьмы, рѣдкія капли дождя падаютъ на холщевую покрышку, разостланную поверхъ груза; мы высоко подняли запасные борта, сдѣланные изъ смоленаго холста, но волны плещутъ еще выше и поминутно обдаютъ насъ брызгами, холодными какъ ледъ и противно солеными на вкусъ. Лица трехъ гребцовъ, сидящихъ на срединѣ, блѣднѣютъ. Они родомъ съ рѣки Анадыра и никогда не бывали на морѣ. Десять собакъ, которыя ѣдутъ съ нами въ качествѣ праздныхъ пассажировъ, тоже настораживаютъ уши и жалобно повизгиваютъ. Потомъ въ глубинѣ залива мы пустимъ ихъ на бечевѣ, и онѣ будутъ тащить лодку вдоль берега, но подъ этими крутыми скалами нѣтъ и сотни саженей, пригодныхъ для бечевника, и собаки праздно лежатъ въ лодкѣ въ ожиданіи очереди.

— Пресвятая Богородица!..

Волна опять ударила черезъ бортъ. Старшій изъ анадырщиковъ, Трифонъ, испуганно крестится. Но кормщикъ Илья, огромный камчатскій казакъ съ лицомъ, какъ у орангутанга, заросшимъ рыжей щетиной, презрительно сплевываетъ въ сторону. Море его стихія, онъ бродяга по призванію и ремеслу, ибо служба постоянно перебрасываетъ его съ мѣста на мѣсто на тысячныя разстоянія.

— Прибавь! — дерзко говоритъ онъ, оборачиваясь назадъ и изо всей силы налегая на ручку руля.

— О грѣхъ! — испуганно восклицаетъ Трифонъ. — Пресвятая Троица, помилуй насъ!..

Чукотскій подростокъ, сидящій на срединѣ лодки вмѣстѣ съ анадырщиками, вздрагиваетъ и хватается за весло, но полотняные борта не позволяютъ сунуть его въ воду. Саша, молодой студентъ изъ Цюриха, мой спутникъ въ этихъ фантастическихъ поѣздкахъ, жадно наклоняется впередъ и широко улыбается. Въ бурѣ есть жизнь и красота, и, наблюдая за быстрыми перемѣнами ея гнѣвнаго лица, онъ совсѣмъ забылъ о нашей утлой лодкѣ.

Слава Богу!.. Прибрежные утесы раздвинулись, и въ изгибѣ крошечной бухты показался песчаный берегъ подъ низкимъ глинистымъ взгорьемъ. Это рѣчка, выбѣжавшая къ морю, раздвинула скалы и намыла песчаныя стрѣлки и глинистые откосы. Лодка круто поворачиваетъ въ бухту. Мы убираемъ парусъ, сбрасываемъ собакъ въ воду, предоставляя имъ добраться до берега вплавь и подходимъ на веслахъ все ближе и ближе, выжидая удобный моментъ.

Какъ пристать? Плотно укутанный песчаный берегъ поднимается откосомъ, но прибой поднимается выше его, и катится впередъ, и вдругъ закругляется внутрь, и тяжко обрушивается на берегъ. Брызги взлетаютъ вверхъ, а длинный «взводень» всползаетъ по песку и старается лизнуть широкимъ бѣлымъ языкомъ подножіе глинистаго увала, огородившаго морской песокъ. Мы такъ близко отъ берега, что каждая набѣгающая волна поднимаетъ насъ вверхъ на своемъ хребтѣ, и мы должны изо всѣхъ силъ поддерживаться веслами, чтобы не грянуться вмѣстѣ съ ней на песчаный откосъ.

Вотъ, наконецъ, одна волна, какъ будто ниже другихъ. Разъ!.. Лодка поворачивается бокомъ и дерзко пристаетъ въ этомъ необычайномъ положеніи. Два человѣка съ кормы и носа выскакиваютъ прямо въ воду и бѣгутъ на берегъ съ веревками въ рукахъ. Натянувъ веревки, они поворачиваютъ наружный бокъ лодки навстрѣчу прибою, и набѣжавшая волна хватаетъ и выбрасываетъ наше скользкое кожаное судно на сухой берегъ.

Мы выскакиваемъ на песокъ и начинаемъ поспѣшно разгружать лодку. Саша запускаетъ свои длинныя руки въ средину клади, вытаскиваетъ два трехпудовые тюка и однимъ сильнымъ движеніемъ выбрасываетъ ихъ далеко на берегъ. Между нимъ и кормщикомъ Ильей существуетъ постоянное соперничество въ силѣ, безъ рѣшительнаго перевѣса въ чью-либо сторону. Русскій швейцарецъ, несмотря на свою молодость, состоитъ въ клубѣ альпинистовъ, сдѣлалъ нѣсколько экскурсій на ледники, онъ старается противопоставить культурную тренировку стихійной силѣ потомка завоевателей Сибири. Но въ этихъ дикихъ мѣстахъ стихійная сила пригоднѣе и приноситъ болѣе полезные результаты…

Лодка облегчилась, волна опять набѣгаетъ и выбрасываетъ ее еще выше. Черезъ четверть часа вся кладь сложена на мѣсто, одинъ чайникъ виситъ надъ костромъ, другой варится на походной керосиновой кухнѣ.

Гдѣ мы пристали? Справа массивный мысъ протянулся, какъ согнутый локоть, прямо навстрѣчу сѣверо-восточному вѣтру. Валы бьютъ объ его острый выступъ съ такою силой, что брызги взлетаютъ на верхъ гранитной стѣны. Мы попытались добраться туда по узкой тропинкѣ, ведущей изъ глубины бухты, но вернулись съ полдороги. Соленыя брызги заслѣпляли намъ глаза и мочили одежду. Мокрые камни скользили изъ-подъ ногъ, и порывы урагана, перелетавшіе черезъ гранитный черепъ скалы и прорывавшіеся сквозь каждую осыпь ея вывѣтрившихся костей, толкали насъ съ размаха въ грудь и съ угрозой побуждали вернуться обратно.

Слѣва песчаный берегъ ушелъ дугою и вытянулся длинной стрѣлкой. За стрѣлкой рѣчное устье, мелкое и широкое, усѣянное большими камнями и цѣлыми островками гальки. По ту сторону рѣки опять утесъ, который спускается къ морю двумя широкими террасами, и на ровныхъ площадкахъ видны разрушенные слѣды человѣческихъ жилищъ. Отливъ достигъ предѣла. Рѣчное устье обнажено. Только по срединѣ его струится маловодная рѣчка, отощавшая послѣ засухи, и на мокромъ пескѣ тускло поблескиваютъ мелкія лужи соленой воды, не успѣвшія сбѣжать внизъ. Песчаная стрѣлка вытянулась далеко-далеко, и конецъ ея теряется въ бѣлой пѣнѣ прибоя, и кажется, что земля одолѣваетъ отступающее море и посылаетъ отъ себя эту длинную ленту, пробуя построить мостъ къ противоположному берегу.

Мы съ Сашей безъ труда перебираемся по камнямъ на другую сторону рѣчки и поднимаемся на террасу. Здѣсь когда-то стоялъ цѣлый поселокъ, одна за другою лежатъ большія круглыя ямы, служившія нѣкогда основаніемъ землянкамъ, и въ глубинѣ ихъ видны обломки китовых костей, обросшихъ бурыми лишаями и похожихъ на гнилыя бревна. По внѣшнему краю ямы — земляной валъ, свидѣтельствующій о вѣковомъ пребываніи людей на одномъ и томъ же мѣстѣ, ибо его натаскали жители крупинка за крупинкой на подошвахъ сапогъ и на полозьяхъ саней, дополняли его мусоромъ, выброшеннымъ изъ землянки, битыми черепками, раздробленными костями и клочьями негодныхъ шкуръ. Теперь все это сгнило и обратилось въ черноземъ, и обломки костяныхъ орудій, которые мнѣ удалось выкопать изъ мусора, были дряблы, какъ пережженный картонъ, и разсыпались подъ пальцами.

На верхней террасѣ другой поселокъ, гораздо болѣе новый. Землянки еще цѣлы, концы костяныхъ стропилъ торчатъ изъ-подъ земли, какъ исполинскія ребра; нѣкоторыя крыши раскрыты, и мы заглядываемъ внутрь, какъ въ глубокій погребъ.

Тамъ все наполнено льдомъ, бурымъ и смѣшаннымъ съ землей. Теперь ледъ понемногу таетъ, но скоро опять начнется зима, и свѣжій снѣгъ забьетъ эти опустѣлыя человѣческія норы въ уровень съ землею.

Въ одной землянкѣ изо льда торчитъ какая-то длинная кость, оленья или человѣческая. Мнѣ представляется, что это посмертные останки послѣдняго жителя поселка, который поднялся на ноги, чтобы встрѣтить гибель, и теперь его послѣдняя кость такъ и осталась стоять въ полураскрытой могилѣ подъ струями падающаго снѣга и скудными солнечными лучами.

Въ концѣ поселка красный четвероугольный камень поставленъ стоймя, какъ высокій табуретъ. Здѣсь, бывало, сидѣлъ старый шаманъ и смотрѣлъ на бурное море, дающее людямъ пищу, топливо и гибель. Отсюда въ осеннія ночи онъ произносилъ заклинанія, чтобы заставить бога морскихъ глубинъ вернуть на этотъ берегъ моржей, которыхъ отогнали дальнобойныя ружья и свистъ американскихъ пароходовъ.

Вверху на самомъ высокомъ мѣстѣ четыре длинныхъ бревна вкопаны въ землю и укрѣплены тяжелыми камнями. Разумѣется, это не бревна, а тоже китовыя ребра, хотя китъ, носившій ихъ въ своемъ тѣлѣ, былъ поистинѣ колоссаленъ. Прежде на этихъ бревнахъ былъ настланъ помостъ, но костяныя поперечины свалились внизъ. Бывало, въ темныя сентябрскія ночи, если мужья и сыновья опаздывали вернуться домой съ морского промысла, женщины и дѣвушки взлѣзали на помостъ съ плошками въ рукахъ и зажигали свѣтъ, покрывая его отъ вѣтра широкой полой дождевого плаща, сшитаго изъ прозрачныхъ моржовыхъ кишекъ. Онѣ стояли, прижимаясь другъ къ другу, и составляя живой маякъ, и призывали своихъ милыхъ тонкими и протяжными криками, и много странныхъ обѣтовъ принималъ здѣсь морской богъ Кереткунъ и жена его Аняи, обнищавшіе теперь въ своихъ подводныхъ чертогахъ безъ человѣческихъ молитвъ и приношеній.

Влѣво отъ маяка между крупными камнями въ глубокомъ влажномъ мху валяются кости и черепа. Это кладбище. Жители выносили сюда своихъ мертвецовъ и покидали вмѣстѣ съ погребальными дарами въ добычу хищнымъ звѣрямъ и птицамъ. Костей мало; ихъ растаскали и изгрызли волки и песцы, но черепа попадаются на каждомъ шагу. Они гладки и бѣлы, какъ будто нарочно вычищены; нѣкоторые лежатъ на боку, другіе стоятъ, поднявъ темя вверхъ и утопая основаніемъ въ мягкой мшистой почвѣ, и какъ будто о чемъ-то думаютъ въ глубинѣ своей крѣпкой костяной коробки. На одной площадкѣ я насчиталъ цѣлыхъ пять череповъ, стоящихъ такимъ образомъ въ общемъ кружкѣ другъ противъ друга. Имъ, должно быть, не было скучно, и по ночамъ они могли разговаривать о старыхъ временахъ, когда внизу курилось тридцать очаговъ, вѣшала были наполнены мясомъ и лодки лежали на берегу.

Куда же дѣвались живые люди? Вонъ по косогору спускается одинъ, въ одеждѣ пастуха, съ арканомъ, намотаннымъ на шею въ видѣ ожерелья, и длиннымъ копьемъ въ рукѣ. Онъ останавливается въ отдаленіи и начинаетъ насъ разсматривать съ недовѣрчивымъ вниманіемъ. На насъ странная одежда, у насъ темныя бороды и иныя, нездѣшнія лица. Можетъ быть, мы злые духи и пришли въ мертвый поселокъ, чтобы творить нечистыя чары надъ человѣческими костями. Духи, какъ извѣстно, въ черепахъ мертвецовъ варятъ себѣ пищу, а изъ берцовыхъ костей вырѣзываютъ стрѣлки-невидимки, которыми поражаютъ намѣченныя жертвы въ поселкахъ и на стойбищахъ. Чрезъ минуту онъ пришелъ къ опредѣленному рѣшенію, быстро подошелъ и остановился передъ нами, какъ будто стараясь заслонить своей широкой спиной черепа, разбросанные по землѣ.

— Куда дѣвались люди? — спрашиваю я, не обращая вниманія на его рѣшительную позу.

— Это мои отцы! — гордо отвѣчаетъ онъ. — А вы зачѣмъ сюда пришли?

— Такъ, посмотрѣть!.. — небрежно отвѣчаю я. — Отчего же здѣсь перестали жить?

— Оспа, голодъ! — отрывисто объясняетъ онъ. — Одни умерли, другіе разбѣжались…

— А сюда ходить нельзя! — прибавляетъ онъ внушительнымъ тономъ. — Смотрѣть на мертвыхъ грѣхъ.

— А ты гдѣ живешь? — спрашиваю я, игнорируя нравоученіе.

— Тамъ, на тундрѣ!.. — показываетъ онъ въ глубину страны.

— Скверно живу!.. — прибавляетъ онъ въ видѣ комментарія. — Оленей пять, лодки нѣтъ… Ни я оленный, ни я сидячій!.. Такъ, выродокъ!..

— А гдѣ ваша лодка? — спрашиваетъ онъ опять уже другимъ, дружелюбнымъ тономъ.

Мы спускаемся внизъ и опять начинаемъ переходить черезъ рѣчку. Приливъ уже начался, и обмелѣвшее устье снова затоплено. Мѣстами вода хватаетъ намъ по щиколотку. Камни стали скользки, и вода, которая окружаетъ ихъ, сдѣлала наши ноги неловкими. Саша дѣлаетъ невѣрный шагъ, срывается прямо въ рѣчное русло и погружается по поясъ. Чрезъ минуту онъ опять на мелкомъ мѣстѣ, двѣ струи воды выливаются изъ кармановъ его куртки.

— Хорошо, что карманы дырявые! — философски замѣчаетъ онъ.

Я утѣшаю его тѣмъ, что вода, въ которой онъ выкупался, не соленая, а прѣсная.

Мы угощаемъ нашего гостя чаемъ, онъ приходитъ въ прекрасное расположеніе духа.

— Слышали новость? — внезапно спрашиваетъ онъ, таинственно прищуривая одинъ глазъ.

— Съ западной тундры пришелъ человѣкъ, Рульта по имени, говоритъ: изъ царской земли пришло, нарисовано на бумагѣ, спустится съ неба человѣкъ… не здѣшній, тамошній… — онъ указываетъ рукою вверхъ, — на большомъ пузырѣ, въ плетеной корзинѣ… Рульта говоритъ, — самъ видѣлъ: нарисовано, какъ живой.

Спустится верхній человѣкъ на нашу землю, не къ русскимъ, не къ американскимъ, прямо къ полевымъ жителямъ, объявитъ приказъ отъ Того… отъ Стараго… — онъ опять показываетъ рукой вверхъ, — чтобы каждый человѣкъ былъ постоянно сытъ, имѣлъ бы новый чайникъ, котелъ, топоръ, ружье, большой ножъ, малый ножъ, — пересчитываетъ онъ по пальцамъ, — олени чтобъ больше не падали отъ хворости, люди не умирали бы отъ заразы, русскіе купцы не надували въ торговлѣ…

Онъ останавливается и съ торжествомъ смотритъ на насъ, наслаждаясь произведеннымъ эффектомъ. Это послѣдніе отголоски объявленій объ экспедиціи Андрэ, только теперь проникшіе въ самое сердце тундры.

Мы устали и ложимся спать въ большой сѣрой палаткѣ, натянутой на шестахъ. Приливъ все растетъ и даетъ бурѣ новую силу, море побѣлѣло отъ пѣны, прибой реветъ такъ, что заглушаетъ голоса говорящихъ. Мы съ нѣкоторымъ опасеніемъ разсматриваемъ на берегу предѣльную линію воды, но она далеко ниже нашего ночлега.

Оленеводъ остался съ нами, ибо ничто его не призываетъ домой. Стеречь пять оленей и безъ него есть кому. Но прежде чѣмъ войти въ палатку, онъ останавливается на берегу и окидываетъ внимательнымъ взоромъ бушующіе валы.

— Бурное море! — говоритъ онъ задумчиво.

— Теперь что, теперь тихо!.. Осенью бываетъ худо, брызги бьютъ черезъ взгорье и замерзаютъ наверху, живущіе у берега глохнутъ, мать не слышитъ, какъ ребенокъ плачетъ на рукахъ…

— И кто ему ввѣряется, тотъ гибнетъ!..

Черезъ четверть часа мы всѣ спимъ какъ убитые. Шумъ прибоя убаюкалъ насъ, и въ послѣднія минуты мутному сознанію казалось, что твердый берегъ вздрагиваетъ отъ каждаго удара и колышется, какъ зыбка.

Трахъ!.. Холодная волна вкатывается въ палатку, сквозь полуоткрытую дверь. Мелкія вещи всплываютъ. Мы вскакиваемъ съ испугомъ, мокрые съ головы до ногъ. Довѣряться полярному морю дѣйствительно нельзя. Вѣтеръ еще усилился и пригналъ съ собою цѣлыя водяныя хляби, предѣльная черта давно покрыта, а приливъ, подгоняемый бурей, все растетъ и растетъ. Волны ведутъ на насъ настоящую аттаку. Вокругъ клади озеро, лодка до половины въ водѣ и безпомощно перекатывается съ борта на бортъ при каждомъ новомъ толчкѣ. Волны лѣзутъ подъ самое взгорье, на песчаномъ берегу осталось уже очень мало мѣста; мы бросаемся вытаскивать наверхъ ящики и тюки, падаемъ на каждомъ подъемѣ, снова поднимаемся, спѣшимъ, суетимся. Подмокшія шкуры мы разстилаемъ на камняхъ, благо вверху сухо, съ чрезвычайными усиліями поднимаемъ намокшую лодку, которая все задѣваетъ носомъ за глинистый край взгорья и не хочетъ двигаться выше, потомъ переносимъ палатку и свои постели. Теперь мы можемъ снова улечься на покой. Утро уже начинается, но у насъ много досуга впереди, ибо буря не скоро отпуститъ насъ съ мѣста.

* * *

Прошло десять дней. Мы ѣхали и останавливались, пережидали противный вѣтеръ и бурю и опять пускались въ путь. Мертвая зыбь, приходящая послѣ бури, качала насъ на своихъ широкихъ волнахъ, внезапный шквалъ срывалъ паруса; на одномъ слишкомъ крутомъ берегу мы опрокинули лодку и чуть не потопили все свое имущество. Мы мокли въ соленой водѣ до пояса, дождь поливалъ насъ сверху, но мы не обращали на это вниманія и превратились въ какихъ-то амфибій, какъ будто холодная вода была нашей природной стихіей.

Теперь мы у Чукотскаго мыса въ Имтунѣ, небольшомъ, но зажиточномъ эскимосскомъ поселкѣ. Хозяинъ передняго шатра, Упакъ, имѣетъ двѣ лавки, купленныя отъ американцевъ и наполненныя товарами. Онъ моложе Кувара, живущаго на Чаплинѣ, но богатство его растетъ, и онъ питаетъ честолюбивую надежду скоро сравняться съ первымъ богачемъ побережья, ибо морской богъ любитъ Имтунъ, и киты еще приходятъ подъ этотъ огромный черный мысъ.

Жители Имтуна оказали намъ такой же радушный пріемъ, какъ и на мысѣ Чаплина. Упакъ открылъ передъ нами двери обоихъ складовъ.

— Берите, что нужно! — предлагалъ онъ. — Что только глаза увидятъ, то и тащите!

Если мы стѣснялись, онъ сердился.

— Вы думаете, я хуже Кувара, — говорилъ онъ обидчиво. — Берите! Придутъ американцы, возьму у нихъ еще больше прежняго.

Онъ показывалъ намъ черныя связки усовыхъ пластинъ, похожихъ на полосовое желѣзо, и бѣлыя гирлянды крупныхъ моржовыхъ клыковъ, наполнявшія чердаки его складовъ.

— Развѣ у меня купить нечѣмъ? — прибавилъ онъ съ гордостью. — Американскіе дружки рубашку съ тѣла отдадутъ за такое!..

Анадырщики, пользуясь его щедростью, каждый день приносили что-нибудь новое. Они вырядились въ суконное платье, привезенное изъ С.-Франциско, надѣли рубахи съ воротничками и лакированные башмаки со скрипомъ. Все это, разумѣется, было не по мѣркѣ и сидѣло вкривь и вкось.

Засѣдая у костра передъ дверью палатки, мои новые франты походили теперь на группу огородныхъ пугалъ, сбѣжавшихъ отъ подневольной скуки у капустныхъ грядъ на дальній сѣверъ.

Упакъ, однако, и этимъ не удовольствовался и самъ принялся натаскивать въ нашу палатку самые разнообразные предметы: принесъ мѣшокъ муки, куль сахарнаго песку, ящикъ виргинскаго табаку, боченокъ пороху, даже коробку душистаго мыла, которое для насъ было почти такъ же безполезно, какъ и для туземцевъ. Я наотрѣзъ отказался отъ всѣхъ приношеній, тѣмъ болѣе, что наша небольшая лодка и безъ того была перегружена, но Упакъ такъ огорчился, что едва не расплакался.

— Вы, должно быть, не считаете имтунцевъ друзьями, — упрекалъ онъ насъ, — вы, русскіе!.. Берите! Когда я пріѣду къ вамъ, тоже возьму, что будетъ нужно!..

Нашимъ постояннымъ спутникомъ былъ Кашубакъ, маленькій плѣшивый старичокъ, въ поношенной одеждѣ, жившій въ самомъ заднемъ шатрѣ, стало быть, наиболѣе бѣдный во всемъ поселкѣ.

— Возьмите меня съ собою! — предложилъ онъ однажды. — Я одинокъ и любопытенъ. Хочу увидѣть, какъ живутъ люди на вашей землѣ.

— Скучать будешь! — возразилъ я. — Наша земля иная.

— Да! — вмѣшался Упакъ. — Я былъ въ С.-Франциско, знаю!.. Земли мало, людей слишкомъ много, толпа течетъ мимо, какъ вода, и все продается за доллары… У васъ тоже такъ?..

— Да! — отвѣтилъ я съ невольнымъ вздохомъ. Среди этой дикой и ничѣмъ не сдержанной свободы узость городской культуры представилась мнѣ столь же странной и стѣснительной, какъ и моимъ простодушнымъ собесѣдникамъ.

— Безъ платы не пообѣдаешь! — съ негодованіемъ продолжалъ Упакъ. — Берутъ за ночлегъ за мѣсто для сидѣнья, за зрѣлище… Грѣхъ великій!..

И онъ неодобрительно покачалъ головой.

— Ничего, — ободряющимъ тономъ сказалъ Кашубакъ. — Я привыченъ. Я и у «Ледяного» въ гостяхъ былъ и то живъ!..

— Разскажи! — тотчасъ же попросилъ я, предчувствуя одно изъ необыкновенныхъ полярныхъ приключеній, гдѣ боги моря и земли встрѣчаются съ людьми лицомъ къ лицу и дѣйствуютъ съ ними въ равноправныхъ условіяхъ.

«Это было давно! — началъ Кашубакъ. — Еще были у меня жена и дѣти, а лысины не было, и волосы на головѣ были черны. Жену и дѣтей надо кормить. Лѣтомъ это легко, а зимою трудно. Пошелъ я на море промышлять тюленей, прошелъ по береговому льду, вышелъ на морское поле, дошелъ до самаго края, гдѣ вода вольная, ледяные острова плаваютъ и бьются другъ о друга. Увидѣлъ — нерпа лежитъ на льдинѣ и спитъ, бросилъ гарпуномъ, она нырнула и утонула, а поплавокъ плаваетъ. Близко, достать нельзя. И отпустить жалко, дома ѣды нѣтъ. Подумалъ, подумалъ, отбилъ копьемъ льдину, поѣхалъ, какъ на лодкѣ, копьемъ гребу, поймалъ ремень, вдругъ поднялась буря, вѣтеръ съ берега, изломало ледяное поле, унесло меня на льдинѣ въ открытое море… Обвязался я ремнемъ вокругъ пояса, натянулъ концы, замоталъ за выступы льдины, вбилъ въ ледъ копье, стою какъ укрѣпленная вѣха, держусь за древко. Валы бьютъ черезъ мою голову, даже одежда замерзнуть не успѣваетъ. Береговыя горы исчезли, кругомъ нѣтъ ничего, только бурное море…»

Кашубакъ невольно остановился и посмотрѣлъ на море, которое и теперь разстилалось предъ нашими глазами; оно спокойно и грустно дремало въ своей необъятной ширинѣ, и только слабый взводень лѣниво взбѣгалъ на берегъ по гладко укатанному песку.

«Плавалъ я, плавалъ, — продолжалъ Кашубакъ. — Думаю: теперь я умеръ… Вотъ приходитъ въ мое сердце гнѣвъ, досталъ ножъ изъ-за пояса; ткну себя въ сердце, чѣмъ такъ мучиться… Глухіе, немилосердные боги!..

Вдругъ спереди голосъ: „подожди, подожди!..“

Кашубакъ пришелъ въ необычайное возбужденіе, вскочилъ съ мѣста, принялъ ту самую позу, въ какой когда-то стоялъ на плывущей льдинѣ, и пропѣлъ торжественнымъ речитативомъ:

Вышла изъ воды бѣлая голова,

Моржовые зубы, усы изъ водорослей,

Зеленые волосы плаваютъ кругомъ..

„Заткни ножъ назадъ, Кашубакъ!

Еще ты увидишь Имтунскій мысъ,

Твоего первенца, толстощекаго Ипета“…

Вотъ показалась ледяная гора, цѣлый островъ, больше нашего мыса. Притянула мою льдину къ себѣ. Смотрю, дорога. Ступеньки вырублены во льду. Страшно мнѣ стало. Думаю, какіе это жители? если бѣло-медвѣжьи головы, съѣдятъ меня, если моржелицые ползуны, сбросятъ меня въ воду… Нечего дѣлать, оперся на копье, перескочилъ на гору. И ремень въ рукѣ потянулъ, — тяжело. На концѣ ремня нерпа. Обрадовался я. Вытащилъ нерпу, поволокъ за собою, нашелъ пещерку, залѣзъ, освѣжевалъ нерпу, шкуру разостлалъ, снялъ мѣховую рубаху, выжалъ воду, выскребъ ножемъ, опять надѣлъ, и такъ всю одежду; стало мнѣ теплѣе. Поѣлъ тюленьяго жиру, вышелъ изъ пещеры, смотрю, ручей стекаетъ къ морю, какъ на настоящемъ островѣ. Напился воды, опять сталъ человѣкомъ. Пошелъ по острову. Очень большой островъ, вездѣ пещеры, ледяные столбы. Дошелъ я до самой средины. Круглое ровное мѣсто, кругомъ высокія стѣны, все равно домъ, только безъ крыши. Сидятъ двое, блестящіе, большіе, одѣтые въ заячій мѣхъ. Это Ледяной и его баба. Лица у нихъ ледяныя, щеки и губы и вся голова, а глаза закрыты. Сидятъ и спятъ, и ѣды не нужно…

— Старикъ, говорю, отпусти-ка меня домой!.. На что я тебѣ нуженъ! Молчитъ, не слышитъ.

Подошелъ я, толкнулъ его въ плечо. — Отпусти меня домой, слышишь?.. — Гу!.. — загудѣло изъ старика…

— Что, говорю, ладно? А онъ опять: гу, гу, гу!..

Гляжу, поплыла гора и прямо въ ту сторону, гдѣ берегъ.

Ну, думаю, раздобрился старикъ. — Я тебѣ, говорю, три моржовыя головы послѣ отдамъ!.. Молчитъ, спитъ, и жена спитъ. И такъ мнѣ скучно стало, примостился я въ углу и тоже заснулъ. Проснулся, смотрю, берегъ близко, и горы узналъ: мысъ Тесикъ и поселокъ виденъ. На береговомъ льду люди смотрятъ сѣти. Ну, совсѣмъ близко, вотъ тутъ!.. — онъ показалъ рукою возлѣ себя. — Бѣгаю по горѣ, кричу, копьемъ машу, увидѣли. Ну что же, — разумѣется, принесли байдару, выплыли, сняли… Черезъ два дня вернулся и домой, а ужъ мнѣ на берегу посмертную жертву приносятъ. Опять сталъ жить».

«И повалилъ мнѣ въ томъ году промыселъ, моржи, нерпы, пушнина, настоящимъ человѣкомъ сталъ», — заканчиваетъ Кашубакъ скорѣе изъ подражанія сказочникамъ, ибо не думаю, чтобы этотъ жалкій захребетникъ когда-нибудь былъ настоящимъ человѣкомъ.

Ночью пришли два американскихъ парохода. «Безстрашный», маленькій и грязный, передѣланный изъ парусной шхуны, бросилъ якорь за мысомъ, такъ что изъ поселка его не было видно. Онъ торговалъ по преимуществу ромомъ и, узнавъ о пребываніи русскихъ въ Имтунѣ, рѣшилъ, въ ожиданіи болѣе точныхъ свѣдѣній, скромно пристать въ сторонкѣ. Пароходомъ командовалъ Макъ-Кормикъ, американскій ирландецъ изъ Оукленда, старый полярный волкъ, который уже пятьдесятъ лѣтъ преслѣдуетъ китовъ въ этихъ водахъ. Макъ-Кормикъ смолоду былъ удачливъ и «стоилъ» одно время двѣсти тысячъ долларовъ. Десять китоловныхъ пароходовъ принадлежали ему, но одни изъ нихъ погибли отъ бурь, другіе стали негодными, а третьи проданы съ публичнаго торга на погашеніе долговъ. Китовъ между тѣмъ стало мало, и послѣднему жалкому пароходику, которымъ владѣетъ старикъ, не угоняться за ними. А ежегодное снаряженіе стоитъ по меньшей мѣрѣ двадцать тысячъ рублей; поневолѣ приходится пополнять недочеты спиртомъ, который даетъ такіе прекрасные барыши.

«Маріетта» была больше и новѣе, но теперь она имѣла очень ободранный видъ. Ея черные бока были исцарапаны, двѣ лодки и часть рѣшетки на палубѣ изломаны. «Маріеттой» командовалъ капитанъ Сетль, мой пріятель, съ которымъ я познакомился еще въ С.-Франциско. Я, однако, любопытствовалъ посмотрѣть на морского спиртоноса и, спустивъ байдару, направился со всей своей командой въ гости къ почтенному ирландцу. Мысъ круто заворачивалъ прямо около селенія, и въ сущности пароходъ стоялъ совсѣмъ близко. Около парохода было привязано нѣсколько туземныхъ лодокъ; мы привязали тутъ же и свою и поднялись на палубу. Наше появленіе произвело значительный эффектъ. Матросы бросились даже укрывать обрывкомъ паруса пузатые боченки, уже выставленные на палубѣ на соблазнъ туземцамъ. Капитанъ тотчасъ же вышелъ къ намъ навстрѣчу. Это былъ маленькій старичокъ съ краснымъ носомъ и веселыми глазками. Повидимому, онъ не хуже своихъ потребителей зналъ толкъ въ бѣломъ и черномъ ромѣ. Мой долговязый Илья въ мундирѣ и шапкѣ съ кокардой импонировалъ ему больше всѣхъ, и онъ пригласилъ его внизъ въ каюту. Я отрекомендовался, но Макъ-Кормикъ продолжалъ обращаться къ Ильѣ и, убѣдившись, что онъ не понимаетъ по-англійски, прибѣгнулъ къ моему посредничеству.

— Скажите русскому чиновнику, — попросилъ онъ меня съ видимымъ волненіемъ, — что я сейчасъ уйду. Пускай онъ только оставитъ меня въ покоѣ.

Мнѣ стало смѣшно. «Русскій чиновникъ» все время только и мечталъ о томъ, чтобы попробовать американскаго рому. Въ концѣ концовъ я объяснилъ почтенному капитану истинныя цѣли нашего путешествія.

— Такъ вы только ученые? — недовѣрчиво спросилъ Макъ-Кормикъ. — Кто же этотъ человѣкъ съ пуговицами?..

— Камчатскій казакъ!

— Казакъ? — подозрительно переспросилъ Макъ-Кормикъ.

Въ самомъ словѣ для него звучала опасность.

— Я объяснилъ, какъ могъ, положеніе моего казака, но Макъ-Кормикъ думалъ о другомъ.

— Буду говорить прямо, — сказалъ онъ черезъ минуту. — Если бы меня схватили на берегу, что со мной сдѣлаютъ! А?.. Сошлютъ въ рудникъ и заставятъ работать подъ землей?..

— Не могу ручаться въ противномъ! — отвѣчалъ я невозмутимо-серьезнымъ тономъ.

Макъ-Кормикъ окончательно упалъ духомъ.

— Не лучше ли мнѣ уѣхать? — сказалъ онъ печальнымъ тономъ. — Какъ вы думаете?

Я съ готовностью подтвердилъ, что такой образъ дѣйствій былъ бы наиболѣе благоразумнымъ.

— Ну, такъ я велю развести пары! — заключилъ онъ, выходя изъ каюты.

Мы поднялись на палубу и стали разговаривать съ туземцами. Они стояли стѣною у шканцевъ и жадно смотрѣли на завѣтные боченки.

— Ахъ, водка! — говорилъ одинъ съ восторгомъ, — хотѣлъ бы я быть мышью, прогрызъ бы ходъ внутрь, опился бы, утонулъ бы въ водкѣ!..

Макъ-Кормикъ тоже появился на палубѣ. Онъ, повидимому, изрядно хватилъ для храбрости, и теперь его глазки смотрѣли какъ ни въ чемъ не бывало.

— Что я вамъ скажу! — отозвалъ онъ меня въ сторону. — Если вы ученый, вамъ можно довѣриться… Я уѣду и пріѣду… Потомъ, когда этого не будетъ… — онъ указалъ рукой на казака. — Куда же мнѣ дѣвать всѣ эти бочки? Лучше я ихъ продамъ!..

— Знаете, — философски прибавилъ онъ, — по-моему торговля спиртными напитками въ этой странѣ самое полезное дѣло. У дикарей потребностей мало, а лѣни хоть отбавляй! Новаго ничего имъ не нужно. Если бы не жажда къ спирту, они бы совсѣмъ ничего не готовили для продажи. Водка заставляетъ ихъ работать, по крайней мѣрѣ.

Какъ бы то ни было, «Безстрашный» разводитъ пары и собирается уходить.

Всѣ туземныя лодки уходятъ къ «Маріеттѣ» гдѣ съ утра происходитъ оживленная торговля. Капитанъ Сетль стоитъ на палубѣ и разсматриваетъ туземцевъ, которые поднимаются по спущеннымъ веревкамъ и сыплются со всѣхъ сторонъ на палубу, какъ пираты. Нѣсколько матросовъ вытащили наверхъ полосы китоваго жира и разрѣзываютъ ихъ на куски. Китоловы имѣютъ обыкновеніе, отправляясь къ берегу для торговли, привозить туземцамъ въ подарокъ китовое сало. Раньше они вытапливали изъ него ворвань, но теперь цѣны на ворвань слишкомъ низки, и они берутъ только усъ, а всю китовую тушу бросаютъ на произволъ судьбы. Кругомъ настоящая ярмарка. Кромѣ имтунцевъ, здѣсь много чаплинцевъ, островитянъ съ Лаврентія и Діомеда, туземцевъ съ американскаго берега. Одни служатъ матросами на «Маріеттѣ», другіе пріѣхали для торговли. Уйкакъ, сынъ чаплинскаго Кувара, тоже тутъ. Онъ возвышается на полголовы надъ всей толпой, и шея у него, какъ у быка.

— Видишь! — говоритъ онъ мнѣ меланхолически, указывая на китовое сало. — Если бы вы у насъ не отняли судна, мы бы сами теперь такъ одѣляли сосѣдей.

Въ 1883 году русскій клиперъ «Крейсеръ» захватилъ въ этихъ водахъ шкуну «Генріетту», только что купленную Куваромъ у американцевъ, по обвиненію въ незаконномъ занятіи морскими промыслами и увелъ ее во Владивостокъ. Шкуна такъ и сошла за американскую хищницу, была переименована въ «Крейсерокъ», снабжена паровой машиной и исполняла сторожевую службу въ Охотскомъ морѣ, пока не погибла во время шторма въ 1895 году. Вопросъ объ этой шкунѣ нѣсколько разъ всплывалъ въ спеціальной печати, но безъ всякаго результата. Впрочемъ, во Владивостокѣ губернскіе совѣтники утѣшаются тѣмъ, что Куваръ во время поимки еще не успѣлъ уплатить американцамъ условленную плату.

Уйкакъ какъ будто подслушалъ мои мысли.

— А сколько мы заплатили за нее, — говоритъ онъ, уныло качая головой, — ва!

— Двухъ китовъ усы, ста моржей зубы, песцы, пыжики, одежда.

— У-ухъ! — онъ прищуриваетъ глаза и шумно вздыхаетъ, какъ будто погружаясь въ холодную воду.

— Слушай! — говоритъ онъ мнѣ немного спустя. — Здѣшній капитанъ предлагаетъ моему отцу еще судно на будущій годъ; и плата есть, да и дешево, но мы боимся. Какъ ты думаешь?

Капитанъ Сетль подошелъ и ждетъ отвѣта съ видимымъ любопытствомъ, но я не знаю, что сказать. Вопросъ о собственномъ китоловствѣ для сѣверныхъ поселковъ есть вопросъ жизни и смерти, но я не знаю, для занятія морскими промыслами, вѣроятно, требуются различныя бумаги и патенты, и неоформленное китоловство можетъ быть приравнено къ пиратству даже въ этихъ водахъ, по цѣлымъ годамъ не видящихъ русскаго флага.

Капитанъ Сетль — маленькій коренастый человѣкъ съ сѣрыми волосами, сѣрыми глазами, длиннымъ сѣрымъ носомъ въ сѣрой одеждѣ. «Сѣрый карапузъ», фамильярно зовутъ его товарищи по промыслу. Онъ не носитъ шапки. Лѣтъ десять тому назадъ онъ облысѣлъ отъ тифа и, чтобы возстановить волосы, выставилъ голову на морозъ. Средство удалось, но капитанъ Сетль совсѣмъ отвыкъ отъ головной покрышки.

Рядомъ съ нимъ его помощникъ Мельтингъ, огромный и неуклюжій, въ высокихъ сапогахъ и плащѣ изъ тюленьей кожи. У него красное лицо, и черезъ каждыя два слова онъ повторяетъ: «клянусь святымъ дымомъ и преисподней».

— Имѣли удачу? — спрашиваю я, здороваясь съ Сетлемъ.

— Не очень! — отвѣчаетъ Сетль озабоченно. — Одного убили, да лодку опрокинули. Вотъ этотъ чуть не утонулъ…

Онъ тыкаетъ Мельтинга пальцемъ въ жилетъ, который приходится какъ разъ противъ его носа. Это имѣетъ видъ, какъ будто онъ клюетъ его въ брюхо.

— Клянусь святымъ дымомъ… — начинаетъ Мельтингъ и фыркаетъ, даже не докончивъ клятвы.

— Сей годъ китоловамъ мало удачи, — говоритъ Сетль. — Насъ вотъ затерло льдами; пять недѣль не могли вырваться, думали, такъ и примерзнемъ, какъ волкъ у проруби.

Мельтингу опять смѣшно, но онъ хочетъ сдержаться. Лицо его краснѣетъ, какъ алое сукно, кадыкъ надувается, какъ у большого индюка. Черезъ минуту онъ разражается громовымъ хохотомъ, какъ настоящій мичманъ Дырка.

— Видишь, жеребецъ! — одобрительно говоритъ Сетль, снова клюя его въ брюхо.

Мельтингъ очень популяренъ въ китоловномъ флотѣ, благодаря своей силѣ и неустрашимой веселости, ибо онъ способенъ фыркнуть въ лицо той самой преисподней, имя которой такъ часто призываетъ всуе.

— Клянусь святымъ дымомъ, — пароходъ Мельтингъ; еще не отдышавшись отъ смѣха, — пароходъ «Balaena» разбился.

Лицо Сетля опять отуманивается.

— Скверно, ей-Богу, — говоритъ онъ, качая своимъ длиннымъ носомъ.

— Лучшій пароходъ во всемъ флотѣ!.. Насъ льдомъ, а его накрыло туманомъ, тоже недѣль на пять. Стоять не хотѣлъ, сталъ лазить ощупью, ну и долазился…

— А на какомъ мѣстѣ? — спрашиваю я.

— На Лаврентіи, конечно! — отвѣчаетъ Сетль. — На сѣверо-западномъ мысу. Вотъ мѣсто!.. Его даже туземцы «голоднымъ мысомъ» назвали. Четвертое судно заѣлъ… Проклятая земля!..

— А команда спаслась?

— Судно къ черту пошло, а команда цѣла. Теперь живутъ на берегу. Запасовъ у нихъ много, они къ мысу Барроу на зимовку шли. Теперь вотъ «Александръ» ушелъ снять ихъ.

— Вотъ наше ремесло! — уныло продолжаетъ Сетль.

Печальная судьба «Балены» располагаетъ его къ меланхоліи.

— Судно вдребезги, и нѣтъ тебѣ ничего. Скажи еще спасибо, что шкура цѣла.

— Хоть бы еще четыре кита убить! — прибавляетъ онъ помолчавъ. — Все въ барышахъ бы были…

Усъ съ пяти китовъ стоитъ тысячъ сорокъ или пятьдесятъ и съ избыткомъ покрываетъ всѣ издержки плаванія.

Около насъ давно собралась группа слушателей. Худощавый старикъ съ маленькой сѣдой бородкой и короткой трубкой въ зубахъ, старшій механикъ съ парохода, не выдерживаетъ.

— Четыре кита! — презрительно повторяетъ онъ. — Было время, мы убивали до тридцати въ лѣто…

— А цѣны какія были? — вспыхиваетъ Сетль. — Теперь пять китовъ больше барыша дадутъ, чѣмъ ваши тогдашніе тридцать. Пять китовъ добудемъ, всей командѣ полная премія придется, по двѣсти долларовъ на носъ.

Мельтингъ фыркаетъ.

— А сколько у васъ команды? — задаю я вопросъ.

— Сорокъ шесть бѣлыхъ, — отвѣчаетъ Сетль, — да черныхъ два, да туземцевъ не то девять, не то десять…

Мельтингъ опять фыркаетъ.

— Ну и сбродъ! — громко говоритъ онъ, нисколько не стѣсняясь присутствіемъ матросовъ. — Нѣмцы, португальцы, кельты… Даже одинъ русскій есть.

— Рудинъ! — кричитъ онъ, задравъ голову вверхъ. — Сойдите внизъ, соотечественники пришли!..

Высоко на мачтѣ, въ такъ называемомъ «вороньемъ гнѣздѣ», т. е. въ низкой бочкѣ, обвязанной веревками, сидитъ человѣкъ. Онъ нагибается на зовъ и обращаетъ лицо въ нашу сторону, но снизу нельзя хорошенько разобрать его черты. Я вижу только, что лицо его блѣдно и окружено большой русой бородой, а глаза большіе и впалые, и мнѣ чудится, что даже издали я уловилъ въ нихъ недружелюбное выраженіе.

— Что же вы, Рудинъ! — вопіетъ Мельтингъ. — Сойдите внизъ!..

Но человѣкъ на мачтѣ не обращаетъ вниманія на окликъ. Онъ поднялъ голову и смотритъ впередъ, какъ будто видитъ тамъ что-то очень интересное.

Кто можетъ быть этотъ загадочный человѣкъ съ литературной фамиліей, который отказывается встрѣтиться съ соотечественниками?

Капитанъ Сетль смотритъ на меня со сконфуженнымъ видомъ.

— Находитъ на него, — говоритъ онъ въ объясненіе. — Меланхолія, или что… Мы его тогда посылаемъ на мачту провѣтриваться. А глаза у него, какъ у орла, зорче всѣхъ!

Я снова поднимаю лицо, чтобы посмотрѣть на этого русскаго орла, сидящаго въ вороньемъ гнѣздѣ на американской мачтѣ, но капитанъ Сетль кладетъ мнѣ руку на плечо.

— Пойдемте внизъ! — предлагаетъ онъ. — Я представлю васъ моей женѣ.

Каюта мистера Сетля довольно велика, съ двумя большими круглыми окнами изъ толстаго стекла. Снаружи такія окна похожи на выпученные глаза, а мѣдныя рѣшетки — на рыжія рѣсницы. Каюта уставлена мягкой мебелью и увѣшана иллюстраціями. Хозяйка лежитъ на софѣ, поджавъ подъ себя ноги и укрытая большимъ мѣховымъ балахономъ туземнаго происхожденія… Зеркало на стѣнѣ задрапировано оленьей кожей.

— Люцинда Флора Ефзиба Долоресъ Сетль, — торжественно произнесъ капитанъ. — Моя супруга.

Люцинда Флора Ефзиба Долоресъ — маленькое хрупкое существо съ кислымъ выраженіемъ на увядшемъ лицѣ и большими, какъ будто навсегда удивленными глазами. У нея мигрень, и голова ея обвязана бѣлымъ платкомъ. Тѣмъ не менѣе она заставляетъ меня сѣсть напротивъ, и разговоръ начинается.

— У васъ болитъ голова? — спрашиваю я съ участіемъ.

— Ахъ да! — вздыхаетъ Люцинда Флора. — У меня постоянно болитъ что-нибудь.

— Давно ли вы на морѣ?

— Давно-о! — отвѣчаетъ Люцинда Флора. — Четыре мѣсяца!.. Я предпочла бы быть на сушѣ.

— Мистрисъ Сетль не выноситъ качки! — поясняетъ капитанъ. Лицо его совершенно серьезно, но въ голосѣ звучитъ иронія.

— Вамъ, должно быть, скучно? — осторожно спрашиваю я опять.

— О, да! — Люцинда нѣсколько разъ утвердительно киваетъ головой.

— Но вы, конечно, много читаете?

Люцинда трясетъ головой въ отрицательномъ смыслѣ.

— Или занимаетесь рукодѣльемъ?..

Новое отрицанье.

— Хозяйство?..

Люцинда энергически трясетъ головой и тотчасъ же со стономъ схватывается за лобъ.

Я ищу свою шапку, но хозяйка не пускаетъ меня.

— Постойте, я вамъ покажу! — говоритъ она съ томнымъ видомъ. — Вонъ, посмотрите мои календари!

Я присматриваюсь къ стѣнамъ. Дѣйствительно, каждая гравюра представляетъ иллюстрированный календарь. Нѣкоторые совершенно необычайны.

Одинъ представляетъ пляшущаго негра въ цилиндрѣ и съ разинутымъ ртомъ. Календарь помѣщается на его высунутомъ языкѣ. Дальше у чопорнаго проповѣдника календарь пристроился на пуговицахъ сюртука. Еще дальше раскрашенный видъ Чикаго во всю стѣну. Вывѣски зданій представляютъ рекламу, а окна обращены въ рамки для дней, недѣль и мѣсяцевъ. Я обратилъ вниманіе, что на каждомъ календарѣ тщательно отчеркнуты всѣ минувшіе дни.

— Это подарки моихъ друзей! — говоритъ Люцинда. — У меня еще много. Каждое утро, чей календарь отмѣчу, того и вспомню. Это мое любимое занятіе.

Наконецъ, мы откланялись. Въ рукахъ у меня два красивыхъ календаря, подаренныхъ хозяйкою на память. Я съ недоумѣніемъ думаю, зачѣмъ это болѣзненное и скучающее существо пустилось въ трудное полярное плаваніе?

Капитанъ Сетль немедленно даетъ объясненіе.

— Моя жена ревнива! — говоритъ онъ такимъ тономъ, какъ другіе говорятъ: моя жена блондинка или брюнетка.

— Что вы хотите, испанская кровь!.. Мать испанка, а отецъ изъ Нью-Гемпшира, моего отца двоюродный братъ… Ну, мы поженились, давно, лѣтъ съ двадцать… А теперь она больше не хочетъ отпускать меня одного…

Онъ дѣлаетъ хитрые глаза и ударяетъ меня по плечу.

— Вы шутникъ! — восклицаетъ онъ, хотя я не сказалъ ни слова. — Пойдемте, я вамъ дамъ кое-чего попробовать.

Американское «кое-что» какъ мнѣ извѣстно по горькому опыту, есть наливка, или настойка, такая крѣпкая, что съ перваго глотка глаза на лобъ лѣзутъ. Но напрасно я отнѣкиваюсь. Сетль неумолимъ, ибо ему хочется выпить, а сдѣлать это безъ повода неловко. Но благосклонная судьба выручаетъ меня.

На палубѣ слышится возня и шарканье бѣгущихъ ногъ.

— Китъ, китъ!.. — кричатъ голоса на англійскомъ, эскимосскомъ и русскомъ языкахъ. Мы опрометью выскакиваемъ на палубу. Загадочный соотечественникъ вылѣзъ изъ бочки и взлѣзъ на верхушку мачты.

Я могу разобрать, что онъ высокъ, сильно сложенъ и, должно быть, еще не старъ. На немъ короткій плисовый сюртукъ, и шея его повязана алымъ платкомъ. Онъ прикрылъ глаза рукой и напряженно смотритъ впередъ. Мы тоже смотримъ, но ничего не видимъ. Онъ дѣлаетъ жестъ рукой. На горизонтѣ взметнулось что-то тонкое и свѣтлое и тотчасъ опять скрылось. Это фонтанъ воды, пущенный изъ китовыхъ дыхалъ. Лихорадочная дѣятельность усиливается. Котелъ разводитъ пары, и густой дымъ такъ и валитъ изъ трубы.

— Скорѣе! — кричитъ капитанъ Сетль, неизвѣстно кому, кажется, этой самой трубѣ, изрыгающей дымъ. Пароходъ готовъ къ отходу. Туземцы съ обоихъ бортовъ падаютъ въ лодки, какъ мѣшки. Уйти съ китоловомъ въ открытое море совсѣмъ не шутка, можно вмѣсто Имтуна попасть въ Портъ св. Михаила на американской сторонѣ.

Мы тоже уходимъ, даже не попрощавшись, ибо и Сетль и Мельтингъ куда-то исчезли… Черезъ пять минутъ пароходъ полнымъ ходомъ отправляется въ открытое море на поиски цѣнной добычи. Труба дымитъ; отъ носа бѣгутъ двѣ тонкія волны, за винтомъ остается глубокій, какъ будто изорванный слѣдъ, тающій и расходящійся пѣнистыми кругами. А невѣдомый Рудинъ виситъ на верху мачты, уцѣпившись за веревки, и мановеніемъ руки направляетъ ходъ корабля.

* * *

Еще десять дней прошло. Имтунъ остался далеко сзади, Богъ знаетъ гдѣ. Горы отошли въ сторону, берегъ сталъ ниже, и прибой бьетъ объ него не съ такой необузданной силой. Теперь мы ѣдемъ на собакахъ, которыя быстро бѣгутъ по берегу, натягивая бечеву, привязанную къ мачтѣ. Никто не руководитъ ими, ибо онѣ хорошо знаютъ свое дѣло; онѣ обѣгаютъ вскачь закоулки берега, чтобъ во-время вытащить бечеву впередъ, переплываютъ вплавь рѣчки, борются съ теченіемъ, цѣпляются лапами за прибрежный песокъ и опять уносятъ бечеву по приплеску.

Вѣтра мы боимся попрежнему. Вчера мы переплывали заливъ Святого Креста, вѣтеръ подхватилъ насъ на срединѣ перегреба и вывернулъ-таки мачту изъ гнѣзда. Мы обрѣзали ремни и отдѣлались переломомъ реи, но мачта осталась цѣла, и мы благополучно добрались до берега.

Теперь мы уже недалеко отъ русскаго поселка, мы оплываемъ рифы, загородившіе съ сѣвера устье рѣки Анадьіра. За ними протянется длинная Русская Кошка, и начнется лиманъ.

Сегодня съ утра тихо. Пользуясь этимъ, мы плывемъ, не останавливаясь, чтобы поскорѣе обойти это послѣднее препятствіе. Идти приходится на веслахъ, ибо бечевникъ опять оборвался и берегъ заваленъ камнями.

Рифы стоятъ другъ за другомъ, какъ большіе рѣдкіе зубы. Мы сначала ихъ считали, потомъ бросили, ихъ слишкомъ много. Каждый рифъ выходитъ изъ-подъ глинистаго берега низкой каменной осыпью и выдвигается въ море, какъ длинная щетка. Конецъ щетки ушелъ подъ воду и тянется Богъ вѣсть куда, разсыпая кругомъ острые обломки скалъ и подводные камни, между которыми поневолѣ приходится отыскивать проходъ. Отъ рифа до рифа стелется отмель, на которой отъ времени до времени, несмотря на совершенно тихую погоду, засучиваются огромныя, пѣнистыя волны. Насъ только что догнала одна такая волна, поднялась за кормой, какъ стѣна, и обрушилась въ лодку жидкой лавиной черезъ голову кормчаго и его сосѣдей. У выступовъ каждаго рифа море не знаетъ покоя, волны прыгаютъ вверхъ и разбиваются о подводные камни, каждый мысъ изъѣденъ насквозь и изрѣзанъ трещинами, которыя то обнажаются, то наполняются пѣнистой водой. Мы держимся какъ можно дальше отъ берега и гребемъ изо всѣхъ силъ, пользуясь затишьемъ. Эти мѣста еще хуже Чаплинскаго и Имтунскаго мысовъ, и въ сильный вѣтеръ здѣсь ни за что не проѣхать на лодкѣ.

Вотъ берегъ поворачиваетъ вправо, и передъ нами открывается глубокая бухта, наполненная бѣлыми обломками морскихъ льдовъ, прибитыхъ къ берегу. Вдоль льда лежитъ черная полоска морской капусты; на самомъ густомъ мѣстѣ бурый медвѣдь улегся на пескѣ и набиваетъ себѣ брюхо. Онъ далеко, внѣ выстрѣла, но его грузная фигура отчетливо выдѣляется на бѣломъ фонѣ льда. Развѣ свернуть въ сторону и послать ему пулю? Но охота задержитъ насъ на нѣсколько часовъ, а небо что-то хмурится. Лучше поѣдемъ дальше. Низкіе каменные уступы рифовъ усѣяны морскими птицами. Тяжелыя гаги расхаживаютъ по мху, переваливаясь, какъ гуси. Урилы чинно сидятъ рядомъ, какъ сотни черныхъ статуетокъ. Глупыши и каюрки наплываютъ прямо на лодку, сѣренькіе «старички» со свистомъ носятся надъ нами такъ низко, какъ будто норовятъ задѣть крыломъ по лицу. Мы не думаемъ объ охотѣ и все гребемъ да гребемъ, торопясь впередъ.

Вотъ въ тридцати шагахъ отъ лодки изъ воды показалась огромная тупая морда, украшенная короткими усами и парой желтыхъ клыковъ. Другая, третья, ихъ около десятка. Это моржи. Они плывутъ прямо къ намъ, до половины вылѣзая изъ воды и какъ будто собираясь сѣсть въ лодку. Илья не можетъ выдержать. Онъ бросаетъ руль, поспѣшно хватаетъ ружье и посылаетъ пулю переднему моржу. Моржъ подпрыгиваетъ и ныряетъ, опрокинувшись задними ластами вверхъ. Другіе ныряютъ вслѣдъ за нимъ. Трифонъ испуганно вскрикиваетъ, онъ боится, что какой-нибудь изъ нихъ вынырнетъ подъ лодкой и опрокинетъ ее кверху дномъ.

Черезъ десять минутъ еще стадо. Моржи проходятъ мимо, не обращая на насъ вниманія, и слѣдуютъ дальше, вытянувшись въ линію и высунувъ изъ воды огромныя неуклюжія туловища. По временамъ они останавливаются и производятъ странныя игры, ныряютъ, выпрыгиваютъ вверхъ, расплескиваютъ кругомъ воду, какъ шаловливые гиппопотамы, потомъ опять вытягиваются въ линію и отправляются въ путь. Черезъ четверть часа еще стадо, потомъ сразу цѣлыхъ три стада проходятъ мимо лодки слѣва и справа. До поздняго вечера мы встрѣчаемъ стада этихъ огромныхъ животныхъ, которыя движутся на сѣверъ, вслѣдъ за границей морского льда, отступившей отъ берега. Мало-по-малу вся команда лодки сходитъ съ ума, даже Трифонъ поминутно вскакиваетъ и стрѣляетъ. Но у моржа толстая кожа, и убить его не такъ-то легко. Чудовища отряхиваются, ныряютъ и уплываютъ дальше. Правда, на берегу разъ или два мы видѣли огромное тѣло, съ головой, откинутой назадъ, и зубами, поднятыми къ небу. Волны перекатывали его съ боку на бокъ и наметывали песокъ на прожирненную шкуру. Но мѣста были неудобныя, и мы не могли даже пристать, чтобы полюбоваться на уснувшаго моржа. Это были жертвы столь же случайной охоты туземцевъ, которые постоянно ѣздятъ въ лодкахъ со стойбища на стойбище. Теперь онѣ должны были безполезно гнить на берегу.

Послѣдній рифъ обойденъ. Предъ нами устье рѣчки Іомкууль. Отсюда до Русской Кошки сплошной бечевникъ. На взгорьѣ стоятъ десятка два большихъ шатровъ. Нѣсколько голыхъ ребятишекъ бѣгаютъ взадъ и впередъ вперемежку съ собаками. Какой-то человѣкъ стремительно бѣжитъ внизъ по косогору.

— Сюда, сюда! — раздаются его отчаянные крики.

Мы перегребаемъ бухту устья и приближаемся къ стойбищу. Человѣкъ продолжаетъ кричать и размахиваетъ руками. Я узнаю его, это Красный Паганто, достаточно надоѣвшій мнѣ прошлой осенью на Анадырѣ.

— Пристаньте! — кричитъ Паганто. — Дѣло есть!..

Но мы знаемъ слишкомъ хорошо оленныхъ чукчей.

— Что нужно? — спрашиваемъ мы. — Мы торопимся!..

— Есть у васъ водка? — выпаливаетъ Паганто. — Дайте выпить! Изъ водочной страны ѣдете!..

Мы поворачиваемъ вдоль берега и угребаемъ впередъ, но Паганто еще долго бѣжитъ намъ вслѣдъ въ сопровожденіи своихъ собакъ, тоже скатившихся сверху.

Вотъ и Русская Кошка. Она протянулась передъ лиманомъ на тридцать верстъ узкой полосой, загнувшейся къ западу, какъ крендель. У насъ нѣтъ терпѣнія объѣзжать ее. На самомъ узкомъ мѣстѣ мы пристаемъ и перекатываемъ байдару вмѣстѣ съ грузомъ на другую сторону при помощи большихъ тюленьихъ мѣховъ, наполненныхъ воздухомъ и замѣняющихъ катки. Мы попали въ узкую бухту, закрытую островами и спокойную какъ озеро. Здѣсь не бываетъ прибоя даже въ сильную бурю, и только приливъ утромъ и вечеромъ медленно всползаетъ на берегъ и медленно сбѣгаетъ внизъ. Однако продолжать путь нельзя, ибо отливъ уже начался: соленая вода стремится изъ лимана въ море вмѣстѣ съ рѣчнымъ теченіемъ, и наши весла недостаточны, чтобы бороться съ этой двойной силой. Двое сутокъ мы не спали, наши лица почернѣли отъ грязи, глаза воспалены отъ ѣдкаго пота, руки надергались и онѣмѣли отъ веселъ. Мы ложимся на сухой песокъ, не давая себѣ труда развернуть постели, и засыпаемъ мертвымъ сномъ.

Еще два переѣзда съ косы на косу поперекъ глубокихъ бухтъ, изрѣзавшихъ берега лимана.

Вотъ передъ нами Алюмка, четвероугольная скала, которую Великій Воронъ бросилъ въ воду, чтобы морскому богу Кереткуну было на чемъ присѣсть на обратномъ пути изъ рѣки Анадыра. Теперь на Алюмкѣ сидятъ только птицы: урилы и чайки.

За рѣкой показался мысъ Александра, похожій на большую бурую черепаху, подъ нимъ, какъ легкая тѣнь, всплыла стрѣлка, гдѣ расположенъ русскій постъ. Мы гребемъ изъ всѣхъ силъ, весла трещатъ, шкармы угрожаютъ сорваться съ мѣста. Стрѣлка обрисовалась ясно и стала твердой землей. Одно за другимъ всплываютъ зданія. Вотъ земляная казарма, высокая метеорологическая будка, товарный складъ съ флюгеромъ на верху, бѣлая палатка моей жены, чукотскіе шатры. Почтоваго парохода нигдѣ не видно, онъ, по обыкновенію, опоздалъ. Но надъ казеннымъ домомъ развѣвается флагъ. Значитъ, начальникъ уже пріѣхалъ. На берегу собралась насъ встрѣчать цѣлая толпа: казаки, анадырщики, чукчи. Три человѣка съ ясными пуговицами стоятъ впереди и направляютъ на насъ бинокли. Казаки стрѣляютъ изъ ружей.

Лодка пристаетъ противъ казармы. Она кое-какъ сбита изъ прогнившихъ плахъ, со всѣхъ сторонъ завалена дерномъ и заросла густой травой. Она больше похожа на широкій земляной бугоръ надъ братской могилой, чѣмъ на человѣческое жилище. Съ одной стороны бугра прилажены сѣни, обитыя чернымъ толемъ.

— Добро пожаловать!

Казачій урядникъ стоитъ передъ открытой дверью и указываетъ рукой на высокій порогъ, почернѣвшій и избитый, какъ будто изгрызенный зубами.

Это порогъ русской культуры въ сѣверо-восточной Азіи.

Анадыръ, 1901.

Домой

Второй разъ я подъѣзжалъ къ Петропавловскому порту на манчжурскомъ пароходѣ. Цѣлый годъ прошелъ въ непрерывныхъ скитаніяхъ по сѣвернымъ пустынямъ во славу этнографической науки. Я сдѣлалъ нѣсколько тысячъ верстъ на собакахъ и въ лодкѣ и за всю зиму ни разу не жилъ на одномъ мѣстѣ дольше трехъ недѣль. Въ октябрѣ мокрая пурга чуть не зарыла насъ на Среднемъ Анадырѣ; въ январѣ сухая метель держала насъ въ осадѣ на вершинѣ горнаго перевала въ Сѣверной Камчаткѣ; въ мартѣ мы попали въ густой снѣжный «убродъ» у рѣки Опуки и выбирались изъ него на лыжахъ три недѣли по поясъ въ снѣгу, соображая дорогу по солнцу и по теченію рѣкъ, какъ дѣлали это старинные казаки; въ іюнѣ прибои Сѣвернаго моря выбрасывали насъ на прибрежный песокъ и заставляли просиживать долгіе дни у каждаго скалистаго мыса, подъ утлымъ кровомъ кожаной лодки, опрокинутой вверхъ дномъ. Годъ выдался плохой, люди умирали отъ кори и отъ инфлуэнцы, олени падали отъ безкормицы, торжки и сугланы свелись на нѣтъ; намъ приходилось самимъ отыскивать уединенныя стойбища на просторѣ моховыхъ пустынь и глухіе поселки въ глубинѣ приморскихъ ущелій.

Культурныя привычки исчезли. Недѣлями нельзя было умыться, ибо не было топлива, чтобы натаять лишній котелъ снѣговой воды; питаться приходилось тухлой тюлениной или сырой моржовой кожей, дѣлить съ собаками заплѣсневѣлую сушеную рыбу, жить «съ ружья» или сидѣть голодомъ.

Интересы цивилизованной жизни стушевались. Французская выставка, даже китайская война, все отошло куда-то далеко, какъ будто провалилось на тотъ свѣтъ.

Зато я разыскивалъ формы спряженій полуисчезнувшаго камчадальскаго языка, собиралъ каменныя орудія у керецкихъ троглодитовъ на рѣкѣ Хатыркѣ и черепа азіатскихъ эскимосовъ, во множествѣ вымершихъ съ голоду двадцать лѣтъ тому назадъ; дѣлалъ гипсовыя маски и деревянные ящики для укладки коллекцій, снималъ фотографіи, набивалъ чучела, записывалъ пѣсни на фонографѣ. Вокругъ меня былъ кругъ интересовъ, искусственный, если угодно, и чуждый непосвященному міру (кромѣ нѣсколькихъ хранителей музеевъ), но зато самодовлѣющій и пока, до поры до времени, не нуждающійся во впечатлѣніяхъ «съ того берега».

Правда, на Чукотскомъ мысу отъ американскихъ китолововъ я получилъ нѣсколько разрозненныхъ газетныхъ номеровъ изъ Сеаттля и Такомы, но они не могли вывести меня изъ равновѣсія. Вся эта мѣстность, эскимосскіе поселки, острова Берингова моря, американскіе китоловы и американскіе миссіонеры, лежала хотя и внутри русской границы, но внѣ предѣловъ русскаго вліянія и какъ-то не входила въ счетъ. Въ газетахъ были разныя сенсаціонныя извѣстія о русской дѣйствительности, о новыхъ вѣяніяхъ, о перемѣнахъ въ министерствѣ народнаго просвѣщенія, но я счелъ ихъ американскими утками и поспѣшилъ забыть.

Однако, въ концѣ концовъ, пароходъ «Гиринъ» доползъ-таки до Анадырскаго лимана въ апогеѣ многострадальнаго кругового рейса по Охотскому и Берингову морямъ. Конечно, это былъ своеобразный пароходъ, какіе можно встрѣтить только въ тихоокеанскихъ водахъ, съ «манчжурскими» порядками, приспособленными развѣ для перевозки куліевъ, а не пассажировъ, но все-таки окно въ Европу открылось передъ нами. На пароходѣ не было ни газетъ, ни журналовъ, и вся литература состояла изъ стараго эстонскаго псалтыря, принадлежавшаго капитаншѣ; почты тоже не было, ибо ее умудрились заслать въ Гижигу, и тѣмъ не менѣе отголоски русской дѣйствительности внезапно долетѣли до насъ. Сенсаціонныя свѣдѣнія американскихъ газетъ неожиданно подтвердились. На замороженной почвѣ уединеннаго сѣвера слабо отдалось біеніе живого пульса всемірной дѣйствительности, и мы опять почувствовали связь со странами и людьми, живущими за предѣломъ этихъ заколдованныхъ пустынь.

Къ великому моему изумленію, на пароходѣ были также пассажиры и изъ сюртучной публики. Одинъ изъ нихъ былъ туристъ, отставной лейтенантъ нѣмецкой гвардіи, въ шапочкѣ и гетрахъ, съ биноклемъ и маузеровскимъ ружьемъ, не говорившій ни слова по-русски.

Очевидно, на свѣтѣ развелось столько туристовъ, что наименѣе удачливѣе оттѣсняются на сѣверъ, какъ альпійскіе зайцы, сѣверные олени и пингвины, сперва въ Норвегію, потомъ въ Камчатку, потомъ и на берегъ Ледовитаго моря. Съ легкой руки Нансена завелась даже мода ѣздить на 86-ю параллель и, въ концѣ концовъ, вслѣдъ за герцогомъ Абруццкимъ и барономъ Толемъ шапочка и гетры туриста попадутъ и на Сѣверный полюсъ.

Лейтенантъ выѣхалъ изъ Берлина въ числѣ дюжины молодыхъ нѣмцевъ, которыхъ подобрало «Кольцевское общество для распространенія нѣмецкихъ туристовъ по всему свѣту», съ тѣмъ, чтобы показать имъ земной шаръ оптомъ и по заранѣе установленной программѣ (12.000 марокъ съ души).

Такіе туристы въ послѣдніе годы разводятся за границей десятками или дюжинами, какъ искусственные цыплята, и перевозятся съ мѣста на мѣсто, какъ свѣже-выведенныя устрицы, нуждающіяся въ провѣтриваніи.

Однако въ Коломбо нашему дюжинному туристу стало не въ моготу, и онъ сбѣжалъ, оставивъ за собою право на полученіе 7.845 марокъ и 14 пфениговъ по недоконченному билету.

Не зная, однако, что дѣлать съ своей свободой, лейтенантъ рѣшилъ объѣхать нѣмецкія колоніи, благодаря книжкѣ о колоніяхъ, купленной на базарѣ въ Гонконгѣ, но для начала попалъ во Владивостокъ, быть можетъ, для того, чтобы посмотрѣть контору Кунста и Альберса, гамбургскихъ королей владивостокской торговли.

Главной заботой лейтенанта были его усы, которые ни за что не хотѣли расти, хотя онъ смазывалъ ихъ какимъ-то патентованнымъ снадобьемъ, а на ночь завязывалъ столь же патентованнымъ бинтомъ новѣйшаго берлинскаго образца. Въ свободное отъ этихъ занятій время нѣмецъ писалъ дневникъ, выдержки изъ котораго онъ читалъ по временамъ избраннымъ слушателямъ. Я помню теперь только одно мѣсто: «Мѣхъ юколы довольно теплый, но не годится для вывоза. Жители обшиваютъ ею воротники шубъ, а высушеннымъ мясомъ юколы кормятъ собакъ». Я хотѣлъ было объяснить молодому путешественнику, что въ сущности юкола есть не что иное какъ сушеная рыба, но воздержался, чтобы не испортить впечатлѣнія. Кромѣ дневника нѣмецъ еще переписывалъ избранныя мѣста изъ энциклопедическаго словаря, дѣлалъ конспекты изъ сокращеннаго изданія Брема, «Жизнь животныхъ». Онъ отличался прожорливостью и единственный изъ всѣхъ пассажировъ потреблялъ несвѣжую солонину, безъ всякаго ущерба для своего здоровья и настроенія духа.

Другой путешественникъ былъ молодой еврей изъ Архангельска, Гершкензонъ по имени, коммивояжеръ замшеваго завода, который пріѣхалъ въ сѣверные порты искать счастья и дешевыхъ оленьихъ шкуръ. Это былъ плотный рыжеватый малый съ развязнымъ купеческимъ разговоромъ и дешевымъ гостинодворскимъ глянцемъ. Всѣ его помыслы были сосредоточены на ѣдѣ, и такъ какъ кормили на «Гиринѣ» плохо, то онъ съ утра до вечера грызся съ капитаномъ и капитаншей, ругался и даже дрался съ прислугой.

Нѣсколько странно было видѣть, что свою обычную порцію водки онъ закусывалъ соленой рыбой вмѣсто ветчины.

— Душа моя не лежитъ къ свинству-съ! — пояснялъ онъ съ особеннымъ приказчичьимъ отлетомъ. — Мы лучше лососинки-съ!

Онъ по-своему былъ шовинистомъ, не хуже любого охотнорядца, но подъ конецъ разсказалъ совсѣмъ неожиданную эпопею.

— Что за чортъ! — жаловался онъ. — Нигдѣ жить не даютъ!.. Пробовалъ я ремеслу учиться, все равно. Въ Архангельскѣ я скорнякъ, а въ Тюмени они и вниманія не обращаютъ. Я на ярмарку пріѣхалъ, а они говорятъ: «пошелъ вонъ!» Не знаемъ, какъ и жить!..

Оказалось, что и сюда онъ попалъ въ смутной надеждѣ, что на Дальнемъ Сѣверѣ ему разрѣшатъ торговлю.

— Хоть бы у насъ денегъ не было! — жаловался онъ. — Слава Богу, есть чѣмъ дѣло завести!.. Вотъ у моей невѣсты отецъ, богатый человѣкъ, будемъ говорить прямо, — ростовщикъ!.. «Заведи, говоритъ, какое-нибудь дѣло, я свой капиталъ вложу!» Теперь съ процентами плохо, — пояснилъ Гершкензонъ. — Возьми восемь процентовъ годовыхъ, да въ казну пошлину отдай, да расходы. Почти ничего и не очистится. Поневолѣ предпріятіе нужно затѣвать!..

Узнавъ, что я былъ на Чукотскомъ носу, онъ тотчасъ же заинтересовался и принялся разпрашивать.

— Вотъ бы тамъ дѣло завести!.. — мечталъ онъ. — Какъ вы думаете, разрѣшатъ?.. Намъ, евреямъ?.. Я бы цѣлую колонію устроилъ. У меня братъ скорнякъ, другой братъ лайковый мастеръ. Свой пароходъ купимъ, китобойную шкуну заведемъ.

— А кто же у васъ будетъ китовъ убивать? — спросилъ я не безъ изумленія.

— Сами будемъ, — отвѣчалъ Гершкензонъ. — Вы что думаете-съ? Мои братья на Мурманъ ходили, по Бѣлому морю плавали… Въ Архангельскомъ тоже безъ морского промыслу прожить нельзя-съ!.. Какъ вы думаете, разрѣшатъ, а? — приставалъ онъ ко мнѣ. — Какъ вы изъ подъ себя думаете?

— Торговля-то тамъ невелика! — возразилъ я. — Смотрите, не промахнитесь!..

— Ого! — воскликнулъ Гершкензонъ. — Однѣ моржовыя шкуры… У насъ моржевая шкура тридцать рубликовъ ходитъ за штуку, да еще накланяешься!.. Ворвань, усъ, зубъ, пушнина, оленій товаръ. Много кой-чего!.. Можно 300 на 100 нажить.

Глаза его загорѣлись плотояднымъ блескомъ, но тотчасъ же потухли.

— Какъ вы думаете, разрѣшатъ… А? — тревожно повторилъ онъ свой постоянный вопросъ.

Я не зналъ, что отвѣчать ему. Можно ли разрѣшить евреямъ завести первую русскую факторію на Чукотскомъ носу, для того, чтобы архангельская фирма Гершкензонъ съ братьями замѣнила калифорнійскую (и тоже еврейскую) компанію Рота и Блюма, и будетъ ли отъ этого лучше туземцу? Съ другой стороны, не все ли равно, кто будетъ расхищать скудное богатство полярной жизни и получать триста на сто?.. И можно ли сдѣлать, чтобы туземцу было лучше въ этихъ широтахъ?

Пароходъ «Гиринъ», который мои казаки тотчасъ же перекрестили въ «Горюна» представлялъ смѣшеніе языковъ.

Капитанъ былъ чухонецъ, жена его эстонка, одинъ младшій помощникъ — латышъ, а другой — гельсингфорскій финнъ.

Матросы были японцы, носильщики корейскіе, прислуга китайская, даже по-англійски здѣсь говорили плохо. Единственный русскій на пароходѣ былъ старшій помощникъ капитана, и на его плечахъ лежала вся работа. Отъ постоянной возни съ тихо-океанскими народами у него развилась мизантропія.

— Господи! — съ озлобленнымъ отчаяніемъ вскрикивалъ онъ иногда, останавливаясь на бѣгу и взмахивая руками. — Уйти бы отъ васъ! На мачту залѣзть! На маякъ наняться!..

Жизнь на маякѣ вообще была его любимой мечтой.

— Никто тебя не найдетъ, никто не потревожитъ, — часто расписывалъ онъ послѣ второй бутылки пива. — Лампу заправилъ, машинку завелъ и правъ! Туманъ будетъ — въ колоколъ звони. Хочешь — спи, хочешь — трубку кури!.. Воля!

Впрочемъ, человѣкъ онъ былъ въ сущности добрый, и общее количество затрещинъ, разсыпавшихся на пароходѣ, развѣ немногимъ превышало средній тихо-океанскій уровень.

— Нельзя! — объяснялъ онъ мнѣ однажды въ откровенную минуту. — У китайца, оказывается, тоже душа есть!.. Вотъ въ прошломъ году мы везли изъ Чифу рабочихъ во Владивостокъ. Ну, конечно, стоятъ они на палубѣ, какъ бараны, 800 человѣкъ… Стали ихъ на другое мѣсто перегонять… Третій помощникъ одному и залѣпилъ, такъ… мимоходомъ, не очень крѣпко!.. Погодили немного, приходитъ старшій ихній. — Одна китайса говоритъ: «Мой вода падай!» — Зачѣмъ? — «Капитана морда колоти!» — Ну пойдемъ! Посмотримъ! — Стали искать. Чертъ его знаетъ, гдѣ онъ и кто?.. Говорю старшему: — Спрашивай: какой китаецъ хотѣлъ въ воду броситься? — Никто не признается. Боятся, небось, думаютъ въ яму посадятъ. Ну! — говорю: — ищи его самъ, можетъ, ты лицо помнишь!..

«Нѣ, — говоритъ, — мы ного китайса кули!.. Мой не знай!» Стали мы ходить между китайцами. Главное неловко; все-таки онъ человѣкъ, а если сказалъ, то, пожалуй, и сдѣлалъ; по настоящему шлюпку давно спустить надо… Походили немножко, старшій опять говоритъ: «Не надо искать!.. Мой не надо искать, твой не надо искать!.. Пускай падай!.. Китай народъ много! Мало-мало еще падай, пускай!..»

— Правда! — закончилъ Николай Николаевичъ. — Они вѣдь такъ и говорятъ. Сколько ихъ въ Таку перестрѣляли… Наберутъ, можно сказать, первыхъ попавшихся, заставятъ уголь грузить, а потомъ поставятъ по набережной: повзводно пали!.. Я самъ видѣлъ!.. А спросите-ка нашего компрадора (завѣдывающаго грузомъ): «Китай народъ много!.. Мало-мало убивай, ничего!..»

Океанъ, по обыкновенію, встрѣтилъ насъ сперва холоднымъ туманомъ, потомъ штормомъ.

«Гиринъ» и качался совсѣмъ особенно: ляжетъ на бокъ и еще какъ-то особенно гнусно подскочитъ, а потомъ сразу на другой бокъ. «Безкостый пароходъ!» опредѣлили его казаки. Дѣйствительно, онъ даже не качался, а какъ-то вихлялъ всѣмъ тѣломъ. Ходить по палубѣ было невозможно, спать тоже, тѣмъ болѣе, что на пять пассажировъ было только двѣ крошечныхъ каюты.

Къ концу второго дня, когда число размаховъ доходило до 36 въ минуту, мнѣ стало казаться, что я подвѣшенъ къ маятнику и отбиваю вмѣстѣ съ «Гириномъ» какой-то новый тактъ. Сосѣдъ мой все жаловался, что не можетъ сообразить, гдѣ у него голова, гдѣ ноги, и при каждомъ размахѣ перелеталъ во всю длину кожанаго дивана отъ стѣны до стѣны.

Наконецъ, входъ въ Авачинскую губу открылся передъ нами. Въ воздухѣ стало теплѣе, и солнце проглянуло изъ тумана. Берега Петропавловской бухты, съ ихъ живописными сопками, утопающими въ зелени, развернулись вокругъ насъ въ своей граціозной и свѣжей красотѣ. Маленькій городокъ лѣпился по крутому склону, сверкая множествомъ ручьевъ, сбѣгавшихъ внизъ къ уютному заливчику Ковшу, въ которомъ едва можетъ обернуться одинъ небольшой пароходъ.

Впереди Ковша, на ровной и бѣлой песчаной стрѣлкѣ, сверкала бронзовая верхушка памятника петропавловской славы пятьдесятъ четвертаго года. На заднемъ планѣ, но совсѣмъ близко, курилась неугасающая Авачинская сопка, обѣщая къ ночи разгорѣться обычнымъ тускло-багровымъ заревомъ. Рядомъ поднималась другая сопка, Корякская, еще выше и обрывистѣе, съ боками, изъѣденными со всѣхъ сторонъ туманомъ, гдѣ къ каждой морщинѣ прильнула длинная и долгая струя оледенѣлаго снѣга.

Мой прошлогодній знакомецъ, пароходъ «Байкалъ», стоялъ у естественной пристани противъ города и выгружалъ уголь.

Японская шкуна выходила изъ городского закоулка на просторъ бухты, и ея высокіе паруса поднимались другъ надъ другомъ, какъ крылья гигантской бѣлой бабочки, простертыя по-вѣтру.

Я смотрѣлъ на эти густыя, лиственныя заросли и зеленыя тесовыя крыши, поднимавшіяся мнѣ навстрѣчу, и чувствовалъ, что въ моемъ умѣ оттаиваютъ и всплываютъ воспоминанія, оцѣпенѣвшія на сѣверѣ подъ гнетомъ метели и этнографическаго уединенія, всплываютъ наружу, сперва по-одиночкѣ, потомъ группами, потомъ сплошной массой, какъ льдины на весеннемъ ледоходѣ.

Тамъ, у Берингова пролива, негостепріимные утесы были наги или покрыты краснобурыми лишаями, вмѣсто тесовыхъ крышъ были грязные шатры.

У черныхъ мысовъ постоянно волновался прибой, съ открытаго моря ползли тяжелыя низкія облака, гонимыя западнымъ вѣтромъ… все было тускло, уныло и безлюдно.

Здѣсь, предо мною, опять открылись картины природы и человѣческой жизни, какъ онѣ существуютъ въ своемъ вѣчномъ взаимодѣйствіи по всему цивилизованному міру. Мнѣ вспомнились безконечныя хлѣбныя поля, которыми я проѣзжалъ еще недавно отъ Иркутска до Петербурга, изгороди лѣсовъ и длинныя села, мосты на широкихъ рѣкахъ, волжскія пристани и грязныя петербургскія улицы, полныя суеты и движенія. Тамъ кипѣла и замирала, голодала и работала, волновалась и росла та же безпокойная и загадочная Русь, которая такъ утомила меня своими противорѣчивыми впечатлѣніями, что я не вытерпѣлъ и сбѣжалъ для отдыха за полярный кругъ.

Вѣра, желающая сдвинуть горы и не могущая пошевелить горчишнаго зерна; готовность все отдать — и «лбомъ объ стѣну»; жажда правды и безсилье, всероссійскіе пошехонцы и всероссійскіе чумазые; нищіе духомъ и просто нищіе, — все это, конечно, осталось попрежнему, и во всемъ этомъ мнѣ предстояло разбираться.

Сложная и мучительная жизнь, которая, какъ тяжело нагруженная телѣга, поднимается вверхъ по глинистому откосу, уже захватила меня въ свою власть цѣпкими нитями воспоминаній…

Петропавловскъ — это городъ, построенный и наполненный чиновниками изъ Владивостока.

Чиновники существуютъ для казенныхъ дѣлъ, казаки — для помощи чиновникамъ, мѣщане добываютъ для нихъ рыбу, пароходы возятъ припасы и для нихъ и для мѣщанъ, а мѣщанки утѣшаютъ чиновниковъ, и казаковъ, и матросовъ. Чиновники дѣлятся на партіи, которыя враждуютъ между собой. Каждый домъ наполненъ сплетнями, какъ улей медомъ.

Страдательнымъ объектомъ являются камчадалы, разсѣянные по небольшимъ поселкамъ, которыхъ и чиновники и казаки усмиряютъ со времени послѣдняго бунта въ 1731 г. и заусмиряли до пожизненнаго трепета и безмолвія. Зимою, путешествуя по сѣверной Камчаткѣ, я былъ пораженъ складомъ туземной жизни и никакъ не могъ помириться съ ея противорѣчіями. Ѣды много: рыба, бараны, медвѣди. Губернаторъ Завойко велѣлъ завести скотъ, и камчадальскіе ребятишки пьютъ молоко, ѣдятъ молочную кашу, смѣшанную съ прогорклымъ тюленьимъ жиромъ. Завойко велѣлъ развести огороды, и камчадалы ѣдятъ картошку, перетертую съ кипрейными стеблями и шеломайнымъ корнемъ. Природа богата и все терпитъ и все даетъ: соболи вздорожали до 30 рублей, и въ годъ промышляютъ двѣ, три тысячи штукъ. Крапива для выдѣлки сѣтей дико растетъ выше человѣческаго роста. Но среди всего этого изобилія, въ просторныхъ избахъ, у амбаровъ, наполненныхъ пищей, живетъ населеніе, забитое до потери человѣческаго образа и вѣчно умирающее со страху, то передъ начальствомъ, то передъ заразой, то даже передъ проѣзжимъ казакомъ, везущимъ почту.

Я пріѣхалъ въ Камчатку самъ-другъ съ казакомъ, но мнѣ предшествовала молва о 75 собачьихъ нартахъ, будто бы потребныхъ для экспедиціи, и старосты мѣстами уже заставили жителей приготовить пищу для грядущаго нашествія.

Въ одномъ изъ большихъ поселковъ убили шесть оленей, выдергали изъ нихъ кости, вычистили десять большихъ вязокъ сушеной рыбы, обрѣзавъ перья и хвосты для болѣе приличнаго вида. Впрочемъ, пока я добрался до этого поселка, жители успѣли узнать ближе истинные размѣры моего проѣзда и сами съѣли и юколу и оленину.

Въ нѣкоторыхъ поселкахъ грозное слово: ѣдетъ изъ Петербурга, производило неописуемый ужасъ; въ Кинкилѣ два старика, которыхъ я попробовалъ разспрашивать о камчадальскомъ богѣ Кутхѣ, немедленно бѣжали въ лѣсъ и вернулись только черезъ два дня послѣ моего отъѣзда. Женщины при каждой встрѣчѣ падали ничкомъ, закрывая голову колпакомъ мѣховой одежды, дѣти плакали и прятались подъ нары или подъ печку.

Южные камчадалы, по крайней мѣрѣ, на три четверти обрусѣли и изъ всѣхъ силъ стараются обрусѣть до конца. Но сѣверные не имѣютъ и этого утѣшенія. По-русски не говоритъ почти никто, — тѣмъ не менѣе отъ собственной духовной жизни не осталось и слѣда, сказки забыты, старинные обычаи брошены, шаманскія вѣрованія исчезли, а христіанство привилось только по имени.

Игрища и пляски, общественные обряды, сложные и оригинальные, какъ ихъ описываетъ Крашенинниковъ, — все перевелось и не замѣнено ничѣмъ.

Мнѣ случилось отсиживаться отъ пурги въ небольшой лѣсной избушкѣ съ артелью камчадальскихъ охотниковъ почти трое сутокъ. Все это время они сидѣли, теплили огонь и молчали, варили рыбу, ѣли и опять молчали, ложились спать, просыпались и опять начинали молчать. Въ жизни своей я не встрѣчалъ такого безсловеснаго народа.

Я объяснялъ себѣ испуганное состояніе камчадаловъ историческими причинами, вспоминая, напримѣръ, пословицу: «На небѣ Богъ, а въ Камчаткѣ Кохъ», но потомъ оказалось, что современность продолжаетъ вносить свою лепту.

— А ты видѣлъ исправника? — сказалъ мнѣ, наконецъ, одинъ старикъ, довѣріе котораго я успѣлъ заслужить, вылѣчивъ его отъ инфлуэнцы. — Въ немъ безъ малаго восемь пудовъ. Такой закричитъ, да ногами затопаетъ, поневолѣ испугаешься, да въ ноги упадешь… А тигильскій-то священникъ! — прибавилъ онъ, помолчавъ. — Тоже крупный, Богъ съ нимъ!.. Всѣ русскіе крупные… Кулаки — во-о!.. То мы и боимся, не попало бы намъ случаемъ!..

Купеческіе рыболовные промыслы, начатые у береговъ Камчатки лѣтъ съ десять тому назадъ, всѣ лопнули, благодаря настойчивому запрещенію употреблять японскихъ рабочихъ. Товарищество котиковыхъ промысловъ сняло долой свои рыбалки. Японская компанія подъ фирмою вологодскаго мѣщанина Зубкова распалась, но Зубковъ очутился съ капиталомъ и сталъ вести дѣло на собственный страхъ. Зато его довѣрители въ Хакодате, по разсказамъ проѣзжихъ, переселились изъ большихъ домовъ въ маленькіе. Впрочемъ, и Зубкову не везло. Лишившись японскихъ рабочихъ, онъ попробовалъ подобрать русскихъ во Владивостокѣ изъ уличной шпанки, но они, получивъ задатки, бѣжали. Тогда онъ попытался опять привести японскія шкуны, но его поймали, отняли невода и оштрафовали на довольно крупную сумму. Невода расшили на части и продали въ Петропавловскѣ съ публичнаго торга, къ великой радости мѣстныхъ жителей, а Зубковъ, въ свою очередь, сколько я знаю, опять обратился къ японцамъ. Стеречь эти воды некому, шкуна «Сторожъ» совсѣмъ разлѣзлась, а пароходъ «Якутъ» ходилъ это лѣто въ Беринговомъ морѣ, а, между тѣмъ, сушеная рыба, проданная въ Японіи, приноситъ, по меньшей мѣрѣ, сто на сто барыша.

Впрочемъ, товарищество котиковыхъ промысловъ не унываетъ и, преобразовавшись въ камчатское акціонерное общество, съ капиталомъ въ полтора милліона, устроило подъ Петропавловскомъ большой консервный заводъ, первый на русскомъ тихо-океанскомъ побережьѣ, а по размѣрамъ, кажется, первый и въ Россіи.

Я провелъ на заводѣ одно поучительное утро.

Устройствомъ его завѣдываетъ управляющій рыбными промыслами, г. Ѳедосѣевъ, торговавшій нѣкогда на Волгѣ хлѣбомъ, кстати сказать, не знающій ни одного иностраннаго языка. Между тѣмъ, столпотвореніе языковъ на заводѣ не уступаетъ вавилонскому.

— Прямо дванадесять языкъ! — разсказывалъ мнѣ г. Ѳедосѣевъ. — Я вотъ русскій, старшій инженеръ по набиванію консервовъ — американецъ, товарищъ его тоже, поваръ у нихъ негръ. Механики есть шведы, есть норвежцы, одинъ нѣмецъ, одинъ чухонецъ; рабочіе-китайцы изъ Шанхая, китайцы изъ С.-Франциско, японцы, алеуты, корейцы… Переводчиковъ нѣтъ, никто другъ друга не понимаетъ. Ссорятся, жалуются, а я ихъ тоже не понимаю… Другой разъ возишься, возишься съ ними, да поневолѣ и скажешь: «Ну васъ ко всѣмъ чертямъ! Глаза бы мои не глядѣли на васъ!.. Уйду я отъ васъ, отъ треклятыхъ, куда глаза глядятъ!» А потомъ подумаешь, и опять жалко станетъ.

Излишне объяснять, что до пріѣзда на Камчатку г. Ѳедосѣевъ не имѣлъ никакого понятія ни о дѣланіи консервовъ, ни о рыболовствѣ вообще.

— Ѣздилъ я и въ Норвегію! — говорилъ онъ мнѣ. — Промыслы посмотрѣть… Но безъ языка худо, да и не показываютъ подлецы!..

Тѣмъ не менѣе, консервный заводъ отстроенъ и даже пущенъ въ дѣйствіе. Машины привезены изъ Норвегіи и Америки. А строили и собирали ихъ китайскіе и японскіе плотники, котельщики и кузнецы, ибо употреблять иностранныхъ рабочихъ запрещено только въ рыболовствѣ. Паровая машина имѣетъ 65 силъ, и производительность завода достигаетъ 800 ящиковъ, т. е. 3,200 дюжинъ коробокъ въ сутки. Такъ какъ изъ одной рыбы средней величины выходитъ 3–4 коробки, то, слѣдовательно, заводъ можетъ обработать до десяти тысячъ рыбъ въ день.

Различныя лососинныя породы, ежегодно во множествѣ приходящія для метанія икры къ устьямъ рѣки, движутся густыми стадами и сравнительно короткое время. Поэтому консервный заводъ можетъ расчитывать на работу только въ теченіе короткаго сезоннаго времени, два или три мѣсяца.

Необходимый минимумъ обработанной рыбы, для того, чтобы заводъ давалъ прибыль, составляетъ четыреста тысячъ рыбъ — на 40–45 дней работы. Не знаю, однако, хватитъ ли въ Авачинской губѣ рыбы для завода; по Охотскому морю и у устьевъ рѣки Камчатки рыбы дѣйствительно много, но собственно Авачинская губа не очень рыбная. Вдобавокъ въ этомъ году промыслы были начаты слишкомъ поздно, и рыбы хватило только на двѣ тысячи ящиковъ. При мнѣ работа уже почти замирала. Поймаютъ сколько-нибудь рыбы и пустятъ машины въ ходъ на часъ или на два. Не поймаютъ, заводъ стоитъ. За отсутствіемъ японскихъ рыболововъ, общество стало скупать рыбу у петропавловскихъ мѣщанъ по неслыханной здѣсь цѣнѣ — восемь рублей за сотню, между тѣмъ какъ еще въ прошломъ году цѣна сотни не превышала трехъ съ полтиной. Пробовали нанимать на промыслы мѣщанъ. Человѣкъ двадцать въ двѣ недѣли заработали по девяносто рублей, пока ходъ рыбы не кончился. Но вообще жители Камчатки слишкомъ лѣнивы, чтобы послужить объектомъ для капиталистической обработки, и никто изъ нихъ не годится для настоящей работы, «отъ звонка до звонка».

— Придется привести рыболововъ изъ Россіи! — вздыхалъ Ѳедосѣевъ. — Только гдѣ ихъ взять, вотъ что горе!.. Съ Чернаго моря намъ не годятся, съ Мурмана тоже, рыба не та. Балтійскіе чухонцы подходятъ, а только кто ихъ знаетъ. Привези ихъ сюда, — домовъ пока нѣтъ, палатки; пожалуй, и изъ провизіи того-другого не хватитъ, съ ними бѣды не оберешься!

— Да вѣдь они смирные! — усомнился я.

— Ну, нѣтъ, знаете! — возразилъ Ѳедосѣевъ. — Съ финляндской стороны которые, тѣ упрямы!.. Съ остзейской стороны эти, точно, посмирнѣе. А только чухонцы — хитрый народъ, проживетъ годъ или два, узнаетъ, что заработки на этой сторонѣ легкіе, только его и видѣли.

— А контрактъ? — возразилъ я.

— Контрактъ о двухъ концахъ! — загадочно сказалъ Ѳедосьевъ. — Они по контракту, пожалуй, того запросятъ, чего мы имъ и дать не можемъ!..

— Кого же вамъ нужно? — спросилъ я. — Японцевъ попрежнему.

— Нѣтъ! — живо возразилъ, къ моему изумленію, Ѳедосѣевъ. — Японцы тоже испортились. Теперь вѣдь плата не попрежнему идетъ; 20–30 рублей на мѣсяцъ, а чуть что не по нихъ, сейчасъ стачка: «Не хотимъ работать, везите насъ въ Японію!» А правительство японское, жалуйся, не жалуйся, вниманія не обращаетъ.

— Кого же вамъ нужно? — съ недоумѣніемъ повторилъ я вопросъ. Ѳедосѣевъ задумчиво покачалъ головой.

— Я и самъ не знаю кого. Вотъ кабы китайцевъ приспособить! — сказалъ онъ наконецъ. — Они хорошій народъ, послушный и къ работѣ понятливый!.. Только чортъ ихъ знаетъ, — прибавилъ онъ съ внезапной досадой, — на водяной работѣ ни одинъ китаецъ ничего не стоитъ!.. Мерзнутъ они что ли!..

Выходило, что для надлежащей обработки г. Ѳедосѣева Богъ еще не создалъ подходящаго племени на Востокѣ, да и чуть ли не на всемъ земномъ шарѣ.

Консервы назначены преимущественно для австралійскаго рынка, и каждая коробка, имѣющая фунтъ съ четвертью чистаго вѣса, будетъ продаваться около сорока копеекъ, т. е. въ двадцать разъ дороже стоимости сырого продукта на мѣстѣ. Тѣмъ не менѣе въ лавкѣ общества въ Петропавловскѣ консервы имѣются въ продажѣ, и жители, ничего, берутъ.

— Съ насъ тоже всѣ дерутъ! — меланхолически говорилъ Ѳедосѣевъ. — До послѣдняго японца!.. Вонъ, главному инженеру, Смиту, платимъ за сезонъ двѣнадцать тысячъ на всемъ готовомъ, за три мѣсяца по четыре тысячи рублей въ мѣсяцъ… Да проѣздъ взадъ и впередъ на нашъ счетъ, да еще ему русская кухня не нравится, привези ему повара изъ Америки, да еще переводчика ему особаго, потому онъ ни на какомъ языкѣ не говоритъ и говорить не хочетъ, кромѣ американскаго. Раззоръ!..

— Неужели за три мѣсяца двѣнадцать тысячъ! — удивился я.

— Ну, да! — пояснилъ г. Ѳедосѣевъ. — Зато вѣдь и работникъ, не нашимъ чета! Практикъ, все умѣетъ дѣлать! Посмотрите на его руки — дерево, чистый рогъ! Въ будничный день вы его отъ рабочаго не отличите: грязный, въ маслѣ, руки запачканныя, двѣнадцать часовъ вмѣстѣ съ рабочими работаетъ. Стоитъ и платить такому!.. А намъ вѣдь только бы выработать и продать побольше. Всѣ расходы оправдаются!.. — заключилъ онъ довольно наивнымъ тономъ.

Рядомъ съ консервнымъ заводомъ начаты работы по постройкѣ туковаго, который будетъ имѣть вдвое большіе размѣры. Онъ разсчитанъ не только на отбросы консервнаго завода, но и на переработку всей рыбы, которая будетъ доставлена не въ совершенно свѣжемъ видѣ изъ наиболѣе отдаленныхъ мѣстъ. Пока произведены только земляныя работы, чрезвычайно трудныя при этой вѣчно мерзлой почвѣ, и поставлено основаніе большой трубы, которая будетъ имѣть 120 футовъ вышины.

— Видите, какая широкая труба! — меланхолически указалъ мнѣ г. Ѳедосѣевъ, — какъ бы не вылетѣть въ нее всему нашему капиталу.

Я смотрѣлъ на глубокія и узкія ямы, выкопанныя по сторонамъ трубы и очень похожія на могилы, и думалъ, какъ бы г. Ѳедосѣевъ не зарылъ туда остатки камчадаловъ вмѣстѣ съ петропавловскими жителями. На противоположной американской сторонѣ по всему берегу стоятъ заводы, всего около полутораста, а рыбное богатство пока не уменьшается.

Аляскинцы съѣдаютъ, что могутъ, а чего не могутъ, запаиваютъ въ банки — гласитъ новая шуточная поговорка Аляски[1], но у насъ все какъ-то выходитъ иначе, и, напримѣръ, отъ устьевъ Амура купеческіе рыбные промыслы уже успѣли на половину отбить рыбныя стада.

Осмотрѣвъ постройки, мы отправились въ рабочіе бараки. Впрочемъ, г. Ѳедосѣевъ на этотъ разъ не хотѣлъ сопровождать насъ.

— Что же! — объяснилъ онъ довольно просто. — Говорить съ ними я не умѣю. Переводчикъ уѣхалъ въ Петропавлоскъ… Вы ужъ съ ними сами!

Бараки устроены въ видѣ длинныхъ палатокъ, покрытыхъ непромокаемымъ брезентомъ. По одну сторону завода три японскихъ барака, по другую одинъ китайскій. Внутри тѣсно, но необыкновенно чисто, особенно у японцевъ. У каждаго человѣка нѣчто въ родѣ стойла, отгороженнаго досками и устланнаго циновками, съ постелью и крошечнымъ пологомъ надъ нею.

По случаю воскреснаго дня, большая часть рабочихъ сидѣла на своихъ мѣстахъ. Проходя по узкой дорожкѣ между двумя рядами постелей и инстинктивно сдерживая шаги, чтобы не наступить грязными сапогами на чистенькія, какъ будто только что вымытыя, цыновки, я невольно почувствовалъ, что вокругъ меня, несмотря на монгольскія лица и странный говоръ, сидятъ люди изъ культурной страны.

По случаю жаркаго дня японцы были почти совсѣмъ раздѣты. Нѣкоторые сидѣли нагишемъ, въ чемъ мать родила. Иные, впрочемъ, до пояса были покрыты такой сложной и густой татуировкой, что она производила впечатлѣніе пестрой фуфайки, плотно облегающей тѣло. Всѣ они сидѣли необыкновенно чинно и сдержанно посматривали на насъ, очевидно, не желая обнаруживать слишкомъ большого любопытства, У многихъ были книги и грифельныя доски. Я полюбопытствовалъ посмотрѣть книги. Все это были пособія для изученія русскаго и англійскаго языковъ. Нѣкоторые писали письма разведенною тушью на длинныхъ полоскахъ цвѣтной бумаги; въ дальнемъ углу на столѣ, назначенномъ для обѣда, играли въ карты, но и карты были совсѣмъ другія, маленькія, пестрыя, съ букетами цвѣтовъ вмѣсто очковъ и ландшафтами вмѣсто фигуръ, такъ называемыя «четыре времени года».

Никто изъ японцевъ не говорилъ по-русски, но по-англійски говорили двое или трое. Я спросилъ, нельзя ли снять снимокъ съ внутренности барака, но японцы отвѣтили вѣжливымъ, но рѣшительнымъ отказомъ.

— Мы никому не позволяемъ фотографировать здѣсь, — объяснили они. — Но у насъ есть собственные снимки; если вы оставите адресъ, мы можемъ вамъ прислать!

Не надо забывать, что это были бѣдные плотники и кузнецы, набранные въ захолустномъ Хакодате, на сѣверномъ островѣ Хокайдо, который и заселенъ-то не очень давно-и до послѣдняго времени служитъ мѣстомъ ссылки преступниковъ.

Я невольно вспомнилъ нефтяныхъ рабочихъ въ Баку, которыхъ я видѣлъ въ прошломъ году и которые спятъ и ѣдятъ въ такихъ же тѣсныхъ стойлахъ, но въ невыносимой грязи, по колѣно въ нефтяныхъ остаткахъ, и даже тѣсто для лепешекѣ замѣшиваютъ въ нефтяной жижицѣ.

У китайцевъ было не такъ чисто. Но зато впереди барака у нихъ была кухня съ кирпичной, выведенной по-русски, плитой. Многіе изъ нихъ были одѣты въ обноски европейскаго платья. Лица ихъ смотрѣли кротко, но нѣсколько печально. Они толпились вокругъ повара, который варилъ въ кипяткѣ особыя булочки, какъ будто сдѣланныя изъ бѣлой слоистой кожи. Сюда г. Ѳедосѣевъ пришелъ вмѣстѣ съ нами.

— Вотъ хорошій народъ, послушный! — неутомимо повторялъ онъ. — Всѣми они довольны, стачекъ никогда не затѣваютъ, а работаютъ еще лучше японцевъ… Побольше бы такихъ-то!..

Изъ китайскаго барака мы отправились къ Смиту, который, за неимѣніемъ рыбы для обработки, уже собрался уѣзжать въ Америку. Они сводили съ Ѳедосѣевымъ послѣдніе разсчеты. Смитъ былъ необыкновенно длинный и чрезвычайно безобразный американецъ, и не только руки, но и лицо его казалось грубо вырѣзаннымъ изъ сѣраго ноздреватаго рога.

— Набрали япошекъ (japs), — ворчалъ онъ въ носъ, вкладывая въ послѣднее слово japs всю ненависть, которую «торговые люди англійскаго говора» на Востокѣ питаютъ къ своимъ маленькимъ желтокожимъ соперникамъ. — Какіе это рабочіе? Дрянь! Надутыя головы! Къ черту ихъ послать, такъ и черта жалко…

Двое молодыхъ японскихъ джентльменовъ, съ лицами, похожими на желтыя маски, въ ослѣпительно бѣлыхъ воротничкахъ и черныхъ костюмахъ, какъ-будто только что снятыхъ съ магазинной выставки, сидѣли у стѣны, но Смитъ не обращалъ на нихъ никакого вниманія.

— Скажите ему, — обратился онъ къ переводчику, плотному бѣлобрысому норвежцу, съ головой, очень похожей на большую свѣжеочищенную рѣпу, кивая головой на Ѳедосѣева, — зачѣмъ онъ не привезъ бѣлыхъ людей?.. Десять бѣлыхъ людей сработаютъ за тридцать японцевъ въ половинное время.

— Гдѣ же я возьму бѣлыхъ? — съ сокрушеніемъ возразилъ Ѳедосѣевъ.

— Эти японцы, — продолжалъ Смитъ съ тѣмъ же сдержаннымъ озлобленіемъ, — чѣмъ работать, они прибавки просятъ… Въ два мѣсяца три забастовки.

— Да-съ! — вздохнулъ Ѳедосѣевъ. — Двадцать рублей въ мѣсяцъ — еще имъ мало!..

— Они говорятъ, — вдругъ вмѣшался переводчикъ, — мы и третьей части не получаемъ! Китайскій подрядчикъ изъ С.-Франциско все себѣ беретъ.

— А намъ какое дѣло? — сказалъ Ѳедосѣевъ. — Не можемъ мы со всѣми ими дѣло имѣть, намъ надо знать кого-нибудь одного!..

Рабочихъ на всемъ тихо-океанскомъ побережьѣ отъ Владивостока до С.-Франциско поставляютъ китайскія или японскія конторы, которыя имѣютъ отдѣленія въ русскихъ и американскихъ городахъ и сами отъ себя нанимаютъ рабочихъ въ Шанхаѣ, Чифу, Хакодате, конечно, съ огромнымъ вычетомъ въ свою пользу.

— А что же, дали имъ прибавку? — полюбопытствовалъ я.

— Какъ же не дать! — вздохнулъ Ѳедосѣевъ, — поневолѣ дашь! — не хотятъ работать иначе, знаютъ — другихъ рабочихъ здѣсь нѣтъ, ну и пользуются!.. У нихъ вѣдь одинъ сказалъ «не хочу работать», такъ и всѣ заодно: цехи у нихъ, общества. Отстать никому нельзя: убьютъ!

— Да и капризные они!.. — продолжалъ онъ жаловаться. — Намедни заставили кузнецовъ трубу заводскую склепывать, не хотятъ. «Мы, говорятъ, не котельщики. Это, говорятъ, трудная работа: мы не нанимались». Плотниковъ просилъ землекопамъ помочь, отказались. А ужъ съ консервщиками прямо сладу нѣтъ. Такъ прямо и долбятъ: «Работы нашей у васъ не стало! Везите насъ въ Японію».

— Нѣтъ! — рѣшительно сказалъ Смитъ. — Въ будущемъ году ни одного японца!.. Я поѣду въ Шанхай и самъ привезу китайцевъ; тамъ сколько угодно искусныхъ работниковъ, изъ С.-Франциско вернулись, прямо съ завода!..

Японскіе джентльмены сидѣли неподвижно, какъ муміи. Одинъ былъ маленькій, лысоватый, съ забавнымъ разноцвѣтнымъ лицомъ, какъ будто сшитымъ изъ кусковъ поношенной замши, другой повыше и потоньше, съ черной гривой, похожей на парикъ изъ конскаго волоса, и большими неровными зубами, сіявшими изъ-подъ растопыренныхъ и неизмѣнно улыбавшихся губъ.

Я потихоньку освѣдомился объ нихъ у Ѳедосѣева.

— Кто ихъ знаетъ! — съ неудовольствіемъ отвѣтилъ онъ. — Чиновники таможенные изъ Хакодате… Кто ихъ знаетъ, зачѣмъ изъ Владивостока пріѣхали… На нашемъ пароходѣ назадъ поѣдутъ.

— Съ порученіемъ какимъ-нибудь?

— Не думаю, — медленно отвѣтилъ Ѳедосѣевъ. — Въ прошломъ году Дичковъ, надзиратель рыбныхъ промысловъ изъ Петропавловска, въ Японію заѣхалъ. Должно быть, визитъ отвѣтный… А между прочимъ, кто ихъ знаетъ!..

Послѣ завтрака мы сдѣлали прогулку по берегамъ Тарьинской бухты, гдѣ расположенъ заводъ.

Я шелъ рядомъ съ японцами. Маленькій японецъ напѣвалъ что-то, поразительно напоминавшее русское церковное пѣніе. Я не вытерпѣлъ и спросилъ его о происхожденіи мотива.

— Я православный, Евграфъ Никитичъ Кураока, — объяснилъ онъ мнѣ очень плохимъ русскимъ языкомъ. — Токіо семинарія училъ! Теперь Хакодате живу.

— А много православныхъ въ Хакодате? — спросилъ я.

— Токіо много, Хакодате мало, триста человѣкъ. Токіо большой соборъ, епископъ есть; Хакодате церковь одинъ, священникъ одинъ. Весь островъ только четыреста человѣкъ!..

— А священникъ говоритъ по-русски?

— Нѣту говорить! Японскій священникъ… Русскій консулъ, писарь Кассавара хорошо говоритъ русскій языкъ.

— Я тоже въ Хакодате поѣду! На одномъ пароходѣ съ вами!.. — сказалъ я.

Дѣйствительно, я собирался покинуть «Гиринъ», который еще пять недѣль долженъ былъ слоняться по охотскимъ портамъ.

Японецъ посмотрѣлъ на фотографическій снарядъ въ рукахъ моего спутника.

— Хакодате такой нельзя работать, штрафъ плати! — неожиданно сказалъ онъ дружескимъ, но предостерегающимъ тономъ.

— Отчего? — спросилъ я съ удивленіемъ.

— Нельзя, крѣпость! Штрафъ плати! — настаивалъ японецъ. — Наши строго смотрѣли!.. — Я — японски, — и онъ ткнулъ себя рукою въ грудь. — Тоже нельзя работать такъ!.. — и онъ опять указалъ пальцемъ на аппаратъ.

Я посмотрѣлъ своему собесѣднику въ маленькіе глазки, похожіе на кусочки чернаго стекла, но европейскому взгляду ничего нельзя было различить въ ихъ мелкой глубинѣ. Другой японецъ, не говорившій ни слова по-русски, автоматически улыбался. Тѣмъ не менѣе мнѣ пришло въ голову, что этотъ православный чиновникъ японской крѣпости, въ концѣ концовъ, могъ имѣть какое-нибудь порученіе къ строптивымъ японскимъ кузнецамъ, которые не соглашались заколачивать заклепки для г. Ѳедосѣева, какъ гаршинскій глухарь.

Черезъ два дня Петропавловскъ остался у насъ сзади, и, благодаря любезности г. Ѳедосѣева, мы ѣхали въ Японію на пароходѣ общества вмѣстѣ со Смитомъ и японцами, сквозь густой туманъ, окутывавшій пустынные Курильскіе острова. Пароходъ былъ русскій, тотъ же прошлогодній «Байкалъ».

— А какъ вы думаете? — спросилъ я помощника капитана, хитраго владивостокскаго старожила. — Выйдетъ толкъ изъ Ѳедосѣевскаго завода?..

— Какъ же у нихъ выйдетъ толкъ? — немедленно сострилъ помощникъ. — Будто они рыбу ищутъ? — Они ищутъ только, гдѣ раки зимуютъ!.. Я вамъ скажу, какъ будетъ, — прибавилъ онъ. — Общество истратило милліонъ рублей. Эти, должно быть, въ трубу вылетятъ. Потомъ продадутъ они другому машины и остатки — тысячъ за сто или за полтораста. Этотъ опять прогоритъ да третьему продастъ. А у третьяго, можетъ, и толкъ будетъ. Такъ бываетъ.

Волны круто поднимались и качали пароходъ. Высоко надъ головой туманъ раздѣлился, какъ разорванная ткань, и сталъ сжиматься большими сѣрыми клочьями. На западѣ смутно проглянула вершина сопки безъ подножія и очертаній, похожая скорѣй на облако, чѣмъ на твердую землю.

На востокѣ прорѣзался узкій солнечный лучъ, и на линіи горизонта заиграли бѣлые блики волнистыхъ гребней, какъ бѣлыя чайки, низко пролетающія надъ водой. Пассажиры сошли внизъ, я одинъ остался на верхней палубѣ. Мысли мои двигались скорѣе этого неуклюжаго парохода и были далеко, Богъ знаетъ гдѣ.

Я вспомнилъ, какъ уѣзжалъ я въ такое же туманное утро изъ большого шумнаго города, и на душѣ моей было смутно, какъ и на окружающемъ водномъ просторѣ. Отъ жизни не убѣжишь или убѣжишь и самъ вернешься назадъ…

Господи, приспособи меня! Найди какое-нибудь мѣсто въ этой сложной машинѣ, куда я могъ бы втиснуть свою строптивую волю, какъ винтъ въ гайку, и истомить ее до конца въ будничной черной работѣ, чтобы не быть мнѣ больше зрителемъ чужихъ безумій и ошибокъ, и лучше самому сойти съ ума, и заблуждаться, и буйствовать вмѣстѣ съ другими, не смущая бѣгущаго вѣка проклятымъ вопросомъ: зачѣмъ?..

Пароходъ «Байкалъ», у береговъ Японіи, 1909.

По Манчжурской дорогѣ

Und sagert die vornehmsten Mandschu:

Wir wollen keine Konstitution,

Wir wollen einen Stock, ein Kantschu.

H. Heine.

I.

Мы выѣхали со станціи Гродеково, составляющей опорный пунктъ Манчжурской желѣзной дороги, въ хвостѣ огромнаго такъ называемаго матеріальнаго поѣзда, состоящаго изъ тридцати товарныхъ вагоновъ и платформъ, нагруженныхъ рельсами, частями машинъ и другими желѣзнодорожными принадлежностями. Пассажиры почище размѣстились въ вагонахъ четвертаго класса, передѣланныхъ изъ товарныхъ, но снабженныхъ скамейками и печками. Другіе, менѣе привилегированные, набились, какъ попало, въ товарные вагоны, а толпа китайскихъ и русскихъ рабочихъ усѣлась прямо на платформахъ подъ пронизывающимъ осеннимъ дождемъ, поливавшимъ холодную Манчжурію.

Мы съ товарищемъ были настолько удачливы, что попали даже въ единственный вагонъ второго класса, снабженный мягкими сидѣніями и особымъ проводникомъ. Положимъ, изъ разбитыхъ оконъ, завѣшенныхъ обрывками старыхъ мѣшковъ, немилосердно дуло, а подушки сидѣній были черны отъ грязи, но здѣсь, по крайней мѣрѣ, у каждаго была особая скамья для спанья. Въ другихъ вагонахъ пассажиры были набиты какъ сельди въ боченкѣ и проводили безсонныя ночи въ постоянной борьбѣ и даже дракѣ за мѣстечко получше.

Надо признаться, что я лично рѣшился на это путешествіе не безъ нѣкоторыхъ малодушныхъ опасеній. Свѣдѣнія относительно Манчжуріи, которыя мнѣ удалось собрать во Владивостокѣ, поражали своею загадочностью и противорѣчивостью.

— Смотрите! — предупреждалъ одинъ. — Съ манчжурцами шутки плохи. Высадятъ васъ среди степи, и вся недолга!

— Берегитесь, чтобы васъ не выдрали! — предупреждалъ другой. — Въ Харбинѣ всѣхъ дерутъ. Недавно даже клубнаго старшину чуть не выдрали!

Знакомый инженеръ, у котораго я досталъ билетъ на проѣздъ до Харбина, тоже утверждалъ, что для благополучнаго путешествія нужны особыя, совсѣмъ сверхъестественныя рекомендаціи, и цитировалъ какой-то циркуляръ, воспрещавшій въѣздъ въ Манчжурію всѣмъ иностранцамъ, кромѣ китайцевъ, — а товарищъ мой, какъ на грѣхъ, былъ американецъ. Вдобавокъ передъ самымъ отъѣздомъ съ одной изъ ближайшихъ станцій пришло сенсаціонное извѣстіе о нападеніи хунхузовъ не то на желѣзнодорожный поѣздъ, не то на казачій постъ, съ десятками убитыхъ и раненыхъ. Положимъ, по ближайшемъ изслѣдованіи, оказалось, что вмѣсто хунхузовъ — просто партія китайскихъ рабочихъ, обозлившись на подрядчика, учинила расправу надъ его семьей, но впечатлѣніе все-таки осталось мрачное и кровавое. Почти въ то же время въ одной изъ мѣстныхъ газетъ было помѣщено письмо одного офицера, застигнутаго наводненіемъ между Харбиномъ и Портъ-Артуромъ и семнадцать дней ѣхавшаго на дрезинѣ по колѣно въ водѣ. Письмо это, между прочимъ, разсказывало о манчжурскихъ порядкахъ удивительныя вещи и въ заключеніе патетически заклинало читателей и сибирскихъ гражданъ не дерзать забираться въ эту нестерпимую глушь. Поэтому, выѣзжая изъ Владивостока, мы далеко не были увѣрены въ благополучномъ исходѣ своего предпріятія и только на станціи Гродеково, увидѣвъ разнообразную толпу нашихъ будущихъ спутниковъ, нѣсколько ободрились.

Первое мѣсто въ нашемъ вагонѣ, какъ водится, занималъ генералъ. Положимъ, генералъ былъ статскій или, если угодно, дѣйствительный статскій и кромѣ того таможенный, но наружность у него была самая плѣнительная. Весь онъ былъ такой свѣженькій, румяный, — настоящій генеральскій персикъ, если можно такъ выразиться. Мнѣ, впрочемъ, пришлось познакомиться съ нимъ еще во Владивостокѣ, гдѣ новоиспеченная таможня внезапно захотѣла наложить руку на привезенныя мною съ сѣвера этнографическія коллекціи и между прочимъ проектировала обложить большую эскимосскую лодку, обтянутую моржовою шкурой, пошлиною по тарифу варшавскихъ кожаныхъ издѣлій. Я приводилъ различные доводы, указывалъ между прочимъ на то, что всѣ коллекціи вывезены съ русской территоріи, но генеральскій персикъ былъ непреклоненъ и съ краткой настойчивостью требовалъ удостовѣренія мѣстнаго начальства, которое на берегахъ чукотской земли, какъ извѣстно, отсутствуетъ.

Въ задней половинѣ вагона самымъ выдающимся былъ человѣкъ огромнаго роста и богатырскаго сложенія, получившій назначеніе крестьянскаго начальника въ Забайкальѣ. Онъ везъ съ собою жену, малолѣтнюю дочь и шестнадцать огромныхъ мѣстъ багажа, которыя заполонили каждое свободное мѣстечко нашего вагона.

— Назначили меня осенью! — жаловался онъ. — Дали сорокъ пять дней срока, чтобы доѣхать до мѣста, а на Амурѣ сообщеніе закрыто… Хоть на крыльяхъ лети, если не проѣдешь сквозь Манчжурію.

Человѣкъ онъ, впрочемъ, былъ въ высшей степени расторопный, какъ и подобаетъ крестьянскому начальнику, и подавалъ и принималъ огромные шестипудовые тюки съ необычайной рьяностью, помогая себѣ даже зубами, а въ затруднительныхъ случаяхъ самоодушевляясь громкимъ крикомъ «ура!», отъ котораго китайскіе носильщики боязливо разбѣгались. Былъ здѣсь еще чиновникъ изъ Владивостока, уѣзжавшій въ отпускъ послѣ шестилѣтней службы, изношенный и печальный, съ широкими завитками пепельныхъ волосъ на головѣ и бородѣ, похожими на капустный кочень. Какая-то манчжурская дама безъ багажа и провожатыхъ ѣхала въ Харбинъ, а оттуда, «если Богъ поможетъ», и въ Портъ-Артуръ. Впрочемъ, она тотчасъ же попала подъ покровительство двухъ офицеровъ охранной стражи, которые должны были ѣхать по тому же направленію. Еще одинъ казачій сотникъ съ большимъ носомъ и выраженіемъ злой усталости на худощавомъ лицѣ, въ буркѣ и старой папахѣ, цѣлый день просидѣлъ на узкой скамеечкѣ у окна, не претендуя на лучшее мѣсто.

Вмѣсто всякаго багажа дама везла въ ридикюлѣ истрепанный сонникъ Мартына Задеки.

— Спится въ вагонѣ! — разсудительно объяснила она. — И сны всякіе видятся… По крайней мѣрѣ я знаю, что и къ чему… Да и время скорѣе проходитъ.

Сонникъ скоро началъ играть видную роль въ общественной жизни вагона.

Задремлетъ барыня на минуту и сейчасъ же проснется.

— Я, говоритъ, сонъ видѣла, будто двѣ бѣлыя кошки изъ одной миски молочко хлебали…

Офицеръ помоложе тотчасъ же берется за сонникъ, — разгадка выходитъ — любовь.

Черезъ полчаса офицеръ постарше тоже задремалъ и, проснувшись, пытается разгадать по соннику собственный сонъ, но разсудительный Мартынъ отвѣчаетъ: выпивка..

Въ другихъ пассажирскихъ вагонахъ желѣзнодорожные чины были перемѣшаны съ военными и какими-то спеціальными статскими манчжурцами, очень напоминавшими щедринскихъ ташкентцевъ.

Желѣзнодорожники держали себя надменно, водились только другъ съ другомъ, а съ прочей публикой разговаривали свысока, еле процѣживая сквозь зубы словечко по словечку. Это все были молодые элегантные люди въ новенькихъ мундирахъ и ослѣпительно бѣлыхъ воротникахъ, несмотря, на дорожную грязь. При каждой остановкѣ они выскакивали первые на платформу и заводили долгіе и таинственные разговоры съ начальниками станцій. Они всегда знали, почему остановился поѣздъ, и скоро ли онъ пойдетъ дальше.

Штатскіе манчжурцы были всѣ на одно лицо. Красныя, обвѣтренныя физіономіи, толстые, словно обрубленные усы, короткіе кафтаны или венгерки необыкновеннаго покроя и огромные сапоги. Они больше молчали и глушили водку вездѣ, гдѣ представлялась возможность.

Среди офицеровъ выдѣлялся маленькій безусый поручикъ изъ Харбина. Онъ везъ съ собою жену, тещу и даже свояченицу и былъ въ пути уже третью недѣлю. Первоначально онъ отправился изъ Харбина чрезъ Владивостокъ въ Хабаровскъ, чтобы добраться до Сибирской желѣзной дороги по рѣкѣ Амуру. По русскому обычаю, онъ не счелъ нужнымъ наводить справокъ, а просто усѣлся на пароходъ со всей своей свитой и только за полчаса до отхода случайно узналъ, что пароходъ дальше Благовѣщенска не пойдетъ. Отъ Благовѣщенска до Стрѣтенска, ближайшей станціи Сибирской дороги, 1,500 верстъ, и санный путь открывается только въ ноябрѣ. Волей-неволей бѣдному путешественнику пришлось забрать свою свиту и отправиться по желѣзной дорогѣ обратно въ Харбинъ. Всѣ три дамы были, разумѣется, чрезвычайно возмущены, особенно теща; но бѣдный офицерикъ былъ слишкомъ подавленъ своими злоключеніями, чтобы обращать вниманіе на упреки.

— Можете себѣ представить, — постоянно восклицалъ онъ, — выѣхалъ изъ Харбина и опять ѣду въ Харбинъ… Нѣтъ, вы не можете себѣ этого представить!..

Всѣ эти пассажиры были, впрочемъ, гораздо несчастнѣе насъ. Уже на второй станціи отъ Гродекова ихъ заставили вылѣзть изъ вагоновъ подъ предлогомъ пересадки, продержали два часа подъ мелкимъ дождемъ, потомъ заставили влѣзть въ тѣ же самые вагоны, ибо другихъ не оказалось. Такія штуки продѣлывали съ ними каждую ночь и въ концѣ-концовъ на какой-то злополучной станціи просто отцѣпили совсѣмъ и оставили на пути.

Самое начало нашего путешествія ознаменовалось несчастьемъ. Отъ искры изъ трубы паровоза, не снабженной дымовымъ колпакомъ, загорѣлись товары, сложенные на передней платформѣ. Поѣздъ, конечно, остановился и при томъ такъ неудачно, что два среднихъ вагона, наполненныхъ пассажирами, оказались на мостикѣ чрезъ небольшую горную рѣчку и довольно высоко надъ водой. Пассажиры переполошились. Изъ нѣкоторыхъ дверей высовывались испуганныя женскія головы. Я не предполагалъ, что среди пассажировъ такъ много женщинъ. Внутри вагоновъ слышался дѣтскій плачъ. Съ подножки одного изъ вагоновъ, стоявшихъ на мосту, вылетѣли два или три тюка съ вещами и попали прямо въ грязную воду. Но желѣзнодорожная прислуга, спѣшившая на мѣсто пожара, стала такъ страшно ругаться, что публика сразу успокоилась.

— Куда прете зря, проклятыя? — кричали кондукторы на женщинъ. — Видите: пустяки! Еще прыгуна не свистали.

— Какой такой прыгунъ? — полюбопытствовалъ я.

— А это такой свистокъ для крушеній, — полушутя объяснилъ мнѣ сосѣдъ. — Когда съ локомотива свистнутъ прыгуна, публика должна прыгать на насыпь.

Однако, впереди пожаръ разгорѣлся яркимъ пламенемъ. Китайцы, которыхъ пригнали на работу со всѣхъ концовъ поѣзда, сбрасывали горящіе ящики налѣво и направо, и скоро по обѣ стороны насыпи образовались двѣ пылающія кучи, быстро разгоравшіяся, какъ два большихъ костра.

— Отчего же не раскидаютъ товара врозь? — съ удивленіемъ спросилъ я одного изъ смазчиковъ, торопливо пробѣгавшаго мимо.

— Ну его къ черту! — безпечно махнулъ онъ рукою. — Частный товаръ, не желѣзнодорожный.

Это было мрачное, но великолѣпное зрѣлище. Ненастная ночь темнѣла со всѣхъ сторонъ, какъ плотный черный занавѣсъ, внизу подъ мостомъ жалобно журчала тонкая струя бѣгущей воды, а впереди ярко пылалъ пожаръ, раздуваемый вѣтромъ. Слѣва и справа по сухой травѣ быстро и широко ползли двѣ багровыя струи. Это начинался степной палъ, который долженъ былъ захватить сзади насъ низкія травяныя долины, прорѣзанныя желѣзнодорожною насыпью. Такіе палы тянутся съ обѣихъ сторонъ Манчжурской дороги почти на всемъ ея протяженіи, ибо осенняя трава суха, какъ порохъ, и загорается отъ малѣйшей неосторожности. Черезъ нѣсколько дней мы такъ привыкли къ нимъ, что не обращали никакого вниманія на эти тонкія струи, бѣжавшія по окраинѣ чернаго выжженнаго поля и часто пробивавшіяся свѣтло-багровымъ пламенемъ у самой насыпи. Большею частью пожаръ ограничивается истребленіемъ прошлогодней травы, но раза два я видѣлъ пылавшіе стога и густые клубы дыма, поднимавшіеся изъ кустарниковыхъ зарослей у подошвы горныхъ склоновъ, поросшихъ прекраснымъ сосновымъ лѣсомъ. Впрочемъ, лѣса въ этой части Манчжуріи пока много, и никто не обращалъ вниманія на пожары.

Наконецъ, горѣвшая платформа была очищена, и мы двинулись впередъ, оставляя за собой костры горѣвшихъ ящиковъ и степной пожаръ. Меня заинтересовала странная судьба этого товара, брошеннаго безъ призора среди степи на жертву огню, и потомъ въ Харбинѣ я узналъ слѣдующія любопытныя подробности. Оказалось, что платное движеніе грузовъ разрѣшено по всей линіи, но не каждому желающему, а съ нѣкоторымъ выборомъ, ибо вагоновъ мало. Товаръ, конечно, пересылается безъ всякой гарантіи, на рискъ и страхъ отправителя, но тѣмъ не менѣе отъ желающихъ нѣтъ отбоя, и въ одинъ только мѣсяцъ дорога получила за перевозку грузовъ 89,000 руб. Нѣкоторые грузоотправители описывали мнѣ своеобразную одиссею, которую претерпѣваетъ каждая партія товара прежде достиженія мѣста назначенія.

Для того, чтобы имѣть право на пересылку товара, нужно получить нарядъ, по которому и дается вагонъ или платформа, — разумѣется, если есть свободные, — но, конечно, это обезпечиваетъ только до первой пересадки.

— Проѣдешь станціи двѣ или три, — разсказывалъ мнѣ одинъ торговецъ въ Харбинѣ, — остановка… Ну, это бы еще ничего… Мы ѣдемъ и знаемъ, что по Манчжуркѣ торопиться нельзя… Хорошо. Ждемъ часъ и два, и три, ночуемъ. На утро стукальщикъ идетъ. Самый это зловредный для нашего брата человѣкъ. Подлѣзетъ подъ вагонъ, давай стукать молоткомъ по рельсамъ да по колесамъ… Затѣмъ и поѣздъ къ отъѣзду готовится, а нашу платформу долой отцѣпили… Что такое? — «Ваша платформа больна! Ей нужно полѣчиться!..» — Ахъ, чтобъ тебѣ!.. Сейчасъ къ начальнику станціи. Нѣтъ ли другой платформы? Ну, конечно, никогда у него нѣтъ лишней платформы. Поневолѣ почешешь затылокъ, да и спросишь, кто у васъ «докторъ» тутъ. Первымъ дѣломъ этотъ самый стукальщикъ и заявится… Поговоришь съ нимъ, заплатишь за лѣченіе, ну, и ѣдешь дальше до новой остановки.

— А кто же докторъ? — полюбопытствовалъ я. — Стукальщикъ?..

— Ну, вотъ, стукальщикъ!.. — презрительно возразилъ собесѣдникъ. — Это развѣ помощникъ фельдшера; смазчикъ тамъ какой-нибудь или слесарь желѣзнодорожный… Не въ немъ сила!..

Для того, чтобы избѣгнуть этихъ самозванныхъ докторовъ, нѣкоторые торговцы записываютъ свои товары на имя желѣзнодорожныхъ служащихъ, даже никогда не существовавшихъ въ дѣйствительности; но и это не всегда помогаетъ. Мнѣ разсказывали забавный случай, какъ одинъ торговецъ записалъ свой товаръ на имя инженера К., проставивъ первую фамилію, пришедшую ему въ голову. Но на одной изъ станцій его платформу отцѣпили.

— Въ чемъ дѣло?

— Инженеръ К., — докладываютъ ему, — на этой станціи живетъ.

Торговецъ, очевидно, до такой степени наслушался манчжурскихъ именъ, что вмѣсто фиктивной фамиліи проставилъ настоящую…

— Видно, все-таки выгодно посылать товары по желѣзной дорогѣ? — спросилъ я своего собесѣдника.

— А у васъ есть съ собою провизія? — отвѣтилъ торговецъ вопросомъ.

Я признался, что провизіи у насъ мало.

— Ну вотъ сами испытаете, выгодно или нѣтъ торговать въ Манчжуріи, — насмѣшливо сказалъ торговецъ.

Дѣйствительно, за Цицикаромъ мы платили два рубля за фунтъ масла и полтора рубля за бутылку сквернаго пива и такимъ образомъ наглядно узнали, куда раскладываются убытки на незастрахованныхъ товарахъ, пропадающихъ по дорогѣ.

Дальнѣйшее наше путешествіе до Харбина обошлось безъ особенныхъ приключеній; днемъ мы неторопливо ѣхали впередъ со скоростью 8–10 верстъ въ часъ, на каждой станціи останавливались, иногда на полчаса, а иногда и на полдня, и съ наступленіемъ сумерекъ непремѣнно останавливались на ночлегъ, какъ будто ѣхали на долгихъ. Страна, окружавшая насыпь, имѣла горный характеръ и видимо отличалась плодородіемъ, но китайскія фанзы попадались не часто. Южная часть Манчжуріи, между Портъ-Артуромъ и Харбиномъ, населена довольно плотно, но въ Средней Манчжуріи населенія мало, и то, что было, разбѣжалось послѣ войны. Зато желѣзнодорожныя станціи представляютъ настоящіе поселки, мѣстами довольно людные, пестрѣющіе новыми стѣнами домовъ и ярко выкрашенными желѣзными крышами. Вездѣ мелькаютъ вывѣски страннаго спеціально-манчжурскаго характера:

«Одесская торговля колбасами и гармониками торговаго дома Салмана Салмановича и Кº».

«Гостиница „Ливанъ“ 1-го сорта и пріемъ посѣтителей».

Мѣстами попадались даже афиши, объявлявшія о какомъ-нибудь спектаклѣ любителей желѣзной дороги или о гастроляхъ Волосожара, перваго магика въ подсолнечномъ мірѣ и кудесодѣя, ибо по части пристрастія къ зрѣлищамъ Манчжурія, кажется, превосходитъ Испанію.

По части ѣды, впрочемъ, несмотря на всѣ эти гостиницы, было довольно плохо, и часто на станціи нельзя было купить даже хлѣба. Мы питались преимущественно фазанами, которыхъ въ этой части Манчжуріи такъ же много, какъ домашнихъ куръ. Китайцы приносили ихъ связками по десяти штукъ и продавали по рублю за связку. По дорогѣ фазаны двадцать разъ въ день перелетали черезъ полотно передъ самымъ поѣздомъ или садились на ближайшія деревья и во всѣ глаза смотрѣли на громыхавшее желѣзное чудовище. Иногда рядомъ съ живыми птицами висѣлъ какой-нибудь несчастливецъ на длинной петлѣ, спущенной внизъ и натянутой какъ струна. Кипяткомъ для чаю насъ снабжалъ проводникъ вагона, старый угрюмый хохолъ, при помощи столь же стараго и невообразимо грязнаго жестянаго чайника, очень похожаго на бродяжескій котелокъ. Хохолъ утверждалъ, между прочимъ, что ѣздитъ по Манчжурской дорогѣ уже «восемнадцатый рікъ» и, несмотря на всѣ возраженія, упорно стоялъ на своемъ. Съ нами онъ обращался не безъ суровости и воду для умыванія доставалъ не раньше полудня.

На станціи Мододзяны мы встрѣтили, впрочемъ, отличный поѣздъ, шедшій въ Гродеково, на которомъ ѣхали манчжурскіе боги. Въ поѣздѣ были не только спеціальные спальные вагоны, но даже прекрасная столовая и кухня. Мы провели въ Мододзянахъ ночь вмѣстѣ съ этимъ аристократическимъ поѣздомъ. Большіе боги устроили званый ужинъ съ виномъ и тостами, а меньшіе боги и публика ходили по платформѣ и заглядывали въ окна.

Три или четыре раза мы поднимались на такъ называемые тупики, которые служатъ для перевала черезъ горы по «времянкѣ». Тупики представляютъ рядъ крутыхъ зигзаговъ, поднимающихся одинъ надъ другимъ, по которымъ поѣздъ медленно и осторожно всползаетъ на перевалъ. Съ тупика на тупикъ приходится сворачивать подъ острымъ угломъ, и крутизна подъема нерѣдко такова, что удивляешься, какъ паровозъ можетъ втаскивать на высоту такую массу вагоновъ. Изъ всѣхъ тупиковъ самые длинные — хинганскіе, на высшей точкѣ дороги въ сѣверо-западныхъ горахъ; они будутъ черезъ три года замѣнены трехверстнымъ туннелемъ, работы по которому уже начаты. Другіе тупики тоже замѣнятся туннелями, но не такими длинными и трудными къ исполненію. Впрочемъ, два американскихъ инженера, съ которыми я встрѣтился въ Сѣверной Манчжуріи, качали головой передъ этими тупиками и утверждали, что въ Скалистыхъ горахъ такіе тупики и туннели съ успѣхомъ замѣняются круговыми восходящими обходами, но я оставляю это сравненіе на ихъ отвѣтственности. Зато съ вершины каждаго тупика открывается великолѣпный видъ на окружающія долины и въ частности на зигзаги полотна, бѣгущіе внизъ такими своенравными поворотами.

Вечеръ второго дня. Поѣздъ подходитъ къ станціи Хантахеза, но движется какъ-то вприпрыжку. Локомотивъ испортился и идетъ только лѣвымъ цилиндромъ, ибо съ праваго соскочила крышка. Наконецъ, остановка и послѣдній заключительный толчекъ, вещи слетаютъ съ мѣстъ, люди сталкиваются лбами. Публика торопливо выскакиваетъ на землю и бѣжитъ къ локомотиву; мы всѣ очень заинтересованы его судьбой, ибо лишнихъ локомотивовъ нѣтъ, и если нашъ желѣзный конь захвораетъ, мы рискуемъ застрять, Богъ знаетъ на сколько времени.

Три слесаря возятся у машины, постукивая неизбѣжными молотками по колесамъ.

— Въ чемъ дѣло? — тревожно спрашиваетъ со всѣхъ сторонъ публика.

— Ни въ чемъ! — сухо отвѣчаетъ желѣзнодорожный чинъ, распоряжающійся осмотромъ.

— Разгоните публику!.. — прибавляетъ онъ черезъ плечо и презрительно отворачивается.

Мы невольно оглядываемся вокругъ. Нигдѣ нѣтъ ни пѣшей, ни конной стражи, а пассажировъ набралась дѣлая толпа. Ужъ не спиритъ ли предъ нами, распоряжающійся невидимыми духами? Офицеры начинаютъ ругаться. Но мы не приняли во вниманіе рессурсовъ желѣзнодорожной техники. Публика столпилась на запасномъ пути, гдѣ на заднемъ планѣ формируется поѣздъ для отправки на югъ, и вотъ отъ поѣзда отдѣлился огромный локомотивъ и, сердито пыхтя, направился впередъ, прямо на дерзкую публику. Предъ такимъ внушительнымъ аргументомъ приходится ретироваться въ вагонъ.

— Все равно, здѣсь ночевать будемъ, — напутствуютъ насъ три слесаря изъ-подъ локомотива. — А завтра — что Богъ дастъ!

Ночевать, такъ ночевать, но предварительно не худо бы напиться чаю. Оба отдѣленія вагона, плебейское и генеральское, вступаютъ въ дипломатическіе переговоры относительно того, кто первый воспользуется правомъ вскипятить воду въ бродяжескомъ котелкѣ. Каждое отдѣленіе настаиваетъ на первенствѣ, но проводникъ остался при особомъ мнѣніи. Онъ жаритъ фазана на сковородѣ, занялъ всю печку и ничего знать не хочетъ.

— Дайте чоловику поисты! — ворчливо заявляетъ онъ и широко раскрываетъ обѣ двери изъ своего помѣщенія.

Невообразимый чадъ распространяется по вагону.

Мы торопливо открываемъ въ своемъ отдѣленіи настежь окна, но генералъ боится сквозного вѣтра. Онъ кашляетъ, чихаетъ и, наконецъ, начинаетъ протестовать.

— Закрой двери! — приказываетъ онъ шипящимъ, но не совсѣмъ увѣреннымъ тономъ. — Ты меня уморишь!..

— Та що жъ, — хладнокровно возражаетъ проводникъ. — Якъ шо той, дакъ той!

Онъ снимаетъ жаркое съ огня и, бросивъ генеральскому отдѣленію взглядъ столь же загадочный, какъ и его слова, начинаетъ кипятить чайникъ, демонстративно повернувъ его носкомъ въ нашу сторону. Очевидно, мы будемъ пить чай прежде генерала…

Вечеръ тянется медленно; никому не хочется спать.

— А здѣсь безъ билета высаживаютъ! — внезапно сообщаетъ пепельный чиновникъ.

Повидимому, это просто отрывки личныхъ воспоминаній, ибо онъ ѣдетъ десятый день.

— О, Господи! — потягивается одинъ изъ офицеровъ. — Хоть бы высаживать стали!.. Я бы, по крайней мѣрѣ, руки размялъ, а то мускулы совсѣмъ ослабѣли.

— А помнишь, — говоритъ другой офицеръ, — въ кафешантанѣ, на прошлой недѣлѣ?.. Повѣрите ли? — обращается онъ, смѣясь, къ сосѣдямъ. — Такъ рука расходилась… Пили мы съ товарищами. Подходитъ лакей со счетомъ. «А, ты мнѣ счетъ!» Бацъ его по мордѣ! Подбѣгаетъ буфетчикъ. «Извините, пожалуйста, ваше высокоблагородіе! Мы знаемъ, что господа сами платятъ!» Бацъ и его по мордѣ!.. Такъ рука расходилась: съ сосѣдомъ только-что чокнулся, а тутъ и его по мордѣ!..

Начинаются всевозможные разсказы о дракахъ въ Манчжуріи.

— А у насъ въ N, — говоритъ казачій сотникъ, — въ одной фанзѣ два пріятеля жили… Такіе чудаки. Съ вечера брудершафтъ пьютъ, напьются какъ стельки, а утромъ проснутся и давай ругаться. Одинъ говоритъ: «Ты пьяница!» А другой говоритъ: «Ты самъ пьяница!» Сейчасъ достанутъ револьверы, давай палить другъ въ друга и даже съ кровати не встаютъ, лежа. Такъ и палятъ, покуда патроны есть подъ руками.

— Какъ же они не убьютъ одинъ другого? — удивился я.

— Да они подъ кровать попадаютъ, — невинно возразилъ сотникъ. — Скучно! — прибавилъ онъ простодушно-убѣдительнымъ тономъ. — Что подѣлаешь!..

— Правда! — подтвердилъ офицеръ постарше. — Такъ скучно бываетъ, что человѣка убьешь! Вотъ въ 1897 г. дѣлали мы съемку въ Манчжуріи въ разныхъ мѣстахъ для желѣзной дороги. Кончили съемку, остались въ деревнѣ китайской ждать, пока отрядъ съѣдется, да три мѣсяца и ждали. О, и скука была! Живемъ въ фанзахъ. Холодъ. Ѣсть нечего. Книгъ нѣтъ. Грязь… Дѣлать нечего. Были у насъ двѣ колоды картъ, такъ мы ими роберовъ съ тысячу сыграли въ винтъ. Совсѣмъ фигуры стерлись. Мы ужъ ихъ на картонъ наклеили. А притомъ же переругались. Кто скажетъ слово, а другой ему наперекоръ; за винтомъ, то-и-дѣло, ругаемся, подъ конецъ ужъ драться стали, да у всѣхъ насъ тифъ открылся… Тутъ-то и пріѣхалъ нашъ отрядъ.

— А все изъ-за хунхузовъ!.. — замѣчаетъ внезапно сотникъ.

Я тщетно стараюсь отыскать связь между тысячей роберовъ винта и китайскими разбойниками…

— Какъ же не изъ-за хунхузовъ! — настаиваетъ сотникъ съ сдержанною злобой. — Вотъ недавно они инженера убили у этой самой станціи.

Онъ имѣетъ въ виду Шапошникова, котораго хунхузы дѣйствительно убили 24 сентября у станціи Хантахеза.

— А жалко Шапошникова! — говоритъ одинъ изъ офицеровъ. — Совсѣмъ молодой былъ, прямо со скамьи… Мы съ нимъ въ одной деревнѣ вмѣстѣ недѣлю прожили… Непосѣда!.. Что ни увидитъ, обо всемъ разспрашиваетъ… Ужасно интересная страна, говоритъ, эта ваша Манчжурія!.. Вотъ тебѣ и интересная!..

— Они, положимъ, не въ Шапошникова мѣтили! — объясняетъ сотникъ. — Другой инженеръ вмѣстѣ на дрезинѣ ѣхалъ, старый манчжурецъ… И 12,000 рублей съ собою везъ… Ну, дали залпъ изъ лѣса, — Шапошниковъ упалъ и еще рабочій одинъ… Другіе соскочили съ дрезины и подъ мостъ спрятались. Какъ-разъ на ихъ счастье товарный поѣздъ подходить сталъ… Ну, хунхузы и не посмѣли на цѣлый поѣздъ напасть.

— Ахъ, какъ страшно! — жмурится дама. — А поймали кого-нибудь?..

— Не знаю! — равнодушно отвѣчаетъ сотникъ. — Поймали сколько-то человѣкъ…

— А что съ ними сдѣлали? — любопытствую я.

— Передавили, должно быть! — вялымъ тономъ отвѣчаетъ сотникъ. — Что ихъ, собакъ, жалѣть?.. У насъ правило, — прибавляетъ онъ помолчавъ: — либо ты другъ порядка, либо ты разбойникъ. Разбойникамъ пощады нѣтъ, — гдѣ поймаемъ, тутъ и душимъ. Даже раненыхъ нельзя бросать. Ты его не добилъ, а онъ минуту устережемъ да тебѣ изъ револьвера въ животъ и пальнетъ.

II.

Вмѣсто одного Харбина теперь существуетъ цѣлыхъ три: пристань, Старый Харбинъ и Новый Харбинъ, къ которому еще примыкаетъ деревня Мадягоу. Всѣ три части отдѣлены другъ отъ друга четырехверстными промежутками, и если эти пустынныя поля когда-нибудь застроятся, то дѣйствительно получится большой городъ. Харбинскіе патріоты и старожилы трехлѣтней давности убѣждены, что это случится очень скоро. Дѣйствительно, всѣ три Харбина обстраиваются изъ конца въ конецъ и такъ усердно, какъ будто послѣ пожара или землетрясенія.

Въ Старомъ Харбинѣ большую часть жилищъ составляютъ китайскія фанзы, часто слегка передѣланныя, чтобы походить на русское жилище.

Въ Новомъ Харбинѣ преобладаютъ саманныя постройки, повыше и попросторнѣе, но съ такими же стѣнами изъ сырого кирпича и досчатыми крышами безъ потолковъ. Даже нѣкоторыя изъ многочисленныхъ желѣзнодорожныхъ канцелярій помѣщаются въ такихъ жилищахъ и во время каждаго дождя должны укрывать свои бумаги клеенкой, ибо пологія, лишенныя потолковъ кровли немилосердно текутъ. Наконецъ, на пристани преобладаютъ новенькіе, наполовину обстроенные кирпичные дома съ желѣзными крышами. Впрочемъ, довольно много кирпичныхъ домовъ строится и въ Новомъ Харбинѣ.

Въ ожиданіи лучшаго, пустыри сильно разъединяютъ всѣ три части города, ибо ходить по нимъ вечеромъ весьма небезопасно. Даже патріоты харбинскіе признаются, что по части разбоевъ манчжурская желѣзнодорожная столица перещеголяла Читу, — этотъ классическій городъ поселенцевъ, гдѣ мирные обыватели опасаются послѣ восьми часовъ высунуть носъ на улицу. Раньше разбои велись совершенно откровенно, въ родѣ партизанской войны. Развалины ханшиннаго завода, на полдорогѣ къ пристани, служили обычнымъ мѣстомъ засады, откуда харбинскіе гверильясы нападали на пѣшеходовъ и обстрѣливали проѣзжавшіе экипажи. Мнѣ разсказывалъ знакомый офицеръ, что минувшею зимой, когда на пристани давались любительскіе спектакли, напуганная публика для возвращенія домой соединялась въ большія группы и отправлялась въ опасный путь мимо зловѣщаго завода съ револьверами въ рукахъ и ружьями на плечѣ. Даже офицеры шли съ обнаженными саблями и револьверами наготовѣ.

Въ настоящее время харбинскіе громилы стали скромнѣе и предпочитаютъ безшумный ножъ и въ особенности хорошо намыленную веревочную удавку. Послѣдній удавленникъ былъ подобранъ по дорогѣ къ пристани за три дня до нашего пріѣзда. За лѣто это уже четвертый случай. Излишне говорить, что всѣ эти подвиги не имѣютъ никакого отношенія къ китайцамъ или хунхузамъ, а совершаются сахалинскими или сибирскими удальцами, которые пришли сюда вмѣстѣ съ цивилизаціей. Мнѣ говорили что въ минувшее лѣто полиція выслала изъ Харбина больше 300 бродягъ и подозрительныхъ людей, а все-таки разбои не унимаются.

Дороговизна въ городѣ изумительная. Въ самой жалкой гостиницѣ крошечный нумеръ, не больше корабельной каюты, стоитъ три рубля въ сутки; на обѣденной картѣ выписаны какія-то непонятныя блюда: супъ котофей, шней-клепсъ, андрей-котъ, и каждая порція стоитъ рубль. Извозчикъ за три не очень большихъ конца взялъ три рубля и въ оправданіе разсказалъ, что ему приходится платить за уголъ въ чьей-то кухнѣ тридцать рублей въ мѣсяцъ. Хозяинъ одного изъ мелкихъ ресторановъ утверждалъ, что русская прислуга обходится ему три рубля въ сутки за каждаго человѣка. Однако, во время войны цѣны были гораздо выше. Всѣ рестораторы поспѣшили убраться. Остался только одинъ, который зато сразу разбогатѣлъ. Потребители осаждали единственный ресторанъ и ночью, и днемъ и только за право занять отдѣльный столикъ платили по 25 рублей, бутылка шампанскаго стоила 25 р., бутылка краснаго вина — 10 рублей.

Зато и денегъ было много въ обращеніи. Огромныя суммы проигрывались въ карты и въ сибирскій четъ-нечетъ, который, какъ извѣстно, состоитъ въ томъ, чтобы зажать въ горсти пукъ ассигнацій, а потомъ сосчитать, четное или нечетное число приходится на общую сумму. Эта своеобразная игра нѣкогда процвѣтала, а быть можетъ, и теперь процвѣтаетъ на ленскихъ золотыхъ пріискахъ, но очевидно, манчжурское золотое руно не менѣе богато, чѣмъ восточно-сибирское.

Мостъ черезъ Сунгари былъ совсѣмъ готовъ, и товарные поѣзда съ нѣкоторыми предосторожностями проходили. Къ пассажирскимъ болѣе тяжелымъ вагонамъ инженеры пока относились какъ-то нервно. Нашъ вагонъ сначала проектировали осторожно протолкнуть впередъ руками, но потомъ раздумали, заставили насъ вылѣзть и перевезли на другой берегъ на паровомъ катерѣ.

Сунгари у Харбина — еще широкая и многоводная рѣка, берега ея заросли густымъ лѣсомъ, гдѣ до сихъ поръ попадаются тигры и барсы.

Охранные офицеры уѣхали вмѣстѣ со своей дамой въ Портъ-Артуръ, но вмѣсто нихъ къ нашему маленькому обществу присоединилось нѣсколько другихъ, не менѣе замѣчательныхъ людей. Стрѣлковый капитанъ изъ Гирина добылъ себѣ командировку въ Харбинъ «на предметъ покупки ста мѣрныхъ аршинъ узкаго галуна», какъ сказано въ его отпускномъ листкѣ. Конечно, сравнительно съ отдаленнымъ Гириномъ, Харбинъ являлся привлекательной и богатой столицей, но галуна въ немъ не нашлось. Капитанъ подумалъ немного и махнулъ по недостроенной желѣзной дорогѣ въ Читу. Не знаю нашелъ ли онъ искомый товаръ даже въ Читѣ, но не сомнѣваюсь, что въ случаѣ надобности онъ проѣдетъ даже до Москвы въ поискахъ за узкимъ галуномъ указанной мѣры.

Капитанъ былъ высокъ и статенъ и имѣлъ большіе красные усы, которые странно топорщились и какъ будто даже наливались кровью предъ каждой сколько-нибудь привлекательной женщиной. Онъ былъ на всѣ руки, — дамскій любезникъ и словоохотливый разсказчикъ, — истинный кладъ для скучающихъ путешественниковъ. Онъ бойко владѣлъ карандашемъ, зачерчивалъ удачные кроки манчжурскихъ пассажировъ, даже посягалъ на акварель и масляныя краски, чѣмъ не мало и гордился.

— Знаете, — разсказывалъ онъ довольно откровенно, — я даже для генерала картину взятія N. нарисовалъ!.. — Дымъ, скажу вамъ, пальба!.. Просто чертъ знаетъ что! Даже генералъ посмотрѣлъ, да и говоритъ: «Тамъ и артиллеріи столько не было». И куча убитыхъ на переднемъ планѣ. А на дѣлѣ только два были, да и то хунхузы убили въ лѣсу. «А зачѣмъ вы, говоритъ, меня съ красными лампасами нарисовали? Я, вѣдь, тогда безъ форменныхъ штановъ былъ!» — А это, говорю, ваше превосходительство, для того, чтобы виднѣе было, откуда приказанія исходятъ!.. Нельзя, знаете, нужно угодить начальству!..

Нрава капитанъ былъ вспыльчиваго и при малѣйшей желѣзнодорожной задержкѣ выходилъ изъ себя и предлагалъ «послать депешу». Кому послать депешу, это былъ второстепенный вопросъ, — управляющему Сибирской желѣзной дорогой, забайкальскому губернатору или даже Іоанну Кронштадтскому. Онъ, очевидно, очень торопился въ Читу.

— Видишь, какъ ползетъ! — десять разъ повторялъ онъ, непріязненно посматривая въ окно, гдѣ медленно, какъ будто въ менуэтѣ проплывали манчжурскія деревья и сухія травы. — А небось, когда прекрасныя Елены да Мадлены разныя ѣдутъ, спеціальный поѣздъ и на всѣхъ парусахъ лети!..

Онъ намекалъ на нашествіе прекраснаго, но легкомысленнаго пола на Манчжурію, которое энергично совершается въ спеціальныхъ и неспеціальныхъ поѣздахъ.

— Да-съ! — съ горечью повторялъ капитанъ. — Прекраснымъ Еленамъ — спеціальный поѣздъ, баккалея для инженеровъ — спеціальный поѣздъ, вина, икра, балыкъ… У нихъ открытый столъ, гостей труба нетолченая, а мы облизывайся!..

О манчжурской войнѣ капитанъ не уставалъ разсказывать, и нѣкоторые изъ его разсказовъ были въ высокой степени характерны.

— Да! — говорилъ онъ. — Я ничего не собралъ, не то, что иные нѣкоторые… Будемъ говорить прямо, рукъ марать не хотѣлъ, да, признаться сказать, и не къ чему… Натура такая беззаботная, въ рукахъ ничего не держится… Попробовалъ я, правда, конскій чепракъ китайскими ланами выложить, да свои же казаки украли. Нагрудникъ, саквы, вся сбруя серебромъ обложена, все унесли, проклятые… съ тѣхъ поръ и полно. Шабашъ!.. Конечно, коллекціи я все-таки себѣ собралъ порядочныя, ружья, сабли, пистолеты, луки и другія такія вещи… Все равно, на дорогахъ валялось, войска китайскія бросали. Есть у меня два рожка изъ раковинъ, — такая рѣдкость; у меня ихъ съ ножемъ къ горлу доступали для музея, да я не отдалъ. Даже шлемовъ пару нашелъ, да ужъ очень ржавые, я ихъ и теръ и чистилъ, — ничего не выходитъ, съ тѣмъ ихъ и бросилъ.

Интереснѣе всего были его разсказы о мелкой войнѣ съ хунхузами, которая не прекращается и до сей поры.

— Призываетъ меня, знаете, генералъ, вотъ лѣтомъ!.. «Есть свѣдѣнія, говоритъ, что за рѣкой Сунгари, въ деревняхъ, около ханшиннаго завода, хунхузы населеніе обижаютъ. Возьмите казаковъ, подите, очистите!» Дали мнѣ 15 казаковъ… Куда идти, какъ идти?.. Никто не знаетъ. «Идите, куда хотите!» — говорятъ. Сталъ хоть карту просить. Нѣтъ и карты. Наконецъ досталъ съемку одну… Ну, знаете, какія съемки офицерскія!.. Города отмѣчены, Цицикаръ, Хинганъ, а промежутки всѣ пустые. Спрашиваю, знаетъ ли кто дорогу?.. Никто не знаетъ. Былъ тутъ, знаете, Козловъ, гуртовщикъ благовѣщенскій, плутъ, конечно, какихъ свѣтъ не родилъ, а только бывалая бестія и смѣлый. Самъ къ монголамъ за торгомъ ѣздитъ одинъ съ работникомъ. Подумалъ я: онъ, должно быть, знаетъ, потому вездѣ шатается. Только подумалъ, а Козловъ ужъ самъ идетъ.

— Я, говоритъ, ваше благородіе, знаю дорогу. Если хотите, я проведу…

— А знаешь, гдѣ ханшинный заводъ?..

Указываетъ, и по соображенію приблизительно вѣрно.

— Ну, хорошо, пойдемъ!..

— Такъ я, — говоритъ, — переводчика возьму!.. У меня есть привычный!..

— Возьми! — говорю.

— Такъ я, — говоритъ, — двоихъ возьму; оба привычные!..

Такая бестія хитрая.

Вотъ, хорошо, вышли. А гдѣ, говорю, перевозъ черезъ рѣку?

— За двѣнадцать верстъ, говоритъ. Раньше тамъ китайскій перевозъ былъ…

Пришли… Гдѣ перевозъ? Оказывается, былъ, дѣйствительно, до войны, да китайскія войска уничтожили. Куда же намъ идти?

— Идите, — говоритъ, — еще 18 верстъ, — тамъ и теперь есть перевозъ и прямо въ ханшинный заводъ угодите!..

Нечего дѣлать, пошли, даже не ѣвши. Приходимъ, правда, двѣ шаланды китайскія связаны въ паромъ, дрова возить и всякую кладь…

— О, — говорятъ, — капитана! Той сторона хунхуза шибко, много, злой хунхуза!..

А у меня всего 15 казаковъ.

Ну, знаете, русскіе солдаты, удалые ребята — шальные, куда не надо, лѣзутъ. Полѣзъ и я.

Переѣхали. На той сторонѣ ханшинный заводъ, земляной стѣной окруженъ. Стали подходить, а они, мерзавцы, насъ выстрѣлами встрѣчаютъ. Конечно, пустились бѣгомъ. Еще, слава Богу, не ранили никого. Добѣжали къ воротамъ. Давай стучать: «Отворяйте, такіе-сякіе!» Не хотятъ отворять. «Отворяйте, не-то ворота сломаемъ!» Отворили ворота. Одинъ китаецъ старикъ, приказчикъ, что ли, у нихъ, еще женщинъ сколько-то.

— Кто стрѣлялъ въ насъ?

— Ушли, — говоритъ, — нѣту!

— А оружіе гдѣ?

— Нѣту, — говоритъ.

— Врешь! — говорю. — Спрятано у васъ! Давай оружіе! «Міюла!» — говоритъ, — нѣту, то-есть. А я въ такихъ случаяхъ звѣремъ дѣлаюсь, потому пріучили подлецы. «Ага, — говорю, — разложите его!» Стали его драть, драли, драли, хворостили, хворостили. Гамъ, я вамъ скажу. Онъ кричитъ, женщины визжатъ. Наконецъ, поддался, повелъ меня, показалъ: молодой китаецъ подъ коврами спрятанный лежитъ въ сараѣ. «Это, — говоритъ, — хозяинъ!» — Ага! — говорю. — Теперь мнѣ этого надо! Отпустилъ приказчика, за хозяина принялся. Только разложили его, мать его старая выбѣжала, въ ноги падаетъ, сапоги цѣлуетъ; велѣлъ оттащить ее, потому мое правило: хунхузамъ нѣтъ пощады! Наконецъ, остервенился я.

— Покажи, — говорю, — оружіе… Если не покажешь, башку оторву!.. Совсѣмъ контрами буду тебя (убью тебя)! — Испугался, повелъ. Что же вы думаете? Въ сараѣ у мерзавцевъ жерновъ, знаете, стоитъ большой съ приводомъ конскимъ, хорошихъ двадцать пудовъ жерновъ, а подъ жерновомъ хоронушка и въ ней складъ — пятнадцать винчестеровъ, двѣ берданки нашихъ, дробовики, еще ихніе старые фальконеты. Ну, я его еще надъ хоронушкой этой выдралъ, для памяти, знаете, пусть не забываетъ! Оружіе переломалъ. «Говори, гдѣ хунхузы! Если скажешь, оставимъ тебя въ покоѣ!»

«Ой, хорошо! — говоритъ. — Фанза есть верстъ пять отсюда, тамъ собираются». А между тѣмъ казаки изъ двора лазъ нашли на рѣку въ ивнякѣ. Дорожка вся оружіемъ усыпана, — гдѣ ружье, гдѣ патронная сумка. Видно, какъ бѣжали, такъ бросали, къ шаландамъ торопились… Потому обычай у нихъ: добѣгутъ до шаланды, нападаютъ, сколько влѣзетъ, и маршъ, а задніе какъ знаютъ!.. Ну, хорошо! Стали мы красться сквозь ивнякъ, такъ подкрались, совсѣмъ, какъ куръ, застукали ихъ, т. е. вскочитъ одинъ, къ окну кинется, тамъ казаки, къ двери кинется — тоже казаки, схватитъ ружье, броситъ, да такъ и остолбенѣетъ.

Ну, перевязали мы ихъ, опять давай старшихъ драть. «Гдѣ другіе?» — «На шаландахъ, — говорятъ, — пріѣдутъ! Къ грабежу поѣхали! Китайскія джонки перестрѣвать!»

Пошли мы на рѣку, засѣли. Утромъ ѣдутъ пять шаландъ. Ну, мы ихъ подпустили къ берегу, да и давай залпами катать, совсѣмъ въ упоръ. Ни одного не осталось, даже и шаланды вверхъ дномъ опрокинулись. Потомъ въ фанзу вернулись, и, повѣрите ли, жалко мнѣ стало этихъ другихъ связанныхъ. Видимое дѣло, лежатъ и смерти ожидаютъ. Говорю казакамъ; «Бросьте ихъ, проклятыхъ, такъ!.. Хотятъ развяжутся, хотятъ нѣтъ!» Ну, да, конечно, развяжутся.

Пошли дальше, — опять заводъ ханшинный, большой такой и фанзъ много. Выходитъ китаецъ. Три шелковыя курмы на немъ надѣты для пущей важности и бумагу впереди себя держитъ: «Такому-то китайцу въ виду его доказаннаго миролюбія не въ примѣръ прочимъ разрѣшается безпрепятственный въѣздъ въ Харбинъ, Цицикаръ, Хинганъ и еще разрѣшается имѣть десять ружей для защиты противъ хунхузовъ».

Ахъ, чертъ!.. Смотрю на его рожу, препротивная, скажу вамъ, рожа и только-что не смѣется мнѣ въ лицо. А у казаковъ нашихъ, знаете, между тѣмъ привычка, какъ во дворъ войдутъ, давай шнырять по угламъ. Пришли ко мнѣ, говорятъ: «Много оружія здѣсь!» Пошли въ амбаръ, — правда, куча ружей. Но что жъ, чертъ тебя возьми, если разрѣшено!.. А казаки такъ и пристаютъ: «Дозвольте поискать». Ну, нечего съ вами дѣлать, говорю, ищите! Стали искать, а въ другомъ углу амбара проволока телеграфная свитками лежитъ, рогожками прикрыта. А надо вамъ сказать, въ участкѣ этомъ до того проволоку срѣзали.

«Ага, голубчикъ, — говорю, — я тебѣ покажу!» Разложилъ его на этой самой рогожѣ, и бумага рядомъ, да проволокой его, проволокой, т. е. до живого мяса…

А на бумагѣ тушью подписалъ, что не вѣрю, чтобы сей китаецъ миролюбивъ былъ, ибо онъ проволоку срѣзалъ. И подписалъ: стрѣлковый капитанъ такой-то.

Ну съ, значитъ, все исполнилъ, вернулся въ Харбинъ. На другой день прибѣгаетъ одинъ переводчикъ китайскій: «Капитана, братка Иванка полица тащи!» Это про другого переводчика… Братья они были родные. Пошелъ въ полицію, а они ужъ и другого китайца забрали и Козлова самого. Я къ приставу, а ему ужъ и меня надо стало. «Какъ кстати! — говоритъ. — Мы только что за вами посылать хотѣли». — «Что такое?» — «А вотъ, — говоритъ, — которыхъ вы китайцевъ отпускаете, а эти господа потомъ пріѣзжаютъ да вашимъ именемъ контрибуцію взимаютъ».

Что же вы думаете? На обратномъ пути заѣхали они на первый заводъ ханшинный, гдѣ я хозяина отпустилъ. Капитанъ, говорятъ, требуетъ сто рублей, да бабушку молодую, т. е. женщину, по-ихнему!

Надъ хозяйской бабой сдѣлали гнусность, она молодая такая бабенка, — двухъ коней взяли и денегъ сколько-то… Все Козловъ этотъ… Вотъ негодяи.

— Чуть я подъ судъ не попалъ! — прибавилъ капитанъ откровенно. — Сколько ни увѣряю, что я тутъ не при чемъ, никто не вѣритъ!..

Капитанъ смолкъ и бросилъ на меня меланхолическій взглядъ: «Небось, и вы не вѣрите!» — можно было прочитать въ этомъ взглядѣ.

Капитанъ не былъ чуждъ народовѣдѣнія и все расписывалъ намъ городъ Улагай, лежащій на полдорогѣ въ Гиринъ.

— Жалко, что вы его не видѣли! — повторилъ онъ. — Древностей сколько угодно, а люди совсѣмъ не такіе, какъ китайцы, женщины красавицы, а у мужчинъ носы горбатые, какъ у черкесовъ или у евреевъ. Говорятъ, что они произошли отъ Іова и его сыновей… — глубокомысленно заключила онъ. — Потому что потомки Іова нигдѣ не отыскиваются въ другихъ мѣстахъ.

О китайцахъ вообще капитанъ былъ довольно не лестнаго мнѣнія.

— Упрямый народъ! — повторялъ онъ неоднократно. — Вѣроломный и неблагодарный!.. Мы ихъ отъ хунхузовъ защищаемъ, а они отъ насъ рыло воротятъ. У насъ правило, — прибавилъ онъ, угрожающе топорща усы, — кто съ нами миролюбивъ, съ тѣмъ и мы миролюбивы, а кто въ насъ выпалитъ, того мы снесемъ съ земли… Вотъ и все!..

Въ частной жизни капитанъ относился къ китайцамъ довольно дружелюбно и въ свою очередь даже пользовался ихъ симпатіями, какъ можно было видѣть изъ поклоновъ и улыбокъ, которые постоянно расточали ему мимо проходящіе. Капитанъ отвѣчалъ съ готовностью на поклоны, но передъ однимъ довольно пожилымъ и благообразнымъ китайцемъ остановился въ недоумѣніи.

— Этого, хоть убей, не помню! — даже развелъ онъ руками.

— Нѣта! — настаивалъ китаецъ. — Капитана шибко шанго (капитанъ очень хорошій). Шибко знакома капитана!..

— Какой знакомый? — продолжалъ недоумѣвать капитанъ.

— О-о! — осклабился китаецъ. — Шанго знакомый! Китайская фанза ходилъ, мало-мало чики-чики!.. — и онъ наглядно изобразилъ рукой процессъ «чики».

— Вотъ память! — восторгался капитанъ. — Прямо чертовская, доложу вамъ!.. Я, видишь, забылъ его, а онъ какъ хорошо помнитъ!..

Штатскіе люди до инженеровъ включительно были, напротивъ, о китайцахъ самаго лучшаго мнѣнія.

— Отличный народъ! — единогласно говорили они. — Работники идеальные, но только любятъ справедливость. Напримѣръ, торгуйся съ ними сколько хочешь, а ужъ условился, такъ и плати. Полкопейки ему придется, и ту додай. И еще не кричи на него во время работы, — онъ этого не любитъ, да и безъ крика пойметъ, что нужно!.

Надо замѣтить, что китайскій трудъ, конечно, дешевле русскаго того же качества. Тотчасъ послѣ войны подрядчики поневолѣ привезли съ собою большіе кадры русскихъ даже для простѣйшихъ ручныхъ и черныхъ работъ. Но по мѣрѣ того, какъ китайцы, оправляясь отъ страха, стали возвращаться на прежнія мѣста, подрядчики стали замѣщать ими русскихъ чернорабочихъ и мастеровыхъ, пользуясь каждымъ поводомъ, чтобы расторгнуть условіе. Чернорабочій китаецъ получаетъ 30–60 к., а русскій — 1 р. — 1 р. 50 к. Можно предполагать, что если не будетъ новыхъ смутъ, китайцы очень скоро совсѣмъ вытѣснятъ русскихъ въ низшихъ работахъ у желѣзной дороги.

Даже о хунхузахъ нѣкоторые бывалые люди были особаго скептическаго мнѣнія.

— Въ Манчжуріи настоящихъ хунхузовъ нѣтъ! — утверждали они. — Разсчитаютъ рабочихъ обманомъ, станутъ они съ хозяиномъ грызться, сейчасъ — это хунхузы. Отчасти оно и правда, только правда навыворотъ. Такъ ихъ разсчитаютъ, иной разъ домой дойти не на что, поневолѣ бродягами становятся. Тоже у кого фанзы сожгли, куда имъ идти? Они идутъ къ хунхузамъ. И чѣмъ больше «усмирять» китайцевъ, тѣмъ больше будетъ хунхузовъ, — утверждали они. — Развѣ избивать всѣхъ жителей, а кто въ живыхъ останется безъ хлѣба и безъ крова, поневолѣ возьмется за грабежъ…

Другой замѣчательной фигурой нашего общества былъ мистеръ Андрузъ, англійскій путешественникъ и корреспондентъ съ небезызвѣстнымъ именемъ, которое, между прочимъ, всплывало лѣтъ десять тому назадъ и въ нашей газетной литературѣ, по вопросу о русско-англійской ситцевой конкурренціи въ сѣверной Персіи. Мистеръ Андрузъ утверждалъ тогда, что русскіе ситцы и платки, хотя нисколько не лучше англійскихъ, побѣждаютъ ихъ яркостью своихъ цвѣтовъ, и русскія патріотическія газеты долго ликовали и трубили въ трубы по этому поводу.

Я встрѣтилъ мистера Андруза случайно черезъ двѣ станціи послѣ Харбина. Онъ стоялъ передъ буфетомъ и что-то усердно жевалъ, въ то же время тщетно стараясь побудить буфетчика принять въ уплату пару серебряныхъ монетъ, лежавшихъ на его протянутой ладони. Ротъ его былъ плотно набитъ, хотя, въ сущности, это ничему не мѣшало, ибо въ качествѣ образованнаго англичанина онъ не признавалъ другого языка, кромѣ собственнаго, и, стало быть, не могъ объясниться съ буфетчикомъ членораздѣльными звуками. Я попытался выяснить закусочное недоразумѣніе, сущность котораго, впрочемъ, заключалась въ томъ, что буфетчикъ желалъ получить 1 р. 20 к., а мистеръ Андрузъ считалъ эту оцѣнку слишкомъ высокою.

Къ моему великому изумленію, мистеръ Андрузъ не имѣлъ никакого переводчика.

— Какъ же вы такъ ѣдете? — не вытерпѣлъ я.

— А очень просто! — хладнокровно отвѣчалъ англичанинъ. — Выйду на платформу и смотрю, у какихъ ѣдущихъ лица поинтеллигентнѣе. Какой-нибудь всегда говоритъ по-англійски… И кромѣ того, русскіе удивительно добры къ иностранцамъ…

Въ Восточной Сибири, дѣйствительно, довольно часто можно встрѣтить людей, говорящихъ немного по-англійски, даже среди мелкихъ торговцевъ и промышленниковъ. Черезъ недѣлю уже подъ Читой одинъ совершенно старозавѣтный купецъ изъ Стрѣтенска, приземистый и пузатый, похожій на нечищенный самоваръ, къ моему изумленію, могъ кое-какъ объясниться съ англичаниномъ на его природномъ діалектѣ.

— Въ Японію ѣздимъ, — сказалъ онъ мнѣ сопя, — за товаромъ и за припасами… Нельзя безъ языка!..

И даже дикообразный ленскій золотопромышленникъ, всю дорогу усердно наливавшій утробу коньякомъ пополамъ съ пивомъ, оказался тоже побывавшимъ въ С.-Франциско и съ гордостью заявилъ, что умѣетъ попросить по-англійски ѣду, питье и… любовь.

Мистеръ Андрузъ былъ высокій неуклюжій дѣтина съ круглымъ, но дряблымъ лицомъ, гладко выбритымъ по англо-саксонскому обычаю. Онъ умудрялся бриться даже въ манчжурскомъ вагонѣ на ходу поѣзда при помощи американской бритвенной машинки. Онъ не представлялъ никакой опредѣленной газеты, но имѣлъ сношенія съ синдикатомъ англійскихъ газетныхъ писателей, который представлялъ нѣчто въ родѣ артели, продающей свои статьи тому органу, который дороже заплатитъ. Впрочемъ, объясненія мистера Андруза имѣли два различныхъ варіанта. Одинъ разъ онъ говорилъ о своемъ синдикатѣ какъ о товарищескомъ обществѣ съ пропорціональнымъ распредѣленіемъ заработковъ. Другой разъ это была одна изъ столичныхъ газетъ, вступившая въ синдикатъ съ пятью или шестью провинціальными, которыя сообща оплачивали издержки путешествія и всѣ получали право печатать одну и ту же статью мистера Андруза въ одинъ и тотъ же день.

Само собой разумѣется, что у мистера Андруза были прекрасныя рекомендательныя письма и даровой билетъ на проѣздъ въ первомъ классѣ изъ Петербурга въ Стрѣтенскъ и обратно.

— Это во всякомъ случаѣ дешево! — говорилъ онъ съ открытой улыбкой. — Вы, русскіе, очень добры къ иностраннымъ корреспондентамъ!..

Мистеръ Андрузъ происходилъ изъ Шотландіи и былъ очень религіозенъ, даже имѣлъ при себѣ книжку пресвитеріанскихъ гимновъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ страшно любилъ скабрезные анекдоты. На этомъ поприщѣ они скоро сошлись съ нашимъ милѣйшимъ капитаномъ и цѣлыми часами взапуски выкладывали передъ нами свои духовныя сокровища. Скоро оказалось, однако, что фольклоръ этого рода совершенно международенъ, и разсказы англичанина такъ часто совпадали съ разсказами капитана, что не требовали даже взаимнаго перевода.

Дружественнѣе всего мистеръ Андрузъ относился къ моему американцу и все утверждалъ, что англичане и американцы — одинъ и тотъ же народъ, но американецъ насмѣшливо молчалъ. Онъ былъ бурофилъ и ненавидѣлъ имперіалистовъ, даже и на собственной американской почвѣ.

Какъ настоящій газетный корреспондентъ, мистеръ Андрузъ отличался полной беззаботностью относительно странъ, встрѣчающихся ему на пути. Между прочимъ, онъ какъ-то упомянулъ, что во Владивостокѣ купилъ нѣсколько медвѣжьихъ шкуръ съ Саскачеванскаго острова. Перебравъ всѣ мѣстности тихоокеанскаго побережья, мы, наконецъ, нашли, что подъ Саскачеванскимъ островомъ Андрузъ разумѣетъ полуостровъ Камчатку. Я, между прочимъ, припомнилъ изъ географіи Смирнова, что Саскачеванъ есть рѣка въ англійской Америкѣ.

— Мой двоюродный братъ ѣздилъ на Саскачеванъ, — оправдывался Андрузъ, — оттого я и смѣшалъ ее съ этой, какъ ее, Камтскаткой (такъ произносятъ англичане нѣмецкое правописаніе Камчатки).

— Что жъ, — между прочимъ, сказалъ мнѣ по этому поводу Андрузъ, — вотъ корреспондентъ «Daily Telegraph» утверждаетъ, что Ангара впадаетъ въ Байкалъ, и то сходитъ… Кому интересна ваша варварская географія?..

Дѣйствительно, черезъ нѣсколько дней въ разговорѣ съ американцемъ Андрузъ опять упомянулъ Саскачеванскій островъ, и никто больше не поправлялъ его.

Наше общеніе съ мистеромъ Андрузомъ закончилось-таки скандаломъ, но уже въ болѣе цивилизованныхъ предѣлахъ, при переѣздѣ черезъ озеро Байкалъ. За общимъ столомъ подали къ обѣду, между прочимъ, довольно популярную въ Сибири сою «Крюгеръ». Соя эта — порядочная гадость, но на этикетѣ красуется портретъ Крюгера, осѣненный бурскими знаменами съ надписью: «Долой англичанъ!» Склянка съ соей, разумѣется, пошла по рукамъ и въ концѣ концовъ достигла англичанина, который сидѣлъ на самомъ концѣ стола. Не знаю, увеличила ли байкальская качка раздражительность мистера Андруза, но онъ не захотѣлъ проглотить спокойно ни сои, ни связанной съ ней національной обиды и, вскочивъ съ мѣста, произнесъ нѣсколько довольно рискованныхъ грубостей, а въ заключеніе даже подсучилъ рукава и предложилъ сосѣду, невинно передавшему ему предметъ раздора, кулачный бой! Даже добродушная русская публика заворчала, но я подумалъ, что такая табльдотная исторія непремѣнно представится постороннимъ въ самомъ непривлекательномъ свѣтѣ.

Сибирская обѣденная компанія (по всей вѣроятности, пьяная) обидѣла англійскаго корреспондента, спеціально посланнаго для описанія Манчжурской желѣзной дороги!..

Что можетъ быть хуже такой комбинаціи?..

Я попытался поэтому успокоить раздраженнаго англичанина, но онъ не хотѣлъ ничего слушать и въ гнѣвѣ ушелъ на палубу, повторяя проклятія и бурамъ, и ихъ защитникамъ.

Исторія эта, впрочемъ, больше всего разсердила не русскихъ, а американцевъ, которые присоединились къ намъ на границахъ Сибири. То были золотоискатели изъ Урги, гдѣ русско-китайскій банкъ имѣетъ большую концессію и организуетъ работы при помощи техниковъ и практическихъ инженеровъ, выписанныхъ изъ Калифорніи и Монтаны. Они отправлялись теперь на побывку въ Америку, чтобы въ будущемъ году вернуться снова на работу. Это были молодцы обычнаго типа американскихъ теплыхъ ребятъ, какихъ, между прочимъ, часто можно встрѣтить, напримѣръ, во Владивостокѣ и которые въ обще-сибирское буйство вносятъ ухватки, выработанныя въ Чейеннѣ или Невадавиллѣ, окончательно уподобляя русскій Дальній Востокъ американскому Дальнему Западу. Одного изъ техниковъ я видѣлъ два года тому назадъ во владивостокскомъ шато-кабакѣ «Калинкѣ». Усталая пѣвичка замѣшкалась выйти на сцену по четвертому «бису» полупьяной публики, и американскій техникъ вмѣстѣ съ русскимъ товарищемъ, получившимъ воспитаніе въ чайныхъ домахъ Нагасаки, бросились собственноручно поднимать занавѣсъ въ видѣ протеста противъ медленности.

Въ концѣ концовъ, однако, американскіе техники были, дѣйствительно, славные ребята. Все время нашего совмѣстнаго путешествія, которое продолжалось до Москвы, они постоянно засѣдали вокругъ общаго столика и усердно тянули коньякъ, состязаясь съ компаніей ленскихъ золотопромышленниковъ, которые не менѣе настойчиво усиживали отечественное монопольное вино, тутъ же по сосѣдству. Однако согласіе между обѣими компаніями было самое трогательное, и нерѣдко оба стола сливались воедино и пили по очереди три раза за Америку коньякомъ и три раза за Россію московской смирновкой. Понятно поэтому, что американцы были болѣе всѣхъ возмущены выходкой ретиваго корреспондента, и подъ конецъ на байкальскомъ пароходѣ совсѣмъ-таки сталъ созрѣвать международный инцидентъ. Къ счастью, переѣздъ черезъ Байкалъ былъ коротокъ, и англичанинъ, выйдя на берегъ, отправился въ Кяхту по другой дорогѣ. Вѣроятно, онъ имѣлъ это въ виду, заявляя свой смѣлый протестъ противъ сои буровъ. Воображаю, какими извѣстіями съ Саскачеванскаго острова угостилъ онъ послѣ этого провинціальную англійскую публику. Во всякомъ случаѣ мы его больше не видали.

III

Отъ Харбина до Фулярди поѣзда ходили еще довольно правильно. Дальше началась область неопредѣленнаго желѣзнодорожнаго движенія въ зависимости отъ крушеній, которыя на этомъ небалластированномъ полотнѣ происходятъ буквально каждый день. Свободенъ путь, — маленькій служебный поѣздъ пройдетъ впередъ станцію или двѣ, потомъ какой нибудь злосчастный вагонъ свернется на сторону, разрушивъ часть насыпи, и движеніе останавливается на день или на два. Такіе участки лучше всего проѣзжать на лошадяхъ, ибо черезъ десять — двадцать верстъ желѣзная дорога навѣрное опять функціонируетъ. Такимъ образомъ мы доѣхали до Хингана, гдѣ желѣзный путь окончательно оборвался.

Дорога шла окраиной пустыни Гоби, и по обѣ стороны насыпи разстилалась та же безжизненная равнина, покрытая жидкими клочками полузасохшихъ осеннихъ травъ и обвѣваемая неугомоннымъ степнымъ вѣтромъ. Было сухо и холодно; сѣрыя тучи мерзлой пыли носились кругомъ, затемняя небо. Изрѣдка въ пыльномъ туманѣ являлся небольшой гуртъ жирнохвостыхъ овецъ подъ командой двухъ или трехъ угрюмыхъ всадниковъ въ бѣлыхъ бараньихъ шубахъ; группа двугорбыхъ верблюдовъ, нелѣпыхъ какъ сновидѣніе, обросшихъ коричневой шерстью, съ маленькой головой и длинной гусиной шеей, застигнутая врасплохъ свисткомъ локомотива, разбѣгалась во всѣ стороны, далеко выкидывая свои длинныя ноги и странно ковыляя высокой раздвоенной спиной.

Пассажиры являлись и исчезали, какъ въ калейдоскопѣ. Въ товарныхъ вагонахъ не хватало мѣста, и нашъ привилегированный оазисъ подвергался постоянной и весьма жестокой осадѣ.

— Чѣмъ они лучше насъ? — кричала воинственная публика. — Мы такъ же не платимъ денегъ, какъ и они!.. — Мы защищали по возможности свои позиціи, невзирая на эту своеобразно-манчжурскую аргументацію, но инородные элементы все-таки проникали внутрь.

Особенно памятна мнѣ одна казачья капитанша, попавшая къ намъ въ вагонъ черезъ три станціи послѣ Харбина. Это была не молодая, но мужественная дама съ большой бородавкой на лѣвой щекѣ и челкой рыжихъ волосъ надъ узкимъ лбомъ; она съ такимъ рѣшительнымъ видомъ вошла въ вагонъ и усѣлась на мое мѣсто, что я не посмѣлъ сказать ни слова. Попробовали было мы натравить ее на генерала, ибо въ генеральскомъ купэ было гораздо свободнѣе, но генералъ остался твердъ какъ адамантъ, и храбрая капитанша послѣ непродолжительнаго, но горячаго разговора вернулась на прежнее мѣсто.

Капитанша ѣздила въ Харбинъ за покупками и везла съ собой теперь цѣлыхъ двѣ платформы, нагруженныя всякой всячиной, до соломенныхъ стульевъ и цвѣточныхъ горшковъ включительно. За всѣмъ этимъ скарбомъ наблюдалъ казакъ-пластунъ, котораго я ни разу не видѣлъ трезвымъ. Мы донимали капитаншу, увѣряя, что китайскіе пассажиры ея платформъ развязали всѣ стулья и усѣлись на нихъ играть въ карты за ея же круглымъ столомъ. Наконецъ, на одной изъ станцій обѣ платформы вмѣстѣ съ казакомъ были отцѣплены, и мы навѣки потеряли ихъ изъ вида, но капитанша не унывала.

— Пусть только пропадетъ у него что-нибудь! — грозилась она въ отвѣтъ на наши лицемѣрныя соболѣзнованія. — Горло перерву!

Вообще средне-манчжурскіе пассажиры отличаются мужественностью. На станціи Нинзашанъ, гдѣ мы стояли болѣе двухъ часовъ, одинъ пассажиръ все-таки умудрился опоздать и выбѣжалъ на дорогу, когда поѣздъ уже тронулся. Опоздавшій пассажиръ попробовалъ вскочить на высокую платформу, проходившую мимо, но сорвался внизъ; другая, третья тоже оказались слишкомъ высокими и не имѣли подножекъ; поѣздъ между тѣмъ пошелъ быстрѣе, — тогда, не долго думая, пассажиръ схватилъ старую шпалу, валявшуюся у полотна, и сунулъ ее подъ поѣздъ. Ближайшій вагонъ, наскочивъ на шпалу, сошелъ съ рельсовъ двумя колесами; поѣздъ торжественно остановился. Пассажиръ, не теряя времени, побѣжалъ къ своему вагону, но поѣздное начальство всполошилось и захотѣло составить протоколъ. Однако неустрашимый пассажиръ и тутъ оказался на высотѣ положенія.

— Я васъ знаю, подлецовъ, — заявилъ онъ съ несокрушимымъ сознаніемъ собственной правоты. — У васъ все равно поѣзда ежедневно съ рельсовъ сходятъ!..

Въ концѣ-концовъ протоколъ не былъ составленъ, а подъ сошедшія съ рельсовъ колеса подложили по шпалѣ съ внутренней стороны, потянули паровозомъ, и вагонъ опять скатился на рельсы по этимъ двумъ примитивнымъ деревяннымъ рычагамъ; тогда поѣхали дальше.

Почти отъ самаго Харбина мы стали замѣчать молодого бѣлокураго солдата, который съ весьма растеряннымъ видомъ обѣгалъ весь поѣздъ на каждой остановкѣ, заглядывая въ лицо всѣмъ пассажирамъ и какъ-будто кого-то отыскивая.

— Кого ты ищешь? — стали спрашивать его наконецъ.

— Барыню! — отвѣчалъ солдатъ. — Начальникъ меня послали, капитанъ Бѣлобороденко!..

— А гдѣ же твоя барыня? — спрашивали его.

— Кто знаетъ! — сокрушенно отвѣчалъ солдатъ. — Капитанъ заказывали: изъ Сибири барыня будетъ ѣхать, такъ чтобы мнѣ встрѣтить и домой привезти…

— Такъ мы вѣдь въ Сибирь ѣдемъ! — доказывали ему.

— Ты ужъ на встрѣчныхъ поѣздахъ лучше спрашивай!..

— Я и то спрашиваю! — уныло отвѣчалъ солдатъ. — Да нѣту! Мнѣ капитанъ заказывали ни одного поѣзда не пропускать ни изъ Сибири, ни въ Сибирь… А все нѣту!.. Придется видно до самой Сибири ѣхать!..

Фулярди стоитъ на берегу Нонни, которую русскіе солдаты перекрестили въ Нюню. Это — тоже довольно многолюдный желѣзнодорожный поселокъ, съ кирпичными зданіями, ресторанами, любительскими спектаклями. Одинъ изъ ресторановъ устроенъ въ китайской кумирнѣ, сохранившей еще свои изваянія и наружную рѣзьбу; только вмѣсто буддійской молитвы надъ входомъ красуется надпись: «Продажа черныхъ (?) и бѣлыхъ кушаній».

Рестораны въ Фулярди, впрочемъ, еще своеобразнѣе, чѣмъ въ Харбинѣ. Мы зашли въ одинъ и потребовали обѣдъ.

— Чего истъ будешь? — спросилъ меня метръ-д’отель, изъ восточныхъ человѣковъ, конечно, выходецъ изъ Сахалина или Александровской тюрьмы.

— Баранинъ есть свѣжій! — продолжалъ метръ-д’отель, — варить станемъ!..

Я попросилъ изжарить шашлыкъ.

— Какой шашлыкъ жарить станемъ? — сердито отвѣчалъ армянинъ. — Ничѣмъ жарить!.. Гармаринъ никакой нѣту!

Очевидно о маслѣ здѣсь не имѣли никакого понятія, и маргаринъ составлялъ нормальный пищевой продуктъ.

За стѣной шумѣла и даже слегка приплясывала какая-то веселая компанія.

— Дунька, а Дунька! — говорилъ осиплый басъ. — Подтяни брюхо корсетомъ!.. Безъ корсета баба свою флампанперію распуститъ, я не люблю!..

— И безъ к‘рсета х'р'ша! — отвѣчалъ странный, какъ-будто укороченный женскій голосъ.

— Не барыня, м'жичка!..

— «Люблю я пиво, рѣдьку, квасъ,

И обожаю также васъ!» —

пѣлъ другой тонкій женскій голосъ.

«И обожаю! И обожа-а-ю!»

Китайцевъ въ Фулярди довольно много, и два китайскихъ базара кишатъ мелкимъ людомъ. Мы купили на базарѣ нѣсколько бездѣлушекъ и хотѣли расплатиться китайскими серебряными деньгами, которыя обращаются въ Манчжуріи наравнѣ съ русскимъ серебромъ.

Китайскія деньги прекрасныя, полновѣсныя и при вывозѣ въ Россію продаются съ лажемъ, однако на этотъ разъ торговецъ отвергъ серебро и настойчиво просилъ русскихъ бумажекъ.

— Моя домой бѣгай! — объяснилъ онъ: — серебро звони, хунхузъ слыши, шибко худо есть!.. Бумажка нѣту звони!..

Движеніе чрезъ Нонни производится по временному плашкотному мосту, въ ожиданіи, пока выстроятъ каменный. Работы ведутся довольно дѣятельно, и нѣсколько береговыхъ кессоновъ уже окончено.

Впрочемъ, какъ и въ Харбинѣ, строители берегутъ мостъ, какъ будто онъ стеклянный. Чтобы пройти по мосту, нашъ поѣздъ разобщили и перетолкали вагоны по одному руками китайскихъ рабочихъ.

Въ Фулярди мы встрѣтили авангардъ великаго переселенія авантюристовъ, которое теперь изливается въ Манчжурію по Сибирской желѣзной дорогѣ. То была семья, которая, презирая поѣздъ, проѣхала въ телѣгѣ съ кибиточнымъ верхомъ, запряженной парой крѣпкихъ лошадей. Изъ кибитки торчалъ уголъ перины, и выглядывали двѣ маленькія бѣлокурыя головки.

Впереди неторопливо шагалъ человѣкъ съ большими усами и кнутомъ въ рукѣ. Онъ былъ одѣтъ въ пиджакъ и синія брюки, запрятанныя въ высокіе сапоги; голова его была украшена круглой нѣмецкой фуражкой съ суконнымъ козырькомъ. Черезъ полчаса намъ встрѣтилась другая телѣга съ такимъ же кибиточнымъ верхомъ, откуда вмѣсто бѣлокурыхъ выглядывали черныя, какъ смоль, курчавыя головки дѣтей, а человѣкъ, шагавшій передъ лошадью, обладалъ копной черныхъ волосъ и большимъ крючковатымъ носомъ. Одежда его, впрочемъ, была довольно ободрана, и крючокъ носа уныло опустился книзу. Это были піонеры, высланные впередъ народами «черты осѣдлости» на изслѣдованіе и завоеваніе новой страны, обильной звонкими ланами и дешевымъ китайскимъ трудомъ.

Со дня на день число встрѣчныхъ увеличивалось, и подъ Хинганомъ уже на каждой станціи мы встрѣчали десятки людей, шествовавшихъ съ разныхъ концовъ Россіи и всего земного шара на завоеваніе Манчжуріи. Тутъ были представители всѣхъ націй, итальянскіе минеры изъ Милана и каменотесы изъ Спалато; никто изъ нихъ не зналъ ни слова по-русски, а нѣкоторые не имѣли ни гроша въ карманѣ, но двигались впередъ, привлекаемые смутнымъ слухомъ о каменныхъ работахъ у моста черезъ Нонни и динамитныхъ минахъ хинганскаго туннеля. Австрійскіе нѣмцы, австрійскіе славяне, англичане, французы, поляки, евреи, хохлы перемѣшивались съ русскими, и всѣ стремились на югъ. Иностранцевъ было такъ много, что, очевидно, южно-манчжурское ограниченіе въѣзда здѣсь оставалось мертвой буквой. Люди побогаче и попривилегированнѣе ѣхали въ служебныхъ вагонахъ и ночевали въ вокзалахъ. Тутъ были представители «Международнаго общества спальныхъ вагоновъ», торопившіеся установить условія прямого сообщенія Москва — Портъ-Артуръ — Пекинъ, хотя самая дорога еще не была окончена, представители русско-китайскаго банка, ѣхавшіе открывать новыя конторы, инженеры и подрядчики, инженеры и торговцы, инженеры и антрепенеры кафешантановъ и опять инженеры безъ конца. А рядомъ съ желѣзнодорожнымъ полотномъ каждый день проходили телѣги, нагруженныя скарбомъ, перинами и малолѣтними дѣтьми. Эти пѣшіе путешественники двигались медленно, но неуклонно, нисколько не думая о хунхузахъ, которые все-таки бродили у самой дорожной линіи и по временамъ отваживались дѣлать нападенія.

Мы пріѣхали въ Хинганъ въ воскресенье вечеромъ и уже на лошадяхъ, ибо поѣздъ изъ-за недавняго крушенія не могъ пройти дальше Бухату, послѣдней станціи передъ переваломъ.

Поселокъ, вытянутый вдоль дороги, восходящей на вершину горы и опять спускающейся внизъ, такъ великъ, что почти можетъ назваться городомъ. Здѣсь встрѣчаются всевозможные виды построекъ: грубые шалаши для китайцевъ, крытые корьемъ и кое-какъ заваленные дерномъ, такіе же бараки для русскихъ рабочихъ, но повыше и почище, покрытые глиняной и даже цементной обмазкой, деревянные дома для канцелярій и ихъ служащихъ. По бокамъ дороги выкопаны канавы, и по случаю воскресенья чуть не на каждомъ шагу попадались пьяные, примостившіеся во рву, какъ на своей постели. Надо замѣтить, что оффиціально торговля спиртомъ въ Хинганѣ воспрещена и строго преслѣдуется.

Туннель только что начатъ. Съ одной стороны вынуто девяносто саженъ, а съ другой — пятьдесятъ при общей длинѣ въ три версты. Причина замедленія — отсутствіе нужныхъ машинъ, которыя дорога долго никакъ не могла доставить въ Хинганъ. Буреніе въ туннелѣ производится при помощи пара и нагнетеннаго воздуха, а для расширенія отверстія употребляется динамитъ. Для увеличенія площади работъ ихъ ведутъ одновременно въ пяти мѣстахъ при помощи штоленъ, проведенныхъ сверху. Работать приходится въ твердой скалѣ, почему нѣтъ опасности обваловъ, какіе часто бываютъ при подобныхъ работахъ.

Желѣзнодорожная станція находится на самомъ верху перевала, и мы добрались до нея пѣшкомъ, оставивъ сзади медленно ползущіе экипажи. Станція была до такой степени наполнена пассажирами и загромождена багажемъ, что съ трудомъ оставалось мѣсто для прохода. Въ одной комнатѣ группа пассажировъ играла въ карты на желтой бараньей шубѣ, разостланной на полу и замѣнявшей столъ. Въ другой комнатѣ довольно большая компанія выпивала тоже на полу, ибо единственный столъ служилъ ложемъ для больной дѣвочки, у которой, кажется, начинался тифъ.

Въ передней комнатѣ стояла большая плита, около которой пять или шесть полу-барынь очищали овощи и хлопотали съ кастрюльками и сковородками, приготовляя ужинъ. Начальникъ станціи тоже стоялъ у плиты и чистилъ картофель. Онъ до такой степени былъ поглощенъ этимъ занятіемъ, что даже не сразу отвѣтилъ на привѣтствіе. Жена его содержала буфетъ при станціи, и онъ, очевидно, вкладывалъ въ это дѣло весь излишекъ энергіи, который оставался у него отъ исполненія служебныхъ обязанностей. Одинъ изъ главныхъ инженеровъ на Хинганѣ говорилъ мнѣ какъ-то, что буфетъ основанъ изъ чистаго состраданія къ пассажирамъ, которымъ иначе пришлось бы умирать съ голоду, но я полагаю, принимая во вниманіе цѣны, что, кромѣ состраданія, могутъ быть и барыши.

Не получивъ отвѣта, я окликнулъ начальника станціи во второй разъ. Эффектъ получился неожиданный и совершенно необычайный. Двѣ дамы, изъ числа стряпавшихъ у плиты, внезапно бросивъ сковородки, подскочили ко мнѣ и жирными руками съ обѣихъ сторонъ схватили меня за полы.

— Что! — кричали онѣ наперебой и съ сильнымъ акцентомъ черты осѣдлости. — Вы съ Харбина?.. Мы сидимъ здѣсь пять дней голодомъ, холодомъ, ребята маленькіе… Знали бы, никогда бы не поѣхали въ той Харбинъ!..

Въ голосѣ ихъ звучали слезы, онѣ хватали ребятишекъ, которые бѣгали взадъ и впередъ, еще усиливая безпорядокъ, и совали мнѣ ихъ подъ носъ.

Я постыдно убѣжалъ въ другую комнату. Дѣвочка на столѣ разметалась и стала бредить. Отецъ ушелъ искать доктора. Мать сидѣла у того же стола и плакала. Но двѣ веселыя компаніи съ картами и водкой не обращали на это никакого вниманія. Въ концѣ-концовъ намъ пришлось уйти совсѣмъ, ибо нигдѣ не было даже мѣста, чтобы сложить багажъ, и мы отправились попросить гостепріимства на нѣсколько часовъ у знакомаго инженера, который обѣщалъ къ вечеру достать лошадей.

Хинганъ полонъ воспоминаній о послѣдней войнѣ, но слушаешь эти разсказы и недоумѣваешь, зачѣмъ собственно подрались два сосѣда, которые до самаго послѣдняго момента мирно уживались другъ съ другомъ.

— «Знакомо ли вамъ имя китайскаго генерала Пао? — спросилъ меня какъ-то знакомый инженеръ, человѣкъ весьма освѣдомленный, явившійся сюда еще съ первыми партіями изыскателей и даже во время войны уѣзжавшій лишь на три мѣсяца. — Я его хорошо зналъ. Изъ всего китайскаго начальства онъ самый толковый былъ. Сколько онъ еще цицикарскаго дзянь-дзюня отъ этой войны удерживалъ… А началась война, онъ же впередъ полѣзъ, потому что онъ былъ настоящій боевой человѣкъ, не дзянь-дзюню чета… Тогда и убили его въ самомъ началѣ.

И знаете, если бы онъ не погибъ, китайское сопротивленіе могло бы быть сильнѣе, потому что онъ серьезно смотрѣлъ на дѣло. А другіе начальники совсѣмъ растерялись… Вонъ, на перевалѣ, на самой высотѣ, какія укрѣпленія воздвигли, и въ полчаса наши ихъ оттуда долой сбили… А въ другихъ мѣстахъ еще хуже было… А погибло ихъ множество!.. — прибавилъ онъ, помолчавъ. — Всѣ дороги были трупами завалены. До поздней осени наши рабочіе убирали. Я вамъ разскажу! — продолжалъ онъ. — Странная у насъ здѣсь война была, и не война даже, а какой-то трагическій военный водевиль!..

Жили мы съ китайцами мирно, не то что въ Южной Манчжуріи. Поселеній здѣсь мало, приходили къ намъ рабочіе съ запада и юга, и, кажется, мы ихъ не обижали!.. Чиновники китайскіе были съ нами, какъ будто чтобы содѣйствовать работамъ, но, разумѣется, они намъ порядочно мѣшали… Мы штольню начнемъ, а они вдругъ заявятъ: „Въ этомъ мѣстѣ копать нельзя, духъ горы оскорбится!.. Сойдите влѣво сажень на десять!..“ Или, напримѣръ, мы управленіе хотимъ строить, выбрали мѣсто хорошее, на горѣ, великолѣпный видъ оттуда, а они говорятъ: „По китайскому закону лучшее мѣсто нужно подъ храмъ!..“

Но все это легко улаживалось; дашь что-нибудь чиновникамъ; они перестанутъ приставать. А потомъ мы ихъ совсѣмъ къ себѣ пріучили и сами привыкли, все въ гости другъ къ другу ѣздимъ… Особенно былъ тутъ одинъ И-Линъ-Дянь, русскіе рабочіе его Ильинъ день звали, славный такой старикъ…

Когда пришли первые слухи о боксерахъ на югѣ, джелантунскій амбань къ намъ гонца прислалъ.

— На югѣ, — говоритъ, — смуты. Мы сейчасъ вѣсть получили, можетъ, и сюда дойдутъ, а у васъ казаковъ мало… Мы вамъ 500 человѣкъ пѣхоты дадимъ, пусть васъ охраняютъ.

А дѣйствительно, у насъ было сорокъ человѣкъ казаковъ, и всѣ въ разъѣздѣ: тотъ съ почтой уѣхалъ, тотъ въ командировкѣ, осталось всего шестеро, и то ни одного патрона, берданки есть, а патроновъ нѣтъ.

Ну, хорошо!.. Черезъ двѣ недѣли они вдругъ сообщаютъ намъ по телефону, „Ильинъ день“ этотъ:

— Отнынѣ мы васъ охранять не будемъ, а будемъ съ вами воевать!

— Какъ? Что? Это противно договорамъ!

— Ну, какъ знаете! — говорятъ. — Мы сами не думали, но намъ изъ Пекина начальство велитъ!

— Неужели, — говорю, — вы, И-Линъ-Дянь, на насъ нападать будете? Мы вѣдь только вчера вмѣстѣ обѣдали!..

— Нѣтъ, — говоритъ, — не будемъ! А только вы лучше уйдите!.. Вотъ вамъ двухнедѣльный срокъ!

Ну, мы, дѣйствительно, ушли. Крайнія станціи стянулись на западъ, другія отступили къ Амуру.

Ну, и они слово сохранили, не тронули насъ. Знаете, даже такъ было. Ѣдутъ двѣ дамы желѣзнодорожныя; ненастье, грязь непролазная, застрялъ тарантасъ въ ямѣ дорожной. Идутъ мимо китайскія войска, видятъ, тарантасъ сдвинуться съ мѣста не можетъ, поставили ружья, подошли, вытащили тарантасъ, помогли выбраться на мѣсто посуше, потомъ пошли дальше. И въ поселкахъ нашихъ они ничего не разрушили. У насъ на Хинганѣ они даже знаки ставили на желѣзнодорожныхъ домахъ, чтобы ихъ не трогать; прокламація была китайская: русскіе теперь ушли, а мы будемъ пользоваться ихъ дорогой. Были, правда, здѣсь пожары, да и то больше свои же русскіе бродяги поджигали, чтобы грабить… Вотъ, напримѣръ, складъ мучной, мы его открытымъ оставили, такъ его свои же рабочіе Богъ знаетъ въ какое мѣсто обратили, муку испакостили!..

Зато теперь мы господами стали! — заключилъ мой собесѣдникъ послѣ длинной паузы. — Гдѣ хотимъ, тамъ и роемъ, и строимъ… По всей линіи, кажется, только въ Ажехе амбань остался, для разбора съ рабочими что ли, а про цицикарскаго мы и не слышимъ совсѣмъ, какъ будто его и въ живыхъ нѣтъ… Только землекопы да каменщики китайскіе при насъ остались… Конечно, для насъ такъ много лучше!..»

Рельсы не были уложены только на 45 верстъ, между станціями Мендухей и Якши, но мы проѣхали на лошадяхъ отъ самаго Хингана. На этомъ промежуткѣ желѣзная дорога устроила почтовую гоньбу, но по мѣрѣ того какъ начинаютъ ходить поѣзда, почтовыя станціи снимаются. Мы ѣхали немногимъ больше сутокъ, пользуясь большей частью желѣзнодорожными участковыми лошадьми, такъ какъ почтовыхъ не хватало. Дорога идетъ по извилинамъ рѣчныхъ долинъ, столь же удобныхъ для прокладки полотна, какъ и монгольская пустыня, оставшаяся сзади. Полотно, впрочемъ, уже было готово, и даже шпалы уложены, не хватало только рельсовъ, которыхъ никакъ не могли подвезти къ конечному пункту укладки изъ-за ежедневныхъ крушеній. Если бы не эта задержка, смычка состоялась бы недѣлю тому назадъ.

На послѣднемъ перегонѣ намъ пришлось-таки заѣхать на почтовую станцію. Она состояла изъ старой монгольской юрты съ изодранными войлочными стѣнами, которая одиноко и уныло стояла среди степи. Въ оградѣ, грубо сплетенной изъ ивовыхъ сучьевъ, стояли полудикія монгольскія лошади, а въ травяномъ шалашѣ жили ямщики. Это удивительное мѣсто называлось — Якши Казачьи, въ отличіе отъ Большихъ Якшей, лежавшихъ на двадцать верстъ дальше, гдѣ снова начиналась желѣзная дорога. Народное остроуміе впрочемъ перекрестило станцію въ Якши Собачьи. Дѣйствительно, люди, жившіе здѣсь, вели настоящую собачью жизнь. Внутри юрты было темно, какъ въ гробу; верхнее отверстіе заткнуто для тепла, и свѣтъ проникалъ только сквозь щели и дыры войлока. Маленькая желѣзная печь испортилась и не топилась уже двѣ недѣли, а пищу приготовляли у костра на открытомъ воздухѣ. Люди, жившіе въ этой кибиткѣ, вообще пріобрѣли всѣ привычки кочевниковъ. Даже старый самоваръ, сиротливо стоящій въ углу, былъ такъ измятъ, какъ будто его лѣтъ десять волочили по бѣлу-свѣту на быкахъ или верблюдахъ.

Смотритель сидѣлъ на кровати передъ небольшимъ круглымъ столомъ, опустивъ голову на руки въ позѣ крайняго отчаянія или усталости. Другой человѣкъ лежалъ ничкомъ поперекъ той же кровати и, повидимому, спалъ: его длинныя ноги разъѣхались по полу до самаго порога. Я спросилъ о лошадяхъ. Смотритель поднялъ голову и уставился на меня воспаленнымъ взглядомъ.

— Есть лошади, — отвѣтилъ онъ глухо, но я не могу дать ихъ!..

— Отчего же не можете? — спросилъ я съ удивленіемъ.

— Если я вамъ дамъ лошадей, — угрюмо продолжалъ смотритель, — я долженъ пойти въ лѣсъ и повѣситься… Да-съ!..

— Отчего это? — продолжалъ я недоумѣвать.

— А какъ же? — пояснилъ, наконецъ, смотритель. — Въ Большихъ Якшахъ теперь цѣлая куча пассажировъ сидитъ, женщины, дѣти… Сегодня, того и гляди, наѣдутъ… Если я вамъ отдамъ лошадей, то ихъ я долженъ посадить здѣсь… А вы сами видите, какой у меня дворецъ!.. — и онъ трагическимъ жестомъ указалъ на дырявыя стѣны кибитки.

— Женщины, вѣдь, молодыя… — продолжалъ онъ зловѣщимъ голосомъ. — Еще ночевать здѣсь останутся… Гдѣ я ихъ положу въ грязи этой?… Нѣтъ, лучше пойти въ лѣсъ и повѣситься!.. — вернулся онъ къ своему первоначальному плану.

— Что же намъ дѣлать? — спросилъ я безпомощно. Эта постоянная угроза самоубійствомъ подѣйствовала на мои нервы.

— Подождите, пока пріѣдутъ изъ Якшей! — продолжалъ смотритель. — Тогда возьмите обратныхъ лошадей, и всѣмъ будетъ хорошо. Они непремѣнно должны сегодня пріѣхать! — утѣшалъ онъ меня. — Имъ тамъ сидѣть нечего!..

Въ ожиданіи лучшаго мы попросили чаю. Смотритель вытащилъ на средину измятый самоваръ, и безцеремонно стащивъ сапогъ съ одной изъ ногъ своего сожителя, протянутой поперекъ юрты, приспособилъ его надъ трубой вмѣсто мѣховъ.

— Окаянная жизнь! — говорилъ онъ, ожесточенно надавливая внизъ длинное голенище и тотчасъ же снова вытягивая его кверху. — Вторую зиму здѣсь мучимся. Только тѣмъ и согрѣешься, что водки выпьешь… А водка — пять рублей бутылка. Прямо хоть въ лѣсъ иди да на сукъ вѣшайся!..

Отъ станціи Большія Якши опять начиналась желѣзная дорога, но намъ пришлось просидѣть тамъ сутки, ибо въ этотъ самый день поѣздъ, шедшій изъ Сибири, потерпѣлъ крушеніе и предварительно нужно было убрать съ дороги нѣсколько поврежденныхъ вагоновъ.

Желѣзнодорожное полотно имѣло здѣсь наиболѣе безпорядочный видъ. Спайки рельсовъ разошлись щелями въ два пальца шириной, рельсы разъѣхались вправо и влѣво и на большихъ протяженіяхъ даже извивались, какъ будто струясь по полотну. Не крушенія были удивительны, а то, какимъ образомъ иные поѣзда еще проходятъ благополучно по этимъ извилистымъ желѣзнымъ струямъ.

Изъ Якшей мы выѣхали уже не на долгихъ, а прямо на волахъ. Черезъ каждыя пять верстъ поѣздъ останавливался, и помощникъ машиниста уходилъ впередъ осматривать дорогу. Въ цѣлыя сутки мы успѣли сдѣлать такимъ образомъ всего три станціи. Это впрочемъ не избавило насъ отъ дорожныхъ недоразумѣній. Такъ, на первомъ же разъѣздѣ мы опростали три платформы, нагруженныя ящиками болтовъ, крючьевъ и другихъ желѣзныхъ частей, а потомъ оказалось, что всѣ эти вещи нужно везти дальше. Пришлось нагружать ихъ снова, а между тѣмъ большая часть ящиковъ были въ десять и пятнадцать пудовъ. Какъ всегда, на работу погнали китайскихъ пассажировъ, но на этотъ разъ китайцы заупрямились. Какой-то юркій десятникъ съ бляхой на груди бойко, но тщетно увѣщевалъ ихъ къ послушанію.

— Твой даромъ далеко Хайларъ ѣзжай!.. — кричалъ онъ. — Твой работать не надо, — мой твоя бросай, машинка вози не надо!..

Но китайцы не поддавались.

— Наша мало кушай! — твердили они. — Ящики шибко тяжелый. Таскай нѣту!..

Мы въ это время тоже сидѣли на одной изъ платформъ, такъ какъ ѣхать все время въ вагонѣ было скучно. Послѣднія три платформы были наполнены артиллерійскими солдатами, возвращавшимися въ Забайкалье изъ Харбина, а на четвертой платформѣ — десятка полтора казаковъ расположились вмѣстѣ съ лошадьми и сѣномъ для корма. Двое казаковъ съ саблями на-голо охраняли молодого парня, который пересылался на судъ за кражу со взломомъ. Группа солдатъ ѣла вяленую кету, раздирая ее руками и запивая мутнымъ кирпичнымъ чаемъ безъ сахара. Другіе громко и стройно пѣли новую пѣсню: «Навели мы свои пушки на китайскія поля!..»

— Ребята! — подскочилъ десятникъ, — вонъ китайцы работать не хотятъ!..

Солдаты бросили рыбу и чай и поспѣшно стали соскакивать съ платформъ.

— Пойдемте китайцевъ за ноги тащить! — весело кричали они, взапуски устремляясь къ переднимъ платформамъ. Имъ, очевидно, надоѣло сидѣть неподвижно на мѣстѣ, и они были рады неожиданному случаю размяться. Общее увлеченіе было такъ велико, что даже арестантъ и его два конвоира прибѣжали вмѣстѣ съ другими.

Черезъ пять минутъ упрямство китайцевъ было сломлено. Облѣпивъ со всѣхъ сторонъ тяжелые ящики, они съ большими усиліями вкатывали ихъ вверхъ по наклону деревянныхъ слегъ, подложенныхъ снизу. Нѣкоторые еще всхлипывали отъ только что полученнаго урока, но рабочая суета разгоралась привычной полубезсознательной волной.

Около каждаго ящика копошилось человѣкъ двадцать.

— Гу! — вскрикивалъ человѣкъ, стоявшій впереди, которому приходилось высоко протягивать руки для того, чтобы поддерживать ящикъ.

— Тунъ, тунъ, тунъ! — громко отвѣчали другіе, дружно налегая руками и плечами на неподатливую тяжесть. Ящикъ поднимался вверхъ на вершокъ или на два.

— Гу! — снова восклицалъ передній, поднимаясь на носки и даже подпрыгивая въ своемъ стремленіи поддержать нависшую сверху массу.

— Ю, ю, ю! — еще громче и дружнѣе отвѣчали китайцы.

Ящикъ снова подвигался вверхъ и останавливался на самомъ ребрѣ платформы, слегка вздрагивая и какъ будто выбирая мѣсто, куда скатиться внизъ.

— Ю! ю! — ревѣли китайцы, напрягая послѣднія силы. — Ю!.. — Ящикъ дѣлалъ неуклюжій прыжекъ и со стукомъ и звономъ падалъ, наконецъ, черезъ закраину платформы.

На другой день къ обѣду мы пріѣхали въ Хайдаръ и тотчасъ же отправились осматривать городъ, отстоящій отъ станціи на двѣ версты. Вѣтеръ былъ такъ силенъ, что положительно мѣшалъ идти. Мелкій твердый снѣгъ, падавшій сверху, мгновенно улеталъ, Богъ знаетъ куда, какъ будто раздроблялся на мельчайшіе атомы и безслѣдно исчезалъ въ пространствѣ. Унылый видъ опустѣлаго и полуразрушеннаго города печально гармонировалъ съ сѣрымъ и тяжелымъ небомъ, нависшимъ надъ пыльною степью.

Хайларъ состоитъ изъ одной не очень длинной улицы, тѣсно застроенной съ обѣихъ сторонъ фанзами. Отъ улицы идутъ короткіе переулки, а вокругъ города обходитъ глинобитная стѣна съ большими воротами спереди и сзади.

Многія фанзы стоятъ пустыми, на другихъ красуются вывѣски русскихъ лавокъ и дощечки съ названіемъ различныхъ военныхъ частей. Даже церковь находится въ такой же фанзѣ, почти совсѣмъ не передѣланной. Въ небольшомъ дворикѣ на крѣпкой деревянной балкѣ висятъ три колокола: два большихъ унаслѣдованы отъ буддійской молельни. Они имѣютъ оригинальную грушевидную форму съ загнутымъ и суживающимся книзу краемъ и украшены китайскими надписями, похожими на ажурную рѣзьбу. Впрочемъ, въ центрѣ города теперь очищена площадь для новой церкви, которая начнетъ строиться съ будущаго года.

Жизнь въ Хайларѣ идетъ чрезвычайно уныло; офицеры, съ которыми я познакомился, жаловались, что ощущаютъ недостатокъ въ самомъ необходимомъ; въ фанзѣ, гдѣ они жили, было темно и сыро, и царствовалъ невообразимый безпорядокъ; даже одежда ихъ отличалась странной небрежностью, только пуговицы и эполеты нѣсколько свѣтились изъ-подъ общаго тусклаго налета.

— Теперь все-таки лучше! — разсказывали они. — Вотъ, когда только что пришли сюда, правда, приходилось круто. Китайцы разбѣжались, русскихъ нѣтъ, ничего купить нельзя, по мѣсяцу чай безъ сахара пили… Теперь вотъ даже и китайцы начинаютъ понемногу возвращаться…

Дѣйствительно, нѣкоторыя семьи вернулись и заняли свои покинутые дома. Открылись двѣ или три китайскія лавченки и столько же небольшихъ харчевенъ. Мы забрели въ одну изъ нихъ; она имѣла поразительно нищенскій видъ; три или четыре китайца тихонько сидѣли въ углу и ѣли вареные бобы. Увидавъ насъ, они какъ-то съежились и даже ѣсть перестали. Мы пробовали заговорить съ ними, но они только испуганно смотрѣли и показывали знаками, что не понимаютъ по-русски.

На полдорогѣ между городомъ и станціей стоитъ большой и прекрасный храмъ съ изразцовыми стѣнами и кудрявыми крышами изъ темно-коричневой черепицы. Ворота были широко раскрыты. Мы соблазнились и вошли посмотрѣть, но не успѣли мы сдѣлать нѣсколько шаговъ, какъ изъ-за угла выскочилъ часовой съ ружьемъ и бросился къ намъ навстрѣчу съ многими и энергичными словами. Онъ взялъ ружье на перевѣсъ и побѣдоносно изгналъ насъ изъ запретнаго двора, продолжая сыпать самой безцеремонной бранью. Американцы, бывшіе съ нами, такъ испугались, что, даже выскочивъ изъ негостепріимнаго храма, продолжали безъ оглядки бѣжать впередъ.

По существу вещей часовой, конечно, былъ правъ, ибо въ глубинѣ храма былъ устроенъ артиллерійскій складъ, но мы, разумѣется, не могли этого знать. Какъ бы то ни было, ругательства и угрозы штыкомъ были излишней роскошью, и мы отправились въ городъ къ коменданту, тѣмъ болѣе, что свободнаго времени было еще много впереди, и намъ хотѣлось все-таки посмотрѣть запретный храмъ. Комендантъ, къ сожалѣнію, только что улегся спать послѣ безсонной ночи и не могъ насъ принять. Онъ предложилъ намъ черезъ денщика, чтобы мы пришли на слѣдующее утро въ десять часовъ, но это было бы довольно трудно исполнить, ибо поѣздъ уходилъ на пять часовъ раньше.

Потерпѣвъ неудачу у коменданта, мы отправились отыскивать артиллерійскихъ офицеровъ, которые завѣдывали складомъ. Офицеры оказались очень любезны и весьма сожалѣли о нашемъ маленькомъ столкновеніи съ суровымъ часовымъ.

— А только, знаете, онъ въ сущности правъ! — вѣжливо объяснилъ одинъ изъ офицеровъ. — По правиламъ военнаго времени онъ иначе и поступить не можетъ.

— Раньше еще хуже бывало, — прибавилъ онъ, — съ китайцами этими… Идетъ мимо китаецъ, подойдетъ близко; часовой окликнетъ: «Кто идетъ?» — ну, китаецъ, конечно, по-русски не понимаетъ, думаетъ, зовутъ его, подойдетъ еще ближе… А часовому что дѣлать? Бацъ въ него, понятно, и капутъ!..

Въ сопровожденіи одного изъ офицеровъ мы снова отправились къ неприступному храму. Онъ оказался обширнымъ съ нѣсколькими дворами и тремя или четырьмя отдѣльными зданіями. Въ молельнѣ стояло нѣсколько огромныхъ идоловъ странной формы, покрытыхъ яркими красками и позолотой. Носы у идоловъ были отбиты, и лица испещрены круглыми черными отверстіями, похожими на огнестрѣльныя раны.

— Солдаты баловались! — коротко объяснилъ офицеръ, проходя мимо.

Это, дѣйствительно, были слѣды пуль.

Стѣны молельни сверху донизу исписаны несравненными фресками, которыя составили бы украшеніе любого художественнаго музея. Фрески сверкали сурикомъ, лазурью и золотомъ; онѣ представляли различныя историческія и бытовыя сцены — сраженія, праздники, жертвоприношенія, семейную и общественную обстановку. Вверху были группы птицъ и животныхъ, исполненныя только одной черной краской…..

Къ сожалѣнію, молельня не отапливается и вообще оставлена безъ призора; окна выбиты, и холодный вѣтеръ со снѣгомъ и дождемъ свободно проникаетъ внутрь. Фрески уже стали разрушаться, и на одной стѣнѣ явились широкія сырыя пятна.

Рядомъ находилась другая, меньшая молельня, гдѣ фрески были похуже и стояли три женскія фигуры. Эти были цѣлѣе своихъ мужскихъ сосѣдей, но одной изъ нихъ солдаты пририсовали углемъ хорошенькіе черные усики.

На среднемъ дворѣ стояло и лежало оружіе, захваченное у китайцевъ въ Хайларѣ: шесть старыхъ крупповскихъ пушекъ съ клеймомъ 60-хъ годовъ, три десятка неуклюжихъ пушченокъ самодѣльной китайской работы и нѣсколько связокъ фальконетовъ, огромныхъ, полуторасаженной длины. Нѣкоторые изъ фальконетовъ были снабжены фитилемъ, другіе — кремнемъ и огнивомъ, третьи — пистоннымъ куркомъ. Они были такъ тяжелы, что для каждаго фальконета требовались два воина, одинъ для поддержки, а другой собственно для стрѣльбы..

Китайцы были очень высокаго мнѣнія объ этихъ фальконетахъ.

— Наши ружья на семь солнцъ стрѣляютъ, — говорили они. — Шесть солнцъ летитъ, на седьмомъ солнцѣ еще убиваетъ.

Теперь все это допотопное оружіе будетъ отправлено въ читинскій музей, только пушечные лафеты истреблены на дрова, ибо въ этой безлѣсной мѣстности топить нечѣмъ.

* * *

Манчжурская дорога подходила къ концу, полотно стало лучше, поѣздъ пошелъ быстрѣе. Вмѣсто безбрежныхъ монгольскихъ равнинъ пошли узкія долины и глубокія ущелья предгорій Станового хребта, наконецъ, мы перерѣзали сибирскую границу и добрались до послѣдней манчжурской станціи, «Китайскаго разъѣзда». Въ ожиданіи пока сформируется байкальскій поѣздъ, мы вышли на платформу. Здѣсь люди имѣли уже другой, сибирско-забайкальскій видъ. Двое одутловатыхъ бурятъ въ рогатыхъ шапкахъ и широкихъ посконныхъ халатахъ чинно прогуливались передъ платформой, походя на пару приземистыхъ быковъ, пережевывающихъ жвачку. Дюжій станичный казакъ въ рыжемъ нанковомъ чапанѣ, накинутомъ сверху короткаго полушубка, лѣниво смотрѣлъ на локомотивъ, проходившій мимо.

Совершенно пьяный человѣкъ въ барнаульской шубѣ и смушковой шапкѣ дѣлалъ тщетныя, но отчаянныя усилія взобраться по ступенькамъ.

— Пущай я поселенецъ! — самодовольно моталъ онъ головой. — Меня самъ старшина въ морду цѣлуетъ.

Бѣлокурый жандармъ съ благообразнымъ лицомъ и степенными движеніями настойчиво, но терпѣливо увѣщевалъ его успокоиться.

— Распустилъ слюни! — укоризненно повторялъ онъ. — Уйди отсюда безъ грѣха.

— Оставь! — громко возражалъ пьяный. — Я въ одинъ часъ слюней напущу, тебѣ и въ недѣлю не собрать!..

Это начиналась сибирская половина нашего обширнаго отечества.

Петербургъ, 1901.

Примечания

1

The Alaskan eat, what they can, and they can, what they can’t.

Content

Собраніе сочиненій В. Г. Тана. Томъ четвертый
Скитанія

Гремитъ вереница (Стихотвореніе)

Отъѣздъ

Въ Италіи

Легенда о Счастливомъ островѣ

Въ Японіи

Золотыя утки

На сѣверѣ дальнемъ

Море бурное

Домой

По Манчжурской дорогѣ

Примечания