Зимопись. Книга вторая. Как я был волком

Часть первая. Рыкцари

Глава 1

…Заигрывавшие с солнцем облака убежали за ним и дружно рухнули в пропасть за край горизонта. На невидимой ветке перезревал надгрызенный кем-то месяц. С почерневшего потолка небес вылупили глазенки вытравленные перекисью водорода звезды, скопом крашенные по моде в одинаковое платиново-белое…

Фу, как приторно. Словно в женский роман башкой вниз по самые бубенцы. Но ведь потянуло на сопливую романтику. Все потому, что новые отношения доверительности, установившиеся с Томой, вознесли чувствительность на невероятную высоту.

Для четырнадцати лет это нормально. Такой выброс адреналина. Такой всплеск эмоций. Последствия пережитого стресса. Причем, постоянного, если брать последние две недели. Портал, что именуется здесь причалом, выкинул меня с еще тремя «везунчиками» в другой мир, другой — от слова совсем. Здесь верят в бога женского пола, жены имеют по три мужа, большая часть населения живет в бронзовом веке, а оставшиеся непонятно кто и почему. Царевны играют в футбол, а собак зовут волками. Тайны, загадки, секреты, мистика. Насчет последнего — пардон, некоторые моменты только выглядят сверхъестественными. До сих пор любые загадки получали вполне земные объяснения.

Даже такая. Когда через земли цариссы Дарьи прошли посторонние, одни утверждали, что видели шайку разбойников, которых здесь называют рыкцарями, другие упорствовали, что это была дружина царевны Деметрии, дочки Верховной царицы. Правы оказались все. Когда рыкцари отбили меня с Томой у удочерившей нас цариссы, к ним в логово пришла именно Деметрия. Она же повела сборное воинство на башню Варфоломеи, первую в списке планирующихся побед.

— Настали великие времена, — провозгласила царевна во время привала. — Начало новой эры. Скоро это почувствуют все.

Место, выбранное для ночевки, не слишком отличалось от прочих, просто мы поднялись на лесистый пригорок, откуда хорошо просматривались окрестности. На небе уродской улыбкой Гуинплена смеялся месяц. Предгорный лес принял в себя отряды разбойников равнодушно, как продажная девка очередного клиента. Вооруженная масса втекла в его живое тело и нагло расположилась, не встречая сопротивления — не считать же за таковое изредка перегораживавший путь упавший сухостой. Лес был глух к людским чаяниям. В святая святых он пускал существ, не имевших за душой ничего святого, и укрывал зеленым одеялом всех нуждающихся — как праведников и заблудших, так и убийц с насильниками. Деметрия оказалась в центре этого шабаша, ощетинившегося жалами костров и шипами копий дозорных. Дружина расположилась вокруг царевны, даже среди союзников охраняя хозяйку. Уставшие от долгого перехода, отвыкшие от передвижения без коней, дружинники внешне выглядели хуже разбойников: блестящие доспехи запылились, спины ссутулились. А рыкцари, наоборот, принялись споро хозяйствовать, рубить дрова, готовить ужин. Это была их обычная жизнь.

Спать, видимо, будем здесь же, кто где остановился. В голове бродили мысли о том, как перевернуть ситуацию в свою пользу, как и куда сбежать, как во имя добра тихо вырезать окружающее зло и сделать всех счастливыми. Набрав огромную охапку листьев, чтоб было мягче, я присел возле Томы, которую положили под дерево на самодельных носилках. Прогибавшиеся и последние полчаса опасно потрескивавшие поперечины выдержали поход, но теперь жутко упирались в грудь и живот. Томины глаза напоминали взгляд брошенного щенка: жалобный, умоляющей об участии, ласке и хоть о чем-то хорошем в этой жизни.

— Помочь? — склонился я к самому лицу.

— Сам-то как думаешь?

— Думаю, что-то надо, но на лбу не написано.

— Слезть мне надо с этой решетки для барбекю!

Проходивший мимо рыкцарь услышал краем уха.

— Помочь, царевны?

Мешок, который он нес, грохнулся наземь, растопыренная фигура шагнула к нам, облизываясь всем, чем нельзя.

— Нет! — Одновременный двойной вскрик привлек внимание многих.

Рыкцарь пожал плечами, тропинка увела незадачливого помощника по заждавшимся делам.

Проводив его взглядом, я зверской рожей заставил отвернуться оставшихся любопытных, затем разровнял принесенную листву. С моей помощью Тома осторожно сползла на получившийся настил. Если верить костоправу, то на ноги она встанет завтра-послезавтра. Вернее, попытается встать. Пока пусть лежит. Да и мозоли, натертые седлом, подживут.

Лес быстро темнел, по нему пронеслось странное перекликивание. Несколько рыкцарей, что двинулись вниз за водой к невидимому отсюда водоему, с кем-то повстречались. Громкие голоса раздались и с других сторон. Ага, свои. Потом еще свои. Полным-полно своих. Лес переполнялся и вспучивался, как зараженный организм от вирусов перед смертельным исходом.

Деметрия светилась довольством, глядя на прибывавшие отовсюду новые группы рыкцарей.

— Приветствую, Грозна. Счастлива, что вижу в добром здравии.

Вождиха, только что отправившая отряд располагаться немного в стороне, кратко кивнула.

— Мое почтение, царевна. Я привела всех, как договорились.

Высокая, красивая и — учитывая, что, руководя сворой бандитов, все еще жива — умная, эта хмурая женщина могла бы составить кому-то счастье, а доставляла наоборот. Водянистые глаза глядели сурово, губы совсем исчезали, когда сжимались, прямой нос был длинноват и походил на клюв. Оказаться на расстоянии клевка не хотелось. Тело, отмеченное шрамами, большей частью покрывал стандартный рыкцарский доспех: кожано-ременная сбруя поверх рубахи, и штаны, заправленные в сапоги. Светлые волосы, забранные в хвост, спускались на отороченный мехом ворот, выполнявший роль бармицы и, частично, наспинника. Шлемов разбойники не признавали. Несколько бронзовых блях соединяли ремни на груди, тоже неся защитную функцию. Узкий меч, кривой нож и гнук в совмещенном с колчаном налучье составляли личное оружие. Вождиха смотрела на окружающих как на мельтешащих муравьев, не убиваемых только потому, что они играют какую-то роль в экосистеме и еще могут пригодиться. Собственно, это и есть основа гуманизма, что практикуется любым правителем. Грозна не верила в людей и, в отличие от Деметрии, не скрывала этого. Из нее вышел бы более честный начальник.

Грозна ушла к своим, а к царевне приблизились еще двое. Одного я помнил по нападению на школу. Кажется, Таскай Прибрежный. Второго, побитого жизнью усача с ироничным взглядом, Деметрии представили как Сивко Предгорного. Каждый привел отряды в несколько десятков бойцов. Армия Деметрии росла как навоз на дрожжах.

— Кудеяр не пришел, — объявил Таскай, настолько ничем не примечательный, что непонятно, как выбился в руководители. Остается допустить, что его отряд состоит из еще больших посредственностей.

— Отказался?! — На скулах царевны заиграли желваки.

Рыкцари, которые до того небрежно стояли перед царской дочкой, отвели взоры. Никто не желал отвечать за собрата, поставившего собственные интересы выше общих.

— Что-то случилось. Гонцы обошли возможные места его лагеря. Пусто. Оставленные послания никто не взял. Сигналы дымом не сработали. И мы видели много следов царберских коней.

— Разбит?

— Следов боя нет. Но есть странность. Сколько человек в его отряде?

— Три-четыре десятка, как у вас. Плюс-минус дюжина — в зависимости от переменчивых настроений крепостных.

— Там под сотню человек ушло в центральную часть страны. Где проходили по мягкой земле, целую тропу протоптали.

Мы с Томой располагались вроде бы в сторонке, но в пределах слышимости, и отказывали себе в лишнем вдохе, боясь пропустить хоть слово. Девичьи пальцы нащупали и до боли сжали мою руку. Малик — последняя надежда на то, что кто-то всемогущий придет и поможет, решив за нас проблемы. Иначе придется все делать самим, в том числе — искать и выручать самого Малика. А если подросткам придется выручать могучего бойца, значит, дело дрянь.

Через час кормили похлебкой. На этот раз Тома ела за троих. После ужина, уже в полной темноте, разнесся приказ командирам прибыть к царевне.

Дымно запылали факелы. Под надзором дружинников четверо вождей присели возле Деметрии, по-самурайски величаво застывшей на коленях. «Язык» Напраса Молчаливого держался неподалеку, готовый прибыть по первому клику. Деметрия заговорила.

— Здесь нас четыре отряда и моя дружина. У меня есть сторонники во многих башнях, но не у Варфоломеи. Это дело поправимое, но теперь вряд ли нужное. Грядущий день многое изменит. Завтра мы делаем первый шаг к новому миру.

— Первый шаг мы делали у школы, — нехорошо упало с губ Грозны Святой. — Смачный такой шаг, словно в нужник по макушку.

— Если кого укорять… — Глаза Деметрии сузились до прорезей бойниц. — Во-первых, меня там не было. Во-вторых, я расписала план пошагово, нужно было выполнять, а не разбегаться при первом сомнении.

— Ученицы погибали! — Сидевшая на корточках Грозна выпрямила позвоночник и на взгляд царевны ответила жестким вызовом: — Могли погибнуть все! Какой смысл разрушать школу и наживать новых врагов, если ученицы не перейдут к нам?

— Вас обвели вокруг пальца. Мой источник поведал лишь в общих чертах, сейчас узнаем детали. Царевна Чапа, расскажи нам, что сделала Дарья.

Уйма взглядов, недобрых и откровенно злых, устремились на нас с Томой.

Для тех, кто не в курсе: почему то все в этом мире принимают меня за девочку. Я этим успешно пользуюсь. Об успехе свидетельствует то, что еще жив и даже здоров. Девочек из нашего мира здесь объявляют ангелами и зачем-то везут в крепость к Верховной царице. Мальчиков считают чертями и убивают на месте. Любопытная такая местная причуда. Фольклороведы кипятком бы писали. А я не оценил. Сказали, девочка — хорошо, буду девочкой. Тем более, царевной. Чего бы не поцаревничать на досуге. Уверен, со мной многие поменялись бы, даже наплевав на опасность разоблачения.

Оглядевшись, я немного поколебался. Ладно, тайны уже не открою.

— Были нарушительницы закона. Им предложили почетную смерть на стене вместо казни на кладбище. Как раз хватило, чтоб обмануть осаждавших.

— Там была преемница Верховной! — воскликнула Грозна.

— Назначенная возможная преемница, — едко поправила Деметрия. — Первая из многих, что ко дню вступления на престол тысячу раз могут сменить статус. Чапа, в чем ее обвиняли?

— Не восставай на жизнь ближней своей, — сурово продекламировал я.

— Минута терпения — и вы победили бы! — Деметрия нервно вскочила. — Поняли в чем проблема? Отсутствие дисциплины. Приказ нужно выполнять, а не обсуждать!

— Ты, царевна, остынь, не кипишись, — к всеобщему изумлению осадил ее новоприбывший главарь Сивко Предгорный. Движения у него были развязны, взгляд ершист, кожаный доспех — максимально усилен бронзой и меховыми накладками. Размеры меча сообщали о скрытой силе — наверное, еще только Малику под силу махать такой рессорой от карьерного самосвала. — Мы тебе не слуги и не крепостные. Нам нужно объяснить, и мы поймем. Хорошо объяснишь — правильно поймем. Чтобы раздавать приказы, поживи с наше. Мы люди простые, слова понимаем, если за ними что-то стоит.

Сивко, изображавший простоту, был непрост. Это чувствовалось кожей и третьим глазом, если он есть. А он есть, ибо орал прямо в мозг, что с этим язвительно-ядовитым типом связываться не стоит. Чем с ним, лучше уж с Грозной — прямой, как палка, и морально, и физиологически. Или с Напрасом, чьи намерения крупным шрифтом возникали на лбу еще до того, как он сам прочтет их в собственной голове.

— Простите. Не хотела никого обидеть. — Деметрия взяла себя в руки, под опустившимся на место телом с гордо разведенными плечами вновь раздавилась трава, звякнула бронза, скрипнула сдавленная юбка доспеха. — Поймите и меня. Без единоначалия любая армия превращается в стадо, которое легко разгонит кнутами небольшой организованный отряд.

Ну почему проводники такой шикарной идеи, как всеобщее равенство, всегда сволочи и бандиты? Если б не они, я был бы за идеи царевны душой и телом. Робин Гуды, столетний хрен им в глотку.

А людям почему-то нравятся Робин Гуды, банальные бандиты с большой дороги. И не нравятся те, кто от бандитов защищает. Что за менталитет такой, вывернутый наизнанку?

— Вспомни, почему мы примкнули к тебе, — со значением произнес Сивко.

Таскай, Напрас и Грозна одобрительно кивнули.

— Не просто примкнули, — напомнила Деметрия. — Дали присягу. Как присягнули еще Ваула Северный и Пеняйка Злая, ожидающие моего сигнала в северной части страны.

Крупные пальцы Сивко со скрипом почесали за ухом, он не стал спорить:

— Да, присягнули. Потому что обещанный новый мир предполагал равноправие. Наши голоса не менее равны, чем твой. Потому — не перегибай.

Все время разговора рыкцарские военачальники недовольно оглядывались в нашу с Томой сторону. Таскай, наконец, не выдержал:

— Почему они здесь? Нас вроде бы звали на военный совет.

— Это переносчики нужных идей в недоступные вам высшие слои. Нам с ними долгие годы работать бок о бок.

— Короче, открывалки башен, — уловил главное Сивко.

Злая ухмылка превратила его лицо в маску смерти. Меня передернуло.

— Нет! — Деметрия тревожно покосилась на нас. — Только вместе мы построим новый мир. От юных царевен, от их к нам расположения зависит многое. Количество жертв при штурме и сама необходимость штурмов. Симпатии к нам других царевен…

— Мы поняли. — Грозна сообщнически переглянулась с другими главарями. — Перейдем к делу. Кто пойдет переговорщиком?

— Если не найдется желающих, то назначим, — легко решила проблему Деметрия. — В башню идти не нужно, достаточно докричаться. И показать товар лицом.

Ее глаза вновь нервно скосились на нас.

— А если Варфоломея не полная дура и в ответ плюнет нам в лицо? — предположила Грозна.

— А она не дура, — уверенно дополнил Сивко, пряча в усах усмешку, — и не полная.

— На этот случай тоже есть план, но о нем — завтра.

— Тогда о чем говорить? — Сивко поднялся, демонстративно больше не глядя в нашу «ангельскую» сторону. — Завтра и поговорим.

Главари холодно откланялись.

Некоторые моменты разговора оказались скользкими, поэтому Деметрия пересела ближе к нам, тихий голос потек в уши:

— Понимаете, девочки… Рыкцари — хоть и воины по сути, но во многом как дети. Не понимают, что разведка важнее доблести. Вообще не понимают, что она нужна всегда. Три ошибки допустили при осаде школы. Первая: не проверили, чтобы в объекте штурма не было боеспособных посторонних. Вторая: не дождались отъезда начальства для дезориентации в плане командования и ответственности — никто не захочет взять на себя чужие смерти, если можно обойтись без них. И третья: не создали ситуацию, в которой нужное тебе будет для противника единственным выходом, и он предложит его сам. Потом останется только поворчать да поторговаться.

— Политика, — вздохнул я.

Тома только моргнула. С дерева спланировал и опустился ей между лопаток колючий сухой листик. Она попробовала достать рукой. Усилие мышц отдалось в ноги, это вызвала болезненное содрогание. Незваного гостя пришлось убирать мне.

— Именно, — согласилась Деметрия. — Политика. Без нее никуда. Верховной царицей может стать только самый лучший политик, а я хорошая дочка своей мамы.

— Она предпочла Аглаю.

— Я могла править не хуже этой выскочки, — отсекла Деметрия. — Мама все еще подчиняется установленному в стародавние времена запрету на династии.

— Видимо, причина была серьезная, — предположила Тома, о-очень осторожно меняя позу, чтобы обернуться к нам лицом.

— Царица для того и царица, чтоб устанавливать свои правила, лучшие.

— Ты так и сделаешь, когда станешь царицей, — угодливо сказал я.

Что ж, лизнул, теперь хватай, пока тепленькое.

— Что в крепости ждет ангелов? Говорю не о нас, — мигом поправился я. — Вообще. Что произошло с прошлыми ангелами? Вы же знаете?

— Неважно. — Деметрии действительно было неважно. — Мы установим новые законы. Отныне ангелы будут помогать мне строить новое общество.

— Царевна Деметрия, — вклинилась Тома, добавив голосу просительные нотки, — можно обратиться с просьбой?

— Чем могу, юная царевна?

— Подойдите ближе, скажу на ухо.

Деметрия метнула значимый взгляд дружинникам. Сразу трое приблизились с копьями, не оставляя Томе ни единого шанса для дурных мыслей. Только после этого царевна склонилась к лежавшей девушке.

Тома шептала недолго.

— Почему не Чапа? — оглянулась на меня царевна.

— Я тяжелая, — убежала взглядом Тома, выданная с головой.

Снова зашептала.

— Какие глупости, — снова громко ответила Деметрия. — Не считая того, что ты тоже царевна, в первую очередь ты ангел. «Если я встречу ангела, я стану ему другом и помощником». Каждый здесь выполнит любую твою прихоть, даже совершенно неверующий. Можно не верить в Аллу, которую никто не видел, но нельзя не верить в ангелов. Так что… Епанча!

К нам подбежал рыкцарь, который следил за нами, ангелами, от отряда Напраса.

Даже друг другу не доверяют. Впрочем, мы добыча именно Напраса. Деметрия для него хоть и большая шишка, но не настолько, чтобы забрать добычу, ничего не предложив взамен.

— Ангелу Томе надо по-большому, — деловито объявила Деметрия на весь лес. — Отнеси.

Тома закрыла лицо руками.

— С превеликим удовольствием, — осклабился Епанча. — Как вас получше взять, царевна?

Глава 2

Весь следующий день мы опять шли. Тому несли, часто меняясь спереди и иногда с помощью драки отстаивая право идти вторым. Шутки при этом гремели такие, что я не приближался, стараясь не смущать еще и этим, а лежавшая ничком Тома краснела и большую часть пути вообще не открывала глаз.

А я глядел вовсю. Леса сменялись полями и обратно, количество возделанной земли все увеличивалось. Слева стремительно приближались горы. Впереди под вечер на грани видимости смутно замаячил силуэт башни.

В душу словно стая ворон облегчилась. Скоро с нашей помощью будут брать башню Варфоломеи. И у рыкцарей есть шанс. Не тот, на который рассчитывают, если просто предъявят нас в обмен на открытие ворот. Семья для Варфоломеи — только она сама. Свою жизнь за нас, хоть сто раз удочеренных, царисса не отдаст. Сломаться может милая добрая Зарина. Человечность возьмет верх, и она пустит противника в ворота или откроет какой-нибудь подземный ход. Или веревку в окно сбросит, не знаю, как они тут врагу помогают, если душа болит и сердце требует. Но с нее станется.

Если же ворота не откроются…

Страшно думать об этом. Но надо. Скорее всего, Деметрия показательно сотворит что-нибудь с одним из нас. Жестокостью зрелище должно впечатлить защитников башни и подвигнуть на почетную сдачу.

Эх, была бы Тома на ногах…

Попытались бы сбежать. Как угодно. Вплоть до простого прорыва без всякого плана. Даже смерть в этом случае лучше предуготовленной участи.

А может быть, я недооценил царевну, и у нее другой план? Душа надеялась, что все именно так. Мозги грустно удивлялись наивности души.

К ночи вновь расположились на ночлег в лесу. До башни оставалось ровно столько, чтобы нас оттуда не заметили.

На этот раз военный совет провели без нашего участия. О чем говорили, неизвестно. Охранявшие нас рыкцари Напраса в это время обсуждали царевну. Доносились только голоса:

— С ней что-то не так? Такая красавица — и без мужей. Неправильно это.

— Красавица? Змея она подколодная.

— Змея, зато красивая.

— Говорят, долго ездила по башням, знакомилась с войниками, обольщала и раздавала авансы. Потом была святой сестрой, переманивала царберов.

— Царберов?!

— В храме и в командировке. Семейную царевну за километр бы обходили…

«Километр», снова отметил я, как до этого «тонну». Откуда у них метрическая система?

— …а так каждый на что-то надеется. Некоторые готовы за нее в огонь и в воду.

— Что там некоторые, все готовы!

— Дурни.

— А я бы рискнул. Чего терять? А тут — царевна, да еще с бездонными перспективами…

— Бездонными — это да. Правильное направление указал.

— Ну, умопомрачительными. И сама она умопомрачительная. И не змея вовсе. Она за всех нас жизнь кладет. Могла бы отхватить башенку на забаве и в ус не дуть. А она за нас. За простых. Чтоб у всех было все.

— Это да, согласен.

— Раз она такая простая и за нас, значит и мужья ей нужны из наших?

— Думаешь, выберет тебя?

— Слащавых благородных навидалась, а нормального мужика, видать, не повстречала. Раз до сих пор никого не выбрала, может, именно меня ждет. Нужно только проявить себя как-то.

— Не выбрала, чтобы прочих не отшатнуть. Ей нужны все. Сразу.

— Пока власть не захватит.

— Думаешь, захватит?

— А мы на что?

— А мы не за нее, мы за себя.

— Так и она за себя, но с нами.

— Говорят, она троемужество отменит. Будет по одному, как до акопалипса.

— Ерунда. Я слышал, каждому разрешат супругов столько, сколько захочется. Хочешь одного — пожалуйста. Хочешь больше — никто не запретит.

— А жен? Или только мужей?

Спор затих.

Я посмотрел на месяц, в голове что-то щелкнуло.

— Сколько дней мы здесь?

— В этом мире? — тихо уточнила Тома. — Сегодня пятнадцатый.

— Точно? Дельтаплан мы заказывали на третье июня, значит сегодня семнадцатое.

— Ой… — Тома прикрыла рот ладошкой. — У тебя день рождения?

Я печально кивнул. Пятнадцать. Совсем взрослый.

— Что тебе подарить? — с любопытством спросила Тома совсем как дома.

Очевидная глупость вопроса повергла в уныние. Что она могла в этом мире?

— Подвинься ко мне, — донесся ее мягкий шепот. — Ближе. Еще ближе. Ну что ты как не родной. Обними рукой, вот так. С днем рожденья те-е-бя-а, с днем рожденья те-е-бя-а… С днем рожденья, милый Чапа, с днем рожденья те-е-бя-а-а…

Шепчущее ласковое пение навернуло слезы. Страшно захотелось открыть глаза, а все происходящее — сон.

Нежный чмок в нос завершил поздравление.

— Все будет хорошо, Чапа. Правда?

— Обязательно, — срывающимся голосом подтвердил я.

На то, чтобы не расплакаться, ушли все силы.

— Кто? — выкрикнули впереди. — А ну стой!

— Поктокай у меня. Глаза протри, — донесся голос бородатого «языка».

Главарь вернулся с совещания. Одновременно мы увидели, что отряд Грозны Святой затушил костры, снялся с места и ушел в обход башни слева. Сивко Предгорный и Таскай Прибрежный увели своих дальше вправо. С утра башня окажется в окружении.

«Язык» Напраса кратко поведал собратьям результат военного совета:

— Переть в лоб — это терять людей. Деметрия настояла ждать. Перекроем все дороги и тропы, запалим в сторонке что-нибудь ненужное — чтоб выглядело деревенькой или складскими запасами, но так, чтобы крестьяне против нас не поднялись. Из башни обязательно поедут на помощь, это их обязанность. Тогда одни наши возьмут выехавших, остальные окружат башню и предъявят ультиматум. Если получится, то ворвемся с наскока. Или надавим на чувства оставшихся.

Разбойников план порадовал.

Все улеглись спать. Костры угасли, зажглись звезды. Тома ворочалась, вздыхала, кряхтела. Чувствовалось, что долго колебалась, но пересилила себя:

— Чапа… ты веришь, случись подобное с тобой, я сделала бы все и даже больше?

— Ты уже сделала, сохранив мою жизнь в школе. Как соучастницу, тебя ждал финал Глафиры.

— То не в счет, общая опасность давала силы и заставляла принимать правильные решения.

Я покачал головой:

— Мы не в детском саду, скажи прямо, что нужно.

Сказать, что она покраснела — ничего не сказать. И это несмотря на тьму — почти полную, кроме мрачных отсветов далеких костров в каждом из лагерей. Новолуние.

— Или руки помыть надо было, — трудно выпихнули ее губы, — особенно после дурацкой мази. Или переела с радости…

— Снова живот прихватило?

— Ага.

— Какие проблемы. Давай, отнесу.

— К ним я больше обращаться не хочу.

Еще бы.

— Куда идти? — спросил я, принимая Тому на руки.

— За те деревья между лагерями.

На моей шее сомкнулся мягкий живой обруч.

— Вы куда? — возник рядом рыкцарь, сменивший Епанчу. — А-а, почву удобрить. Только недолго. Я отсюда прослежу.

За деревцем мои руки как в прошлый раз начали разворачивать девушку к себе спиной.

— Стоп. — Ее губы сжались до крови, глаза зажмурились от невыносимого стыда. — Ближе к кустику. Чтобы листики достать. И… — Она набрала побольше воздуха. — К себе лицом. Потом мне понадобится свобода рук.

— Тогда… — Теперь я залился пунцом. — Штаны придется снять полностью.

Ноги-то будут меня обхватывать.

— Несомненно.

— Сможешь снять сама, на весу?

— Нет.

Я открыл рот, чтобы сказать, что…

Ничего не надо говорить. Теперь надо делать. Мужик я или как?

Рот закрылся. Легкие провентилировались глубоким вздохом, руки приступили к делу. «Глаза боятся, руки делают» — эта поговорка появилась не просто так. Окончательно подготовив пылавшую Тому к процессу, я присел на широко расставленных ногах, а она, обняв меня за лопатки, повела плечами, сбрасывая мой поддерживающий захват:

— Удержусь сама. Закрой глаза, уши и нос.

Как это сделать, если рук всего две, она не сказала, лицо конфузливо зарылось в мое плечо. Я задрал подбородок к небу.

Потом мы лежали, глядя в небо параллельными прямыми вплоть до соседних галактик. Нас ничего больше не могло смутить. И не было теперь человека ближе. Что там вякнул Сент-Экзюпери? В ответе за тех, кого приручили? Мелко плаваете, месье.

Если б мы только могли представить, что наше заботливо-ответственное единение уже завтра поможет спастись от столь страшной смерти, что даже кладбище нервно курит в сторонке…

Мы не умели смотреть в будущее. Нам хорошо в настоящем. Так и заснули, держась за руки и оставаясь душами где-то высоко, за небесами, где живут вечно и все счастливы…

А вы бы не проснулись, если в рот суют кляп? Мое тело пыталось сопротивляться еще до того, как включился мозг. Поздно. Несколько крепких рук одновременно связывали, а удар по затылку не позволил даже замычать.

Глава 3

Сознание возвращалось медленно. Очень качало. В открывшихся глазах творилось нечто запредельное: втыкались в голубой пол верхушки деревьев, потом взлетали и снова падали. Поняв, что голова безвольно болтается, я напряг шею. Лицо попыталось подняться. Получилось. Но не в ту сторону, как я рассчитывал. Деревья принялись раскачиваться в горизонтальной плоскости.

Оглядевшись, я прозрел окончательно. Не мир неправильный, это голова вниз свисает. Перекинув через плечо и придерживая за ноги, меня нес один из рыкцарей Напраса. Украл у своих, крыса. По криминальным законам такого нужно… Стоп. Какие законы могут быть у тех, кто не признает законов? У них выживает сильнейший либо хитрейший. Вокруг такого, самого безжалостного и беспринципного, собираются любители легкой наживы и территорий, если он действительно самый. Так появились все первые короли в мире. В царстве равных один беспредельщик всегда установит свои правила и заставит всех ему спинку чесать. Не говоря об остальном.

Знал ли историю мой похититель — не имею представления. Наверное, так далеко во времени назад и вперед он не думал, среди своих уже почти самый, а к схватке с другими самыми-самыми еще только готовившийся.

Тома безвольно бултыхалась на плече второго похитителя. Третий нес наше оружие, прихваченное для комплекта. Все трое выглядели как прочие рыкцари, разве что бороды погуще, мышцы покрепче, да взгляды пожестче. Суровая троица. Три сапога пара.

Носильщик вещей первым заметил мои открытые глаза.

— Гля, Борзой. Очухались. Как я и говорил, секунда в секунду. Опыт на медовуху не сменяешь.

— Хорошо ты им приложил, Коптюк, — похвалил несший меня. — Научишь?

— А то. Гляди.

Ухмыльнувшись, Коптюк направил сапоги к Томе, которую несли чуть впереди. Жареные сосиски пальцев — в шрамах и обожженные — перехватили свисавшие волосы и вздернули вверх, показывая голову Борзому.

— Вот сюда… куда-то. Как-то. — Его грязная борода затряслась от противного гогота. — Предлагаю обмен. Мой секрет на твое первенство.

Не прерывая размеренного шага, Борзой показал ему кулак. Коптюк не обиделся.

— Тогда сам доходи, что, куда и как.

— Кто не знает — обращайтесь, — донеслось лошадиное ржание того, который нес Тому. — Расскажу и даже покажу совершенно безвозмездно.

— Безвозмездно — уже совершенно, — подал я голос, намереваясь влиться в разговор и что-нибудь выпытать. — Не бывает несовершенно безвоз…

— Гля, добыча заговорила.

В голове взорвалась бомба.

Когда я вновь пришел в себя, ничего не изменилось. Только ландшафт. Деревья стали мельче и кучнее, мы продирались сквозь них с боем. Горы стремительно приближались. Похитители иногда сменялись, перекидывая нас друг другу, как кукол. Сейчас я лежал на плече третьего. Тому нес Коптюк, специалист по отключке.

— Думаешь, не догонят? — интересовался мой несун. — Они без ноши. Как только хватятся…

— Следы мы замели, — равнодушно бросил Борзой. — Пусть поплутают. Я местный, они нет.

Показавшийся ранее знакомым грубый голос наконец определился. Это он втолковывал некоему Невдане, как бить волков. Серьезный дядя.

— Их много…

— Уймись, Духаня, — нервно бросил Борзой. — Куда веду, туда не сунутся.

— А если…

— А если сунутся, то в последнюю очередь.

— Ты, вообще, уверен, что делаешь? — с сомнением проговорил мой третий, названный Духаней. — Человолки…

Коптюк снова поймал мой взгляд.

— Опа, царевна проснулась. Рановато, душенька. Можешь увидеть и услышать лишнего.

Последнее, что я увидел — занесенную гирю, вновь умело притворившуюся кулаком.

Тьма сменилась ноющей болью в затылке.

Знакомое мерное раскачивание. Шум в голове. Голоса. Не в голове. Придя в себя, я мудро решил глаз не открывать.

— Это моя земля, и не какой-то девке здесь командовать, — грозно выдавал Борзой, на чьем плече я теперь болтался. — Она никто. Скоро все поймут.

— Как же никто? — возразил Духаня.

— Очень даже кто, — согласился с ним Коптюк.

— Дурни вы оба. Она идейная. — Борзой подбросил меня на плече для лучшего хвата. — Не за добычу и не за жизнь сражается. За власть.

— Ну, дык, — тоже согласился Коптюк. — За власть. Чтоб иметь все.

— Чтоб иметь всех! — рыкнул Борзой. — Наши интересы ей как коню вошь. Наши жизни тем более. Перешагнет, не заметит.

— Но она говорит… — начал Духаня.

— Все говорят! — зло перебил Борзой. — У всех языки есть, а Напрас даже без него болтлив. Вспомни Ракиту. Как говорил! А хвост ему царберы прищемили — сдал всех до последнего.

— То Ракита, — все еще не соглашался Духаня. — Деметрия дочка верхо…

— Ты тоже чей-то сын, — отбрил Борзой. — Живи так, чтоб твоя славная родословная началась с тебя.

Мир снова перевернулся — меня бросили на землю. Видимо, не только меня. Тома вскрикнула, я приотворил ресницы. Прямо на нас глядели горы. Мы подошли к подножию огромной каменной махины, пустой и безжизненной. Высоко взметнувшуюся верхушку заволокло туманом.

С тревогой оглядевшись, Борзой раскидал старые коряги.

Пещера. Внутри оказалось просторно. Коптюк заделал за собой вход, Духаня зажег факел. Борзой пнул нас с Томой:

— Шагайте вперед!

— Не могу, — выдавила Тома.

Она едва сдерживалась от стонов, грызла губы и сдавливала пальцы связанных рук.

— Она ж еще пару дней неходячая, — напомнил Коптюк. — Давай, красавица, донесу.

Облапив Тому, он шагнул с ней вглубь, прижимая к груди. А меня снова пнули.

Пещера оказалась огромной и нескончаемой. Зал, в котором остановились, мог соперничать с подземельем срытой крепости. Вверх и в стороны вело множество ходов и дыр, больших и маленьких. Кострищем в центре, с ранее заготовленными дровами, сразу воспользовались. Огонь заполыхал, в его рваном свете открылось остальное. Кроме запасных дров, здесь имелось несколько драных циновок, деревянное ведро с водой и пустой котел. Дым от костра сжимался в узкую струйку, утекая в одну из дыр сверху. Прекрасное убежище.

Раскидав несколько глыб, Борзой выудил из выемки спрятанный мешок с крупой. Отсыпав, сколько надо, Духаня занялся приготовлением еды. Борзой с удовольствием растянулся на циновке. Коптюк, бросивший Тому под стенку, теперь подошел ко мне, оставшемуся стоять там, где поставили.

— Давай избавимся от лишнего, красотуля, — гаденько произнес он, снимая с меня оставшиеся доспехи. — Порадуй дяденек, которые ради тебя рискнули всем.

Отстегнутые поножи и наручи полетели на пол, мне развязали руки и заставили снять сапоги. Борзой, лежа в сторонке, демонстративно поигрывал ножом, чтобы я не наделал глупостей. Покопавшись с подмышечным ремнем, Коптюк через голову содрал с меня тяжелый нательный доспех, за ним отправилась рубаха. Рыкцарь уныло скривился.

— Малявка.

Это не остановило его от следующего шага.

— Борзой, не поверишь, — замер он, разделавшись со штанами. — Пацан!

— Как?! А второй?

С Томы тоже грубо сорвали одежду.

— Ладно, хоть одна девка. Выкуп, конечно, резко уменьшается… если не узнать, почему пацана нарядили бабой. Неспроста же?

Три пары глаз вперились в меня:

— Рассказывай.

Почему нет? Малика же приняли? Эти на фанатиков не похожи, за все время — ни единой аллехвалы.

Хотя… у преступников вера в Бога как-то прекрасно уживается с криминальными наклонностями. Убив, ставят свечку или церковь. Молят о фарте. Колют купола.

Все же рискну.

— Не хотел умирать, — объяснил я. — Никто не удосужился проверить.

— Это же черт! — расхохотался Борзой.

— Если я встречу падшего, я убью его, — процитировал Коптюк. — Исполним закон?

Блеснул обнаженный меч. Страшно так блеснул, кровавыми отсветами живого пламени.

— Нашелся мне законопослушник, — успокоил Борзой приятеля. — В башне не знают, что он черт. Даже удочерили. Значит, можно требовать как за дочку. Вяжи его снова, от пацанов всегда неприятности.

Не дав одеться и даже прикрыться, Коптюк связал мне руки в запястьях и опрокинул на пол.

— Лежи, не рыпайся.

Легко подняв, Борзой перебросил Тому через плечо. Одна лапища придавила сверху, вторая подхватила протянутый Духаней факел.

— Не скучайте тут без меня.

Один из боковых ходов скрыл его силуэт, а к моему дернувшемуся телу прислонился меч Коптюка:

— Память короткая? Забыл, что велели?

Духаня следил за вскипающим котлом, Коптюк — за мной, а я — за ходом, куда Борзой унес Тому. Хотелось насадиться на вжатый в горло клинок. Останавливало, что тогда уже точно ничем не помогу — ни сейчас, ни позже, никогда. Умереть было не жалко, жалко было умереть без пользы.

Уже через минуту Борзой появился один, сапог пнул выступавшую булыгу:

— Вся в крови и какой-то слизи.

Глаза Коптюка вспыхнули непонятным огнем.

Борзой брезгливо передернул плечами:

— Снаружи! Противно до черта.

— Больная? — всполошился Духаня. — Заразная?

Занимаясь готовкой, он отложил мешавший меч в сторону, затем, перехватив мой взгляд, отодвинул его ногой дальше за себя.

— Шут ее знает, — отмахнулся Борзой, присаживаясь к костру. — Воздержусь от греха подальше.

— А я посмотрю, что там и как, — сообщил Коптюк, сдавая Борзому вахту надо мной.

— С тебя — секрет отключки! — полетело вслед от Борзого.

— Дорога ложка к обеду. Раньше надо было думать.

Коптюк ушел.

Сделав взгляд максимально трусливым, я чуть ли не с ужасом уставился на меч, который опустил в мою сторону Борзой. Сработало. Плашмя ударив клинком по щеке, Борзой сказал:

— Правильно, малыш. Принимай жизнь такой, какая есть. Дают — бери, бьют — беги…

Он обернулся на пустой проем: там ругнулся Коптюк и вскрикнула Тома.

Толчок ногами — и мое тело полетело в костер. Точнее, в подпорку котла с моей стороны. Одежды на мне не было, пламя больно обожгло, но подпорка, обжегшая еще сильнее, рухнула. Котел завалился на бок.

Фффф! — обратилась вода в пар, а то, что не вода — в дым, а огонь — в вонючую тьму. Костер погас мгновенно. Я прокатился в дымной завесе к мечу Духани и вместе с ним шарахнулся в сторону, когда владелец уже почти дотянулся до рукояти. На все ушла секунда. Кожа вспухала ожогами, но мне было не до того.

— Бей поганца! — заорал Борзой.

— Тварь! — завопил вдали Коптюк.

Даже сюда донесся звук удара. Затаившись за каменным выступом, я резал веревку на руках. Тома рыдала. Духаня истошно тер глаза. Находившемуся ближе всех к издохшему огню, ему и досталось больше всех. Бывший костер шипел, пузырился и исходил едким дымом. Чем выше, тех хуже дышалось и почти совсем не виделось.

Борзой вытянул оружие в сторону, где должен был находиться я.

— Глупый мальчик, — сказал он, выравнивая дыхание. Глаза постепенно привыкали к новой ситуации. — Зачем? Уйти не смог бы, помочь подружке тоже. Теперь придется тебя наказать.

Мои руки освободились. У меня не было плана. Была праща ноге, на которую не обратили внимания, но размотать я не успевал. Поэтому просто собирался броситься на врага, прорываясь к Томе…

Раздался вой. Лай. Рык. Сразу с нескольких сторон.

Впервые я увидел ужас на лицах рыкцарей.

Глава 4

Лай и рев приближались. Не то слово. Неслись, как реактивные.

— Где? — Из интересовавшего меня хода выскочил ошалелый Коптюк. — Здесь?!

— Везде! — Покрутив головой, Борзой бросился к выходу.

— Волки? Или… человолки?! — побелел Духаня, пристраиваясь за главарем.

Лихая троица занялась паническим разбиранием лаза, и я смог беспрепятственно пронестись к Томе.

Она лежала животом поверх большого валуна и плакала. Закрепленный на стене факел тлел и едва давал свет.

— Он… — Я не смог договорить.

Девушка нашла силы отрицательно мотнуть головой.

— Нет.

Как и говорил Борзой, ее кожу покрывали сочившиеся волдыри. Содранные мозоли — везде, где тело касалось седла. Остатки мази тоже не добавляли аппетитности.

— Он меня ударил. Я его укусила.

Наш коридор являлся тупиком с единственным выходом. Из оставленного пещерного зала донеслись шум борьбы, крики, лай. Странный лай. Не похожий на прежние.

Мы наблюдали за боем ушами. Кого-то из напавших, пришедших каменными ходами, разбойничья троица зарубила. Остальные расправились с рыкцарями, поскольку ход наверх так и не открылся — это видно по пламени факела, которое никак не качнулось. И по звукам. По последовавшим за многоголосым победным рыком ужасающим звукам. Из зала неслись жадный клекот и чавканье. Горловое рычание. Звук рвущегося мяса. Снова чавканье. За это время я осторожно снял Тому с камня и спрятал за ним. Рука начала разматывать пращу, но остановилась. Нет смысла. Здесь голый каменный пол, и для добычи подходящего снаряда придется ломать мечом каменную породу. Скорее сломается меч. Поэтому я тоже присел за валуном, выставив оружие вперед.

Они пришли — сытые, медленные, с окровавленными мордами. Не волки тире собаки. Нечто другое. Большое, невообразимое. Никогда не виданное. Жуткого вида голые обезьяны, передвигавшиеся на четырех конечностях. Вымазанные в грязи, слюне и крови, страшные, состоявшие из одних мышц. Свалявшиеся косматые патлы развевались как львиные гривы. Белки глаз и острые зубы сверкали, алые глотки выдавали новые рычащие вопли.

Штук десять. И это только на виду. На них — с одним мечом? Смешно.

Но я сделаю это.

Вспомнился Малик, бросившийся на стаю и отогнавший ее. Я сунул меч в руки опешившей Томы, опустился на четвереньки и, глядя в глаза врагу, принялся в деталях представлять, что сделаю хотя бы с одной обезьяной, пока остальные будут убивать меня. Как воткну пальцы в глаза. Откушу щеку. Вырву ноздри. Как загоню в глотку кулак вместе с обломками зубов и буду ломать лбом переносицу до хлюпающего хруста…

Обезьянья стая остановилась. Передняя парочка попятилась. Остальные удивленно переглянулись.

Какое слово употребили рыкцари? Человолки? Именно. Передвигающиеся на четырех конечностях люди, похожие на древних, пещерных. Именно люди, не обезьяны. Ноги длинные, руки обычные, никакой диспропорции. Мужские лица обросли косматыми бородами. Жмущиеся во втором ряду женские — чистые. Мужчины как мужчины, женщины как женщины. Обычные люди, только волки. По повадкам. Если их поднять, помыть-побрить и приодеть…

Вожак, стоявший первым, злобно зарычал. Этакая гора мускулов, рельефом и ростом напоминавшая нашего могучего пилота, но с заросшей головой, грязная и вонючая. Из-под утесов надбровных дуг темнели пещерки глаз. Тело, бугрившееся лютой мощью, — в волосах и шрамах. Черная поросль покрывала его до пят, особо кустясь на пластинах груди, меж кубиков живота и безобразно обретая собственную жизнь под животом. Вожак стоял передо мной на четвереньках, не зная, что предпринять: новый противник был голым, как и он, не рубил железкой, не убегал. Стоя в такой же позе, готовый к последнему прыжку, я заграждал собой Тому. В моем направленном в глаза вожаку взгляде плескалось жертвенное остервенение волчицы, которая защищает щенков. В горле родился и выполз наружу ответный рык: долгий, протяжный, смертельный.

Вожак вдруг привстал и отрывисто гавкнул. Несколько человолков по-волчьи двинулись в мою сторону, но без угрозы. Скорее, с удивленным любопытством. Обнюхали, рассмотрели. Когда попробовали сунуться к Томе, я рыкнул громче, и они отстали, вернувшись к вожаку. Тогда тот соизволил подойти сам.

История повторилась. Пока человекоподобный нечеловек занимался мной, я молчал. Когда он полез к лежащей больной девушке, которая в трансе сжимала меч (но вряд ли готова была его использовать), я рыкнул. В ответ раздался рык-рев, едва не порвавший барабанные перепонки. Мне пришлось временно заткнуться. Это восприняли благосклонно. Закончив с обнюхиванием нас обоих, вожак лениво двинулся назад. Остальные тоже развернулись, но удивленно посмотрели на нас: чего же вы, мол? Вас признали! Идите с нами!

Вот счастье-то привалило.

— Чего они хотят? — шепнула Тома.

Сразу несколько взглядов налились мгновенной агрессией. Я приложил палец к губам. Тома кивнула. Ее руки, опустившие меч на землю, продемонстрировали пустоту, а лицо — судорожно-добрую улыбку.

Агрессия исчезла. Молодой человолк с двумя человолчицами с удивительной грацией приблизились на четырех конечностях и тоже попытались обнюхать нас снизу доверху. Особенно их заинтересовали болячки Томы. Я отогнал свирепым рыком. Они ответно тявкнули, что, дескать, не очень-то и хотелось, и стали мордами (лицами их рожи назвать трудно) оттеснять нас в сторону выхода. Этакое приглашение.

Я присел перед Томой на колени и взвалил на спину.

— Держись, — едва слышно вышептал в подставленное ушко.

Человеческую речь здесь не любят. Человек — враг и пища. Человолк человолку друг. Будем соответствовать.

Томины руки через мои подмышки сомкнулись в замок под грудью. Я высоко поднял зад, хорошо навьюченный вторым телом, и на карачках двинулся вперед.

Никогда не думал, что в пятнадцать лет придется учиться ходить. И бегать. Сначала хотя бы ходить быстро, поскольку остальная стая успевала темными проходами унестись вперед, а затем частично вернуться, чтобы проконтролировать нас. Как потом вернуться за вещами, я уже не представлял. Ходы расширялись до огромных залов и сужались. Вели вверх, вниз и в стороны. Разветвлялись, сходились, причудливо переплетались. Тома молча лежала на мне, понимая, что лишнее слово или движение погубят обоих. О таком чувстве, как стыд, мы просто забыли. С волками жить, по-волчьи выть, как уже не раз говорилось. Мы тоже стали волками. Уу-у-у!..

— Ррр! — указывали нам новые сородичи новое направление.

— Рр, — отвечал я и послушно менял курс.

Самым трудным оказалось вылезти во внезапно открывшийся лаз вверх — во второй выход, о котором рыкцари, возможно, даже не подозревали. Я справился. Испуганно вжавшаяся в меня Тома не свалилась, хотя могла. Мы поскакали дальше по горе, забираясь все выше.

Человолки передвигались по-обезьяньи, перебирающими прыжками. Несоответствующие длины рук и ног заставляли смешно выпячивать зады кверху, а колени в стороны. Но смешно получалось только у новичков типа вашего покорного слуги, остальные скакали вполне гармонично. Если бы мама обучала меня такому передвижению с пеленок, я дал бы фору многим местным. Но меня обучали другому.

Несколько человолков несли большие куски мяса, печени и прочих потрохов, вызывавшие у меня рвотные позывы. Недавно это мясо собиралось расправиться со мной. Человолки держали груз в одной руке, прижимая к груди, передвигаясь на оставшихся трех… ногах? Скорее, лапах.

Поднявшись на ближайшую горизонтальную площадку на склоне горы, у подножия которой находилась злополучная пещера, стая, наконец, остановилась. Отсюда открывались шикарнейшие виды — можно было полюбоваться, если б остались силы. Я только убедился, что внизу — лес, а в лесу нет ничего, что выдало бы присутствие людей.

Здесь, наверху, тоже имелся вход в гору. Тоже пещера. Видимо, здесь стая живет. Добычу сложили внутри у большого камня. Все отошли. Рядом с пищей расположился довольно рыкнувший вожак, остальные разлеглись поодаль.

Я осторожно опустил Тому в свободном углу и рухнул, как подкошенный.

«Спасибо», — вылепили губы девушки. Она попробовала пошевелить ногами, лицо перекосилось от боли, грудь сжалась от удержанного внутри вскрика. Рано.

Я придвинулся, моя рука успокаивающе сжала девичью руку. Тома с трудом улыбнулась.

Мазь осталась в нижней пещере, вместе с одеждой и оружием. И с человеческой едой.

И человеческими трупами, ставшими едой.

Дождавшись полной темноты, какая-то человолчица принялась меня облизывать. Я отогнал ее, пнув ногой. Больше она не приставала. Вожак на нас внимания пока не обращал. Остальные тоже. Тоже пока.

Часть вторая. Стая

Глава 1

О дальнейшем рассказывать трудно. Мы выживали. Попутно изучали жизнь людей-волков изнутри.

Стая насчитывала десятки особей, в ней соблюдалась четкая иерархия. Лучшее место занимали вожак и его самка (вспомнилось, что так же у волков — настоящих, не местных). Самый сильный самец держал в узде самцов, сильнейшая самка — самок. Назвать их мужчинами и женщинами можно с огромной натяжкой. Обычные на вид люди, которые превратились в зверей. Огня не знали, никаких орудий, начиная с камней и палок, не признавали. Передвигалось сообщество исключительно на четвереньках. Питались человолки добытыми в округе волками-собаками, пили их кровь, ели печень, сердца, сырое мясо. Тухлое сбрасывалось со скалы — скармливалось тем же волкам, так сказать, на откорм. Прочий рацион составляли корнеплоды, множество трав, некоторые листья, насекомые, черви и личинки. Мы с Томой сначала плевались, но с голода стали есть почти все, кроме сырого мяса. Как его усваивали луженые внутренности человолков, не знаю. Дело привычки? Или естественный отбор, работавший многие поколения? Едят же сырое мясо на северах и еще где-то.

Мы с Томой внимательно смотрели вокруг и учились. Временно недвижимая Тома — теории, я — практике. Учиться пришлось всему: правильно лежать, сидеть, ходить, бегать, прыгать. Как детям, все приходилось открывать заново. Мы занимали в местной иерархии нижнее положение. Это значит — постоянные тычки, толчки, укусы, рык по поводу и без. У каждого имелось свое место, отвоеванное у других. Чем ближе к вожаку, тем почетнее. Мы оказались с краю.

Сначала показалось, что люди-волки вообще не моются. Они вылизывались. Где-то сами, где-то друг дружку — до чистоты, до блеска. Поскольку никаких емкостей с водой не наблюдалось, а наружу нас не выпускали, томил страх, что однажды придется делать также. Даже думать о таком мерзко.

Вода быстро отыскалась. В наблюдении за новыми «сородичами», меня посетила мысль тоже пролезь по одному из ходов вглубь горы. Рискнул. Никто не остановил. Ободренный, я продрался сквозь острые выступы. В расщелине обнаружился ручей, текущий сквозь камни, там пили и мылись.

Ладони зачерпнули прозрачную ледяную воду. Вот оно, счастье. Я хлебал как каторжный и не мог остановиться. Затем с непередаваемым чувством мылся, расчесывая кожу до кровавых полос. Затем задумался, как протащить Тому сюда.

Обратно полз осторожно. Девушка по-прежнему лежала на животе, иногда чуточку поворачиваясь то в одну, то в другую сторону: тело требовало хоть какого-то разнообразия.

Объяснить я ничего не мог. Мои руки бесцеремонно повернули Тому на бок, правая ладонь подняла ее лицо к моему, губы впились в губы.

Ее глаза выпучились. Лицо залилось краской. Непередаваемое изумление боролось с возмутительной нелогичностью происходящего. Тело дернулось в механической попытке отстраниться. Мои руки держали крепко.

Она почувствовала вкус воды. Да, у воды есть вкус. Еще какой. Тома бережно приняла, впитав и выпив все, что я принес во рту. Больше не в чем. Она поняла. Лицо осветилось улыбкой, одновременно конфузливой и благодарной. Я накрыл ее готовые распахнуться губы ладонью:

— Тсс!

Мы оба все понимали. Никто нам не поможет кроме нас самих. Только вместе выживем или погибнем. И плевать на условности.

Я сходил за второй порцией. А утром тащил за собой в узкий обдирающий лаз Тому, которая упорно ползла, несмотря на дикие боли.

Вода оказала животворящее действие. Тома пошла на поправку ускоренными темпами. За пару дней она научилась самостоятельно выкарабкиваться из пещеры по надобности, затем стала ходить, как здесь принято, опираясь на ступни и ладони. Забавно задрав крепкий задик, перебирала руками-ногами, расхаживая по пещере.

— Как же трудно! — находил меня ее шепот, когда никто не слышал. — Все время хочется встать и пойти нормально.

— Я тебе встану! Рррр! — вместе со словами раздавался мой наставительный рык.

Если кто-то был неподалеку, я мог даже куснуть легонько, чтоб окончательно сойти за своего.

— Хотя бы на колени опуститься, все легче, — продолжала ныть Тома. — Почему они не ходят на коленках?

Представив человолка со сбитыми в кровь коленями, как у меня в детстве, я улыбался. Стоило проявиться чужому вниманию, улыбка превращалась в оскал.

Намучавшись, Тома подсаживалась ко мне.

— Ну, не повезло мне родиться обезьяной, — падало не требующее ответа.

— Век живи — век учись, — закрывал я вопрос.

Приятно чувствовать себя мужчиной в обществе, где ум и сила мужчин обрели достойное применение. Вообще, здорово ощущать себя мужчиной — самым главным и самым важным в отношениях. Здесь было так. Мне нравилось.

Или надоело быть девочкой?

Меня стали брать на охоту и на поиски другой пищи. Несколько самцов приглядывали, учили правильно рыть, добывая корнеплоды и червей, отличать съедобное от несъедобного, хотя поначалу несъедобным я считал все. Выяснилось, что медуница (известный мне цветочек, розовый, пока молодой, и синий, когда давно распустился) — прекрасный заменитель салата, пятнистые листья медуницы шли на ура. Кислый дикий щавель тоже стал привычным и вкусным. А улитки, ползающие по листьям — просто деликатесом. Насколько я знал, в них полно белка. И каких-то микробов, как когда-то слышал, но в нашей битве за жизнь микробы, видимо, погибали первыми. Не знаю, что перевешивало — везение или воля к жизни.

В засадах и погоне толку от меня было мало, но тоже учился. После нескольких боев с волками по-другому вспоминал встречу с ними на причале. С новыми знаниями у нас мог быть шанс.

За остававшейся в пещере Томой присматривали самки, сидевшие с детьми или только ждавшие их.

Слов человолки не знали, только радостный лай, грозный рык и вой страдания. Остальные чувства и понятия выражались их вариациями и смесями.

— Рррр! — опрокидывал меня грузным телом самец, которого мы с Томой прозвали Гиббоном.

Приходилось лежать на спине, подрыгивая ножками, и делать вид, что подавлен, что все понял и покоряюсь. Все понял — по поводу вечного выяснения, кто сильнее. Гиббон имел габариты шкафа, волосатость дикобраза и вонючесть скунса. Каждый раз, когда его ставил на место вожак, Гиббон шел отыгрываться на менее значимых особях.

Или такой «разговор»:

— Гав! — радостно говорила мне молодая низкоранговая самочка, оттесняя от основной стаи.

Худая и жилистая, она не имела пары. Ростом с Тому, возрастом постарше. На вытянутом лице блуждало беспокойное подобие улыбки. Волосы напоминали мои: русые, непослушные и столь же нестерпимо грязные. Хлипкие плечи передних конечностей переходили в узкую грудную клетку. Тельце топорщилось мягким вниз, а жесткими лопатками вверх. Как штурмовик на боевом вылете: сверху крылышки, снизу бомбочки. Впалый животик нежданно проступал отчетливой решеткой пресса. Поскольку хвоста не имелось, самочка задорно помахивала передо мной тощей кормой так, будто он подразумевался. Пару раз умудрялась лизнуть в щеку или куда достанет. Я отбрыкивался, строил страшную морду, рычал, но, видно, не очень правдоподобно. Попытки подружиться не прекращались.

— Опять Пиявка приставала? — неведомым способом узнавала Тома о том, чего видеть никак не могла.

Я изображал надменное равнодушие. Типа, не ваше волчье дело, сударыня человолчица Тома.

У нее тоже завелся поклонник. Он не подходил, глядел издали истосковавшимся голодным взглядом, нарезал круги, как бы демонстрируя себя, но не навязываясь. У нас он стал Зыриком, Вуайеристом, Глазодером, Смотрюном… Каждый день приносил новые варианты.

— Как наш Смотрик? — интересовался я после любой отлучки. — Руку и еще что-нибудь предложил?

— Все смотрит, — горестно вздыхала Тома, а глаза посмеивались. — Смотрит, смотрит, смотрит… Скоро глаза протрет. Или у меня чего-нибудь.

Мои брови взлетали на лоб.

— Взглядом, — шаловливо уточняла Тома.

— Любуется, — облегченно выдохнув, объяснял я.

— Было бы чем, — сердито фыркала Тома. — Тут вон сколько всяких вот с такими и с вот тут о-го-го.

С этим не поспоришь, что есть, то есть.

— Зато ты всех нежнее, всех румяней и умнее.

Комплименты нравятся всем. Пряча удовольствие, Тома посетовала расхожей банальностью:

— К сожалению, на ум мужика не поймаешь.

— Может, ты уже поймала, просто он чтит закон. Ждет, когда твое качество перейдет в определенном возрасте в количество. Тогда возьмет оптом.

— Я столько не проживу! До совершеннолетия мне еще больше двух лет!

— Здесь выходят замуж раньше.

— Хочешь выдать меня прямо здесь? — Тонкая ручка обвела пещеру. — За нелюдя?

— Ну и что, что нелюдь, лишь бы человек был хороший. Как сказал Дарвин одной прелестной особе: вы, конечно, тоже происходите от обезьяны, но не от обычной обезьяны, а от обезьяны очаровательной.

Нечасто удавалось вдоволь попикироваться. Даже перекинуться несколькими фразами. После первого же шепота где-нибудь раздавался настороженный или агрессивный рык, мы затыкались.

В походы я уходил с камнем на сердце, оставляя Тому одну. Впрочем, не одну, а в обществе других сильно покалеченных, а также беременных и кормящих. В такой компании девушка могла постоять за себя сама, даже в своем тяжелом положении.

Походы стаи делились на короткие, средние и длинные. По выходе никто не знал, куда сегодня заведет вожак. Самые простые выходы — за кореньями и съедобными травами на склон горы. Мы как бы «паслись», наедаясь на месте и многое принося в пещеру. Трава с тройчатыми листьями под названием сныть, косимая на бабушкиной даче как сорняк, оказалась съедобной и прекрасно заменяла зелень, ради засевки которой когда-то пололась. Темно-зеленые заросли съедались на месте и собиралась для засушки. Не только листья, даже черешки и стебли сныти хорошо шли, если снять кожицу. А еще лебеда — треугольные листья с мучнистым налетом. Да, невкусная, горькая, противная, немного вонючая. Сначала. Просто вы еще никогда не были по-настоящему голодны.

Средние выходы длились весь день, до ночи. Иногда до утра — в определенные места с плодовыми деревьями или кустами, типа малинника. Или на поля крестьян, отважившихся выращивать что-то вблизи опасного соседства. Возможно, взятое человолками становилось неким налогом, составной частью негласного договора: крестьяне не звали цариссу с отрядом, человолки не убивали крестьян. Даже не видели друг друга. Соперники за еду умудрялись расходиться в пространстве-времени, не допуская стычек.

Интересно, успели бы конные войники цариссы перекрыть стае отход? Вряд ли. Даже если окажутся неподалеку. Налет готовился долго, с разведкой местности и выставленными по сторонам дозорными, а совершался быстро, дерзко, с мгновенным отступлением при полной руке добычи у каждого. Путь туда-обратно проходил разными дорогами, причем по такому бездорожью, что не только конный, даже пеший переломает ноги. Стая же легко передвигалась по любой пересеченной местности. Где ходом, где прыжками, где по ветвям деревьев.

Длинные походы затягивались на несколько суток. Вожак знал места, где можно поживиться чем-то особенным, и ради этого стая делала многодневные переходы.

Самым сложным и кровавым делом, естественно, оказалась охота на волков. Бывали жертвы со стороны стаи. Но редко. Волки боялись человолков. Учуяв, обходили. Ловили их только в грамотно выстроенную засаду.

Возвращаясь с добычей, которую приходилось всю складывать к ложу вожака, я шел в свой угол, наблюдая оттуда церемониал приема пищи.

Как всегда, к еде вожак приступил единолично. Ел медленно, смакуя и чавкая, стая роняла слюнки на почтительном расстоянии. Любого недовольного ждал взгляд, не суливший ничего хорошего. Потом ели приближенные, самцы и самки второго и последующего рангов, в конце что-то перепадало нам, низшим. Даже радовало: мясо съедалось раньше.

В основном стая делилась на пары. В старших рангах. Чем ближе к периферии, тем больше вырисовывалось всякого безобразия. Видимо, создание устойчивой пары следовало заслужить.

Тому начали принуждать к выходам за добычей со всей стаей — лишние рты не приветствовались. И вот ее первый «боевой поход». Стая легко скакала вниз по склонам. Мы очень старались не отставать. Отставание каралось рыком с последующими оплеухами.

— Если зад высоко, — прошептала Тома, трудно, но удивительно весело передвигаясь рядом, — вижу только то, что под носом. Лица не поднять, шея как у свиньи — в обратную сторону не гнется. Я же не йог. Куда двигаюсь — непонятно, того и гляди, врежусь во что-то или со скалы сверзюсь.

— Приопустись и разведи коленки, — советовал я, как бывалый четверенькоходец. — Смотри на других и учись.

— Так шаги мельче и сил уходит больше, — не соглашалась Тома.

— Тогда иди как мартышки в зоопарке — чуть боком, руки по одной колее, ноги по другой.

— Легче! — удивилась девушка, попробовав. — Так коты ходят, когда боятся. Чтоб в любую секунду назад сигануть.

Кто-то приблизился, чтоб в очередной раз подогнать, и мы умолкли.

На горном склоне сильно дуло, зелени здесь росло мало, в основном хилая или колючая. Для питания нашей оравы не хватало. Большую часть склонов составляли сплошные камни. Правда, любая выемка между ними становилась оазисом, дарившим вкусности, но сейчас мы проносились по ним, не замечая. Явно целью было что-то более значимое.

С волками не встретились, уже хорошо. По прошествии некоторого времени перекусывать пришлось лебедой, восторгов это не вызвало, но голод мало-мальски утолило. Затем мы набрали немного кореньев и тут же съели их под чутким контролирующим взглядом вожака. Стая без отдыха двинулась дальше.

— Ты очень скучаешь по дому? — нежданно прилетело от Томы при первой возможности.

Лучше б не напоминала. Сердце учащенно забилось, а одна из рук, которые сейчас ноги, едва не подвернулась. И — понеслось:

Мама с папой. Младший брат. Бабушка с дедушкой и еще дедушка. Собака. Кошка. Попугай. Компьютер. Книги. Холодильник. И — кровать. О-о, моя неценимая-неоцененная чудесная кровать. Фантастический матрас. Вожделенное одеяло и обожаемая подушка. Чистые глаженые простыни. Да что там, просто — простыни. Глаза затуманились.

— Я так скучаю по родителям… — продолжила девушка.

— А я — по свободе.

Отстранившись, я припустил вперед. Оставим прошлое позади, надежда на спасение не там.

Как только Тома поправилась, главным делом стал поиск возможности побега. Сбежать из пещеры можно в любой момент — метров на сто. Какой-нибудь самец высокого ранга обязательно дежурил у входа, охраняя стаю от нападения чужих, а заодно — от глупых поступков своих. В остальное время вожак контролировал стаю лично. Если не справлялся, всегда находились заместители. Как далеко ни отобьешься, кто-то обязательно прибьет обратно к послушному стаду, нередко с легкими телесными повреждениями.

До сих пор мы мирились с положением дел. С выздоровлением девушки планы поменялись. Взоры вокруг стали зорче, память начала отмечать и запоминать детали, до которых не было дела раньше. Когда-нибудь пригодится. Хотелось, чтобы пораньше.

Стая бодро скакала по предгорному лесу. Перебирая конечностями, Тома внимательно отслеживала, куда опустить ладонь, а куда ступню. Учитывая, как часто это приходилось делать, мозги получали невероятный опыт принятия решений.

Глава 2

Я увидел, что напарница жаждет пооткровенничать.

— Жалуйся.

— Это невыносимо, приходится постоянно смотреть под ноги, — поделилась она новыми впечатлениями. — Точнее, под руки. А то в такое наступишь…

— Я тоже не задумывался, каково лошадям и собакам.

Через пару часов человолки что-то учуяли. Видимо, опасность. Насторожившись, люди-животные переглянулись, а вожак, привстав на задние конечности, в позе взволнованного суриката крутил головой. Краткий рык бросил стаю на деревья. Мы с Томой не умели лазить так быстро и так высоко. Нас втащили, наградив тумаками за нерасторопность, и все зависли, как обезьяны. Ни шороха, ни вздоха.

Невдалеке проехал отряд царберов в десяток всадников. Золотые султаны колыхались, плащи развевались, из-под шлемов вглядывались в окружающее суровые лица. В том числе и в листву, ожидая нападения откуда угодно. Нас не заметили. А интересно посмотреть на схватку зверья с профессиональными солдатами. Посмотреть со стороны, конечно.

Вообще, царберы — это хорошо. Мы с Томой ничего не знали о событиях, что последовали за сорванным Борзым и компанией планом по захвату башни. Если б местность находилась в руках рыкцарей, царберы не ездили бы столь малыми отрядами. Впрочем, кто знает. Вдруг получилось захватить других заложников, башня захвачена, а царберы теперь пытаются отбить ее. А если штурма не было — куда могла деться такая прорва разбойников? Куда-то же она делась.

Когда опасность миновала, стая выждала еще сколько-то, потом начались осторожные перерыкивания и вопросительный скулеж тех, кто висел не в самых удобных позах. По сигналу вожака начался общий спуск. Я помог Томе спрыгнуть, приняв на руки и поддержав. Корявыми недочеловеками человолки двинулись дальше. С непривычки Тома быстро выбилась из сил. На нее рычали, грубо подталкивали. Я огрызался, а девушка очень старалась, не желая подводить ни себя, ни меня. Последнее было обидно: она убивалась ради меня. Это я мужчина, помогать и спасать должен я.

— У меня руки скоро превратятся в сплошную мозоль и покроются коростой, — в очередной раз пожаловалась девушка, на ходу едва не откусив мне ухо.

— Лишь бы не сердце, — красиво вывернулся я.

Тома вздохнула и дальше двигалась молча.

Целью похода оказалось поле некрупной, но чрезвычайно сладкой клубники. Или гигантской земляники. Не разбираюсь в сельском хозяйстве.

Поле явно возделываемое, крестьянское. Стая налетела на него, как саранча. Жрали, хватая с грядок. Вытоптали больше, чем сожрали, и еще набрали, сколько смогли. Идею мешка мы с Томой подсказать не решились, вдруг использование предметов такое же табу, как ходьба на двух ногах или оставление жизни мужчинам-попаданцам у поклонников Аллы, не прощу ее и не приму. Мне и так не спалось из-за имевшейся материальной ценности — пращи на ноге. Загрязнившаяся, насквозь пропитанная потом, почти ставшая частью меня, пока она никого не волновала. Моя единственная вещь, напоминавшая о прежней жизни. И единственное оружие на крайний случай. Хотя что-то подсказывало, что при крайнем случае времени на разматывание и использование не будет. Но все равно с пращой спокойнее на душе.

На обратном пути вожак строго следил, чтоб никто не съел ни ягодки. По возвращении он снова налопался до отвала, остальное отдал малышам и беременным самкам, которые не участвовали в походе. Похвально.

Несмотря на жесткие правила, в стае постоянно возникали какие-то свары. Воспитательным рыком вожака они быстро прекращались. Мне нравились откровенность и простота звериной жизни. Четкость, логичность и неотвратимая суровость их законов. Каждый знай свое место. Считаешь, что заслуживаешь большего — отвоюй себе большее. Отвоевал — наслаждайся. Побили — признай поражение и живи дальше. Никаких интриг, никаких бесплодных амбиций. Самцы разных рангов в повседневной жизни друг друга обходят. Если наметилась охота, там — сообща. Нижние ранги во всем помогают вожакам. Если что-то не так, одного взгляда, который ставит на место, достаточно для вразумления. Если недостаточно, если наглец нарывается — следует злобный рык, толчок, иногда укус. Что нравилось, человолки подавляли дух возможного соперника, не калеча его. Стая понимала, что противостоять внешним угрозам сможет только сообща, и чем больше в ней боеспособных особей, тем лучше.

Глава 2

Главный враг, которого страшатся все — одиночество. Можно даже цинично допустить, что Господь, если он есть, а так хочется, чтобы Он был, создал мир, боясь одиночества. Борясь с одиночеством. Иначе — на фига мы Ему? Чтоб доказать самому себе свое всемогущество?

Не для славословия мы нужны. Для радости — что есть в мире кто-то, готовый разделить с Ним дело Его. Но мы, ходящие под Его властью и недремлющим оком, мы одиноки. Не всегда — но часто. Не все — но многие. Не сильно… но иногда смертельно, душераздирающе, опустошительно.

Мы с Томой были вместе, но одиноки. Дважды одиноки. Каждый сам по себе, не находя душе приюта и покоя… и вместе. Вдвоем мы были еще более одиноки. Тоже дважды. Вынутые из своего мира, заброшенные черт знает куда. И выдернутые уже из нового мира. Вместо какого-никакого общества людей, пусть средневековых кровожадных феодалов-вегетарианцев, оказались среди зверей, пусть и в человечьем обличье.

Чтоб выжить и вернуться хотя бы в мир номер два, приходилось прилагать массу усилий. Главным было во всем подражать, не выдав в себе человека. Но как же надоело притворяться. Не только здесь. Дома выдавать себя за исключительно правильного, в прежней земной школе — за умного и прилежного, в местной — за девочку. То за ангела, то за царевну, теперь вот за волка. Уу-у, здасьте всем, сегодня я Маугли!

Еще иногда нервировала общая нагота. Именно нервировала, не отвлекала. Так, наверное, на нудистском пляже. Когда голые все, это не волнует. Это нормально. Настолько естественно, что неправильным выглядит человек одетый. Сейчас я сам смотрел бы на одетую вертикально ходящую особь как на инопланетянина. Логичны и естественны были грустно свисающие краники самцов, опасно болтавшиеся при ходьбе на четвереньках. И волочившаяся почти по земле мякоть взрослых самок. И облапившие светлокожих мам детеныши, которые висели на спинах и при любой возможности сосали грудь. Даже великовозрастные смышленые непоседы прикладывались к тите, терзая далеко не молочными зубами. Жизнь шла своим чередом — такая, какая есть. К ночи успокаивалась, затихала. Каждый занимал в пещере положенное место и отдавался сну.

Мы с Томой спали рядом. Иногда, при холодном сквозняке, что весьма ощущался на голых камнях, прижимались друг к другу, но чаще стеснялись. Спать в обнимку — слишком интимное действо. Конечно, мы не обговаривали такого вслух, но каждый прибегал к подобному лишь в крайнем случае. И второй не отказывал, понимая причину. В основном уличная погода была жаркой, даже нестерпимо жаркой, стояло лето, которое здесь намного теплее нашего. Пещера становилось отдушиной, что несла долгожданную прохладу.

Однажды, ворочаясь во сне, я случайно открыл глаза и застыл в ступоре. Тома была не одна. Раскинув руки, она лежала на спине, блаженно запрокинув лицо, а небезызвестный Смотрик с жадностью лизал ее ноги. Безвольное тело, прикушенная губа, закрытые глаза, не желающие ничего видеть…. Такой я Тому еще не видел. И не стал смотреть. Пока мое тело прокручивалось на другой бок, от произведенного шума она очнулась, нога шарахнула наглого воздыхателя, и девушка отвернулась от него в мою сторону. Бурное дыхание, бьющее в спину, постепенно выровнялось. Смотрик неслышно растворился в пещерной мгле.

Смотрик, с какого-то дня затормозивший на этой кличке, был нашим ровесником. Может, на год старше. Чуть выше и крепче. Намного мускулистей, хотя я здорово прибавил здесь в этом. Неестественно синие глаза — не цвета неба, а яркие, васильковые, — мгновенно выделяли из массы. Плечам позавидовали бы галерные гребцы. Засаленные белые космы ниспадали шикарной гривой, делая парня похожим на актера с набриолиненными волосами. Родившийся светлокожим, сейчас он загорел, обветрился и заматерел. Кожа задубела, став жесткой. И нам предстоит стать такими, если не вырвемся как можно быстрее.

Рангом паренек тоже не вышел. Такой же подросток-одиночка, как мы. Обитал в своем углу, участвуя только в общих делах стаи. С сильными он не связывался, сразу падая в позу покорности. Вообще ни с кем не связывался. Даже с теми, с кем мог бы. Такую позицию принципиального выживальщика я понимал, но не принимал. Горький сказал, что существует лишь две формы жизни: гниение и горение. Гнить — не мое. Я предпочитал бороться за лучшую жизнь.

Самцы высшего ранга постоянно напоминали низшим, кто есть кто: рычали, кусали, сбивали с ног, просто проходя мимо. Мне тоже доставалось, но Смотрик был в этом деле чемпионом. За что-то его невзлюбили. Никто к нему не подходил, никто не заступался. Никакие положительные эмоции не направлялись членами стаи в его сторону. В нашу с Томой тоже, но нас это только радовало. Смотрика огорчало. Почти до слез.

Чувства здесь выражали четырьмя способами.

Самым простым было игнорирование, вызванное полным равнодушием.

Свирепый оскал означал агрессию, ярость, выражение превосходства и принуждение к повиновению.

Нежелание связываться признавалось желанием подчиняться. Нужно было лебезить, расстилаясь по земле передней частью, елозя грудью и заискивающей мордой, либо падать на спину, демонстрируя, что без драки признаешь поражение. Тогда оставляли в покое.

Четвертое выражение чувств, самое приятное — любовь и симпатия. Здесь не знали красивых слов, не делали комплиментов, не умели целоваться. Ухаживали просто, при помощи языка, который при первой возможности старался добраться до понравившейся особы. Взаимно симпатизирующие терлись мордами, облизывали друг друга. Постепенно из таких складывались пары. Но не обязательно. Самцы выбирали из нескольких самок, самки из многих самцов. Иногда возникали ссоры по этому поводу. Доходило до драк. Тогда вмешивался вожак, восстанавливая статус-кво.

Утром я ничего не сказал Томе. Она ничего не сказала мне. Так у нас завелась тайна. Мы поднялись с каменной постели, по очереди вышли на скалу по надобности, затем напились и умылись в ручье. Смотрик старательно не попадался на глаза ни мне, ни Томе.

Плохо, когда есть тайна. Еще хуже, когда тайна не твоя, и нельзя сделать первый шаг.

Выспавшийся вожак принялся обходить пещеру. Она была извилистой, со многими отводами, перепады вверх-вниз и в стороны запутали бы любого, кроме коренных обитателей. Зубья сталагмитов местами сливались с верхней челюстью сталактитов. Иногда с потолка сыпались камни. Между больших каменьев виднелись протоптанные многими сотнями ног и рук тропиночки, по ним и двигался вожак, поочередно обходя всех. Увесистые пинки и шлепки указывали, кому быстро выскакивать наружу, а кому оставаться. Все боеспособные самцы вышли сами. Из высокоранговых самок вожак оставлял тех, кто в данный момент не мог передвигаться быстро.

Смотрик при его приближении привычно поднял и раскинул все четыре конечности, уверяя в несусветном почтении и категорическом отсутствии дурных мыслей.

— Грр!

Рык сопроводился пинком, подбросившим тельце подростка на полметра. Скуля, Смотрик быстро засеменил к выходу.

Обойдя кормящую мамашу и нескольких малышей, краткой дугой вожак вышел к нашему углу.

— Грр! — Грязная пятерня толкнула съежившуюся от страха Тому, не поднявшую лица и тем не демонстрирующую ни вызов, ни покорность.

Девушку от такого касания подбросило и едва не перевернуло в воздухе, она застонала.

— Ррр! — рявкнул я, сам не ожидая от себя такого.

Вожак не ожидал тем более. Широко замахнувшись, он отправил меня в полет на ближайшие камни.

— Грррр!

Приходившая в себя голова кружилась от боли и, кажется, намеревалась расколоться. Я помотал ею, успокаивая кружение цветных пятен. Подбежала Тома, руки подобрали меня с пола, взвалив поперек тонкой спины. Потом девушка покорно расплылась перед вожаком и потащилась на выход. Инцидент был исчерпан.

— Не нарывайся зря, — шепнула она.

— Зря не буду, — вылетело у меня обещание, пока со стоном сползал на землю, вставая на собственные руки и ноги.

Обошлось, ничего не отбил, не сломал. Даже ободрал не до сильной крови. Тома, конечно, права… но почему-то не покидала противоречивая уверенность, что поступил правильно.

Вожак повел стаю дальше в горы. На вершины гор. И через вершины, в знобящий ветер и голые камни. Тропинок не было. Редкие кустистые площадки в начале пути позволяли идти хоть как-то, в остальных местах приходилось карабкаться. Много часов добирались до спрятанной между скалистых гор долины. Стало понятно, почему многих оставили. Влезть по отвесным камням могли две категории: самые опытные и самые юные. Первые знали как, вторые ничего не боялись. И учились — на ходу.

Из Томы скалолаз, прямо скажем, фиговый.

— Правило трех опор! — снова и снова шептал я, когда ее нога в очередной раз срывалась, а руки едва успевали схватиться за что-то. Иногда за меня. Пару раз я хватал ее, уже покатившуюся вместе с осыпавшейся породой.

— Я знаю, — кивала она, — но… забываю. Нога сама идет.

Нога снова пошла. Сыпучий камень под ней обрушился, Тома поехала вниз, глядя в мои удалявшиеся глаза невыразимо круглыми своими. Помочь я не успел — выброшенная рука жамкнула пустоту.

На участке ниже что-то шарахнулось вбок, и проносившуюся вниз Тому на лету перехватил прыгнувший в ее сторону Смотрик. С расцарапанными животом и грудью, ошалевшая Тома болталась над чудовищной пастью пропасти с острыми зубами внизу, удерживаемая чужой кистью за ногу. Голова свесилась вниз, руки растерянно пытались уцепиться хоть за что-то. А не за что.

— Держись! — забыв о конспирации, крикнул я. — Иду!

Ноги, что уже привыкли быть лапами, принялись быстро спускаться, иногда откровенно плюя на то самое правило трех опор. На чей-то недовольный рык сверху было начхать. В висках стучало. Молотом. По звонкой наковальне мозга. В том числе — спинного. Успею ли?

Последние пару метров пришлось просто съехать, расчекрыжив зад кровавыми полосами. Ступни почувствовали крепкую опору. Напрягшийся Смотрик уже вытягивал Тому из бездны, перехватив поперек ребер, мне осталось только придержать ее за руки, переворачивая головой вверх, а его подстраховать.

Тома, от пережитого страха вжавшаяся в спасителя, не смела отпустить вцепившихся в него рук.

Отдышавшись немного, она обнаружила себя висящей на постороннем человеке и меня рядом. Смутилась жутко. Ушки запылали.

— Спасибо, — проговорила еле слышно, отлипая от парня, что продолжал держать ее так, словно еще падала.

Объятия разжались. Серьезно кивнув, Смотрик полез вверх.

— Чапа, если бы не он… — вымолвила Тома.

— Ага.

Не тупой, понял.

Теперь я подстраховывал снизу, следя за каждым шагом, не отводя взора от самого мелкого движения тела, поднятия ноги, опускания ступни, хватания руки, распрямления опорного колена. Красная, как знамя коммунизма, Тома молчала и не возражала. Правило трех опор с этой минуты соблюдалось неукоснительно.

Достигнув вершин скальной гряды, мы распластались в изнеможении и чуточку отдышались на пронизывающем ветру.

В начале спуска в долину обнаружилось райское местечко. Среди скал ниспадал и разбивался на миллионы бриллиантовых брызг маленький водопад. Рядом, прямо на склоне, расположилась рощица деревьев с похожими на вишню плодами, только вытянутыми и вязкими на вкус. Дома я бы придирался, здесь объедался вволю, спеша набить желудок, пока вожак не дал другой команды. Вся стая стала обгладывать ветви. Почти вся. Только Тома, съев с десяток ягодок, отправилась к водопаду.

Недалеко от меня на невысоком раскоряченном дереве висел Смотрик, держа в ладони горсть сорванных ягод. Не донес их до рта. Забыл, как жевать. Я повернулся посмотреть туда, куда он смотрит.

Ну, естественно. Окутанная сверкающим облаком, моющаяся Тома возносилась с пенившимися пузырьками брызг, словно сама превратилась в один из этих взрывающихся игристо-шаловливых пузырьков. «Красивых снов» — говорят в этом мире, уходя спать. Вот он, красивый сон, передо мной. Именно так он должен выглядеть. Красота природы во всех ее ипостасях.

— Грр! — сказал я Смотрику.

Парниша едва не рухнул с тщедушной ветки, в рот срочно погрузилась полная горсть ягод, челюсти старательно изобразили жевание. Ну, вылитый хомяк, если судить по надувшимся щекам. Или коала — если принять во внимание висение на дереве.

Не буду портить ему настроение, спаситель, все-таки. Я спустился на каменистую почву, что кое-где пробивалась пожухлой зеленью. Наевшийся вожак уже отдыхал. Команды набирать ягод с собой не было, значит, пойдем дальше. Сейчас небольшой привал. Упав на облезлую травку прямо под деревом, я вытянулся с непередаваемым наслаждением. Позвоночнику нужен отдых от постоянного четвероногого хождения. Веки сами собой смежились, мысли бесплотными ангелами унеслись на седьмое небо.

Обдало морозно-жгущим водяным холодом. Ледяные икры по очереди коснулись моих бедер, прижав слева и справа, а из дышащего влажной прохладой пупка скатились несколько капель воды. Прямо на меня. От такой бомбардировки кожа пошла пупырышками, как недавно на гребне скалы.

— Лежебока. Пойди искупнись, — чуть слышно прошелестело надо мной.

Я приоткрыл один глаз пошире. Покрытая такими же мурашками блестящая кожа Томы оживала от солнечного тепла. Глаза сияли. Намокшие волосы завершали сходство с вышедшей на берег русалкой, чье предназначение в жизни — манить, завораживать и завлекать в бездонные омуты.

— Смотрика пригласи, — едва слышно бросил я. — Глаза сломал в твою сторону и чуть вывих шеи не заработал. Одно слово — Смотрик.

— Хорошая идея, — шаловливо шепнула Тома, перенося через меня ногу и отшагивая в сторону.

— Только учти, — кинул я вслед, — они мыться не любят.

— Знаю, они предпочитают облизываться.

Вспыхнула перед глазами ночная сцена. Я перевернулся на живот и затих.

Тома, конечно, никуда не пошла. Присела рядом.

— Ты из-за него, что ли, такой бука? — Лицо указало на парнишку.

— Просто устал.

Я приподнялся, привалился спиной к тонкому деревцу, пальцы принялись срывать низко растущие ягодки. Тома прислонилась с другой стороны, наши плечи соприкоснулись. Девушка с укором толкнула меня своим плечиком:

— Не представляешь, как здорово кому-то нравиться.

Хмуро глядя вдаль, я сделал неопределенное движение: как бы развел руками, но только обозначив действие, поскольку лень было поднимать руки целиком. Да, не представляю. Или нет, не представляю. Или представляю. Какая разница?

Над нами нависали скалы, пройденные с таким трудом. Вокруг слышалось чавканье, визги и рыканье. Кто-то уже выяснял отношения. Еще кого-то учили субординации.

В странной задумчивости рядом с нами остановился молоденький самец. Не то, чтоб совсем юный — на несколько лет старше нас. Я прозвал его Живчиком, поскольку никогда не видел сидевшим на месте. В пещере он постоянно находил себе занятие. То играл с мелкими, то приставал к взрослым, требуя бороться. Всегда бывал поборот, но обретал неплохую школу. Частенько получал звонкие оплеухи. Иногда сам умудрялся врезать затрещину. Тогда он сразу падал на спину: извиняюсь, вышло случайно, не бейте сильно. Не били. Признал покорность — что еще нужно? То, что растет будущий конкурент, во внимание не принимали. Пока не опасен, и ладно. Здесь жили настоящим.

Живчик вдруг потянулся к Томе.

— Грр! — ощетинился я, прыгая на четвереньки, а лицо скривилось в боевом оскале.

Живчик одурело поглядел на меня. Просто не понял. Как это? На него, набирающего силу самца, огрызается какая-то мелюзга?!

Тома отшатнулась, прячась за дерево. С соседнего дерева очумевшими глазами на происходящее глядел Смотрик.

— Гррр! — Живчик приподнялся надо мной, показывая мускулы.

По всем правилам я должен признать моральное поражение и отползти.

— Гррррр!!! — взревел я, пригибаясь к земле для прыжка.

Живчик оглянулся. Никому не было до нас дела, всем своих забот хватало. Еще раз посмотрев на меня, ждущего боя, он важно развернулся и побрел к воде. Типа, не очень-то хотелось. И вообще, у него дела, а мы отвлекаем.

— Что, здорово кому-то нравиться, ага? — морально укусил я бурно дышавшую Тому.

— Я имела в виду…

Ее голос внезапно изменился.

— Смотри!

Далеко в долине вился дымок.

Люди. Люди ли? Какие люди? Я видел разных. Одни хотели меня убить по закону, другие похитили и могли убить без закона, третьи вообще не совсем люди и убить могут в любую секунду. Кого мы могли встретить в горах?

Вожак рыкнул продвижение дальше, стая поднялась.

— Думаешь, мы идем туда? — тихо спросила Тома.

Я пожал плечами.

Значит, в горах живут люди. Как минимум они знают огонь. Еще дальше за горами тоже кто-то живет. О них говорила Деметрия. Может, плюнуть на все и рвануть туда, в неизвестность? От стаи можно отстать… но недалеко. Вожак успевает следить за всем. На ровной местности легко догонит. Нужно найти место, как у той отвесной скалы, где Тома чуть не убилась.

О чем я? Как же Малик, Шурик, дядя Люсик? Теперь мы отвечаем не только за себя.

А если те, в долине — пожиратели? Людоеды, как говорили, вторя друг другу, Гордей и Варфоломея.

Желание глупо рисковать улетучилось.

Стая спускалась к горному озеру — большому, в новых местах еще не виданному. Возможно, там даже глубоко. Рядом стояло сооружение, рябившее в глазах. Никак не мог понять, отчего такой эффект.

— Что это? — спросил я у Томы.

— Никогда не был на море? Сушильня для рыбы.

Точно. Сотни и тысячи рыб и рыбешек угадывались в непонятном мельтешении. Еще пару часов стая добиралась до сушильни, потом осторожно озиралась, принюхивалась. Затем состоялся набег. Быстрый, решительный, успешный. Людей у сушильни не оказалось. Каждый человолк хватал по паре-тройке больших рыбин и пускался наутек. Мы с Томой тоже.

Через минуту стая уже карабкалась вверх по склону. Если так спешат, значит, доводилось сталкиваться с хозяевами рыбы. То есть, хозяева могут задать перца могучему зверью, которое не боится ни волка, ни рыкцаря. Значит…

Значит, людей в горах много, и у них есть оружие. Или мало… но у них серьезное дальнобойное оружие. Учтем на будущее. А пока не следует забывать: на расстоянии никто не отличит меня и Тому от прочего зверья, и удачный выстрел положит конец надеждам.

Довольная стая заночевала у того же водопада. Трофеи сложили в общую кучу, несколько высокоранговых самцов окружили ее своими телами, не доверяя никому, включая друг друга. Не завидую тому, кто рискнет покуситься на добычу.

В горах солнце закатывается быстро. Оно почти падает за горизонт. Еще — на высоте холоднее. Значительно холоднее. Мы это почувствовали. Все кучковались, жались, сворачивались клубком. Мы с Томой прижались друг к дружке, даже обнялись, увеличивая площадь соприкосновения. Раньше мы так не делали. Но раньше не было так холодно.

— Один индеец под одеялом замерзает, — вспомнил я фразу-довод из очень старого фильма. — Два индейца под одеялом не замерзают.

— Логично, — откликнулась Тома, сильнее вжимаясь и кутаясь в мои руки. — Особенно, когда одеяла нет.

Стая быстро затихла. Слышались храп, хрип, сопение, шмыгание носом. Одно из них то и дело происходило за спиной девушки. Там мерз и дрожал от ночного холода Томин спаситель.

— Чапа, — услышал я шепот.

Налитые дремой веки приподнялись: в меня упирался взгляд девушки, где сна ни в одном глазу.

— Я так не могу. Ему холодно.

— Всем холодно, — попытался я отмахнуться от девчоночьего каприза.

— Он замерзнет.

— Они привыкшие.

— Посмотри на других. У них есть, к кому прижаться. У Смотрика нет никого.

— И что? — Я свел брови.

Тому мой хмурый вид не пронял.

— Чем больше индейцев, тем теплее, — конфузливо улыбнулась она.

И что я мог возразить?

— Рр, — пронесся в сторону парнишки тихий оклик.

— Рр? — непонимающе вскинулся он.

— Рр! — мой загребающий мах рукой пригласил его к нам.

Смотрик все еще не решался. Недоверие боролось с радостью. Недоверие, наученное опытом, побеждало.

— Рр! — уже в приказном порядке указал я за спину Томы.

— Рр?! — все еще не мог поверить он.

— Грр! — гневно завершил я дискуссию, давая понять, что повторных приглашений не будет.

Смотрик зашевелился, растирая затекшее и подмороженное.

— Спасибо, — прошептала Тома, чмокнув меня в щеку.

Я высвободился и отвернулся, не желая видеть, как новоявленный сосед устраивается на новом месте. Мигом похолодевшие колени поднялись почти до подбородка.

Тома прижалась к моей спине, тепло обвив руками и ногами.

Смотрик таким же образом расположился за девушкой. Его длинная рука накрыла ее руку, накрывавшую меня.

Недвижимо полежав так некоторое время и действительно согревшись — не то от жара, исходящего от млеющей Томы, не то от пламени мыслей — я жестко объявил:

— Переворачиваемся.

Открывшиеся Томины глаза, затянутые поволокой, с любопытством поглядели на меня, но возражать не осмелились.

Все повернулись на другой бок. Теперь мою спину зверски морозило, зато я был спокоен за Тому. И сразу уснул.

Глава 3

Есть такое философско-географическое понятие на востоке — Шангри-Ла. Рай на земле. Его искали все. Нацисты посылали в Тибет экспедиции, буддисты указывали им в сторону гор, дескать, вон там она самая и есть, ищите и обрящете… может быть. Про себя посмеивались: Шангри-Ла — понятие больше духовное, чем материальное. Но человеку западного склада ума понять это сложно.

И люди ищут. Уже сколько лет. Веков. Тысячелетий. Свой потерянный рай. Ищут, не щадя ни жизней, ни сил, ни времени — в безумно-несбыточной надежде вновь обрести его. Чтоб успокоиться. Потому — нет им покоя. Бедным. Не знающим, где искать. Не ведающим, что творят. Впрочем, почему — им? Нам.

Трудно, очень трудно принять… не понять, а именно принять, что наш покой, наш рай — внутри нас.

И ад внутри. Мы носим его с собой. Так и живем.

Мне могло быть очень хорошо в сложившихся обстоятельствах. А было плохо. Вместо радости жизни и порхания беззаботным наслаждающимся мотыльком — груз решения взрослых проблем. Одно накладывалось на другое. Построение планов о пути назад, на свою Землю. Организация поисков исчезнувших членов команды, к которым даже не знал, как приступить. Мечты о самоотверженной Зарине, увезенной в башню и, наверное, потерянной для меня навсегда. Тревога за Тому, которая взрослела не по дням, а по часам. И так не маленькая девочка, в новых условиях она просто расцвела. Я боялся, что произойдет нечто непоправимое. А отвечал за нее — я. Что скажу Малику при встрече? Сейчас именно он стал для меня главным авторитетом. Мужчиной, мнение которого было важнее прочих. Своим кратким появлением в жизни Малик заставил меня отбросить детство и тоже стать мужчиной. Ну, попытаться стать.

Морозный рассвет выгнал стаю с ночевки. Позавтракав ягодами и собрав немного с собой, человолки расхватали добычу, голые тела обезьяно-людей полезли в гору. Наша троица — да-да, уже троица — помогала друг другу, подпихивала, втягивала, поддерживала. Потом спускались вниз, почти скатываясь и сдирая себе все, что можно и где нельзя. Еще и добыча в руках. Можно было потерять друга, но потерю добычи вожак не простил бы.

До пещеры добрались совершенно без сил. Свалив трофеи, стая расползлась отдыхать. Смотрик, бросив на меня виновато-трусливый взгляд, пристроился к нам.

Я пристально глянул на Тому. Ее взор поспешно отпрыгнул, щечки порозовели.

— И здесь? — не успокоился я.

— Чем больше индейцев…

Пожав плечами, я бухнулся на свое место. На улице жарило солнце. В прохладной пещере не требовалось спасаться ни от тепла, ни от холода. Сейчас. Но кто знает, что будет завтра. И будет ли.

После краткого отдыха вожак взялся за ужин. Это значило, что когда-то очередь дойдет до нас. В ожидании мы глотали слюнки. Сушеную рыбу я не ел очень давно. Целую жизнь.

Когда настал черед… это было божественно. Даже процесс очистки, ненавистный дома, здесь показался священным ритуалом. Нам выделили половину рыбины на троих. Чистил я. Смотрик с удивлением следил за моими священнодействиями. Потом мы с Томой блаженствовали, а Смотрик вяло жевал, не понимая наших восторгов. Он ел потому, что надо. От голода. Для нас это был вкус дома.

Когда Смотрик поднял последний кусочек к носу и глазам, вновь пытаясь понять наши восторги, рядом появился Гиббон. Тычок. Толчок. Краткий рык. Рыба перекочевала в руки здоровяка. Смотрик послушно опрокинулся в позу послушания.

Я поморщился. Тома развела руками, показывая мне: а что делать? Жизнь, мол, такая.

Не знаю, что делать. Но что-то делать надо. Я бы сделал.

После рыбы, естественно, потянуло пить. И мыться с дороги. Мы проползли к воде, где наблюдалось столпотворение. Со странной ревнивой внимательностью я замечал все: как Смотрик подносит девушке зачерпнутую воду, и она пьет у него из ладоней. Как чужие руки помогают потереть спинку. Как две улыбки расплываются навстречу друг дружке, если хозяева физиономий думают, что не вижу.

Надо держать ухо востро. Я мужчина и отвечаю за все, что происходит.

Устав от мыслей, я нагнулся, голова окунулась в ручей. Ух! Еще раз. И еще. Мозги прочистились. Ледяная вода привела в чувство. Чего я пристаю к бедной девушке? Зачем жить мешаю? Может, завтра нас съедят на обед. Или сбросят со скалы. Или сами упадем. Не буду изображать из себя папика, пусть все идет, как идет. Вмешаюсь, только в экстренном случае. Аглая тоже все время перестраховывалась — чем это для нее закончилось?

Когда добрался до своего угла, мои голубки, усталые, расцарапанные о камни, все в ссадинах и порезах, уже отключились. Я привалился у Томы с другого боку и закрыл глаза.

Наш рай — внутри нас.

Среди ночи употребленная вода потребовала выхода. Прежде, чем подняться, я осторожно обернулся к Томе.

Ерш твою налево. Опять. Оказывается, все серьезнее, чем думалось. Но я же дал себе слово — не вмешиваться. А еще, самое главное: Томе было хорошо. Даже слишком. Она лежала на спине, руки раскинуты, перекосившийся рот отворился, ловя разбегающийся воздух высушенными губами. Смотрик, скрючившийся в три погибели, усердствовал, вылизывая нежные пальчики на ногах. Гибкий язык порхал по ним и между, шершаво охаживал огрубевшую пяточку, нежный подъем, тонкую щиколотку. Руки легонько поглаживали тянувшуюся навстречу девушку, запрокинувшую лицо со страдальчески-счастливыми закатившимися глазами. Рыдало в предсмертных судорогах ее отринувшее реальность сознание. Голова моталась, падая то в одну, то в другую сторону, глаза вдруг раскрылись… и встретилась с моим не успевшим отпрянуть взглядом.

Спина покрылась липким потом. Я хотел зажмуриться, отвернуться, заявить, что не ничего не видел, не смотрел, вообще спал без задних ног…

И не мог. Глаза продолжали тупо глядеть в глаза.

Но Тома была не здесь. Не вся здесь. Каким-то осколком сознания девушка, конечно, поняла происходящее. Реальность стала дикой, невообразимой… Но она не желала отвлекаться на это понимание. Но также не могла оторваться от моих напряженных глаз.

«Оттолкнуть? — словно спрашивал ее взгляд. — Зачем? Высвободиться? Отправить восвояси? Да зачем же?!»

Что-то пугающе неизведанное вырастало из глубин ее затуманенного организма. Поднималось медленно и неодолимо, как воздушный пузырь из водных глубин. Назад не загонишь. Тома с радостью и полным самоотречением отдавалась той новой необузданности, которой наплевать на все. И на всех. Даже на меня.

А вот не дождетесь. Я мужчина. У меня на попечении женщина. Мой долг — ликвидировать любые угрозы, что могут как-то повредить ей. Считаю, что новая угроза реальна. Принимаю меры.

Я кашлянул. Достаточно громко. Для стаи звук нормальный, для блаженствующей парочки — ошеломительный.

Смотрик просто отвалился за Тому, замерев в ужасе. Его лицо с закрытыми, типа спящими, глазами, ждало удара или другого выяснения отношений.

Тома испуганно ойкнула. Крепко сжав ноги, она обхватила себя руками и обернулась ко мне.

— Чапа…

— Ничего-ничего. Можете считать, что меня нет. Буду молчаливой галлюцинацией.

Я поднялся. Тело Томиного ухажера пошло мелкой дрожью. Но он мне был совершенно не нужен, я отправился туда, куда собирался.

Вне пещеры было по-предрассветному свежо. Дозорный из высокоранговых проводил меня сонным взором сначала туда, на посещаемый всеми уступ, затем обратно.

По возвращении в нашем углу обнаружилась идиллическая картинка. Голубки спали. Чуть не в метре друг от друга. Вернее, делали вид, что спят. Я лег на свое место и гордо отвернулся. Сзади настиг шепот, прямо в ухо:

— Трудно раскаиваться в приятном, как в свое время заметила Маргарита Наваррская. Прости, я не хотела тебя шокировать.

Эрудицией решила давить? Не на того напала.

— Жаль, Шекспир сейчас не в моде, — пошарив по извилинам в поисках убойной фразы, выдал я в ответ. — «И голой с другом полежать в постели — в границах добродетели нельзя?»

Ответа не последовало. Я не выдержал:

— Языком по грязной коже. Мы же не звери. Как такое может нравиться?

— Глупый вопрос, — насупилась Тома. — А дышать — нравится? Ходить — это как, нравится или нет?

— Не вижу связи.

— А я вижу. Прямую.

Немного помолчали.

— Мужики твердо усвоили: хорошая девочка должна уметь делать то же самое, что плохая, но — хорошо. А этому нужно учиться, — попыталась оправдаться Тома.

— Неправда, — твердо заявил я. — Так хорошая превращается в плохую. А по-настоящему хорошая ждет своего принца.

— Оставаясь неграмотной эмоциональной инвалидкой, глухой к чувствам. Замороженной чуркой.

— Ставишь знак равенства между хорошей девочкой и нечувствительным поленом?

— Вот еще. Хотя…

— Только попробуй сказать, что согласна.

— Я считаю, чувства даны, чтобы чувствовать.

— А кулаки, чтобы бить морды.

— Не передергивай.

— Ты первая начала.

Тома вздохнула.

— Скажи, — спросила едва слышно, — какую ты хотел бы встретить: хорошую или умелую?

— Любящую и верную.

— Это само собой, кто же спорит?

— Ты, — упрямым ослом выдавил я.

— Думаешь, умелая не сможет быть верной?

— Думаю, любящая всегда сможет стать настолько умелой, как захочет ее принц.

— Идеалист, — буркнула Тома.

— Наивная дурочка, — припечатал я.

— Принц не дровосек, ему бревно не нужно.

— Дровосеку тоже нужно не бревно. А принцу нужна принцесса. Которой он гордился бы. Которую хочется вознести на пьедестал…

— И там оставить, подыскав себе другую, что с ума сведет своими умениями.

— Любые умения приходят с опытом…

— Именно!

— …который влюбленные обретают вместе.

— Ррр! — сонно рыкнул кто-то неподалеку, услышав неправильные звуки.

Мы затихли.

Если люди долго спорят — значит, то, о чем спорят, неясно для них самих, заметил кто-то из очень умных. А еще — будто затянувшаяся дискуссия означает, что обе стороны неправы. Остановимся на этой мысли. Пусть каждый считает, что прав именно он. Это лучше, чем драка.

На Тому плохо влияла обстановка. Слишком много всего перед глазами — не совсем человеческого. Не так уж много отделяет человека от зверя. Нужно ли откидывать последнее?

Как объяснить девушке, что нужно держаться? Что любовь со зверем — не любовь. Что любовь — это вообще не то, что она думает. Не то, чем наполнил это слово двадцать первый век.

Тома вновь открыла глаза. Серьезный взгляд уперся мне в переносицу. Лицо приблизилось вплотную.

— Знаешь, есть один очень старый, но очень известный фильм. Приглашенный искуситель поднимает замужнюю, но неопытную молодую героиню до открытия себя как женщины. Через боль и страх возносит ее, слепым котенком тыкавшуюся носом во все двери с неприятностями, до Гималаев чувственности.

— Искуситель — страшный такой старикан, в костюме при тропической жаре?

Фильм, о котором она говорила, действительно очень старый, но романтически-эротическую песню оттуда до сих пор крутят радиостанции. После просмотра фильма кто-то плюется сразу, кто-то потом, когда вырастет. Три поколения расставили по местам правду и желание казаться правдой.

Тома упорно смотрела мне в глаза, безотрывно, не мигая. Даже страшновато стало. Чего она там себе надумала? Не представляю, как вернуть ее с вымышленных небес на землю.

— Героиня не заметила ни уродства, ни возраста, — продолжила Тома. — Не касаюсь вопроса, хорошо ли показанное, нужно ли, я о другом. Что чувствовать надо учиться. Иначе вместо ожидаемого фейерверка однажды получишь разочарование и гадкую опустошенность.

Шепот из губ прямо в ухо — горячий, срывающийся — едва разбирался мозгом. Приходилось очень стараться.

— Говоришь, будто сама пережила, — уколол я, почти утонув губами в прохладной ушной раковине.

— Грубиянов нам не надо, мы сами грубияны, — гневно покраснела Тома, откидывая щекой мое лицо и приникая к уху. — Не обязательно переживать все самой, даже небольшим умом можно блистать, натерев его о книги.

— Красиво сказала. Сочно и скромно. Но один тип нагло спер у тебя эту мысль, отчего, видимо, и умер много десятилетий назад.

Срочно умолкли: в нескольких метрах от нас поднялась косматая фигура. Спутавшиеся патлы мотнулись, когтистые пальцы поскребли в мощных паховых зарослях. С хрустом потянувшись, фигура вновь опустилась на четыре конечности и сонно побрела к выходу.

Тома вновь ткнулась носом мне в темечко:

— Ты такой начитанный, аж противно. Но иногда завидно. Очень редко, потому что…

— Кажусь занудой? — догадался я.

— Не кажешься.

Я не успел порадоваться.

— Зануда и есть.

— Этот зануда своими знаниями постоянно помогает выжить, если ты не заметила, — с обидой отстранившись, освежил я девичью помять.

Для Томы это не довод. Как все самоуверенные особы, которые практику предпочитают теории, она считала, что опыт нельзя передать, можно только приобрести.

— Вспомни молитву бойца из местной школы. — Шепча в ухо, она вновь приблизила лицо, плотно прижавшись щекой к щеке: — «Я буду заставлять себя заниматься день и ночь, ибо кто победит: кто умеет, или кто знает, как это делается?»

— Думаешь, уела? — зарылся я во внимающее ухо.

Тома не дала привести убийственный довод, оборвав на полуслове. Лицо лихим движением оттолкнуло мои губы и влезло в ухо своими:

— Вот ты хорошо знаешь библию, хотя не знаю, зачем…

— Для общего развития, — сразу пояснил я, чтоб не думала всякого.

Она снова оттеснила мое лицо:

— А я запомнила одно: во многой мудрости много печали. Спи, мой рыцарь печального образа.

Она отодвинулась, глаза закрылись.

Сон не шел. Зная, что позади девушки обретается нахальный соблизнутель и искусатель, тело ворочалось, голова постоянно вскидывалась с проверками. Томе это надоело. Язвительно сморщившись, она показала язык и отвернулась, ее ровная спина гордо выпрямилась.

Я долго лежал, дыша ровно и глубоко, думал думы. В голову лезло такое, что, лучше бы не думал. Через некоторое время рискнул. Голова осторожно приподнялась.

Томина рука бродила по покрывшемуся мурашками соседнему телу. Ее разрывала жажда познания. Я привстал. Ни он, безуспешно изображавший сон, ни словно завороженная, немигающе глядевшая в другую сторону она, не заметили. На моих глазах ладонь продвинулась дальше и игриво отдернулась, достигнув опасной черты. В ответ вопросительно приподнялась и перешла в контратаку рука Смотрика. Тома не возражала. Ее горевший сумасшествием организм мечтало о новых ощущениях и невероятных открытиях.

Может, я неправильно понимал Томины мотивы? Может, она — исследователь, через окружающее познающая себя. Через осязание другого — свою душу. Искреннюю в этот момент как никогда. Не готовую ни ко лжи, ни к подлости.

Или это обряд самоочищения — огнем страсти? Я же вижу, как радуется она невероятному ослепляющему свету, что зажегся внутри. Радуется… и стыдится одновременно.

Они не видят, что я не сплю. Собственно, им нет до меня дела. Они изучают друг друга — смакуя и подавляя нетерпение. Смотрик касается Томы. Осторожно, боязливо, но страстно. Она дотрагивается до него. Пальцы ощупывают персиковые щеки, не доросшие до бритвы, шероховатый лоб, нервно дышащий нос, веки с длинными ресницами.

Давно пора напомнить о своем существовании. Но кошмар в том, что я тоже живой и тоже имею определенные желания, мозгом не контролируемые. В моем возрасте не иметь их равносильно болезни. Из-за этого иногда случаются неловкие ситуации. Бывают такие сны, что утром не всегда удается незаметно убрать последствия. Тома как бы не замечает. Любопытно: все же не замечает, или как бы? Если б ее это нервировало или возмущало, давно сказала бы. Молчание — знак смирения. Либо незнания. Но не знать о моих потребностях, когда ее саму аж корежит и перекручивает…

В обычное время ни один человолк, как и мы, новые члены стаи, не обращает внимания на наготу окружающих. Но это не значит, что она никого не волнует в другое время. И если у меня под боком происходит то, что сейчас происходит, невозможно остаться невозмутимым. Организм проснулся. И как влезать в соседскую жизнь в таком виде? Потому не шевелюсь, дышу за порогом слышимости и продолжаю смотреть, как гуляют девичьи пальцы по влажным губам, жесткому подбородку и мягкой шее с отчетливым кадыком. Кавалер приветствует усилия дамы, словно снимая перед ней широкополую шляпу, делая тридцать два подскока и метя огромным пером пол — и Томина противоречивая плоть проседает в ответном реверансе. Органы Смотрика волнуются, пульсируя и надуваясь. Похожи на дышащую жабу: прилив, отлив, прилив, отлив. Нет, больше не могу.

Резко поднявшись, я перешагнул Тому и нагло втиснулся между ними. Они отпрянули, одновременно сжав веки и отвернувшись.

Вот и славненько. Теперь можно поспать.

Глава 4

Ощущение, что закрыл глаза и сразу открыл вновь. Стая шумно просыпалась. Вожак рыкнул неспешную команду на выход. Типа, собирайтесь, выходите, а я еще пару минут подремлю.

Проснувшаяся Тома с удивлением обнаружила меня не с той стороны. Мгновенно вспомнились ночные приключения. Она зарделась, вспыхнувший взор отпрыгнул в сторону. Смотрик встал тихо, как мышка, и побежал наружу, куда постепенно утягивалась вся стая. По дороге он наткнулся на Живчика, только что наказанного Гиббоном, в свою очередь за что-то поставленного на место вожаком. Живчик отыгрался на Смотрике, толкнув его и рыкнув. Дескать, смотри, куда прешь. Хотя Смотрик пер, куда надо.

По пути к выходу рядом со мной оказалась Пиявка, лизнувшая в высоко задранную ягодицу. Я привычно отшатнулся, но что-то внутри вдруг сказало: а это не так уж противно. Оглядывание показало радостный оскал Пиявки, а еще дальше ухмылявшуюся физиономию все видевшей Томы. Покраснев ушами, затылком и даже облизанной попой, я быстро рванул вперед.

Вышедший последним вожак рыкнул и повел стаю направо, что значило — на восток, прямо на слепящее солнце. По скалам, вдоль возносящейся с юга гряды гор. Если вспомнить нарисованную дядей Люсиком карту, где-то впереди находится причал. В начале лета там началось наше путешествие. Вдруг в конце лета круг замкнется?

Как дни-то бегут! Вот лето пролетело, и ага. Как нечто призрачное воспринимался не только невозможно далекий дом, но и школа царевен. Мы постепенно свыкались с новой реальностью. Животной. Даже зверской. Две недели ангелами не шли ни в какое сравнение с тремя месяцами волками.

Благодаря мерзкому питанию и постоянному движению мы стали жилистее и мускулистее. Я погрубел, вытянулся и раздался в плечах. Тома одновременно осунулась в стройной худобе, а кое-где приятно по-женски округлилась. Неуемная, непредсказуемая, лихая, бесстрашная, живая раньше, с каждым днем она становилась все задумчивей и сосредоточенней на себе.

Эх, Тома, Тома. Недавно — наивная непоседливая девочка с богатым воображением, запертая в скорлупе родительского мирка. Красневшая из-за двусмысленной фразы или нескромного жеста. Стеснявшаяся и сторонившаяся всего, что касалось отношений мужчины и женщины. Кто мог подумать, что ее так заинтригуют из ряда вон выходящие игры. Увы. Чужая душа — что звезда над горизонтом жизни, светящая оттуда узким проблеском света и тем похожая на задницу. Каким образом похожая? Элементарно. Главное, понять, что мы — внутри.

Кто хотя бы раз в жизни смотрел или читал произведения в стиле фэнтези, знают про красавцев-эльфов и омерзительных орков. Везде тиражируются эти образы. Но не все помнят, что орки тоже эльфы. В прошлом. Просто однажды окунутые в другие условия существования.

Человолки были людьми. В прошлом.

Мы с Томой тоже были людьми. В прошлом. Настало время орков?

— Что-то знакомое за следующей горой. Мы там не были? — мотнув вперед головой, прошелестела Тома, запыхавшаяся, отчаянно перебиравшаяся с камня на камень чуть ниже меня.

— Там причал и кладбище, — сообщил я. — Оттуда мы в первый день смотрели на эти горы.

На взгляд человолков наш неслышный шепот на ушко выглядел проявлением симпатии. Не то мордой потерлись, не то лизнулись. Следовавшая по пятам Пиявка ревниво гавкнула и, перестав дышать в зад, обиженно спустилась ниже по склону. Я вздохнул с облегчением. Неприятно, когда кто-то смотрит тебе в не самое удобное место. Причем постоянно. Пусть и с симпатией.

Внизу притягивала взор замечательная травка, просившаяся под ноги и руки. Нет. Стая упорно кралась по скалистым навесам. Вожак показывал дорогу. Когда уставшая Пиявка, экономя силы, решила спуститься ниже, раздался громоподобный рык. Нарушительница прижала голову к земле и быстро вскарабкалась выше всех.

По дороге ели какую-то кислую траву, наподобие знакомого щавеля. Горьковато, но съедобно. Вожак прием пищи не регламентировал, главным считал добраться до определенного места.

Привал устроили лишь во второй половине дня. Вожак разлегся на голом каменистом выступе, вокруг расположилась подтягивавшаяся стая. Ложились, кто где мог. Задержавшиеся альфы, беты и гаммы сгоняли всяких омег с обустроенных местечек. Первому досталось Смотрику. Чтя традиции, он занял одно из худших мест, но даже оттуда его пинком вышвырнул Живчик. Мое место почему-то приглянулось Гиббону. Он лениво рыкнул, движение руки смело меня как пушинку, грузное волосатое тело бухнулось рядом с Томой. Стальной капкан пальцев перехватил ее ногу, поднявшуюся, чтоб двинуться ко мне, и дернул назад. Я подскочил, зубы впились в запястье громилы.

Не верящий рык сотряс скалу. Гиббон легко стряхнул меня, едва не оставив без зубов, но одновременно выпустил Тому.

Тома шарахнулась, прячась за меня. Я встал между ними, вжимаясь в землю руками и ногами. Гиббон очумело смотрел. Осознав, он стал медленно наливаться яростью. Глаза сузились. Мышцы напряглись…

— Гррр! — раздался сзади голос надвигающихся неприятностей.

Их олицетворение смотрело на нас. Мы в походе, сказал взбешенный вид вожака, кто начнет ненужную свару — здесь и останется.

Гиббон нервно сглотнул, отвернулся, я осторожно попятился. Тома обняла меня за талию, лицо уткнулось в спину. Ее тряс озноб. На жаркой солнечной полянке.

Стая уже заняла все места. Немного осталось около Пиявки. Взяв Тому за руку, я двинулся туда, аккуратно переступая тела новых сородичей. Ладонь девушки, зажатая в кулаке, ответно вцепилась в меня, как вирус в незащищенный компьютер.

Правило трех опор здесь сократилось до двух опор. Рука, ступня. Ступня, ступня. Большие ворочавшиеся тела подо мной нервно замирали, давая пройти, но ногу приходилось задирать очень высоко, будто человек-волк превратился в человека-паука.

Увидев, кто идет, Пиявка разлеглась бесстыже-искренне, делая вид, что дремлет. Сквозь прикрытые веки поблескивали в мою сторону щелки следящих глаз.

Тома остановилась. Ничего не имея против своего кавалера, она почему-то невзлюбила мою ухажерку. Между Пиявкой и крупным самцом, презрительно повернувшимся к той задом, оставалось место лишь для одного. Для двоих — только в обнимку.

— Ложись, — горячо продышала в ухо Тома. — Я потом втиснусь.

Пожалев ее чувства (ну и дурак, она мои не жалеет), я опустился ближе к самцу, которого нарек Жлобом. Девушке осталось прижаться ко мне сзади… но с недовольным рыком Жлоб вдруг откинул меня локтем. Локоть оказался железным. Из груди вырвался стон, мое тело ненадолго обрело невесомость и обрушилось на Пиявку. Ждавшая совсем другого, она взвизгнула, заваливаясь на скорчившегося совсем юного человолченка, который закрепился на самом краю обрыва вместе с братцем. Их едва не сбросило вниз. Юнец вцепился в мягкие ткани нежданной добычи, но, получив оплеуху, с плачем отшатнулся. Жлоб обернулся назад и опрокинул Тому на освободившееся место, тем решив проблему и снова отвернувшись. Пиявка приглашающе разостлалась подо мной, восторженно скалясь.

Дурдом. Я поднялся с упорно цеплявшегося и не желавшего отпускать тела. Пришлось ударить по рукам. Невдалеке встал Смотрик, следивший за нашими перипетиями.

— Ррр! — Указав на свое место, он запрыгнул на острый неудобный камень и сел, привалившись к холодной скале. Типа, я отдохнул, давай ты.

Спасибо, конечно.

— Рр! — поблагодарил я, добравшись до места.

Однажды сделанное добро вернулось. Приятно.

Отдыхали минут десять. Вожак решил, что достаточно, гортанный рев возвестил продолжение похода.

Расслабившиеся мышцы вновь заныли от усилий, к ссадинам на ладонях мгновенно прибавились новые. Теперь стаю вели по диагонали вниз. Цель уже определилась: грязная лужа между скал. Почва, залитая капающей с камней водой, была похожа на лечебную грязь — такая же плотно-маслянистая и вонючая. Вожак ввел стаю прямо в лужу.

— Ррр! — скомандовал он.

Тома непонимающе глядела на меня.

— Будет охота на волков, — шепнул я, бывавший в подобном переплете.

На моем счету было пять охот. Ни одной личной добычи, зато ни одного ранения. Можно гордиться. Не всем так везло.

Человолки принялись зачерпывать грязь и вымазывать друг друга с ног до головы. Каждый каждого, строго следя, чтобы ни точечки не осталось свободной. В несколько слоев. Руки, ноги, спины, животы. Волосы, лица, подмышки, промежности. Ничего не пропускали. Зазевавшейся или хотевшей что-то спросить Томе услужливо втертая кем-то грязь попала в рот. Она шумно отплевывалась.

Меня заботливо охаживала Пиявка. Лизать она в такой ситуации не могла, компенсировала тактильными ощущениями: зачерпнув полную ладонь, втирала отвратную жижу мне в спину, как при массаже выделяя каждый позвонок, каждое ребрышко, крылышко лопатки. Втерла целое море в макушку и затылок, затем почти любовно заляпала уши, провела ладонью по лицу. Я едва успел закрыть глаза.

Почему она избрала меня? Мелкого, неопытного, безрангового. Восхищается безрассудной отвагой, с которой я защищаю Тому от всех, невзирая на их силу и положение? Чувствует некий потенциал? Хваленая женская интуиция, помноженная на звериную? Хорошо, если так.

Чужие руки довольно приятно «мылили» мне жидкой грязью заушные впадины, задранную вверх шею, подбородок, ключицы.

— Мррр… — говорила Пиявка.

Волки гавкают, а не мурлычут! — хотел сказать я… но подставленная горстью ладонь угодила в раздвоение ног. Подобрались и ощетинились сжавшимся вельветом мешковатые шарики.

— Я сам! Тьфу, рррр!

Оттолкнув самку, я испуганно оглянулся на Тому. Ей было не до меня. Возле нее столь же деятельно вертелся Смотрик. Ну, дык, кто бы сомневался. Его руки старательно натирали ее выставленную вверх спинку, а ее рука…

«Вместе с одеждой женщина совлекает с себя и стыд», — сказал какой-то древний грек. За пару тысячелетий ничего не изменилось.

Глава 5

Полюбить, говорит народная мудрость, можно и козла. Но можно ли продолжать любить козла?

Смотришь на иного: ну и козел… В натуре, козел. Без базара. И как только ухитрился умницу-красавицу на свой скотный двор привести, чем завлечь. И такие домыслы начинают плодиться, такие слухи родятся… Все им скорое расставание пророчат, нередко с кровавым мордобитием. Вплоть до смертельного исхода. А пройдет время, поглядят люди на сладкую парочку лет через дцать… Боже, они на одно лицо! Одни слова, одни мысли, одни реакции на чрезвычайные ситуации. Даже выражение лиц становится одинаковым. И он, вроде, как бы уже не козел… И она — козочка еще та, такая же умница и красавица, только с козлятами… Что произошло? Кто помог? Любовь?

Жизнь сложна и непонятна, никто не знает, откуда что берется и как работает. Как сводятся нити судьбы, кто тянет за кончики и зачем. Неужели Томе настолько нравится Смотрик? С моей точки зрения — козел козлом, к тому же молодой, неотесанный, да еще беспородный. Ладно бы человек был хороший, как я пошутил однажды. Но он вообще животное!

— Тома! Со Смотриком — ты серьезно? — не выдержал я, когда превратившаяся в чертей стая двинулась дальше. — Он же не человек! Его нельзя любить по-настоящему, с ним не создашь семью…

— Что ответил Горинский Калиостро на утверждение, что любовь — божественное чувство? — оборвала Тома, отпихнув черной мордочкой и ответно приникнув к уху. — Он ухмыльнулся: «Огонь тоже считался божественным, пока Прометей не украл его. Теперь мы кипятим на нем воду».

— К чему это ты?

— Любовь и семья перестали быть божественными. Все меньше душевного трепета, безумных неожиданностей… и даже телесного восторга.

— Тебе не нравились порядки царисс. Теперь защищаешь нравы человолков?

— Нисколечки. Защищаю свое право на удовольствие.

— Любое право надо заслужить. Право предполагает обязанности. Твоя первая обязанность — оставаться человеком.

— Зануда и педант. Вредный, противный. За что только я тебя терплю?

— Заботливый, обстоятельный, обязательный.

— Ну, если только так. А я какая?

— Красивая, умная, самоотверженная.

— Рррррр! — зарычали на нас сбоку, что-то заподозрив в подозрительных трениях ушей с губами.

Тома вспорхнула на ближайшую скалу так, будто крылья прорезались.

Перед тем, как одолеть последние километры, вожак заставил всех пожевать вонючую траву, перебившую даже запах грязи. Затем он долго принюхивался. Направление ветра определило дальнейший путь.

Передвижение человолков в «камуфляже» выглядело скатывавшейся горной лавиной при отключенном звуке. По камням неслышно скользили тела, имевшие тот же цвет. Все выделявшееся исчезло. Темные и светлые волосы превратились в одинаковые клубки змей или червей. Груди ослепли. Коричневые, красные, розовые участки, что ранее хоть как-то раскрашивали кожу, скрылись под маскирующей пеленой. Не стало веснушек, родинок, болячек и шрамов. Лишь морды периодически вспыхивали цветовым безумием: на пятнистом мокро-черном и подсушено-сером фонах при улыбке отворялись алые жерла, обрамленные щербато-белым. Светились жизнью и смертью глаза, блестящие в черных провалах.

Нашествие ночных клоунов. Восставшие мертвецы на первой стадии эволюции. Племя горных кикимор.

В общем, видок еще тот.

По крутым скальным отрогам стая добралась до спускавшегося с неприступной вершины ручейка. Пробивший в камнях дорогу, он уходил далеко вниз и терялся в дремучем лесу. Единственный водопой в этой части предгорья. Вожак распределил места. Стая рассредоточилась, залегла, растворилась в скалах.

Засада. По предыдущему опыту ждать предстояло от часа до заката. Можно вообще не дождаться.

Волки появились внезапно. Большая стая, такой еще не видел. Когда часть втянулась в скальный разрез, уводящий к воде, человолки бросились в атаку. Тишина порвалась, как резиновый мячик, на который наехал каток. Вой, визг, скулеж. Грозное озлобленное рычание. Хруст костей. Снова вой. Тома испуганно ойкнула и присела. Я привстал, глаза пожирали происходящее. Мозг запоминал. Делал выводы. Учился.

Те волки, что оказались снаружи, почуяв или увидев человолков, бросились наутек. Остальными занялись крупные самцы и самки, разбираясь с каждым вдвоем: на пятившегося или присевшего прыгали с двух сторон, локтем или коленом проламывали грудины, ломали лапы, били в брюхо. Прыгнувшего сбивали на лету, ударяя в бок или хватая за ногу. Затем били о камни и тоже ломали что получится — хребет или лапы. Похоже на айкидо: энергию волчьего прыжка использовали против него же. Реакция человеко-зверей была не хуже зверской. Клыки редко доставали цель. Если доставали, то специально двигавшуюся руку, отводившую угрозу и подставлявшую мохнатое чудище под завершающий удар.

У главных бойцов все было хорошо. В это время на нас, неопытных низкоранговых, мчался волк. Здоровенный кобель. Или казавшийся здоровенным. Еще бы, если на тебя — такое. С раззявленной пастью. Клыки — с мой палец каждый.

Конечно, он мчался не на нас, а через нас на свободу. И ушел бы, будь это моей первой охотой.

Я отшатнулся, толкая его на лету, как делали другие. Получилось. Но ни Тома, ни Смотрик не двинулись с места, не поддержали, не перехватили. Упавший монстр мгновенно развернулся и вновь бросился на меня.

Теперь я не думал о нападении, едва уклонившись от клацнувшей челюсти. По коже чиркнула когтем и окатила грязным мехом тяжелая туша.

Что я делаю. Нельзя отступать. Защита — смерть, нападение — жизнь. Я обернулся, пригнулся и зарычал. Позади меня опомнился Смотрик. Тоже рыкнул. Присоединилась подстегнутая инстинктом самосохранения Тома, чей организм вдруг сообразил, что спасая меня, спасает себя.

На трех противников волк не попер. Хвост поджался, и зверь попятился. Мы двинулись на него. Он прыгнул назад, туда, откуда явился. А там уже ждали. Взвизг, хруст, победный рык. Поднявшийся на задние лапы Гиббон продемонстрировал новую добычу.

Добычи оказалось много. Ее разделали на месте, затем устроили небольшое пиршество, а большую часть разделили на всех носильщиков.

Прежде, чем уйти, вожак заставил стаю отмыться от грязи и крови. Правильно, нечего нести домой всякую гадость. Стая растянулась вдоль ручья, привычно сгоняя с лучших мест низкоранговых. Одиночки принялись мыться сами, пары помогали друг другу. Косясь вокруг, я делал быстрые выводы и поступал как остальные. Снова всем бросилось в глаза, что мы с Томой не пара. После многих тычков и рыков мы оказались далеко внизу по течению. Вода стекала уже грязной. Но все же вода. Засохшая грязь, что стянула кожу противной коркой, едва растворялась. Проще соскоблить. Встав прямо в воду, мы жутко терлись, не успевая зачерпывать. Иногда бросали взоры по сторонам. Ситуация обретала неуместное постоянство: выше меня оказалась Пиявка, с вопросительным укором улыбавшаяся в тридцать два зуба-клыка, не забывая соблазнительно изгибаться. Ниже Томы — неистребимый Смотрик. Он страстно желал помочь, но в данном случае правила не позволяли. Его руки-лапы мощно работали над собой, а взгляд не отрывался от прекрасной соседки.

Потянув Тому за пойманную в движении руку, я перетащил ее на свое место.

— Хоть на одного, но чище, — объяснил свой маневр.

Она сделала вид, что поверила.

Теперь Смотрик глядел только на то, что тер. Что происходило выше по течению, не знаю, я повернулся к ним спиной.

Возвращаться вожак разрешил нижним путем, легким и безопасным. Теперь не нужно прятаться, скрывать запах и следы. Следующий выход в эту сторону будет не скоро. Я уже выучил повадки стаи.

Провал родной пещеры распахнулся перед нами далеко за полночь. Вожак придирчиво отследил сбор добычи в единое место. Дальнейшее его не интересовало. Наступало время моего беспокойства. Несмотря на дикую усталость, ненужные приключения возможны, и я без разговоров занял такое место в нашем углу, чтоб лечь можно было только по бокам.

— Собака на сене, — хмыкнула Тома, вздернув подбородок.

— Волк, — поправил я.

Она возлегла между мной и большой острой каменюкой. Смотрик, скользнув по нам быстрым взглядом, примостился со стороны стены. Ко мне четвероного подбрела и постояла в немом ожидании на что-то надеявшаяся Пиявка. Несколько минут полного игнорирования расставили все по полкам, недовольно рыкнув, она ушла.

— Дурак, — прошуршало в ухе с Томиной стороны.

— Особа с заниженной планкой социальной ответственности.

Тома вспыхнула:

— Это кем ты меня сейчас обозвал?!

Несмотря на шепот, ее услышал не только адресат.

— Рррр!

Я отвернулся. Смотрик лежал спиной ко мне, дыхание ровное и глубокое. Как же, поверю, что уже уснул. Но теперь я в середине, не пошалишь.

Вздрогнув от приснившегося кошмара, я вскидывал лицо… но все было в порядке. Снова провалившись в сон, все равно оставался начеку. Один глаз инстинктивно приоткрылся, когда Тома поднялась и осторожно направилась к выходу, стараясь никого не разбудить. К выходу, это нормально. Я обернулся на соседа. Дрыхнет. Отбой тревоги.

Задремал ненадолго. Что-то заставило проснуться. Не шум. Скорее, нелогичная тишина.

Оба места рядом пустовали. Заговорщики, якорь им в почку. Ведь не сговаривались, а поняли друг друга. И усталость их не взяла. Нужно спасать девушку. От нее самой.

Тихо выбираясь из пещеры, я проследил за взглядом дозорного. Как и следовало ожидать. Кстати, идея. Можно сбежать, пока стража развлекается зрелищем. Обидно, что частью необходимого зрелища являлась Тома. Остальным по такому поводу выходить не нужно, пещера для того и дана. Весь план насмарку.

Голубки блаженствовали на площадке по другую сторону от выступа, куда ходят облегчаться. Куцая травка нисколько не скрывала происходящего. Тома раскинулась на спине, предоставив языку кавалера полную свободу действий. Расположившийся в ногах дружок поочередно колдовал над ее лодыжками, икрами, коленками, бедрами. Смотрик старался. Язык был уже не языком, а сторуким божеством, дарившим такое наслаждение, что девушка таяла, плавилась и распылялась на атомы, как полиэтилен над огнем. Тишина звенела колокольным боем колотившегося о грудную клетку сердца. Меня словно загипнотизировали. Такое — прямо передо мной. И с кем?! С человеком, которого считал частью себя. Теперь в эту часть словно ржавую арматурину воткнули и медленно проворачивали. Было больно и противно.

А Тому унесло в мир иллюзий. Юркое орудие гуляло по твердым голеням и гладким коленным чашечкам, добираясь до очаровательных ямочек, упиравшихся в перечеркнутый овал дна. Клякса светлой гривы покрывала половину ристалища, где обладатель мягкого меча превращал несгибаемого воина в беспомощного инвалида. Наркомана подсаживали на иглу. Жертва бездумно и радостно изгибалась навстречу влажному бесчинству, ноги больше не желали признавать родства и требовали развода. Луна закатилась, взошла Венера.

Невидящий взгляд широко раскрывшихся куда-то внутрь глаз вдруг встретился с моим. Обнаружив обалдело замершего меня, Тома небывалым образом вновь восприняла это как должное. Или вовсе не заметила.

Все же заметила. Стыдливая краска жажды запретных, но таких откровенных чувств залила ее с ног до лица, опутанного развевавшимися на ветру волосами. Девушку топило в этом океане неясности и простоты, перехватывало дыхание… но, видимо, сразу прорезались необходимые жабры. Она улыбнулась вымученно-сладко, с усталой радостью, и веки сами собой прикрылись. Организм содрогался в предварявшей последнюю черту агонии. Воющий глухой стон на пределе восприятия, почти в области инфразвука, пробрал до печенок.

Тут Смотрик заметил меня. Словно ушат воды ухнул ему на подобравшийся загривок. Он отшатнулся, точнее, его отбросили инстинкт выживания и собственное сознание, взявшее, наконец, ситуацию под контроль. Нечеловеческий ужас взорвался безмолвным ором и попытался спрятаться в глубине глаз, забывших, как моргать. На балу Золушки пробило полночь. Прекрасный принц снова стал замызганным испуганным мальчуганом, обелиск опал, вновь обратившись в страшненькую сморщенную горгулью на фасаде готического собора, сказка опять стала былью.

Отрешенно улыбаясь, Тома нехотя приподнялась.

— Если хочешь, чтоб за тебя отвечал он, — тихо, но четко заявил я, — продолжай в том же духе. У меня сейчас имелась возможность сбежать. В следующий раз я ей воспользуюсь.

— Чапа! — В шепоте Томы не спадал восторг. — Он назвал меня по имени!

— Бред.

— Неправда! Гляди. Смотрик, как меня зовут?

Парень молчал, перебегая безумными глазами с меня на девушку и обратно.

— Ну? — подбодрила Тома. — Не бойся! Скажи еще раз!

— Тома, — выдавил он, в отчаянии оглянувшись на дозорного.

Тот начал проявлять к нам повышенный интерес.

— И медведя можно научить кататься на велосипеде, — буркнул я. — Смотрик человек, не собачка. Гортань обычная. Услышал, повторил. Делов-то.

Увидев, как страж грозно приподнимается, Смотрик первым юркнул назад в пещеру.

Мы скорбно побрели за ним. Страж злобно рыкнул из своего защищенного каменного закутка. Не то за разговорчики, не то за обломанное кино. Жаль, нам с Томой не светит дежурство на выходе. Если только лет через…

Даже думать не хочется. Дежурство — почетная обязанность высокоранговых. Именно для того, чтоб подобные нам чего-то не натворили. А если бы не страж…

Давно в голове сидел план: разматываю пращу, пробиваю голову дозорного камнем, и — свобода!

Нет, полет камня невозможен — место дежурного едва просматривается сквозь колоннаду сталлагнатов. Чтобы увериться в попадании, нужно выйти наружу и снимать-раскручивать-запускать прямо у стража на виду, прямо в морду. Вой тревоги поднимет стаю раньше, чем камень успеет вылететь. То же с нападением врукопашную. Ни со спины, ни спереди не успеть. Вот если б у меня был меч…

Ну, был бы. Тогда просто появился бы шанс победить в прямой схватке, не больше. Поднять тревогу противник все равно успеет.

Опередив Тому, я вновь насупленно улегся в середину. Тома заняла место с другого края и укоризненно-мстительно сощурилась, словно я злой бабайка, отобравший у ребенка игрушку. Но, во-первых, я не бабайка, и злой очень редко. Во-вторых, Смотрик не игрушка. В-третьих, Тома давно не ребенок.

Так заснули окончательно, усталость трудного дня взяла свое. И ничего не снилось, кроме черноты, пустоты и страшного одиночества.

Глава 6

Можно ли считать праведников таковыми, если, попав в рай, они наслаждаются своим положением — в то время как грешники мучаются в аду? Тогда они не праведники. А если не наслаждаются, если тоже мучаются, пусть из сострадания… то какой же это рай? А если это не рай… то они тем более не праведники, раз туда попали! Такие мысли лезли, когда я смотрел на своих подопечных. Недовольные чрезмерной заботой, ощущаемой как вмешательство в личную жизнь, открыто они не возмущались. Даже Тома молчала, делая вид, что все по-прежнему. И ну ничегошеньки не происходит.

Наступивший день у стаи был праздничным. У нас с Томой — разгрузочным. Никто никуда не шел. Ели, спали, грызлись между собой за остатки мяса. Наша напряженная троица валялась в своем углу в установившемся порядке — со мной в середине. Я следил за ними, они не оставляли без внимания меня. Но я знал: развернуть знамена можно только идя против ветра. Меня не сломить. Они это видели.

Надолго ли такое затишье?

Днем из-за лакомого куска печени подрались Гиббон и Жлоб. Впервые я видел, как два громадных самца смотрели на другого как на врага, не соперника. Задние ноги рыли когтями камень, передние готовились рвать и убивать. Но едва выстрелившие навстречу друг другу тела сцепились…

— Гррр!

Туша вожака прилетела чугунным ядром из пушки. Оба немаленьких гамадрила разлетелись в стороны и стекли по стенкам. Вот это силища. Вот это опыт. Вот это истинный лидер, пекущийся о своем небольшом народце. Не приведи судьба однажды связаться с несусветной горой мощи, неспроста занимавшей высокое положение.

Больше ничего интересного не произошло. Сыто порыгивая, к вечеру довольная стая расползлась по местам. Детишки утихомирились, взрослые с наслаждением урчали, переваривая казавшееся неперевариваемым. Лежа на спине, я поочередно поглядывал на своих напряженных соседей. Они напоминали влюбленных, которым предстоит долгая разлука. Которых тянет друг к другу… но обстоятельства, в лице злобного коварного меня, против. Они хотели быть вместе и не могли. Потому что я — против. Действительно против.

Тома вдруг обернулась:

— Какой сегодня день?

— Недели?

Вспомнил же. Кого это волнует, кроме ортодоксальных иудеев, каковых среди нас вроде бы нет. Да и работать здесь не надо, ни по субботам, ни вообще.

— Число! — требовательно подсказала Тома. — Какое сегодня число?

Мозг зажужжал, вспоминая давно забытые термины: календарь, число, месяц.

— Мы в стае видели четыре полных луны. Значит, прошло больше трех месяцев, — выдал я первое, что сосчиталось в уме. — Уже осень. Сентябрь. Здесь такой климат, что от лета не отличишь.

— Ты не считал дни? — Она почти возмутилась.

Это возмутило меня.

— А ты?

— Думала, ты считаешь. Зачем дважды делать дело, которое уже кто-то делает?

Не понимаю женскую логику, если она существует. Решить для себя, что чего-то не надо делать, потому что, возможно, другой делает, а потом обвинить другого, что не сделал — каково?!

— Поинтересовалась бы. Я не считал. То есть, сначала считал, но сбился на втором десятке.

Чуточку насупившись в стиле «Не подходи, я обиделась», Тома отодвинулась. Плечи и вся вытянувшаяся струной спина легли на прохладный камень, взор улетел в потолок. Одна нога закинулась на другую. Руки сложились на животе. В позе трупа, задумавшегося о проблемах мироздания, девушка взялась считать сама, перебирая пальцами, словно счет велся именно на них:

— С третьего июня, когда мы заказали полет, получается… В июне тридцать дней? Ой, ты чего?!

Ошалелое личико отшатнулось от возникшего перед носом кулака.

— По косточкам кулаков считать умеешь? — спросил я, быстро возвращая кулак на место.

Пугать вовсе не хотел, но раз уж напугал… лишь бы на пользу.

— Это как? — Томе не верилось, что кулак показан не в воспитательном плане, а чисто информативном.

— По косточкам и провалам. Ставишь два кулака рядом и, начиная с января… — Заметив полное непонимание, я помотал головой. — Потом объясню, иначе никогда не поговорим. В июне тридцать. Июль и август — по тридцать одному.

Закатив глаза, Тома сосредоточенно считала:

— Двадцать восемь на три — восемьдесят четыре. Плюс еще одна-две недели. И еще четырнадцать в Дарьиной школе. От ста пяти до ста двенадцати. Лето — это тридцать и два по тридцать одному. Минус первые три. Значит…

— Не пойму твоих рассуждений, — признался я.

— Умножаю количество дней в лунном месяце на…

— Какую цифру умножаешь?

Почесав пяткой голень, Тома подозрительно покосилась на меня:

— В лунном месяце сколько дней?

— Двадцать девять дробь пятьдесят три. И что-то в тысячных.

— Мне казалось, что двадцать восемь, — огорчилась она, снова укладываясь затылком на камень.

Ее правая рука легла для удобства под голову, левая принялась постукивать по впалому животу. Животы что у нее, что у меня с недавних пор выглядели как недавно посещенная долина с озером — тоже со всех сторон вздымались скалы костей таза и высокие горные хребты ребер. И даже лесок имелся. Пока мысли не принялись искать аналоги остального, я приблизил лицо к Томиному уху, сообщив:

— Бери двадцать девять с половиной, почти не ошибешься.

Тома долго колдовала в уме, затем взмолилась:

— Посчитай, пожалуйста, ты.

— Полнолуние в первый день Дарьиной школы пришлось на пятое июня, — вздохнув, начал я. — Потом их было четыре. Сто восемнадцать дней. С полнолуния прошло еще около двух недель. Надо в небо на месяц посмотреть, скажу точнее.

— Сегодня почти новолуние, — подсказала Тома.

Я посмотрел на нее огорошено:

— Мы в этом мире уже сто тридцать три дня!

— Точно? — как-то огорченно вымолвила она.

— Плюс-минус день. Ну, два.

Уже середина октября. Ничего себе.

Тома смотрела на меня странно, с каким-то намеком, или ожидая чего-то. Куда клонит? Чем я опять провинился, ни сном, ни духом о том не ведая?

Внезапно пришло понимание.

— Поздравляю с прошедшим, — виновато уронил я.

Третьего октября у нее день рождения. Был.

Снова она обогнала меня на год. Уже шестнадцать. В условиях звериной жизни — абсолютно взрослая особь.

Тома поглядела через меня на встрепенувшегося Смотрика. Потом вновь на меня. Взгляд медленно… нет, о-очень ме-е-едленно опустился.

— Ты мне ничего не подарил.

Вот откуда ноги растут. Я быстро оглянулся. Сгорбившийся в позе на боку Смотрик взволнованно прислушивался. С него я перевел взор обратно на мятущуюся Тому, на затуманившиеся влажные глаза, настороженные и смущенно-вопросительные. Она молчала. Потом стыдливо отвела взгляд.

В мозгах стучала очевидная мысль, которую до неприличия трудно сформулировать. Я пробормотал, выдавливая сквозь пересохшее горло раскаленный свинец:

— Ты хочешь в качестве подарка…

Слова закончились. Остались только чудовищные образы.

— Да, — одними подрагивающими губами прошептала она, стараясь не смотреть ни на него, ни на меня. И резко опустила голову.

Удрученный парень с какой-то самоубийственной мольбой воззрился в мою сторону. Камень под ним едва не плавился. Напряженными мышцами можно было колоть орехи. Ох, расколол бы я…

В затянувшейся паузе девушка поникла, исхудавшее тельце ссутулилось и сжалось.

— Ладно, — выдохнуло мое горло — неожиданно даже для меня самого.

Тома ошеломленно приподнялась на локтях.

— Пусть сделает тебе приятно, — благородно разрешил я, — но под моим присмотром. Один поцелуй. Только один. А потом спать. Договорились?

Казалось, внутрипланетная магма брызнула из тела Земли, и Гималаи обрушились с девичьих плеч. Тома, еще неверяще, слюняво чмокнула меня в щеку.

А что мне оставалось? Забыть о сне и покое, рьяным цербером охраняя чужую честь, и выглядеть идиотом, когда все же обманут? Если безобразие нельзя прекратить, его нужно возглавить, гласит народная мудрость.

— Постараюсь следить не слишком бдительно… — прошептал я в подставленное ушко, — но не зарывайтесь.

Сглотнув внезапный комок в горле, девушка неслышимо ответила, видя все, что творится в моей душе:

— Спасибо.

Еще один восторженный взгляд мне в лицо. Короткое благодарное объятие с легким касанием щек и уколом холодной грудью в пупырышках.

Я перебрался за Тому, она переползла на мое место. Глядя на упрямый задорный затылок, на ангельские крылышки лопаток, на все струившееся белой рекой, притворявшееся спокойным тело, я вновь подумал, стоило ли. Два голоса кричали во мне прямо противоположное. Но решение принято. Рукой главного распорядителя сцены я подтолкнул Тому к парню, лицом к лицу, губы в губы. Их животы соударились всей плоскостью, создав вакуум поздоровавшихся пупков. Зашедшиеся в экстазе сердца объединились в один оркестр. Его щека легла на ее подставленную ладонь, а бедра переместились меж ответно раскрывшихся навстречу, точно обнимашки давно не видевшихся друзей. Чужой рот победоносно втек языком в ее губы. Рука, прижатая Томиной шеей, вцепилась в загривок, еще крепче притягивая к себе, к пышущему эмоциями лицу, к расплюснутой мешанине своих и чужих губ.

Когда от любви поет сердце, разуму лучше не подпевать, а дирижировать. В данном случае дирижировать предстояло мне. Но голова трещала в стучавших барабанным боем висках. Тишина шипела, шкворчала и требовала к себе внимания.

Я опрокинулся на спину, взгляд уставился в нависающий серый потолок. Трещины, которым миллион лет, навевали дурные мысли: если оттуда сейчас свалится огромный камень…

Нет, не надо, сто раз проходили: ляпнешь что-нибудь не подумав, а оно ка-а-ак сбудется…

Медленно досчитав до пяти, я поднялся: кто не успел, тот опоздал. Есть время разбрасывать камни, есть — собирать пришибленных. Заметившее меня чудо гороховое напоминало зайца, ополоумевшего от страха, но, несмотря на это, все же бросившегося на медведя. Бог слышит тех, кто кричит от ярости, а не от страха. Сжалившись, я досчитал еще до трех и только тогда влез рукой в заковыристое сплетенье ног. Клещи пальцев схватили Томину лодыжку и требовательно потянули. Она не хотела отлипать. Руки и ноги хватались за покорно откинувшегося под моим взглядом Смотрика, пихались, пытались скинуть руку, сбив второй ногой.

Впервые в нашем углу возникла подобная возня, и в пещере поднялись удивленные головы. А чужое внимание, как уже усвоилось, в новом мире равно неприятностям. Пришлось применить силу. Кисти превратились в тиски, поясница — в кран, руки и грудь — в стреножившую смирительную рубашку. Оттащив девушку, я разделил влюбленную парочку своим телом и жестко посетовал:

— Мы же договаривались.

Пылающее Томино ухо отдернулось:

— Мало!

Губки с неутешной детской обидой поджались, кулачки бессильно стукнули по земле.

— Много, — не согласился я.

— Я ничего не успела почувствовать!

— Зато он успел. И даже я.

Тома подозрительно свела брови, но не уступила:

— За пару секунд?

— Почти за двадцать, не считая твоего глупого сопротивления.

— Что такое двадцать секунд?! — почти выплюнула она в сердцах и мстительно прищурилась. — Да чтоб подарки тебе длились столько же!

Нечто в моем взгляде заставило ее закрыть рот ладошкой:

— Прости. Я же так ничего и не подарила.

— Песенку спела, — напомнил я.

Тома задумалась.

— Ладно, подарок за мной.

Я пожал плечами.

— Никуда не спешу.

Глава 7

Утром вожак отправил стаю вниз и на запад — в сторону башни Варфоломеи. До нее должно быть дня три неспешного пешего пути. Или четыре. Интересно, сколько это в километрах? С нашей горы башню не видно, рядом выступает другая гора. Возможно, она заслоняет. Или далекая дымка.

Еще интересно добраться до Большой воды — до реки, что обтекает горы. Неужели скалы настолько круты, что нельзя подняться вдоль течения и посмотреть, что там, за ними? Для местных жителей это граница, на ней заканчивается известный мир. Значит, начинается новый, неизвестный.

Сыто рыгавшая стая, только что отзавтракавшая остатками пиршества, с удивлением глядела, как мы с Томой закидывали в себя все съедобное, не связанное с сырым мясом, что только встречалось по дороге: жирные листья, ягодки, чудесных хрустящих насекомых. Вожак не возражал против явного самоуправства. На сытый желудок ему было лень лишний раз рыкнуть, не то, что куда-то тащиться и кого-то наказывать. К тому же, мы плохо выглядели, а больные члены стаи плохие бойцы.

Едва шумевший предгорный лес принял нас в свое чрево, стая тревожно зашевелилась, что-то учуяв. Замерли. Вожак отправил вперед разведчика.

Через пару минут тот возвестил свое возвращение радостным криком:

— Ррряв!

Со всех ног стая рванула вперед. Тома держалась меня, Смотрик держался ее, я следил за ними и за окрестностями: вдруг представится шанс слинять в человечий мир?

Но вожак следил за всеми. Шанса не было.

Зрелище открылось не для слабонервных. Поле брани. Множество убитых: войники, бойники, рыкцари, еще непонятно кто. Все вперемешку. Нет, рыкцари больше с краев.

Разбойничьих трупов не в пример меньше. Они напали, отряд какой-то цариссы защищался, сколько мог. Но гнук, он же наш лук, скорострельнее и дальнобойнее копья. Оставшиеся в живых ушли, прихватив трофеи — оружие и доспехи, а выжить повезло немногим, потому что брошенного оружия много.

Стая с людоедским наслаждением принялась рвать свежее мясо, до которого не успели добраться волки, трепещущие потроха вынимались и съедались на ходу. Мерзко, противно, отвратно. Рвотные позывы заставляли не смотреть на пирующих человекоподобных зверей. В данном случае совсем не человекоподобных.

Мой взгляд горько скользил по разбросанному оружию. Если б был хоть маленький шанс…

Едва рука потянулась к металлу, последовал рык вожака, что успевал и жрать, и контролировать.

Тому тошнило, лицо зарылось в обхваченные руками колени, спина дергалась. Девушку не трогали. Конкуренция. Если кто-то не ест, остальным больше достанется.

Насытившись, людоеды принялись набирать мяса впрок. Сначала меня, затем Тому кто-то толкнул, призывая заняться делом. Наконец, просто сунули в руки по обтекающему кровью куску, чтоб несли, и оставили в покое.

Мой взгляд упал на один труп, чем-то заинтересовавший. Тем, что в очень знакомых цветах поддоспешных тканей, и тем, что… не труп.

Еще живой человек дышал. Неслышно, медленно, что и спасло от кровожадной стаи. Я зашептал в ухо:

— Вы Варфоломеины?

— Ничего не скажу, чертов выродок, хоть живьем меня ешь. — Хрипящий голос едва пробивался из пронзенной груди.

Хорошо, что сил у бойца не было, иначе мне пришлось бы худо.

— Дурак. Где ты видел говорящего зверя? — шепнул я, быстро осмотрев умирающего. Впрочем, не будем спешить с выводами. — У тебя не сильное ранение. Отлежись. Прикинься мертвым, я прикрою от этих. — Мой подбородок указал на человолков. — Если крови потерял не много, жить будешь. Доберешься до башни, передай царевне Зарине…

— Царисса…

— Слушай, что говорю. Не цариссе, а царевне Зарине. Что ангелы живы. И заколдованный принц тоже. Запомнил?

— Царисса Варфоломея… — донесся хрип, — и ее семья… погибла.

У меня похолодела спина.

— А царевна?!

— Варфоломею выманили из башни. Отряд разгромлен, башня в руках отступников. Всех убили.

— Всех?!

Холодный пот покрыл лоб. Зарина. Зариночка. Зорька.

— Мы были в деревне. Несколько человек. Узнав, что возвращаться некуда, примкнули к Евпраксии. Долго оборонялись. Но сборный отряд не выстоял против орды рыкцарей с гнуками…

— Гррр! — грозно раздалось в мою сторону.

В мозгу било: Зарина!

Мертва? Не хотел верить. Отказывался верить. Войник не видел. Он так думает. Ему так сказали.

Но в мозгу по-прежнему стучало кузнечным молотом: Зарина мертва. Мое взошедшее ненадолго солнышко. Чудесный солнечный зайчик. Маленькая принцесса. Добрая, верная, почти родная.

— Что случилось? — спросила Тома, пристраиваясь рядом и находя губами ухо. — На тебе лица нет.

— На мне уже четыре месяца морда.

Я быстро пересказал услышанное.

— Тебе нравилась Зарина? — догадалась Тома.

Я молча перебирал тремя конечностями, прижимая к груди здоровый кус мяса. С него капало кровью. Словно из моего сердца.

Тома не успокаивалась:

— Если ты знаешь, каково жить без любимого… почему мешаешь мне?

— Не путай божий дар с яичницей. И не надо об этом сейчас.

Я отстранился. Не хотел разговаривать. Никого не хотел видеть. Вообще ничего не хотел.

Только по возвращении в пещеру ёкнувший желудок обиженно напомнил о себе. Стая ужинала мясом. Мои ягодки-кузнечики давно переварились и усвоились, если не сказать больше. Томины вышли еще на поле брани. Поэтому мы с Томой снова постились.

Чем дальше, тем хуже. Есть хотелось страшно. Подножная травка со склона не спасала. Вода больше не желала заменять еду. Человолки наслаждались мясом, мы с Томой мучились. С наступлением темноты спать легли как прежде — со мной в середине, других конфигураций я больше не допускал.

Закрыв глаза, я стал уговаривать себя заснуть, выбросить из головы страшные мысли, успокоиться. Куда там. Зарина. Мое неуемное Солнышко. Как и небесное светило обжигавшая своей близостью. Иногда обжигавшая холодом. Но всегда — обжигавшая. Теперь ее нет. Как в это поверить? Разве солнце может исчезнуть?

Долго я ворочался, плыл, скрипел зубами, мешал соседям и накручивал себя. Очень долго. В конце концов мы все же уснули.

Нет, это я уснул. Ненадолго. Настороженный организм среагировал на неслышное вставание Томы. Сквозь полусон глаза приоткрылись, я проследил. Обычное дело, пошла к выходу. Но это мы уже проходили.

Мое лицо обернулось в другую сторону. Смотрик на месте. Пока. Я лег на спину, рука достала до разметавшейся гривы соседа, пальцы накрутили волосы на ладонь. Пусть попробует встать незаметно.

Чувство выполненного долга подарило долгожданный покой. Наползающий тревожный сон взял свое. Но когда Тома вернулась, я ощутил нечто новое. Она вдруг притиснулась всем обжигающим фронтом. Искра настолько интимного соприкосновения потрясла и заставила съежиться, затаиться, раствориться. Девушка положила руку на мою грудь, ногу бессовестно закинула на бедро. С ума спрыгнула?!

Может, у нее приступ лунатизма? Или приняла меня за того парня? Но я не мог потушить пожар плавящегося мозга, не знающего, что делать, как делать, и делать ли… Говорят, лунатиков нельзя пугать. Но если действия самого лунатика пугают до кондрашки?!

Чужие пальцы перетекли на живот. И тут мою щеку нежно лизнули.

Вскидывая руку, я совершенно забыл, что на ней намотан свалявшийся соседский локон. Парень болезненно вскрикнул, быстро переворачиваясь на спину: «Только не бейте! Не знаю, в чем виноват, но слушаю и повинуюсь!» Его вытаращенные глаза застыли в изумлении. Впрочем, открывшиеся мои тоже. Тома стояла в стороне, со сдерживаемой усмешкой качая головой. Со мной лежала Пиявка. Страстный оскал и тупой зовущий взгляд созревшей самки вопили нетерпением.

Я вырвался, лягнул, Пиявка недовольно взревела. Мой ответный рык оказался серьезнее. Не дожидаясь возможного тумака, Пиявка удрученно отползла.

Со вздохом Тома прилегла на освободившееся законное место.

— Это я пригласила.

— Зачем? — в ступоре прошипел я.

— Подарок. Ответный.

Додумалась же. Неужели настолько не знает меня? Или гормоны ударили в голову, все меряет по себе? Я отвернулся.

— Зарина погибла, — виновато продолжила Тома. — Мне подумалось, что небольшая физическая встряска успокоит тебя, поможет забыться, пережить боль.

— Поможет измена?

— Ты о чем, какая измена? Кому? Той, которой больше нет?

— Измена ее памяти! — Я словно собрался в кулак: сжался, напрягся, смотрел исподлобья. — Не смей говорить, что ее нет. Не верю. В жизни бывает все. В войну людям приходили похоронки, а потом живые солдаты возвращались домой.

— Я тоже на это надеюсь. — Тома погладила меня по руке. — Но мой подарок… от души. И от болезни души. Для тела. Для маленькой радости. К тому же Пиявка… какая из нее соперница царевне? Даже в мыслях. Она — животное. Какая же это измена.

— Это не измена, — кивнул я, но Тома не радовалась, видя странный огонь в моих глазах. — Хуже. Это зоофилия!

Девушка вспыхнула:

— Хочешь сказать, что я тоже… это?

— Говорю только за себя. А ты думай.

Тома надулась:

— Пиявка — настоящее животное. Хоть и ладная девка. Каюсь, была неправа. Но Смотрик — другое дело. Он не зверь.

— А кто? — с издевкой полюбопытствовал я.

— Он человек, помещенный в звериные условия. Как мы с тобой.

— Ну-ну. Он тебе сам сказал?

— Скажет. Я научу.

— А он тебя чему?

Тома гневно сощурилась. Я снова отвернул голову.

Заснуть не получалось. В голове бил и бил неумолчный колокол: Зарина мертва. Глаза тупо смотрели в потолок. Одеревенелые мышцы вытянули организм по стойке «смирно» в лежачем состоянии. Только ручки сложить — вылитый труп.

Наверное, эта недвижимость и обманула Смотрика. Как голодная мышь, с опаской и неразумным бесстрашием подбирающаяся к куску сыра, он вылез со своего места, боясь разбудить драчливого кота. Но уже не мог оставаться без сыра. Со скоростью старой улитки и грацией молодой змеи он выполз наружу, стараясь не шуршать, не шелестеть, не дышать, не жить… короче, парить, растворившись в воздухе. Он крался почти незаметно. Он очень боялся делать то, что делал. Но не смог удержаться от. Вновь не притронуться к. Остаться без. Опять не пройтись по. Не смог потушить свой организм и не ломать сложившегося хрупкого равновесия. Возможно, совершил первый Поступок в своей жизни.

Сев в Томиных ногах, он испуганно лизнул тонкую щиколотку.

И ничего не произошло. Или казалось, что не произошло. Из последних сил сдерживаясь, я продолжал ритмично сопеть, давая девушке возможность реабилитироваться. Увы. Тома была сейчас не Тома, а зачарованная Спящая Красавица. Впрочем… не совсем спящая. Добрый молодец сделал все, чтобы снять ненавистные чары. Она сонно заворочалась, потом чуть заметно, но так желанно и многообещающе подалась ему навстречу.

Словно божественная музыка снизошла на пугливую тень, что шарахалась от каждого вздоха. Ангельский свет рассеял мрак. Воздух заплясал искрами благословенной радости. В его мозгу что-то вспыхнуло и перегорело, инстинкт самосохранения померк. А Тома не желала выплывать из реальности сна. Не хотела понимать, где кончается сказочный туман и начинается явь. Это было сумасшествие, апофеоз победы демократии в одном отдельно взятом организме. Полный плюрализм мнений раздираемого на фракции разума, жаждущего всего и сразу. Тома не думала о будущем. Не могла думать, чтобы не разорвать мозги, выпирающие из черепной коробки, словно пена после встряхивания газировки. Типа, будущего нет, раз не приходит. Вокруг одно сплошное настоящее. Значит… Значит, она в своем праве? Отказавшись от будущего, бросив его псу под хвост, чтобы заняться желанным до колик настоящим.

Нет ответа. Только мертвецкая тишина и беспокойные атакующие образы грядущего в голове и в трясущихся поджилках.

Казалось, кавалер заранее знал, что девушке нравится, а что нет. Что бросает в дрожь, а что приводит к агонизирующему выплеску-изгибу спины, что делать с ней сейчас и когда перейти к чему-нибудь новому. Такое, увы, неспроста — это либо опыт, либо настоящие чувства. И если последнее…

Черт подери, собаки нас тоже любят больше жизни. Но это не делает их людьми.

А Смотрик продолжал. Он был нежным, был страстным, был яростным. Его язык двигался медленно. Двигался быстро. И снова медленно. Он был неутомим и осведомленно бережен. Сладостные спазмы девушки заводили его, заставляя предпринимать что-то еще и еще. С раболепием неофита Тома отдавалась чужой неотразимой настойчивости. Я пытался уговорить себя лежать, ничего не предпринимая, и держаться, сколько смогу, пока не произойдет что-то из ряда вон. Короче, держаться, виртуально отсутствовать некоторое время, даря близкой душе возможность наслаждаться в меру сил выпавшим на ее долю капризом случая. Я ведь тоже люблю и понимаю, что значит — желать. Но у меня другая ситуация.

Зубы стиснулись. Но не щелки между ресниц.

Уверившись в безнаказанности, Смотрик поднялся во всей красе, взгляд пробежался по окружающей тьме, и парень влез между торчащим камнем и девушкой, повернувшейся спиной. Мою щеку обдал жар дыхания. Сложенные перед собой девичьи руки фалангами больших пальцев упирались в лоб, а локти почти касались меня, как и колени. Неужели не видит, что я только изображаю спящего?!

Несмотря на тесноту, парень изогнулся, притискиваясь всем телом — до восторга, до апогея нарастающей в геометрической прогрессии эйфории, и замер в ожидании чудовищного возмездия. Глаза зажмурились, приготовившись к худшему. Ничего не происходило. Тома не шевелилась. Я размеренно дышал высоко вздымавшейся грудью, хотя била дрожь. Коротило напряжением выжигаемые мысли. Кулаки сжимались, зубы вполне отчетливо скрежетали. Тело готово было взлететь из позиции «на спине» прямо на представлявшего угрозу нахала.

Но: стараясь о счастье других, мы находим свое собственное. Настоящая любовь к ближнему — дарить ему такое счастье, которое в состоянии дать. А я не давал. Может, зря? Оставить все как есть. Не вмешиваться. Пусть будет счастлива, как хочет. Как может. Если сможет. Ведь «возлюби ближнего своего», это, прежде всего, оставь ближнего в покое.

Чужие бедра вновь поздоровались и церемонно расшаркались с пылающим организмом девушки. Смотрик за ее спиной принялся еще больше изворачиваться. «Наутилус» шарил в поисках фарватера по впадине с фьордами. Тысячи маленьких иголок пронзили вскипевшие тела, из глаз сыпались искры. Разнузданные эмоции грозили взломом застывшим в ступоре мозгам.

«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уж нет.

И увидел я, Иоанн, город Иерусалим новый, сходящий от бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего.

Ворота его не будут запираться днем, а ночи там не будет. И не войдет в него ничто нечистое. И голос сказал мне: свершилось!»

Свершилось?! Еще нет. В разверстые ворота храма стучался странник, жаждущий приюта в святой обители, мечтавший молиться в блаженстве стен двуглавого собора, в тишине залов с высокими куполами. «Се стою у двери и стучу. Если кто услышит голос мой, войду к нему и буду вечерять с ним…»

Боже, прости за святотатственные сравнения, грешен, но только невообразимой возвышенностью сейчас можно свести на нет низменность момента и вернуть мозги в разумные берега, ведь: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать, время плакать и время смеяться, время разбрасывать камни и время собирать камни, время обнимать и время уклоняться от объятий…»

Время уклоняться, оно пришло. Я повернул лицо к девушке:

— Не надо, Тома. Подумай, что ты собираешься сделать.

Моя мольба не была услышана. Тома была рядом, но была далеко. В застывших глазах гулял ветер.

— Грр! — Не выдержав, я вскочил в боевую стойку, защищая то, что сама Тома защищать не хотела.

Смотрик в панике отскочил.

— Гррр! — пошел я на него.

И он сбежал. Позорно виляя и вскидываясь. Забился в свой прежний угол, не борясь и не возражая.

Фильм Томиного восприятия пошел трещинами. Замелькали неправильно смонтированные кадры, и реалии прорвались сквозь заманчивые образы, унесшие в соблазнительное небытие.

— Вот пущай он, паразит, по морям и егозит, нам с тобою эту харю больше видеть не грозит, — отчего-то вспомнил я Леонида Филатова.

С намеком. Что больше не потерплю.

Растерянно-моргающая, отводящая взор девушка сжалась в клубок. Потом шумно выдохнула и вдруг с уморительной укоризной процитировала оттуда же:

— Ну, случайно, ну, шутя, сбилась с верного путя. Дак ведь я — дитя природы, пусть дурное, но — дитя!

Не в бровь, а в глаз. Даже — не в глаз, а в мозг. Браво, первая валторна.

— А полезешь на рожон — выну саблю из ножон! — тут же откликнулся я. — Ты хотя мне и подруга, а порядок быть должон.

— Сдаюсь. Спорить с тобой — все равно, что играть на скрипке в присутствии Страдивари.

— Вот и не спорь, — разрешил я. — Кстати, ты, наверное, имела в виду Паганини.

— Какая разница.

Ну-ну.

Грустно помолчали. Тома перебирала пальцами, ее глаза, остановившись, глядели, не видя. Сердце бурно билось, переживая недавнее.

— Не обижайся на меня, — покаялся я. — Не могу по-другому. Это… неправильно.

Томины пальцы нащупали мои и крепко сжали.

— Это ты не обижайся. Я… словно не я. Не знаю, что на меня нашло.

— Еще недавно ты была почти влюблена в Шурика, — сказал я, вновь склонившись к пылающему трепещущему ушку.

— Почти не считается.

— Значит, сейчас — не почти?

Ее бровки хмуро сдвинулись:

— Сейчас другое.

— Гормоны, — примирительно сказал я, найдя слово для этого «другого».

Тома съежилась. Промолчала.

Больше не сказали ни слова.

Глава 8

Несколько дней мы жили как в бреду. Отъедались поздними ягодами и корнеплодами. Худые как спички, с выпирающими ребрами, набрасывались на любую пищу, которая не успевала убежать, хрустели странной мелкой саранчой, чавкали дождевыми червями. Кто сказал, что это невкусно?! Вас бы в гости к людоедам. Или предпочитаете сырое сердце, дергающееся в руке как только что пойманная рыбка?

Прошло очередное полнолуние. По моим расчетам, наступил ноябрь. Тома присмирела, на Смотрика глядела уничижительно, если вообще глядела. Тот делал робкие попытки приблизиться, но девушка их гордо пресекала. Хотя взгляд допускал возможность прощения. Был бы тот не настолько труслив…

Труслив? Больше подходит слово «осторожен». Когда припрет, от парня можно ждать любого сюрприза.

В далекие походы стая пока не ходила, достаточно уставала в ближних. Более теплый климат давал о себе знать: ни зелень с деревьев не облетала, ни трава не желтела. Сквозь старую, пожухшую, упорно лезла молодая. Плоды на деревьях тоже не кончались, менялись только их виды. Одно отходило, наступал сезон другого.

Очередной ночью я крепко спал, как вдруг:

— Гав!

— Рр!

— Рр?

— Ррр!

— Гррр!

Не задумываясь, мозг перевел разговор:

«Приглашение».

«Отрицание».

«Удивление».

«Повторное отрицание».

«Угроза».

Ухо давно привыкло ко всем звукам стаи, от храпа до кашля, от детского всхлипа до воплей роженицы. Эти заставили тело подскочить на месте: второй голос принадлежал Томе.

Живчик подловил в одиночестве вышедшую наружу Тому. Дозорный не в счет, ему нет дела до дел других. Как я услышал внутри пещеры?! Но ведь услышал. Мухой метнулся наружу. От задетого сталагмита пошел гул. Во второй я просто врезался на развороте, вызвав неудовольствие спящих. Хорошо, что никто не лежал на дороге, наступил бы, не раздумывая.

Снаружи молодой самец надвигался на девушку, зажимая к скале. Оба на четвереньках, нос к носу, глаза в глаза. Только Живчик в полтора раза крупнее. Тома пятилась. Огрызалась. Скалилась. Делала зверское лицо. Он не реагировал, продолжая теснить дальше. Через миг Томины ягодицы врезались в каменную преграду. Спина поднялась, распластываясь и вжимаясь в шероховатый холод. Руки испуганно раскинулись, ладони принялись шарить по отвесному склону, словно ища дверь. Дверь в другой мир? Я бы не отказался. Но в горе дверей нет.

Поняв, что птичка не улетит, Живчик спокойно опустился перед ней на корточки. Круговое движение мускулистыми плечами расправило их как крылья. Грудь красиво вздулась. Колени раздвинулись пошире, демонстрируя девушке мужскую стать. Томины глаза со все возрастающим испугом косились туда.

— Ррр? — сально пророкотал Живчик, не отрывая порочно-хищного взгляда питона, который закручивается вокруг добычи.

Я выскочил сзади, принимая боевую стойку: ноги напружинились, грудь опустилась до земли, так, что расправленные локти оказались выше лопаток.

Томин взор метался с упорного кавалера на меня и обратно.

— Ррр! — донесся до возбужденного самца очередной отказ.

— Рррр?! — недоумевающе взмолился Живчик в последнем «Но почему?!».

— Гррр! — откликнулся я.

«Вот почему!»

Теперь Живчик с непониманием переводил взгляд с меня на Тому. Вы же не пара, как бы говорил он. А я не люблю неприятностей, продолжал объяснять он. Только готовлюсь к великим свершениям. Не хочу терять здоровье в бесполезной и унизительной схватке с приблудным мальчишкой.

— Грр! — грозно оставил он последнее слово за собой, величаво покидая поле несостоявшейся битвы.

Для окружающих его рык возвестил, что победитель — он. Я промолчал. Не жалко. Это лучше, чем драться с заведомо более сильным.

Тома еле отлипла от стены — руки не держали. Она без сил опустилась на пузо, обняв землю. Ее быстрый расцвет начинал ненужно бросаться в глаза. Я мужал не настолько быстро, чтоб защитить от всего. Но отчего смогу — защищу. Делай, что должен, и будь, что будет, аминь.

На этом приключения не кончились. Когда лежали в своем углу, еще один из самцов, пока безымянный, приблизился к нам. Опасность разлилась вокруг, как бензин из перевернутой канистры — наполнив горючей вонью все помещение, тревожа все чувства, от обоняния до самосохранения. Самец был молодой, некрупный, но достаточно боевой. В сравнении со мной, конечно. Он прекрасно это видел и опасным меня не считал.

— Тома, прижмись ко мне. Пусть примет как должное, что мы вместе.

Шепот вывел пришельца из себя, но грозный рык в мою сторону не сопроводился дополнительными действиями. С точки зрения самца, рыка было достаточно. Девушка едва успела пошевелиться, как он оказался рядом с ней.

Есть ситуации, когда жизнь перестает иметь какое-то значение. Я давно убедился, что реальная физическая сила играет намного меньшую роль, чем готовность убить и быть убитым за честь и достоинство. Свои и чужие.

Я бросился первым. Это спасло. Неожиданность. Когда самец среагировал, больно ударяя меня в грудь, моя челюсть уже сомкнулась на защитно выставленной второй руке. Точнее, передней лапе. От боли взвыли оба.

— Гррр! — донеслось со стороны вожака.

Не здесь и не сейчас, как бы сказал он. Выясняйте, кто главнее, не мешая другим, и без трупов, пожалуйста, а то оставшийся позавидует павшему.

Разомкнув зубы, я поспешно отполз в угол, оставляя противника победителем. Не настоящим, он это понимал, но позволяющим сохранить лицо. Мой взгляд говорил: иди своей дорогой, и я буду изображать положенную покорность. Сунешься — один из нас умрет, второй останется покалеченным, плюс позже вожак немного разукомплектует выжившего, как обещал. Да, это не по правилам. Но это мои правила. Касаются только меня и Томы.

В течение последующих дней еще нескольким низкоранговым самцам восхотелось прелестей самки, за которую я готов был рвать до смерти. Отвяли. Проблем не любит никто. Следя за разворачивавшимися событиями, Смотрик больше не подходил к Томе. Даже обходил. Таким он нравился мне больше. Одной заботой меньше. И Тома совсем присмирела. Больше никакого выпендрежа, никакой чувственности. Теперь девушка держалась серой мышкой, лишний раз стараясь не попадаться на глаза. Разлетавшиеся бабочками флюиды женственности были насильно впихнуты обратно в кокон и там замурованы. Но сколько веревочке не виться…

Стало яснее ясного: то, что началось, добром не кончится.

— Нужно уходить, — сообщил я Томе.

Мы обдирали дерево с каким-то вяжущим фруктом, сидя на нижних ветках. Стая расположилась вокруг. Смотрик отсутствовал в пределах видимости. Зато присутствовала зловредная Пиявка, которая не упускала случая намекнуть о своих поруганных чувствах. Стая уже отлично знала, что мы с Томой не пара. Пиявка во всеуслышание заявляла права на меня, временно отбрыкивавшегося, но вода, как известно, камень точит.

— Уходить сейчас? — изумленно вскинулась Тома.

— При первой возможности.

— Мы ждем эту возможность уже несколько месяцев!

— Мы не хотели рисковать. Теперь придется. Спокойная жизнь закончилась.

Я стал планировать побег. Опасность уже не казалась высокой, оставаться опаснее.

Новая беда пришла к нам снаружи. Стая вернулась с добычей в пещеру, плоды были сложены у лежанки вожака, все разбрелись по местам. Еще только темнело, можно выспаться вдоволь. Так мы думали. Зря.

— Ррр! Ррр! — тревожно заверещал дозорный.

Вожак вскочил, как ошпаренный, грозная морда выглянула наружу, глаза сузились.

— Ррррр! — разнесся по пещере его поднимающий рык.

Похватав детей и припасы, всполошившаяся стая бросилась вглубь. Не в сторону родника, а в другой ход, вниз, потом вверх и влево, где обычно спала одна высокоранговая пара. Оказывается, тоже дежурные, охраняли второй выход. Учтем на будущее. Если доживем.

Где-то пещера позволяла идти на карачках, но в основном приходилось прыгать, карабкаться и пролезать. В каком-то ответвлении вожак скомандовал оставить припасы — дальше без четырех задействованных конечностей не пройти. Движение продолжилось с еще большими трудностями.

В обступившей темноте пришлось ориентироваться на шум перед нами. Несколько особей двигались сзади на наш шум, в том числе Смотрик, старательно отводивший от девушки взгляд, когда видимость еще позволяла.

Под ногами закрошился и посыпался камень. Я схватил Тому за руку и больше не отпускал — если куда падать, то вместе. В темноте можно было идти на ногах. Не на задних, а просто. Отвыкли. Позвоночник сопротивлялся. Но когда втянулись…

— Ка-а-айф! — протянул я.

Ответом послужило пожатие пальцев. Еще одним ответом — чужой недовольный рык.

В одиночку мы здесь не прошли бы. То спуск, то подъем, то разветвление, нащупываемое руками. Подземные пустоты вторили эхом оберегающих рыков впередиидущих, которые указывали на опасность. Пропасти были узкими, но, видно, глубокими, звук терялся в неведомой глубине.

Метров двести шли по руслу леденящей подземной реки. Замороженные стопы еще долго не воспринимали острые камни, разбиваясь вдрызг. Едва не провалились в заполненную водой выемку неизвестной глубины. А кто-то провалился, судя по звукам.

— Рр? — поинтересовался я у Томы, как она вообще. Не устала ли, может ли идти, не помочь ли.

— Рр! — благодарно ответила она, что все в порядке.

Меня бросило вправо рукой впередиидущего. Левая нога ощутила пустоту, потом нащупала справа узкий карниз вдоль стены.

Я стянул вправо Тому. Сделав пару шажков, она так же увела от провала Смотрика. Обычное дело, ничего личного. Легко и буднично. Моя душа вознеслась: аллилуйя! Не зря столько времени боролся с собой и девушкой, чувствуя себя последним гадом, мешавшим ближнему жить. Я победил. Мы победили. Ее больше не тянуло к позорно отступившему кавалеру. Судя по звукам, Смотрик так же спокойно помог еще кому-то. Все нормально. Обычные поступки нормальных людей без вожжи под хвостом.

В глаза ударило. Зажмурившись, я вгляделся сквозь ресницы во внезапный все увеличивавшийся источник света. Это несколько крупных самцов отваливали в сторону большой валун. Образовавшееся отверстие давало свет — вторичный, рассеянный, но после тьмы нестерпимо яркий.

Кроме передовой группы вся стая стояла на узком карнизе вдоль стены, а вниз уходила бездонная пропасть. Противоположная стена даже не просматривалась. Лучше бы не видел. Душа ухнула в пятки и попыталась сбежать. Рядом Тома вжалась спиной в стену. И плечами. Попыталась втянуться даже превратившейся в острые колпачки испуганной грудью. И затылком, вздернув помертвевшее лицо кверху. Ее рука в моей окостенела от страха. Ноги дрожали. Из-под них сыпалось. Мы даже забыли, что стоим на двух ногах, когда положено на четырех.

Этого никто не заметил. Ощущения каждого были такими же: страх сорваться в утягивающее никуда.

Вожак и самцы у выхода нас не видели. Они уже привыкли к свету и глядели вперед. Мелькнули их выпрыгнувшие наружу задницы. Женщины осторожно передавали сквозь открытый пролом детей и лезли вслед. Если дети кричали, самцы нещадно успокаивали их тумаками.

Мы тоже постепенно передвигались по карнизу, приближаясь к самой страшной точке перед площадкой с проломом. Там карниз, являвшийся выступавшим срезом горы, практически исчезал. Последние полтора метра нужно было преодолеть в полете.

Полтора метра — вроде бы совсем немного… Вот-вот. Вроде бы. Стоило же посмотреть вниз…

Отпустив девушку, я отчаянно прыгнул, оттолкнувшись одной ногой. Приземлился на все четыре. Быстро повернулся и подхватил прилетевшую Тому, чьи глаза напомнили колеса самоката: столь же большие, выпуклые, неживые и, кажется, куда-то катившиеся. Но жизнь в них вернулась мгновенно. Я вновь сжал Томину руку и потащил за собой в пролом.

Не знаю, как, но бездонное препятствие преодолели все. Никто не упал, ни у кого не закружилась голова. Не в первый раз? Даже беременные и мамаши с грудными как-то прошли это место. Вот же, когда жизнь заставит, любое чудо по плечу. А у нас сердца выскакивали, зубы стучали, коленки тряслись.

Я ошибся, приняв пролом за выход. Просто очередная полупроходимая пещера, но откуда-то падал свет. Обдираясь об острые камни, стая двигалась к свету.

Впереди возник небольшой затор. Свет лился сверху. Дети плакали, тянули ручонки. Самки в меру возможностей успокаивали их, прижимая к себе, садясь прямо на голый пол и давая грудь. Или обвешивались детьми, как спецназовец оружием. Самцы порыкивали, наводили порядок. Толпа постепенно превращалась в ждущую своего часа очередь.

Круглая горловина уходила вертикально вверх. Меньше метра в диаметре. Метров двадцать в высоту. Несусветно высоко. Оттуда капало. Когда-то вода пробила себе путь. Теперь этим путем шли люди. Которые звери.

Выход сверкал вдали яркой звездочкой. Там, вверху, было солнце — последнее, закатное. Счастье, что мы успели до темноты. Не представляю, как прыгали бы через пропасть, не зная, куда наступать, куда прыгать и зачем. Коленки снова затряслись от мыслей о неслучившемся.

Первые самцы во главе с вожаком уже лезли к свободе. Они поднимались по вертикальной дыре враскорячку, упираясь в стены руками и ногами. Одних детей вешали себе грудь — и те висели, замолкнув, прижавшись, обхватив шеи руками, а торсы ногами. Других, совсем маленьких, передавали с рук на руки. Со стен сочилась вода. Сверху продолжало капать.

Прикрывающим вожак оставил Гиббона, помогавшего каждому забраться в дыру. Он подсаживал, рыкая на прощание, и должен был уйти замыкающим, проследив за всеми. То есть, за нами, низкоранговыми недотепами. Дело ладилось. Никто не мешкал, одна за одной мускулистые туши исчезали в проеме.

В очереди передо мной привычно оказалась Пиявка. Словно специально ждала. Любовно оскалившись в мою сторону, она расставила руки, упершись в стенки каменной горловины. Подсвеченное узкое тело в круге падающего света казалось душой, возносящейся к Богу. Ослепительно яркое сверху, бездонно-темное снизу, оно играло на выпуклостях невероятной светотенью и, наверное, это был единственный раз, когда назойливая зверюга показалась мне красивой. Она подтянулась, взвивая себя и легким движением улетая из подземного царства. Гиббон едва успел шлепнуть вдогонку по тощей ягодице. Быстро перебирая конечностями, смазливая самочка унеслась ввысь.

Теперь под дырой встал я. Вверх не глядел, вода и легкое каменное крошево из-под множества всаженных в стенки пальцев летели прямо в лицо. Мелькнула мысль: если кто-то сорвется…

Боже упаси. Сработает эффект домино, верхние снесут нижних. Кто-то покалечится и уже не сможет вылезти. Многих просто задавят. Кого-то разобьет о камни.

Не думать об этом. Я распростер руки. Ладони мгновенно намокли, соприкоснувшись с холодной сыростью, гладкой и скользкой.

Почему не пропустил Тому вперед? Мог бы быть на подстраховке. Ладно, внизу Смотрик. Какой-никакой, а мужчина. Поддержит, надеюсь. Не подержит — ему же хуже, Томе падать на мягкое.

Склизкая поверхность отталкивала. Другой не было. Руки предельно напряглись, усилием всего организма вознося его вверх. Снизу помогла мозолистая пятерня Гиббона, что подкинула как пушинку.

Ноги раскинулись, встав в распорку. Несколько робких перебирающих шагов, и я остановился, глянув вниз.

Вышедшую вперед Тому Гиббон отпихнул в сторону. Рыком позвал следующего. Подо мной вдруг оказался Смотрик. Он встал, расставил руки…

— Ррр! — раздался отчаянный вопль мольбы.

Голос Томы.

— Ррр! — откликнулся я, быстро спускаясь обратно.

— Грр! — раскатился командный рык Гиббона.

Он не терпел неповиновения. Тома попыталась обойти его. Огромный самец просто откинул девушку на камни, чтоб не перечила. Она больно ударилась спиной, вытянулась, разбросав руки и ноги, лицо перекосило. Донесся стон.

— Грр! — рыкнул Гиббон на Смотрика, который глядел то на него, угрожающе надвинувшегося, то на отброшенную Тому, то на меня, спускавшегося прямо на голову.

Гиббон пригнулся, чтоб подсадить Смотрика. В этот момент я рухнул тому на плечи. Ноги парня подкосились, он свалился на волосатого самца.

Гиббон не зря занимал определенное место в иерархии. Здесь было честное общество, каждый стоил ровно столько, сколько стоил. Гиббон легко вывернулся, бросая меня в одну сторону, Смотрика в другую. Порядок был восстановлен.

— Гр! — Гигантский палец указал на дыру вверх.

Несколько оставшихся особей быстро полезли без очереди, не желая участвовать в чужих разборках. Скривившись от боли в боку, которым упал на выступ, я добрался до девушки.

— Ты как?

— Цела. Сейчас встану. Почему он?..

— Грр! — Подсаживавший предпоследнюю, не считая нас, особь, Гиббон приказал нам заткнуться.

Бегавшие глаза Смотрика не знали, что делать. Поднявшись, он потер ушибленные места и уныло побрел под дыру.

Гиббон взял его руками за талию и просто подкинул вверх. Остались только мы.

— Ррр! — указал он мне на светящуюся горловину, где только что скрылись ноги Смотрика.

— Ррр! — отказался я, вставая перед Томой в боевую стойку и готовясь защищать. Не на жизнь, а на смерть.

Разделявшее расстояние Гиббон преодолел в один прыжок, сильный удар сбоку смел меня в сторону. Прокатившись по камням, я дважды перекувырнулся. Едва сообразил, где верх, где низ. Затем попытался встать — и не смог, ноги подкосились, я вновь упал на спину, сжимаясь от пронзительной боли.

Мое положение конечностями кверху успокоило самца. Приняв за позу покорности, на миг он навис надо мной, повелительно громыхнуло горделивым рыком, и волосатое чудище медленно обернулось к Томе.

Она моргнула, лицо побелело. Больше ни одна эмоция не отразилась на этом зависшем экране, с которого словно тряпкой стерло все иконки и красивые картинки. Только страшный белый фон: ни кровинки, ни движения, ни даже дрожи. Один сплошной режим ожидания. Помощи ждать неоткуда. Неизбежное случилось.

Ее ладонь нащупала камень и выбросила вперед.

Гиббон легко увернулся. Чуть не с улыбкой. Под чугунной тяжестью нестерпимо собственнического взгляда, с ног до головы обежавшего сладкую добычу, у девушки отказали мышцы. Мысли сплавились в единые комочки неведомого доселе страха.

Я кое-как поднялся и заковылял к ним. Руки и ноги против такого противника не оружие, поэтому — камень с пола, замах…

Не глядя, Гиббон лягнул меня в живот. Снова полет через площадку и искры в глазах с приветом от разбитого затылка.

Резким движением самец распял Тому под собой. Словно громада многотонного гусеничного монстра нависла над испуганным новобранцем. Бесноватый экипаж наводил стальное орудие на цель. Я снова перевернулся и на карачках пополз в сторону готовившейся бойни. Ближайший же камень был машинально запущен в закрывавшую полмира спину. Не попасть невозможно, но попасть — полдела. Уравнение энергии вздохнуло над соотношением массы и скорости, результат скорчил виновато-ехидную рожицу, весьма похожую на ноль. Камень отскочил как пуля от противотанковой брони, даже следа не оставил. Но Гиббон взрыкнул от ярости. Я его достал пусть не физически, но морально. Вскинувшееся волосатое чудище прыгнуло на меня.

Теперь я оказался распят под ним. Ни рукой, ни ногой не шевельнуть. Свирепый оскал приблизился вплотную… и я укусил противника за нос — все, на что оказался способен.

— ГРРР!!! — люто взревел Гиббон.

Сверхъестественно чудовищный кулак взлетел надо мной…

— Уоуу!!! — вылетело из той же пасти вместо недавнего рева, глаза закатились.

Это Тома с разбега врезала ногой по выпирающему сзади кожистому мячику. Стоявший на четвереньках громила съежился, непомерная тяжесть рухнула на меня, тихий вой ударил в уши и понесся вдаль.

Хрясь! — звук взламываемой скорлупы гигантского яйца прекратил вой. Туша на мне застыла, безжизненный взор замер, удивленно глядя в лицо. С затылка на щеку капнуло красным.

Бессильно покачиваясь, Тома отбросила остроконечный булыжник.

— Что теперь?

— Надо бы выбросить, — показал я на труп, из-под которого едва вылез. — Перевалим через ребро пролома, там в двух метрах пропасть.

— А сможем?

Я ее понимал. У меня тоже не было сил.

Сверху донесся подгоняющий рык. Кто-то озаботился задержкой. Если спустятся…

Отступать некуда. Назад мы просто не пройдем, по темноте да без знания дороги. Оставаться здесь? Глухой номер. Рыкнувший сверху поставлен следить за выбирающимися низкоранговыми.

— Лезь, — приказал я, махнув на дыру в небо.

Мои руки приподняли Тому, она усиленно цеплялась за стены, распиралась руками и ногами, мелко переставляла их, упорно передвигаясь вверх.

А я остался. Без чужой помощи не залезть. Руки раскину, а сил подняться нет.

— Чапа! — позвала Тома. — Ну?

— Не могу, — признался я.

— Что же делать?

— Рррр! — гневно донеслось сверху.

Еще немного, и кто-то придет нас наказывать. А когда увидит труп…

— Чапа! — снова раздался направленный ко мне шепот. — Смотрик…

Дальше последовало нечто неразборчивое. Я вскинул голову.

Смотрик спускался. Оказывается, он не полез к выходу, а ждал в тесной горловине, чем закончится схватка. Сумев просочиться мимо раскорячившейся Томы, парень спрыгнул вниз и подставил мне сведенные ладони.

— Рр! — сделал подкидывающее движение.

Дошло. Я наступил ногой в распор его рук и сильным рывком был заброшен в дыру, где успел зацепиться за скользкий камень боковин. Тома уже карабкалась ввысь. Правило трех опор соблюдалось четко — иначе никак. Мои руки и ноги принялись перебирать по стенам, устремившись за ней. Внизу спокойно подтянулся на разведенных руках и втек в каменное жерло наш спаситель.

Опять спаситель. Ну-ну.

Вожак не следил, все ли вышли, и если кто не вышел, то почему. За него это делали услужливые самцы, практикующиеся для будущих схваток и поддерживающие свой авторитет высокоранговых. Они с удовольствием гоняли нас, безродных-беспородных, а отсутствие Гиббона если и заметили, то только обрадовались. Одним конкурентом на карьерной лестнице меньше. Общие интересы стаи их пока не заботили. Даже без «пока».

Человолки спешно двигались вверх по склону горы. Точка выхода оказалась намного выше и в стороне от главного входа. Места оказались вовсе непролазными. На одном коварном уступе сорвался и улетел вниз, спиной на камни, малец лет девяти. Я видел его удалявшиеся неверящие глаза, собиравшиеся жить вечно.

Долго не мог их забыть. Невыносимо действенное средство от излишней самоуверенности. Мои движения стали еще точнее и вывереннее. Прежде, чем совершить очередной четвероногий шаг, я убеждался в надежности опоры, за которую хватаюсь и которой доверяю жизнь.

Стая никак не отреагировала на смерть мальчика. Только мать взвыла. На ней висел еще более мелкий малыш. Вожак рыкнул, она стихла: находясь снаружи, требовалось соблюдать тишину.

Иногда оглядываясь, мы видели, как в сгущавшемся вечернем полумраке в главный вход нашего привычного прибежища втягивается большой отряд рыкцарей.

Вожак знал, что делал. Трое в той пещере, где нашли нас, не шли ни в какое сравнение с готовым к бою соединением с гнуками в руках. Вожак знал, что это такое, иначе не увел бы стаю столь поспешно. Узкий вход можно защищать долго, но долго не есть вечно, и мы ушли без боя. Теперь карабкались все выше и выше, к вершине. Насколько помню, мест для возможной стоянки там нет. Только на той стороне перевала, у водопада, где мы ели вязкую овальную вишню.

Наверное, это была цель вожака. Но одно дело штурмовать гору днем легким составом, не обремененным мамашами с детьми, другое — как сейчас делали мы.

Хорошо, что пожилых в составе стаи не было. Или плохо, если понять причину. До старости здесь просто не доживали.

Вершина продувалась сумасшедшим ветром. Спускаясь, одна самка поскользнулась и поехала по камням, крепко разодрав ногу. Ей повезло, что имела пару: дальше самец тащил раненую на себе. Думаю, потерявшего способность передвигаться одиночку бросили бы. А то и съели. Хорошо, что не довелось узнать, как поступают в подобных случаях.

Мы пробирались в темноте, отягощенной густым туманом. Затем туман снесло ветром. Оказалось, мы двигались в облаке. Скорее, туче. Дул знобящий ветер, все ежились, цеплялись похолодевшими пальцами, отказывавшимися держать.

Все когда-нибудь кончается. Вымотанные, расцарапанные, замерзшие, мы рухнули под деревья на знакомой площадке. Даже летом здесь было холодно, что же говорить о ноябре.

У сердобольной Томы вновь прорезался материнский инстинкт.

— Чапа, ты не против… — смущенно указала она на спасителя, часть вторая.

— Делай, как считаешь нужным, — очень по-взрослому уронил я. — Но если что-то замечу — извини, мне не до сантиментов. Не желаю второй раз на те же грабли. Ты меня знаешь.

— Обещаю, ничего такого. Вообще. Но… позови ты, — еще более конфузясь, предложила Тома, — а то он подумает…

Понятно, что он подумает. Типа благодарности или возобновления чувственной дружбы. А здесь простое сострадание.

— Рр! — приподнявшись, позвал я съежившегося чудика. Затем махнул на другую сторону от Томы, но на прощание показал кулак: — И не шалить! Сунешься — убью.

Девушка притихла, обнятая с двух сторон. Борясь с холодом, мы все тесно прижались. Так, грея и согреваясь, уснули.

Глава 9

Утро принесло еще больше холода и голода. Вода имелась в неограниченном количестве, чего не скажешь о пище. Только корешки, оставшиеся на ветвях пожухшие ягодки и глупые насекомые, зачем-то забравшиеся в такую высь. Еще горькая трава, похожая на чеснок. За неимением лучшего это тоже стало едой.

В этот раз Тома не купалась в водопаде, даже мысли такой не возникло. Только умылась и быстро прибежала обратно — в теплый плен услужливых кавалеров.

Внизу в долине кипела жизнь. Огоньки виднелись тут и там. В районе рыбосушильни тоже. Спускаться вожак не осмелился. Почти весь день стая провела на площадке на грубом подножном корму, но к вечеру похолодало сильнее. Будь у нас одежда и одеяла или костер…

Для нагих тел такая температура вкупе с пронизывающим ветром грозила болезнями. Вожак повел стаю вниз. Не к огонькам, а в дремучие заросли. Там сразу нашлись какие-то съедобные листья.

— Ррр! — мгновенно раздалась команда.

Человолки налетели саранчой, принявшись дружно обгладывать все, до чего дотянулась.

Затем шли осторожно. Вожак чего-то боялся, точнее, кого-то, и завел в самую глубь леса, куда продирались по одному, следуя гуськом. Первые создавали проход, последующие длинной гусеницей вливались в него. Крайние заделывали тропу ветвями. Замыкали двое высокоранговых, остальные вновь выстроились по ранжиру. Передо мной привычно маячил вздернутый задик Пиявки. Периодически она оглядывалась, глазки сияли, рот растягивался до ушей, обнажая отменные зубки. В одном месте пришлось перелезать корявый бурелом, она подала мне руку. Я воспользовался услугой, потому что действительно было сложно. Оттуда помог перебраться Томе. Она протянула руку Смотрику. Тот еще кому-то. Так и двигались, пока вожак что-то не прорычал.

Стая дружно полезла на деревья. Не по тревоге, а расслабленно, лениво. В первые свои выходы я видел ночевку на деревьях: сидя в обнимку, привалившись к стволу или лежа на животе вдоль большой ветви, свесив конечности. Не очень удобно, опасно, но других вариантов не представлялось. Сейчас все было не так. Стая рассредоточилась, погрузившись в какие-то неведомые нам с Томой заботы. Все что-то делали, а мы, сунувшись на уже занятое дерево и будучи оттуда изгнаны, тупо стояли внизу, не имея понятия, что делать и как.

Смотрик призывно махнул нам рукой с развесистого дерева, которое занял единолично.

— Что-нибудь понимаешь? — прошептала Тома.

— Разберемся, — пообещал я, подхватывая ее за бедра и поднимая к ветвям.

Самая простая ассоциация к увиденному — птичьи гнезда. У нас на глазах Смотрик делал аналог такого гнезда, масштабированный под наши размеры. Толстые ветви сгибались, надламывались и в нужном направлении переплетались с мелкими. Постепенно вырисовывался жесткий каркас. Уловив систему, Тома стала помогать, тоже вставляя и вплетая что-то. Я просто сидел, болтая ногами на высоте четырех метров. Посмотрю, что получится, в следующий раз попробую повторить.

Готовый каркас оказался похожим на гигантский гамак в ветвях. Смотрик с Томой принялись заваливать его пышными ветками и просто листьями. Здесь я подключился. С неописуемым удовольствием мы упали в получившуюся перину. Божественно! И непонятно: почему в остальное время нужно спать в какой-то студеной пещере, если придуман такой замечательный способ?

Не мне указывать вожаку. Возможно, чего-то не знаю. Человек всегда видит только плюсы в том, что нравится, и исключительно минусы в обратном.

Удалось даже укрыться. Мы завалились ветками, зарылись в листья. Блаженство.

— Спим, — строго сказал я. — Именно спим.

Тома обиженно надула губки:

— Неужели думаешь, что после всего…

— Мое дело не думать, а ликвидировать возможные угрозы. Если что — ликвидирую. Красивых снов.

— Красивых.

Мозги почему-то спать не собирались. Они поскрипывали, обрабатывая информацию, делая выводы, выталкивая наверх незавершенные дела и мысли.

— Хотя, думать тоже, — на всякий случай добавил я в давно установившуюся тишину. — Думать — в первую очередь.

Тело с удовольствием вытянулось на закачавшейся конструкции. Какое замечательное качество для нашей ситуации. Незаметно не побалуешь.

Тома закрыла глаза. Ей было тепло. И мне тепло. И Смотрику, который одновременно жался к девушке и сторонился ее, стараясь не провоцировать меня. Казалось, его напугало страшное слово «ликвидировать».

Тепло устроенного в ветвях гнезда сохранилось до утра. Даже усилилось. Я знал, почему. Нет, не от дурных мыслей. Это так называемый эффект парника, брожения зеленой массы. По телеку рассказывали, что обезьяны, накидавшие подобный парник, никогда не спят два раза на одной подстилке. Негигиенично. Но один раз — шикарно. После месяцев-то на каменном полу, пусть и слегка прогретом теплым климатом.

Утро выдалось предельно счастливым. Стая нехотя просыпалась. Затем раздался командный рев вожака, и все завертелись, как ужаленные, в пару минут выйдя на очередную дистанцию. Остановки совершались лишь для пощипать травки и наковырять калорийных червей. От голода такой перекус не спасал. Длинная вереница человолков двигалась сквозь лес в какую-то определенную точку. Вожак знал эти места. Знал и опасности, отчего соблюдались невиданные меры предосторожности: передвигались исключительно след в след; передние, не сломав, а раздвинув деревца или ветви, передавали следующим. Последние возвращали их на место, словно так и было.

Один раз миновали лесную проплешину, на краткий срок выглянув наружу. Вдалеке поднимались дымки. Вожак глухим рыком заставил всех держаться деревьев и не высовываться.

Наша цель проявилась внезапно. Отделенный просекой, манил наливными бочками плодов яблоневый сад. Оглядевшись и принюхавшись, вожак глухо скомандовал:

— Рр!

Стая понеслась к деревьям. Слюна текла ручьем, когда рука добралась до первого яблочка. Хруст поднялся такой, словно ураган ломал заборы и крушил в щепки деревянные постройки.

— Ррр! — лапа главной самки указала на ближайший склон горы.

В удобном для наблюдения месте разгорался дымный костер. Очень дымный.

Сигнальный.

Вслед за вожаком, напихав полный рот истекающей соком мякоти, стая бросилась наутек.

Тома неслась за Смотриком. След в след. Скулы работали жерновами, ошалелые глаза уперлись в приятеля, ноги и руки поочередно взбрыкивали в недавно освоенном галопе. Очень быстрый способ передвижения. Даже слишком. Насилу догнав, я пристроился в хвосте и боднул головой, ибо больше нечем.

— А?

— Люди. — Моя отросшая грива мотнулась назад.

Тома очумело притормозила.

— Люди… — повторила, постепенно возвращаясь в человечью реальность из звериной.

— Нужно отстать.

— Это… все? — В ее глазах влажно блеснуло. — Все кончилось, да? Мы у людей?

Девичье лицо вскинулось на тоже остановившегося впереди и переминавшегося с ноги на ногу Смотрика.

Вот и прекрасно, подумал я. Давай, делай выбор между телом и душой. Только быстрее.

Сцена вышла душераздирающей. Никто не двинулся с места, просто Тома и молодой человолк смотрели друг на друга. Смотрели… и ничего больше. Словно в пустыне на последний глоток воды. Как же они смотрели! Застывшие тела можно было щипнуть — вряд ли они заметили бы. Их взгляды не отрывались и даже не мигали.

В голове сама собой возникла чувственная заунывная мелодия, что пробрала до мурашек. Меня словно в кинотеатр переместили, на первый ряд. Сцена прощания влюбленных, которые больше никогда не увидят друг друга.

— Эгегегеэ-эй! — донеслось сзади.

В самку с поврежденной ногой, хромавшую последней, воткнулась стрела. Она распласталась по траве. Зелень окрасилась красным, хлынувшим изо рта.

Вот же блин со скипидаром. Выбор сделали за нас. Я толкнул Тому, вновь набирая темп.

Самец, напарник убитой, жутко взвыл, словно у него вырвали сердце, и бросился к трупу.

— Что делать? — бурно дыша, просипела Тома.

— Ждать момента. Сейчас опасно.

Вожак уводил стаю прежним путем. Он возглавлял колонну, следом неслись его подруга и главные самцы. Никто ни за кем не следил. Спасение утопающих стало делом рук самих утопающих. Шанс настал.

— Сейчас будут заросли сныти, — вспомнил я дорогу, которой пришли, — ныряем влево.

Тома кивнула. Впереди замедлился Смотрик, словно почуял наше намерение. Сзади напирали Пиявка и молоденький самечик Невезун. Я прозвал его так из-за способности всегда оставаться последним среди равных. Он проигрывал всем, кроме Смотрика, который не связывался ни с кем. Для выживания позиция, возможно, правильная, но моей душе категорически несимпатичная. Герой умирает один раз, а трус — постоянно. Выжидая, не только не победишь, но и не обретешь силу. Даже не победа дает силу — силу дает борьба. Если борешься и не сдаешься — это и есть сила. С этой точки зрения Смотрик был слаб. Хотя…

Если у него имеется цель, которая оправдывает средства…

Но хорошо ли иметь цель, которая оправдывает средства?

Вернемся к Невезуну. Нас Томой он не задирал, обходил стороной — видимо, сделал нужные выводы из моего общения с более крепкими самцами. Возможно, я уступал ему в силе мышц, но превосходил силой духа. Смотрик в свою очередь мог справиться с Невезуном одной левой, но предпочитал позу покорности.

Пиявка и Невезун отстали, поскольку не смогли бросить яблок — их левые руки прижимали к груди по нескольку штук, чудом удерживая на скаку.

— Эгегеге-эй! — принеслось издалека спереди.

Стая мгновенно свернула туда, куда намеревался я.

— А теперь? — задыхаясь, выкрикнула Тома.

— Рррав! — гавкнул на нее Невезун.

Я лягнул пяткой. Получивший в лоб парниша отлетел назад, растеряв яблоки. Перекувырнувшись, он обалдело посмотрел на меня и молча припустил следом. Больше не вякал.

Появился Вдовец. Теперь можно было называть так. Поняв, что любимая убита, он в последний момент ушел от стрел и погони. Его стремительная туша, набрав недоступную нам скорость, обгоняла одного за другим.

С дороги, которой стая не пошла, прилетела стрела, царапнувшая Невезуна. Мы мчались вместе со всеми, не понимая, что еще можно сделать.

Людские голоса неслись сзади, справа и слева. Как на охоте, когда…

Я мысленно стукнул себя по лбу. Загонщики! Стаю гонят в определенное место, где довольные охотники неторопливо вставляют стрелы в ожидании добычи. Едва лес закончится…

— Влево! Сейчас! — крикнул я, сигая в сторону.

Одновременно Тома и унесшийся вперед Смотрик вломились в зелень с проторенного пути. Почти поравнявшийся с ними Вдовец неожиданно сделал также. За всеми — Пиявка. А за ней — Невезун, что замыкал растянувшуюся стаю.

Оказавшись в непроходимых дебрях, маленький отряд остановился.

— Рр! — Вдовец указал наверх.

Правильно. По нижнему следу нас скоро обнаружат, по верху найти трудней: огромные деревья смыкались кронами, переходя одно в другое.

— Тяв!

Все оглянулись на подавшую тонкий голосок Пиявку. Присевшая на корточки, она протягивала спасенные яблоки. Наверху будут нужны все конечности.

Первым взял Вдовец и благодарно лизнул самочку в щеку. Сразу раздалось хрумканье. Еще одно без всяких телячьих нежностей присвоил Невезун. На четверых осталось три.

— Тяв! — обиженно сказала мне Пиявка, недовольная промедлением.

Именно я стоял ближе всех. Моя рука приняла яблоко и передала Томе. Второе я разломил пополам, одну половину отдав Смотрику. Пиявке осталось целое. Обрадованная, она сама лизнула меня. Наполнив рты, мы полезли на деревья.

Где-то вдали нарастал ликующий рев — стаю пригнали в нужное место.

Выживший осколок стаи повел Вдовец. Попадать под стрелы желания не было, потому мы дружно шли за ним. С огромным трудом. Если передвигаться по-волчьи опыт большой, то по-обезьяньи не наработанный. Хотя тоже приходилось.

Вдовец замер. Застыли все, кто в какой позе оказался — как в игре «Море волнуется». Кто-то ломился за нами, шумно и бестолково.

— Рлрл! — донесся умоляющий картавый вопль.

— Рр! — откликнулся Вдовец.

Из зарослей позади нас объявился детеныш, мальчик в возрасте второклашки. Отстал от родителей. Тем и спасся. Нас стало семеро. Из-за ребенка скорость уменьшилась.

Пришлось спуститься на землю: большие деревья закончились. Появился уклон вверх. Участились выраставшие из земли камни, как маленькие, так и огромные, настоящие скалы. Вдовец снова застыл, потянул носом и отпрянул от нескольких валунов. Раздался его странный рык, и могучее тело вдруг прыгнуло туда, но не как на противника, а, скорее, с интересом разведчика, чтоб не оставлять за спиной возможные неприятности. Лицо Вдовца заглянуло в зев открывшейся пещеры. Скорости отскока позавидовал бы теннисный шарик.

— Ррр!

«Опасно!» — как бы предостерег он. Смотрик, Пиявка, Невезун и маленький Второклашка не раздумывая, свернули, обходя опасность вслед за временным вожаком. Я не мог поступить так же. Пещера — возможное укрытие. Это лучше, чем скакать по деревьям, удирая от загонщиков.

Тома удивленно остановилась, не понимая, чего я хочу.

Глазам открылась гора костей, черепов и свалка полуразложившихся останков на входе. Трупный запах сбивал с ног. Дующий изнутри сквозняк окатывал тлетворной волной. Пальцы зажали нос, и я осилил несколько шагов внутрь по мерзкому, хрустящему под ногами тоннелю. Чуть-чуть пройти оказалось достаточно, чтоб выскочить обратно. Там, внутри пещеры, насколько хватало взгляда, все повторялось. Скелеты и свежие останки. Свежих мало, но вид и запах у них…

Вернувшись на воздух, я едва отдышался. Легкие горели. Кожа чесалась, хотелось срочно отмыться. Но.

Сквозняк. Изнутри. Я потянул мысль дальше.

Додумать не дали.

— Ррр! — донеслось издалека сзади.

Кто-то отбившийся от стаи искал соплеменников.

— Ррр! — громко откликнулся Невезун.

— Гр! — тихо и очень недовольно рыкнул Вдовец.

Невезун непонимающе поглядел на него и снова завопил, отвечая на зов:

— Рррр!!

— Эгегей! — Сверху на голос помчались сквозь мелкий лес узнавшие о нас загонщики.

Мы бросились обратно. По пути с нами пересекся еще один ошметок стаи, метавшийся без вожака, не понимая, куда бежать. Вместе рванули под гору, подальше от голосов. Нас стало полтора десятка.

— Давай спрячемся! — крикнула Тома на бегу. — Дождемся людей.

Вжжх. Вшшх-вшшх. Люди вновь приняли решение за нас, ответив множеством стрел. Будто прислушивались и специально делали вопреки.

— А-а! — Невезун споткнулся, взвыл. Из спины торчала стрела.

— Дай вытащу. — Я остановился помочь, но тот катался по земле и вопил.

Погоня приближалась. Вдовец подхватил Невезуна, который оправдал имя, и потащил на себе. Прыгнувшая вперед Пиявка запуталась в чем-то. Вслед за ней остановился, словно мошка, попавшая в паутину, маленький Второклашка. Оба дергались, орали, рычали, но сделать ничего не могли. Мы с Томой успели свернуть…

С земли взвилась и натянулась веревка, срывая что-то с деревьев. Сверху упала, обездвиживая, крупноячеистая паутина из тросов.

— Веревки! — Налитые радостью глаза Томы сияли новыми солнцами. — Наконец-то мы у людей! Освобождение!

Когда при мне так сильно оптимистят, занимаю противоположную позицию — чтоб сохранить трезвость ума и решений.

— Собираешься звать на помощь? — спросил я.

— Конечно! — взорвалась Тома. Солнца погасли, сверкнули молнии. — А ты нет? Будешь ждать стрелы или хочешь остаток жизни провести на карачках?

— Хочу посмотреть, кто наш будущий спаситель. Просто посмотреть.

— В любом случае — человек!

— Не спорю. Но какой.

— Цивилизованный! Вспомни рыбосушильни. Их построили. А рыбу — выловили! Чем-то, что сделали сами.

— Это обнадеживает, — согласился я.

Мне самому не терпелось. После стольких месяцев — к людям!

— Какой улов! — донесся ликующий человеческий голос.

Как же давно я не слышал чужих голосов — громких, спокойных, не боящихся своей человечности.

— Никогда не видел столько ровзов, — ответил изумленный второй.

— Люди! — прошептал я. — И говорят по-нашему!

Душа воспарила надеждой. Я вывернулся и посмотрел.

Таких людей видел только по телевизору. Налобники с вплетенными костями, ожерелья из чьих-то зубов. Каменные топоры, каменные наконечники стрел, простенькие луки. Одежда, если это можно назвать одеждой — два грубых куска ткани, спереди и сзади свисавших до середины бедер с веревочного пояса. И лица: полностью вымазанные белым и размалеванные поверху черным, похожие на мертвецов из кино. Из бронзового века мы попали в век каменный. Босые ступни дикарей переступали по острым камням и колючкам так же легко, как лапы человолков.

Тома побелела. На ее ошеломленный взгляд я ответил пожатием плеч. Как-то расхотелось раскрывать инкогнито.

— Выводи! — раздалась команда.

С нами не церемонились. По одному выпинывали ногами, при малейшем сопротивлении прикладывали топором по черепушке — несильно, но для вразумления хватало. Выпутавшуюся особь стреноживали веревками, опутывая все конечности с некоторым люфтом, чтоб семенить, но никак не бежать и тем более прыгать. Отдельно вязали шею, оставляя болтающийся конец, словно поводок у собаки.

Тома не могла больше терпеть. Меня проткнул умоляющий взгляд. Ничего хорошего стае плен не сулил. Собственно, выбора не было: идти нужно пусть к пещерным, но к людям. Они делают ткани, владеют оружием, ловят рыбу и зверье, подобное нам.

— Постойте! — громко сказал я, когда дошла очередь. — Среди этих зверей есть люди!

«Мертвецы» переглянулись:

— О, говорящий.

Второй равнодушно почесал затылок:

— Рассказывали, я не верил. Когда был последний?

— Давненько.

Они разговаривали, словно меня не существовало.

— Выпустите меня! — потребовал я, во избежание неприятностей говоря пока только о себе. — Кто у вас главный?

— Да, надо доложить, — задумчиво решил первый.

В этот момент второй тюкнул меня обухом топорика.

Встряхнув головой, я старательно фокусировал взгляд. Отключался, видимо, ненадолго. Меня уже связали, сейчас занимались Томой. Косясь на меня, она помалкивала.

Аборигены, представленные здесь только мужчинами, привязывали пойманных на пропущенные промеж ног и затем промеж рук длинные жерди, нанизывая, как бусы, по три-четыре в ряд. Меня тоже подвели к лежавшей жерди. Как всех, поставив на четвереньки, сзади просунули деревяшку под шею, намертво примотав свисавшим концом веревки. А я-то гадал, что за ошейник. Позади меня привязали Тому, за ней Смотрика. Последней — Пиявку. Раненых, что не могли двигаться, отделили. Невезун жалобно заскулил, снятый с плеча Вдовца.

— Грр! — Еще не связанный Вдовец рванулся из рук и прыгнул на врага.

Два топора одновременно обрушились на голову и спину. Хруст. Всхлип. Кровавое месиво опало наземь. Тому передернуло.

— Пшли! — гаркнул один из туземцев на раненых.

Повторять не пришлось. Те поковыляли, похромали, поползли в стороны.

Туземцы натянули луки.

— Спорим, с первой?

— С тобой спорить себе дороже.

Оставшийся на месте Невезун растерянно огляделся и заголосил — смертельно-тоскливо и беспомощно:

— У-у-у!..

Стрелы понеслись в цели. Некоторым «беглецам» понадобилась вторая. Невезуна не стало сразу. Для уверенности один мелкий туземец пробежался, нанося каждому контрольный удар топором.

— Куда их теперь?

— Собери в кучу. Потом сожжем.

Всеобщее внимание вернулось к нам. Многоногими упряжками-гусеницами стаю выставили в длинную колонну.

— Пшли, бесовы отродья!

Взвились и обрушились на спины замыкающих веревочные кнуты. Мы двинулись вперед.

Покрикивая, иногда стегая, туземцы направляли гусеницы-многоножки в нужную сторону. Местность постепенно менялась. Мы шли туда, где живут люди. Хоженые тропинки расширялись, превращаясь в подобие дорог. С обеих сторон простирались возделываемые поля. Выращивалась здесь не пшеница или что-то подобное, а часто изображаемая на майках зелень со множеством острых концов. Стало понятно, из чего у туземцев одежда, веревки и сети для рыбы (и для таких как мы). Чрезвычайно полезное растение. Я читал, что в царские времена им половина России была засеяна. Жаль, что сорт, годный для курения, испортил репутацию полезнейшей культуре.

Дальше тянулись рядками грядки с редькой. Стояли ульи, грубо сработанные, но большего и не требовалось — все же не бортничество, когда человек лазит за медом по дуплам деревьев, а пчеловодство. Прогресс. При каменном-то веке во внешности и оружии. Чем еще удивит новый мир? Мир номер три. А если учесть совершенно иную цивилизацию человолков, существующую как система в системе, то даже номер четыре. С ума сойти. Можно коллекционировать. Господа и дамы, подходите, миры и приключения оптом и в розницу, инвалидам и пенсионерам — скидки, прямиком в пропасть, потому как традиция, а чужие традиции, уверяют толерасты, нужно уважать. Ну-ну. Флаг им в руки, и — позвольте, господа хорошие, пожаловать в любой из местных миров.

Кстати. Марки собирает филателист, старинные монеты — нумизмат, материальные ценности — олигарх. Как назвать коллекционера миров?

Бог?

Гм. Ну и самомнение. Пристыженно вернусь с небес на землю: коллекционер приключений называется задница.

Хватит о постороннем, не до того.

Долина оказалось узкой, вытянутой, загибавшейся влево — поэтому с горы, где водопад, мы не видели жилищ туземцев. Жилища оказались не деревянными. И не каменными. Точнее, каменными, но не так, как это представляется. Народ долины жил в горе. То ли в естественных пещерах, доработанных каменотесами, то ли помещения выдолбили с нуля. Когда нас прогоняли мимо, я видел прямые переходы, залы и комнаты с широкими окнами. Созданное руками человека поражало масштабностью. Везде было светло. Мебели внутри не заметил, вместо нее использовались каменные выступы и углубления.

Нигде никого. Мертво. Каменный город казался необитаемым. Видимо, все на работе. Тогда где же дети?! О стариках, памятуя о стае, могу предположить, но лучше промолчу.

А если все это построили не они, не местные? Если настоящих местных съели, и теперь сами считаются аборигенами, как маори в Новой Зеландии, где во имя общественного спокойствия закрыли неудобные археологические свидетельства? Может, черно-белые дикари и есть те самые пожиратели, о которых все знают, но никто не видел?

В полях работали такие же раскрашенные чучела как те, что вели нас. Все разные, как музыканты давнишней группы «Кисс». Похоже, это не боевая раскраска, а будничный мейк-ап. Каждый выделяется как может, в меру способностей. Местная мода. Не похож на мертвеца — не человек.

Завидев нас, туземцы прерывали работу и смотрели. Нанизанные на шесты под грудью, мы покорно семенили по утоптанному земляному полотну. Трава не пробивалась, что значит — пользуются дорогой не часто, а очень часто.

— Стоп, — скомандовал старший, подведя «гусеницы» к одному из каменных входов. — Спускайте.

Первая мысль — о цепных собаках. Плечи судорожно дернулись.

Спустили нас. Отвязывая, по одному заводили под скалистый обработанный свод, где оказалось две ямы в нескольких метрах друг от друга. Поскольку в своей «гусенице» я стоял первым, меня сняли с жерди, убрали путы с ног и рук, оставив только ошейник, и грубо затолкали в левую. В темную бездну свисала веревочная лестница. Руки успели зацепиться, болтавшиеся ноги нащупали опору. Сверху поддали по голове, чтоб поторапливался.

Настоящий зиндан. В замкнутом пространстве уже сидели «наши». Высота свода огромная, роста в три-четыре, не меньше. Тюрьма по-горски.

Через пару минут ловко спустился Смотрик. А Тома? Она же была следующей?

Нет, здесь только самцы. Для самок — соседнее помещение, если можно столь цивилизованно назвать непроветриваемый каменный мешок.

Я разместился под боком у Смотрика и Второклашки. Детей, не способных самостоятельно лазать по лестнице, определили к самкам. Отверстие сверху не закрывалось, но до него не добраться. Периодически там маячила голова часового.

Тревожный шум долго не стихал. Стая не могла смириться с произошедшим: рычала, скулила, плакала. А я смирился. Как говорится, дай нам Бог сил изменить то, что можно изменить, смирения вынести то, чего изменить нельзя, и мудрости отличить одно от другого.

Часть третья. Ровз

Глава 1

Утро огласилось воплями:

— Вылазьте, адские твари!

Упала размотавшаяся лестница. Расталкивая друг друга, самцы полезли вверх, как матросы на мачту. Иерархия строго соблюдалась. Мы со Смотриком выбрались из мрака и смрада одними из последних.

Туземцы выводили человолков из гулкого пустого помещения и, привычно нанизывая на жерди, вязали в гусеницы. Один туземец выделялся из массы лицом и одеждой. Раскраска не как у всех, никакой фантазии: просто левая половина лица белая, правая черная. Бедра опоясывало цельное полотнище, не взлетавшее от малейшего движения или ветерка. На поясе вместо каменного топора висели кнут и грубый обсидиановый нож. Типичное для здешних мест ожерелье из зубов выделялось их размером и венчалось отдельно висящим блестящим медальоном. Я не поверил глазам. Больше всего кулончик напоминал монету. Корявую, затертую, темную, но — монету!

— Который? — осведомился кулоновладелец.

— С обмотанной ногой. Повязку снять?

— Не надо, так не спутаем. Сообщу вечному. Ведите.

— Я человек! Среди стаи есть люди! — попытался крикнуть я.

Удар кнута вспучил кожу. Ощущение, что она загорелась.

— Еще слово, и поговоришь в аду! — бросил один из охранников.

Другие захохотали:

— Карп, это ж его дом родной!

— Вот домой и отправится. Не жалко.

— Может, в рай его?!

— Ага, пусть помучается, ха-ха!

— Нет, таким место в аду. — Кнут Карпа вознесся и еще раз взгрел мою спину. — Но так отправится, чтоб было, что вспомнить. Позабочусь.

Меня корежило, трясло от боли, но успокаивало, что о нашем с Томой существовании доложат некоему Вечному. Уже хорошо. Чем дальше уйдет информация, тем больше шансов на спасение. В верхах умных голов обычно больше, иначе не дошли бы до верха, а дойдя, не выжили. Тем более, не дожили бы до имени «Вечный». А это именно имя, раз прилагательное не завершили существительным. В крайнем случае — титул или должность. Скоро узнаю.

На этот раз в гусенице меня определили замыкающим. Лицо пришлось максимально вывернуть вбок, потому что плечо и ухо иногда врезались во впередиидущий волосатый зад.

Если двигались медленно (а иначе почти невозможно), кнут Карпа находил мою спину или с гораздо большим удовольствием охаживал мягкое место. Иногда витой тросик задевал болтавшееся хозяйство. Я с трудом сдерживал вскрик, зубы стискивались, а глаза наполнялись слезами. Строптивость не нравилась надсмотрщику. На словно специально выдвинутые ягодицы, поданные как блюдо на подносе, прилетал новый удар.

— Стоп! — принеслась команда вместе с очередным ударом. — Пейте, зверюги.

Водопоем послужила придорожная лужа. Перед нами оттуда лакали другие. Взбаламученная вода отвратительна, но — вода. В данную минуту это почти синоним счастья. А до кормежки мы, видимо, еще не доросли.

Смотрик попал в другую гусеницу, которая ушла вперед. Сегодняшний принцип комплектации гусениц я определил так: вперед поместили самых мощных, далее по убыванию мышечной массы. Детей тоже вывели, но с нами не послали. И самок с нами не отправили. Судьба Томы беспокоила, когда удавалось отвлечься на что-то постороннее. В основном не удавалось. Мне хватало своего адреналина, не располагавшего к мыслям на иные темы.

— Налакались, адово племя? Пшли!

Согнав с дороги, нас вывели в поле. Вокруг с одной стороны раскинулся лес, в который мы так неосмотрительно прибыли из-за гор, с другой стороны виднелись ровные рядки специально высаженных деревьев. Видимо, сады. Горы опоясывали общий вид, как корона плешку короля.

— Стой!

Приказ остановил нас возле нескольких туземцев с непонятным инструментом у ног.

Позади меня началась возня. Косясь в стороны, я наблюдал, что происходит у соседей.

К каждой жерди подошедшие местные цепляли что-то вроде плуга или сохи. Для меня это одно и то же. Вот тяпку от молотка отличу. И даже кирку от мотыги. Остальное — темный лес. Но я учусь.

Поставив несколько гусениц в ряд, позади за… пусть будет соха, за каждую соху взялось по одному туземцу. Надсмотрщиков осталось двое, по бокам. Карп и еще один, прозвищем или именем Зуй.

— Пшли!

Кнут снова обжег ягодицы. Четырежды четыре ноги, упершись, едва сдвинули соху с мертвой точки. Шеи напряглись, ошейники впились. Нижняя часть ошейника врезалась в грудь. До того свободно висевшая жердь поднялась к телу, елозя от ключицы до паха при каждом движении.

Дальше пошло чуть легче. В смысле, что очень тяжело, но не так, чтоб совсем. Ноги и руки отпихивали назад недовольную землю с силой, что казалось, это мы сейчас вертим планету. Как она вращалась до того, без нашей помощи, уже казалось странным.

Внезапные шум и топот отвлекли от вселенских вопросов. Размахивая топорами, через поле пронеслось несколько молодых дикарей. Сплошь юноши, никаких девушек. Даже не юноши, а подростки. Раскраска у них была другой, как у зебр: равномерно белое и черное. Не черные узоры на белом, как у всех виденных мной, не считая монетоносца. Одежду составлял длинный узкий кусок ткани с дыркой посередине для головы — этакое пончо, спереди и сзади свисавшее до колен и перехваченное поясом из обычной веревки. Волосы у всех заплетены в косу, как у китайцев в фильмах про старину. Парни с гиканьем умчались в сторону леса.

— Наверное, уже определяются, кто правый, кто левый. — В голосе Карпа слышалась ностальгия. — На днях будут новые молчуны.

— Упаси святой фрист! — непонятно буркнул Зуй.

Доносились только голоса. Видеть я не мог, но следил с интересом. Каждое слово несло новое и могло послужить отгадкой хоть чего-то.

— Думаешь, что тебя возьмут в охранители? — осведомился у Зуя Карп, когда предыдущая тема исчерпалась.

— Надеюсь.

Святой фрист. Или Фрист, ведь это, скорее всего, имя святого. Молчуны. Охранители. Левый-правый. Новое росло снежным комом.

Около полудня туземцы устали. О нас не говорю, мы являлись скотом, чье состояние никого не волновало.

Прибежали еще несколько подростков в раскраске зебр и с макушками, странно подцвеченными синим. Уже не мимо, а именно к нам. Сбросив между гусениц заплечные мешки, вторая волна парней тоже унеслась к лесу. Все было сделано безмолвно.

Карп вывалил содержимое первого мешка прямо на землю.

Яблоки. Много. Большие, спелые, хрустящие…

Сочное «хрум-хрум» вызвало бурное слюноотделение. Впрочем, что-то перепало: нам бросили огрызки, следя, чтоб досталось всем. Не ради справедливости. Им нужны сытые здоровые работники.

Ошибся словом. Не работники. Рабы.

Огрызки оказались всем нашим обедом. Потом снова пахали несколько часов подряд. До изнеможения.

Зуй, в отличие от Карпа менее лютый без повода, свирепел и избивал до полусмерти, если что-то не так. Что-то не так по его мнению произошло с соседней гусеницей, где сразу двое передних, скользнув по мягкой земле, завалились на бок, отчего остальные тоже опрокинулись. Кнут Зуя бил по телам без разбора — по ногам, по головам, по мордам. Визг и вой стояли несусветные.

— Остынь, — встал Карп на защиту бесплатной рабсилы. — Хватит.

Пинками они восстановили порядок, и пахота продолжилась.

— Еще четыре левых, и все, — произнес кто-то из пахарей.

Раздался смех:

— Потом пять правых, и тоже все.

Гогот подхватили остальные. Интересно, о чем шутка?

— Рассчитываешь на солнечный круг?

— А ты нет?

— Лучше выбраться в начале. Шансов больше.

Словно на другом языке говорят.

После сопровожденного кряхтеньем затишья вновь раздалось невыносимо непонятное:

— А мне всегда в лунном везет.

— В лунном можно остаться.

— Да, правых много.

— Тебе какая разница? Хоть раз оставался?

— У Рыкуни спроси, каково это — два цикла в остатке.

Птичий язык какой-то.

Работы прекратились, когда солнце решило сыграть в прятки и полезло за горы. Я машинально отметил, где запад. Кто информирован, тот вооружен. Даже если не пригодится. А если да?

К своей яме доковыляли почти в темноте. Нам туда сыпанули еще каких-то объедков. Обильно сыпанули, всем хватило, даже с добавкой.

Смотрик, который уже занял наше место, подвинулся. Сегодня получилось чуть свободнее, чем вчера. Вон оно что: нет Второклашки, который прошлой ночью спал с другой стороны. Наверное, тоже попал к самкам. Хотя лось еще тот, лет девять-десять.

Несмотря на дичайшую усталость и ломоту всего, что себя ощущает, не спалось. Заложив руки за голову, я анализировал прошедший день. Что бросилось в глаза? Отсутствие женщин. Не наших самок, а местных. Вообще не видно. Словно духом святым размножаются. Или…

Поплохело. До рези в сердце. Перед глазами встала Тома. Неужели…

Нет, даже не думать об этом. Не может целый народ, пусть небольшой, ждать, когда к ним свалятся с гор ходячие инкубаторы. Бред. Здесь должны быть свои женщины, просто я видел пока одну часть долины.

Но заноза в душе осталась.

Еще здесь не было металлов (за исключением монеты-кулона), а также кожи и меха. Кнуты — веревочные, топоры подвешивают на веревочные же пояса. Выходит, здесь вообще не водится живность, даже волки-собаки. И лошадей не видно. Пашут нами, а когда пойманную стаю еще вели, в поле работали сами туземцы.

Дошло ли сообщение о нас до неизвестного Вечного? Если да, почему он ничего не предпринимает? Сколько ждать реакции на наше появление — зверей, назвавшихся людьми?

Еще один момент. Питание. Удивительно, но желудок справился и с грязной водой, и с прогорклыми объедками. Вспомнилось: «Мой руки перед едой, с полу не едят, фрукты не мытые…» Три раза ха. Посмотрела бы мама… нет, не надо. Долгих ей лет, а не подобных зрелищ.

Утро принесло такой же помойный завтрак, и начался новый день. Сегодня в гусеницы ставили без разбора, я вновь оказался впереди. За мной привычно пристроился Смотрик. За ним еще двое, даже не видно, кто. Теперь и не увижу, пока не распрягут. Или голову придется выворачивать, а это карается кнутом, уже проходили.

— Пшли!

Карп привычно хлестанул, но удар пришелся по чьей-то чужой спине. Жизнь налаживалась.

Когда миновали поля, нас остановили на лесозаготовке, где двое туземцев подрубили толстый ствол, а несколько других, поднатужившись, с воплями опрокинули его за накинутые на верхушку веревки. После обрубки ветвей к стволу подогнали нашу гусеницу. Меня первым отстегнули от жерди, подвели к бревну и подвязали его внизу ошейника вместо жерди. Сзади таким же образом навьючили Смотрика и остальных.

— Адское отродье, на счет раз встаем, на счет два делаем шаг вперед. Раз! — Карп щелкнул кнутом.

Я-то понимал речь. Остальные улавливали суть интуитивно, как собаки на дрессировке. Если ошибались, вспучиваемые спина и задница со временем подсказывали правильный ответ.

— Два!

Я осторожно сдвинул руку и противостоящую ногу. Бревно весило как автомобиль. Ну, по ощущениям. А нужно утащить его вчетвером.

Потащили. Иногда опускали, что вызывало взрыв негодования надсмотрщиков. Но так делали все гусеницы, поэтому хлесткие удары с последующим взвизгиванием распределялись равномерно.

Натоптанная тропа с делянки выходила на ту же грунтовую дорогу вдоль долины. Бревно мы волокли в сторону своей ночлежки. Постепенно выработался ритм, с которым согласились надсмотрщики. Два шага — две секунды отдыха. Подняли, пронесли, опустили. Отдышались. Снова подняли. Дело пошло быстрее, на некоторое время кнуты остались без работы.

— Умеют же, когда захотят, — довольно высказался Карп.

Сегодня приходилось по надсмотрщику на каждую пару гусениц по четыре человолка в каждой. Карп и Зуй, будучи приятелями, держались рядом, поэтому я слышал только их разговоры.

— Знать бы, чем они у себя в аду занимались, — сказал Зуй. — Может, мы их не к тому делу приспособили?

— В каком смысле?

— Они же умеют перемещаться? Вот навьючить их здесь и…

— И поминай, как звали. Подумай, куда они наши бревна упрут?

— Ну, им там погорячее будет с нашими дровишками.

— Нет, раз попались, пусть приносят пользу.

— А я о чем? — воскликнул Зуй. — Знать бы их скрытые умения…

— Вечный все знает. Сказал таскать, значит, таскать.

— И то верно.

Этот Вечный явно большой авторитет. Что бы такого натворить, чтоб напроситься на рандеву?

Я мог развязать узел на шее. Мог освободиться. Теоретически. На практике мне не дали бы этого сделать. А освободившегося тюкнули бы топориком или пристрелили. Типа, при попытке к бегству. И ничего никому не докажешь.

Не вариант. Будем думать. Пока есть, чем.

Добравшись до своей пещеры или как ее назвать, процессия остановилась. Надсмотрщики выставили нам плетеные корзины с припахивавшими овощами, сами поели свежих. Потом мы потащили бревна дальше.

Я внимательно обозревал новую местность. Горы изрыты помещениями, а людей мало. И опять — ни одной представительницы прекрасного пола. Впрочем, если вспомнить внешность местных мужиков, я страшился увидеть местных красавиц. Как должны выглядеть подруги мертвецов? Но главный вопрос: где они? Надеюсь, не в могиле. Долина мертвецов. Занятно звучит. Как название хоррора. Или еще: «В плену у вампиров». Мало ли, что рыбку ловят и яблоки едят. А по ночам, может, кровь сосут.

Вспомнилось, как исчез мальчонка. Дальше на эту тему веселиться расхотелось.

Кстати, местных детей тоже нигде не видно. Еще факт без аргументов.

Дорога огибала изъеденный пустотами горный выступ. Кажется, нас вели в противоположный конец долины, считая от того, где стая перелезла скалистые отроги. Я горел желанием увидеть все. Даже сил прибавилось.

Остались позади несколько небольших садов с пустыми невысокими деревьями, поскольку не сезон, и один яблочный, с поздним сортом. Высокие корявые яблони желтели наливными плодами.

Пока мы тащили бревно по дороге через половину долины, никто не попался навстречу. Никто не обогнал. Где все люди? Или их так мало?

Когда дорога легонько поднялась, впереди блеснула вода. Еще одно озеро. Настоящее, большое, не лужа, а полноценный водоем, похожий на тот, что раскинулся в другом конце долины. Наверное, тоже рыбы полно, только сушилок пока не видно.

В голове нарисовалась схема. Долина очертаниями напоминала кривую восьмерку или, скорее, погнутую гантелю. Центром известного нам конца было рыбное озеро, вокруг которого подковой закруглялись горы. Влево выгибался узкий промежуток, где располагалась пещера с ямами. Далее начиналась вторая окаймленная горами часть долины, и новое озеро перегораживало вход в нее. Через долину шла единственная дорога, от нее ветвились тропки — в лес, в поля, к домам-пещерам. Дорога начиналась у рыбного озера и прекращалась у этого. С обеих сторон водоема виднелось каменное жилье в горном массиве, впереди у озера — какие-то сооружения… Какие?

Чем ближе вода, тем интереснее становилось. Стало понятно, на что уходили бревна. Вернее, на одно из. Нет, на два. Формой озеро напоминало долину в миниатюре, тоже кривая восьмерка, но вытянутая поперек прохода между горами, где по бокам осталось лишь по нескольку десятков метров. Эти расстояния перекрывал частокол из бревен типа тех, что мы волокли сюда. Для ремонта, наверное. Те, что почерневшими карандашами остромордо тянулись ввысь, выглядели гнилыми и трухлявыми.

Дорога выходила прямо к узкому перешейку, к середине озерной восьмерки. Там оказался мост, перекинутый на другую сторону. Вход на мост с обеих сторон перекрыт воротами, а ворота заперты перекладинами. От кого? Это предстояло узнать.

Не доходя до ворот сотни метров, Карп завернул нас.

— Сюда! — скомандовал он. — Стоп!

Кто-то сзади принес жердь, ею заменили бревно. Налегке мы развернулись и затрусили назад — опять на делянку.

Навстречу попался туземец. Раскраска снова удивила: узор был белый на черном фоне. Мистер Негатив. Он куда-то спешил. Поравнявшись, надсмотрщики равнодушно поздоровались с ним.

— Приходящий во сне снова… — хотел сообщить что-то неправильно раскрашенный дикарь.

— Тьфу на тебя, — резко оборвал Зуй. — Не поминай всуе!

Туземец, что смотрелся негром среди белых, пожал плечами и отошел.

Карп задумчиво потер переносицу рукоятью кнута:

— Стоит ли молчать? А что делать, когда он возьмется за нас?

— Мы не в его вкусе.

— Только это и радует.

Надсмотрщики проводили взглядом негатива, что резво учесал в сторону моста. Затем Зуй произнес, как мне показалось, с завистью:

— Ничего, до правых немного осталось.

Через некоторое время навстречу протопал по своим делам еще местный, обычный, который черным по белому. Этот юркнул в один из каменных коридоров и пропал. Выходит, внутри есть люди, просто я их не вижу.

Остаток дня ушел на второе бревно, дотащенное до места, где бросили первую партию. Полуиздохших, нас довели вечером до ямы, куда мы еле спустились. Почти упали. Там состоялся ужин, если так можно назвать прием пищи с пола. И какой пищи. Еду нам бросали изрядно подгнившую или что туземцы сами не ели. Но для привычных желудков стаи нормально. Я даже стал отъедаться после долгого непреднамеренного поста. Пусть пища отвратительная, но, во-первых, пища, во-вторых, много. Насытившись, я с удобством расположился на каменном полу. Мозги стали восприимчивы к другим мыслям.

Взгляд заметался, пересчитывая сидельцев. Еще одного не хватает. Снова пацана лет десяти-одиннадцати. Нас, более взрослых, утром уводили, и что происходило с детьми, неизвестно. Вернувшись, мы обнаруживали их уже в яме. Каждый день в меньшем количестве. Еще одна заноза поселилась в сердце.

Совсем недавно я как бы в шутку назвал это место долиной мертвецов. Мрачное предсказание. А если вспомнить слова встречного черно-белого и последующий диалог бело-черных о некоем…

Стоп, так недолго в мистику поверить. Если современная мне наука спокойно объясняла чудеса прошлого, то любые нынешние чудеса объяснит наука будущего. Нужно лишь собрать факты.

И еще: чудеса, как и преступления, происходят всегда потому, что это кому-то нужно.

Глава 2

День начался как обычно. В связке на жерди я оказался третьим. Выдвинулись в сторону рыбного озера. Вдруг все упали ниц — и надсмотрщики, и понукаемые ими рабы. Неужели я дождался? Кто-то высокопоставленный прибыл за мной?!

А вот хрен мне в бочку с медом. На дороге никого, ни встречных, ни поперечных. И рядом с дорогой. Ни я, ни более чувствительные человолки не учуяли посторонних. Осторожно вертели мордами впередистоящие, выглядывали в меру возможностей остальные. Единственное объяснение: кто-то издалека смотрел на нас. Надсмотрщики не подняли лиц, пока этот кто-то не удалился из видимости. Где они его заметили? Куда надо было глядеть? Явно куда-то вверх. Но куда?

— Кто это? — рискнул я открыть рот.

Зря. Спина и ягодицы мгновенно превратились в полотно художника-авангардиста.

Сегодня снова поле, неподалеку от вспаханного. Нас уже ждали. Подсоединенный инструмент занял свое место, пахари резво двинулись. За работой начались разговорчики. Об утреннем происшествии ни слова. Либо нельзя, либо такое часто.

— Еще три левых, и все, — привычно выдал кто-то из пахарей, считая в уме.

— Что, Рубец, по Миде соскучился? — посмеиваясь, кинул пахарю Карп.

— Разве можно по кому-то еще?

— Не скажи, — возразил Зуй. — Вот от Свиды отвалишься, утром глянешь — еще колышется!

Надсмотрщики и пахари дружно заржали шутке, которой миллион лет с хвостиком. А я воспрянул духом. Звучали, несомненно, женские имена. Говорят о бабах! О чем еще в чисто мужском коллективе, кроме, естественно, машин и выпивки? Машин здесь по определению нет, о выпивке пока не слышал, а вот о бабах — это замечательная новость. Они есть!

— А Рада? — донесся вопрос Зуя. — Как она вам?

— Еще не был, — равнодушно ответил Карп.

— Малолетка, — раздалось от пахаря с другого края.

— Конечно, Ташак у нас любитель зрелых.

— Или не любитель соперников.

— Зато всегда женат!

— Зато на ком?!

— Да я тебя!..

— Тихо! — прикрикнул Карп на спорщиков. — Мы на работе. Потом хоть поубивайте друг друга.

Долго молчали.

— Когда обед? — не выдержал кто-то из пахарей, когда у всех в животах урчало, будто в одном месте собрали сотню неудовлетворенных кошек.

— Вон, уже.

Через поле в нашу сторону незнакомый надсмотрщик гнал гусеницу самок. Мы остановились. Я впервые увидел наших самок, выведенных из ямы. Тоже в работе. Все правильно — не пропадать же рабочей силе.

— Эгей, глядите, кого нам Шантей привел!

— Здоровы будьте, бедолаги.

— Сам такой, — буркнул Карп. — Но, на всякий случай, тоже не болей.

Зуй молча перевел взгляд на самок, пахари настороженно и сдержанно кивнули пришедшему. Кажется, здесь недолюбливали Шантея.

Томы не было, сплошь подруги высокоранговых самцов — крепкие, с отлично развитыми первичными, вторичными и далее по списку. Возглавляла гусеницу бесподобно фигуристая светлокосматая самка, прозванная нами с Томой Мерилин. Ее вытянутые до земли сталактиты раскачивалась как два пьяных собутыльника. Пышные бедра закрывали позадиидущих. Тонкая талия, гибкая спинка и наивное личико с тюленьими глазами превращали перечисленные минусы в магически воздействовавшие на самцов плюсы. За ней шествовала Анджелина — в честь известной расхитительницы гробниц. Не знаю, как оригиналы смотрелись бы привязанными к жерди и идущими на четвереньках, но человолчицы их действительно чем-то напоминали. Третья была не хуже, но безымянной, а замыкавшую мы звали меж собой Мадонной. Совсем не в честь престарелой заморской певицы. Наша прекрасная Мадонна вечно кормила грудью маленького сына, всегда висевшего на ней, как блоха на собаке. Сейчас сына не было. Свернутое на бок, чтоб не биться об зад Безымянной, лицо Мадонны скорбно вопрошало: кво вадис и кви продест?

К жерди самок снизу были привязаны плоско вытянутые мешки, почти не мешающие ходу. Разве только весом. Отработанная конструкция. Явно не первый раз туземцы сталкиваются со стаей.

— Как тебя к женскому полу допустили? — обратился к чужому надсмотрщику Карп, выдвигаясь в сторону Мерилин.

— Если ты все еще про Миду…

— И про Раду! — встрял Зуй. — Мида ладно, знала на что шла.

— Сама выбирала. — Шантей тревожно прищурился.

— Но Рада совсем девчонка! — проговорил Зуй.

— Не я виноват, что ты на нее запал. — Шантей постарался на приближаться на длину кнута.

— Зуй, окстись, — успокоил напарника Карп. — У нас, — он хмыкнул, — общество равных возможностей.

Присев рядом с Мерилин, Карп сунул под нее руки. На первый взгляд процесс напоминал дойку, но только на первый — на самом деле надсмотрщик отвязывал поклажу. Он с намеком посмотрел на Зуя, указав взглядом на место рядом, но тот отвернулся. Явно не желал приближаться к Шантею. Какие-то личные дрязги.

— Помочь? — спросили Карпа сразу двое пахарей.

— Можно, — кивнул он после некоторого сомнения. — Только руки не распускать. Даже в мыслях.

— Что ж мы, закона не знаем, — бросил один, устраиваясь рядом с Мадонной.

Отбросив первый мешок, Карп пересел к Анджелине. Второй пахарь уже отвязывал груз Безымянной.

— Ты, Зуй, не прав, — решил Шантей расставить все точки. — Меня выбирают, значит, нравлюсь.

— Что ровзу хорошо, долиннику смерть.

Ровзами называли человолков, значит, долинники — самоназвание местных. И еще: переделанная поговорка. Неужели и сюда приходили «ангелы»?

— Ранет уже вторую женитьбу, — непонятно проговорил Зуй со злобой.

— Переживешь. Кажется, по тебе сохнет Лида.

— Плевал я на Лиду!

— Но на Владе женился, — процедил Шантей.

Все надсмотрщики как один — здоровяки и силачи, но если они подерутся… не получится ли перехватить какое-то оружие и освободить остальных самцов? Что мне это даст?

Могу сказать со стопроцентной уверенностью: фиг знает. Просчету ситуация не поддается. Буду действовать интуитивно.

— Пшли, адовы дочери. — Кнут Шантея взгрел исполосованное тело Безымянной.

Разгруженная гусеница самок усеменила с поля за деревья, ее до конца провожали взгляды пахарей. Карп занялся мешками. Из первого он высыпал яблоки, а остальные мешки, выглядевшие столь же бугристо, привязал по одному под наши гусеницы.

— И почему не дозволяется?.. — задумчиво начал кто-то из пахарей.

— Потому, — отрубил Карп.

— Но они же ничем не…

— Ничем?! Это ровзы. Звери. Адские дети.

— Но выглядят-то как люди!

— Запомни: для людей — люди. И только.

— Понимаю. Но все-таки.

Карп хмуро проговорил:

— Даже в мыслях не греши. Даже во сне.

— Но сон-то не контролирую!

— Тогда кайся. Иди к Вечному и кайся. Зверолюбие, труполюбие, юнолюбие, мужелюбие и себялюбие — худшие из грехов. За них бог наказал нас Апокалипсисом.

Апокалипсисом! — воскликнул я, повторив про себя. Они говорят это слово правильно. Они знают больше!

Что это значит? А ничего не значит. Пока. Кроме того, что загадки копятся, как деньги у банкира.

Буду ждать. Одно из двух. Точнее, из трех. Или до меня снизойдут и поговорят, или улучу момент и снова навяжусь. Есть еще третье: прилетят инопланетяне и спасут меня. Исходя из нелепости и фантастичности последних событий — вполне нормальный вариант.

— Стоп, — скомандовал Карп через пару часов.

Снова перекусили яблоками и оказавшейся в одном мешке редькой. Яблоки одарили нас кочерыжками, а от редьки досталась кожура. Неплохо по сравнению с ничем.

Сегодня дела шли сноровистее, работа спорилась. Такое же поле одолели задолго до вечера. Довольные пахари отцепили инструмент.

— Пшли, мерзость земная, выродки адовы! — Надсмотрщики кнутами погнали нас с поля.

Почему-то в другую сторону. Дошли до леса.

— Собираем дрова! Ну!

Кнут свистел, спины и зады покрывались красными рубцами. Без толку.

— Смотрите, твари! — надрывался Зуй. — Берете корягу…

— Да не могут они, — окрикнул его Карп. — Видишь: мордами вертят, глаза страдальческие, преданные, жалобные… и хотели бы, но не могут. Нет у них рук.

— У меня что, глаз нет?

— Не всегда верь глазам.

Пришлось им самим собирать хворост и сухой валежник, а потом крепить нам на спины большими вязанками. Еще по огромной вязанке привязали к жердям в виде волокуш на длинных ветвях-полозьях. Я мог помочь, но разговаривать запрещено, а лишний раз кнутом получить мне как-то не улыбалось.

Самцы заволновались. Ноздри расширились, принюхивавшиеся носы вздернулись. Я ничего не понимал. Ну, звук какой-то в леске. Далекий, едва слышный. Почему человолков это так взбудоражило?

— Ты слышал? — вскинулся Карп.

Надсмотрщики обратились во внимание.

— Смотри за этими, — бросил Зуй напарнику и, вынимая на ходу топор, унесся в чащу.

Некоторое время слышался только треск его проламывания. Затем все звуки исчезли. То ли Зуй остановился, то ли подбирался к источнику тревоги по всем правилам воинского искусства.

— А-а! — разнесся через минуту басовитый вопль боли.

Снова тишина.

Карп не выдержал, его руки стали вязать гусеницы между собой, используя кнут в качестве троса. Лицо нервно дергалось, глаза скакали с веревок на дремучую зелень и обратно. Пальцы путались.

Из леса появился Зуй. Карп остановился.

— Что там… Ты чего натворил, дружище?!

С топора, что висел за поясом напарника, капало красным. Шаги Зуя были напряжены, взгляд шальной.

— Все нормально. Я исполнил закон.

— Сам?! Тебя же за это…

— Он жив. — Зуй устало опустился на траву. — Справишься с этими в одиночку?

Окаменевшее лицо указало на нас. Карп задумчиво опустился на землю рядом с товарищем.

— Потащишь того? Это же он, я правильно понял?

— Он. Его потащат.

— Смотри, пусть до суда доживет. Иначе несдобровать.

— Привяжу, прокатится с ветерком.

— Лады.

Отвязанный Карпом кнут поднял отдыхавшие гусеницы в путь.

— Пшли, поганцы!

С немалым прицепом, боясь опрокинуться, мы поволокли топливо в сторону перегороженного озера. Солнце раскаленной задницей присело на вершину горы и потекло по ней расплавленной магмой. После разгрузки нас ждали ужин и сон, это понимали все. Двигались максимально быстро. Миновав свое временное жилище, мы потащили дрова дальше.

Самцы снова заволновались. Их носам стоило позавидовать. Я увидел причину всеобщего возбуждения лишь через несколько минут. Яблочный сад вдоль дороги охраняли долинники с оружием, а на ветвях сидели наши самки. Взгляд стал выискивать Тому. Сердце замерло — не забывалось об исчезновении пацанят. Кто знает, что творилось в эти дни в женской яме.

На одной из дальних яблонь мелькнул приветственный взмах руки. Мое дыхание возобновилось, пульс прекратил чахоточный приступ. Человолк никогда не сделает подобного жеста.

Дрова и хворост были разгружены на пустыре между озером и садом. Карп, успевавший управляться одновременно со всеми гусеницами, развернул нас:

— Ну, адские дети, идем баиньки.

Вереницы самцов снова просеменили мимо сада. Там тоже сворачивались работы. Долинники придумали самкам идеальное занятие: сбор высокорастущих фруктов. Сами так лазить не умели или не хотели, в общем, все были счастливы.

И я счастлив. Тома жива. Приближается ужин. Не жизнь, а сказка.

Навстречу медленно двигалась еще одна гусеница. Та самая, возглавляемая Мерилин. Вел ее Зуй. Когда разминулись, стал виден груз, который волокли. Обвязанный вокруг тела Шантей с проломленной головой.

Этой ночью я недосчитался еще одного мальчика.

Глава 3

Утро встретило сыростью и вонью.

— Дрыкан идет! — зашумели сверху надсмотрщики, что вынимали нас по одному из каменного отверстия и привязывали к жердям.

— Говоруна заберу, — объявил показавшийся знакомым голос.

Когда подошла моя очередь, кнут Карпа отделил меня от остальных самцов. Итак, говорун — это я. Ангелом был, царевной был, человолком был… позвольте представиться: птица говорун, отличается умом и сообразительностью.

Дрыканом звали того туземца начальственного вида с другим одеянием и кулоном-монетой. Его кустистые брови как усы у кошки выпирали из четко располовиненного фона лица, жидкие волосы пробивались сединой, бугристый нос мощно вздувался пузырями ноздрей, похожих на выхлопы сероводорода из глубин целебной грязи. Выскобленный подбородок прочертили поперечные морщины. Глаза навыкате глядели чуть прищуренно, не то подозрительно, не то раздраженно. Особого ума в них не виднелось, но где-то в подземных хранилищах он быть обязан, иначе как человек достиг своего положения? Скрывать ум — тоже талант, а значит этот человек опасен. Вулканический нож и кнут на поясе придавали ему налет некой брутальности, а дряблые мышцы сводили это впечатление к нулю. Понятно, сила данного представителя власти не в мышцах. Одежда в виде обернутого вокруг бедер полотнища делала движения степенными, не давая разогнаться или совершить что-то неподобающее. Кривые ноги нисколько не рефлексировали по поводу отсутствия обуви у своего высокопоставленного обладателя; мозолистостью и толщиной шкуры ступни могли посоревноваться с лапами человолков. Впрочем, в этом они не отличались от ног прочих аборигенов. Зато зычный голос как у взводного командира или актера в театре был отлажен, словно подвеска спорткара, и грохотал, отдаваясь под ровными сводами, как тот же спорткар, застрявший в пробке с малолитражками.

— Еще говорящие есть? — осведомился дрыкан.

Или Дрыкан. Нужно узнать, прозвище это или титул. Может, профессия?

Господи, он спрашивал МЕНЯ! Как же я отвык.

— Там. — Мой палец указал на яму для женщин. — Тома. Мы люди.

— Самка? — Дрыкан поморщился.

— Женщина! — возразил я. И поправился: — Девушка.

Обладатель металлического раритета будто не расслышал и кликнул охрану:

— Этого со мной.

Под каменные своды вошли еще трое — двое с луками, третий с каменным топором наготове. Дрыкан медленно зашагал наружу. Тот, что с топором, перехватил свисавший конец моего ошейника, спина ощутила подгоняющий толчек, а двое с луками двинулись чуть поодаль, держа на прицеле.

Я пошел на ногах. Какое странное ощущение. Почти забылось, как это делается, за несколько месяцев всего несколько шагов по каменному уступу. Осанка вопросительного знака и походка, грациозностью сравнимая лишь с шагающим экскаватором, выдавали окружающим, как долго пришлось существовать в чуждых условиях. Мышцы учились заново.

Через некоторое время я осмелел:

— Дрыкан — титул, звание или должность?

Монетоносец не повернулся, ответил топоровладелец:

— Имя.

— Не разговаривать, — кратко бросил Дрыкан.

Я не стал искушать судьбу, только что повернувшуюся ко мне не знаю чем, но хотя бы не тылом, как в предыдущие дни. Даже месяцы.

Мы шли вдоль садов к забору. Кажется, предстоит узнать, что там, за воротами. Кто живет и почему отгораживается.

Или…

Нехороший холодок пробежал меж лопаток.

Или ЕГО отгораживают?

Большая часть дров, что мы вчера притащили, осталась на месте, но пары вязанок не хватало. С высоты своего роста я видел больше, чем обычно, и намного дальше, поэтому издали заметил кострище, откуда несло дымом и пеплом. Когда поравнялись, завтрак попытался вылезти обратно: в центре свежего кострища просматривались кости и человеческий череп.

Дрыкан шел степенно и беззаботно, то ускоряясь, то задумчиво отставая. Вместе с ним удалялся или приближался ко мне висевший на боку обсидиановый нож. Насколько я знал из литературы, этот неказистый инструмент режет лучше высококачественной стали.

Левый конвоир заметил мой взгляд.

— Осторожнее с ним. — Махом подбородка он указал на меня обернувшемуся Дрыкану. — Слишком близко от ножа. Еще выхватит.

— Ровзы не имеют рук. У них только ноги.

Конвоир пожевал губами, брови приподнялись.

— Как же они едят? Как яблоки собирают? Я вчера видел…

— Не всегда верь глазам, — повторил Дрыкан напутствие Карпа. — Смотри сердцем.

— Но яблоки…

— Святой Фрист, ну подумай головой. Если у тебя отрубить руки, то, чтоб не умереть с голода, станешь есть ногами. Но они от этого не превратятся в руки.

Конвоир, видимо, представил картинку, плечи передернулись, он отстал. Подал голос второй:

— А как же те, из преданий? Придуманы?

— Да, — встрепенулся первый, — они пользовались оружием. И еще как пользовались!

Дрыкан с усмешкой поморщился.

— Эти ровзы не те. У них тоже иерархия. Ты же не равен мне или Фристу. Считать умеешь лишь до пяти, чтоб правый день с левым не спутать. А я до тысячи.

— Это много? Вместе с пальцами ног?

— И читать могу, — не снизошел до ответа Дрыкан, высокомерно добив новым фактом.

— Я видел, — подтвердил один из лучников, — он разговаривал с тряпкой и камнем.

Разговорщики меня не замечали, считая чем-то вроде мебели. Скот, он и в параллельном мире скот. А я слушал, в мозгу делались пометки. К примеру, здесь имеются записи, возможно, старые, поскольку на камне. Добраться бы…

— Как ты, например, отличаешься от хранителя, так ровзы различаются между собой, — сообщил Дрыкан, развивая тему своего превосходства. — Высшие ровзы правят всем большим миром, а к нам добираются только вырожденцы.

— Выродки.

— Правильно говорить — вырожденцы.

— Может, этот из высших?

— Скажешь тоже. Не бегал бы на четвереньках, не пропускал вперед более сильных. Это мимикр.

— Кто?

— Оборотень. Видел высших и повторяет за ними.

— Где видел?

— В аду, где же еще.

Не доходя моста, Дрыкан свернул на тропу. Теперь мы двигались поперек долины. Я глядел через озеро на ту сторону. Впервые было близко и ничего не мешало — ни гора, ни сады, ни забор.

Открывшееся перевернуло мои представления о новом мире. Оказывается, за забором кипела жизнь. На том берегу бегали дети. Дети! Натирали и месили что-то в горшках, а также носили воду в такие же каменные помещения женщины. Женщины! Нашлись все. Они жили отдельно, почему-то отгороженные от сильного пола.

А вот и нет. Я мгновенно поправил себя, увидев среди женщин мужчину. Парочка вместе перетирала семена растений в кашицу, добавляла что-то напоминающее мед и раскладывала по горшочкам. Другой мужчина выбрался из глубины горных квартир с большой глиняной амфорой на плечах, набрал воды и унес обратно. Третий вынес на свет и чинил деревянный ткацкий станок.

Мужчины имели одно общее качество. Все были чернолицые — в смысле, что с нарисованным черным фоном, негативы с наших зазаборных. Одетые в такие же переднички и заднички, с ожерельями зубов на шеях, в остальном они не отличались.

А женщины, как и дети, по «макияжу» (ведь не боевая же раскраска?) были какие угодно: полосатые и пятнистые, в клеточку и в горошек. И цветные, не ограниченные лишь черным и белым. Я видел коричневый, оранжевый, красный, синий цвета. Их совмещали в любых сочетаниях. Если цвета что-то означали, на изучение этого языка уйдут годы. Тела женщин опоясывали два лоскута: вокруг груди и на бедрах. Нижний скреплялся на правом боку, оставляя разрез для ходьбы и работы. Верхний сходился посередине груди. Приподняв «топик», мамаши кормили пухлых малышей, иногда по два сразу. На демографию здесь явно не жаловались.

Маленькие пацанята и девчата носились совсем без одежды и чувствовали себя замечательно. Те, что постарше, независимо от пола носили спереди и сзади свисавшие от шеи длинные лоскуты, крепившиеся на поясе веревкой. Вспомнил: так же были одеты мальчишки, бежавшие через поле, где наша стая работала трактором.

Волосы тоже несли информацию. Девчонки носили по две косы, мальчишки — одну. Взрослые стягивали распущенные космы тесьмой или налобным украшением с костями.

Вывод: одежда и прическа определяют пол и возрастную категорию. Осталось разобраться с мейк-апом.

Один голопузый мальчонка остановился, внимательно разглядывая меня через гладь озерной поверхности.

— Ровз! Как настоящий!

— Как настоящий кто? — спросила девочка, набиравшая рядом воду.

Рядом весело плескались другие дети. Те, что постарше, стирали, согнувшись буквой зю. На меня они только глянули и больше не отвлекались.

— На двух ногах. Как человек.

— Так и говори. Он настоящий ровз, просто на двух ногах.

Поправляя периодически съезжавшую вбок материю, девочка унесла тяжелую посудину, а мальчик с открытым ртом еще долго провожал меня взглядом.

Мост, как выяснилось, охранялся. Постовые не стояли рядом, а мирно посапывали в тенечке неподалеку — по одному с разных сторон моста. Несмотря на предельно расслабленный вид, они следили тщательно. Лук со стрелами — под рукой, топор — в отдыхаюше охватывавшей пятерне. Расцветка соответствовала стороне озера, за которую они отвечали.

Противоположная гора приближалась. Почти отвесный склон, как мне кажется, специально доработали — удалили лишнее и сделали окончательно неприступным. Ни одно растение не смогло зацепиться корнями. Вид через озеро для меня исчез, зато открылся вход в гору недалеко от забора. А прямо над идущим по левую руку забором, что впереди упирался в каменную твердь, имелось окно. Точнее, их было много, но ровно посередине — единственное. И там кто-то стоял.

— Вечный Фрист! — воскликнул Дрыкан, падая на колени.

Меня повалили носом в его задравшиеся пятки, сами конвоиры тоже бухнулись ничком, не забывая крепко держать мои руки и ноги.

Только после исчезновения фигуры в окне мы поднялись и продолжили движение.

Если здесь такой вход, а окно находится строго над окончанием (или началом?) забора, то подразумевается выход и на другую сторону — для симметрии. Значит, не только через мост можно попасть в полноценный мир за озером. Учтем.

Отдельно стоящий вход в гору охранялся двумя стражами. Такой раскраски лиц я еще не встречал. Она была красной. На щеках и на лбу — желтые полосы. Глазницы обведены черным, так же черным помечен нос, отчего лицо напоминало череп черта на сковороде. Приснится — не проснешься. И после этого адскими созданиями местные называют человолков?

Полотно вокруг чресел стражников было копией Дрыкановского, но тоже красного цвета, как и лица… если не сказать — морды. Полунатянутые луки небрежно направлены в землю перед нами. Осталось только вскинуть. Быстроту и меткость проверять не хотелось, они читались в позах и явном небрежении к постылым обязанностям, которые выполнить и перевыполнить для них — раз плюнуть. Мышцы охраны каменной цитадели отличались от Дрыкановских, как магистральный самолет от кукурузника.

Дрыкан молча прошел мимо охраны, не удостоив взгляда. Они ответили тем же. Словно статуи. Зато не спускали глаз с меня. Может, только я вижу их?

Спокойно, Вася, для галлюцинаций нужен повод. А умом я еще не тронулся. Надеюсь. И на сон не похоже, слишком все детально и последовательно. На всякий случай я ущипнул себя. Больно.

Это ничего не доказывало. В логичном сне все должно быть логично. Даже то, что боль от щипка осталась и долго ныла.

Прежние конвоиры остались снаружи. Внутри каменного тоннеля оказались еще двое, абсолютные копии красных наружных. Они пошли вслед за Дрыканом и мной, сменив прежний конвой.

В молчании мы долго двигались прямо, а затем по ступеням вверх. Вбок уводили дополнительные ходы. Оттуда поочередно несло нехоженой затхлостью, склизким влажным холодом, испражнениями, теплой сыростью, ударной дозой пота, свежим воздухом, запасами пищи, готовящейся едой, ничем. Я старался запомнить, для простоты обзывая удалявшиеся проемы тупиком, холодильником, туалетом, баней, спортзалом, соединительным коридором, овощехранилищем, кухней, кладовкой. Холодильник мог оказаться бассейном, а спортзал казармой охраны. Ничем не пахнувшая кладовка вообще чем угодно. Неважно. Главное — запомнить очередность запахов. Особенно со свежим воздухом. Если случится что-то плохое, это вариант отхода. Хотя, вряд ли мне дадут сюда добежать, если действительно что-то случится.

Полы, стены и потолки тоннеля поражали гладкостью. Сколько веков люди трудились, доводя внутренности горы до такого совершенства?

Кто-то нагонял нас. Несколько человек, судя по шагам. Я прислушался внимательнее. Трое. Двое грузных, один легкий.

— Дрыкан, пропусти, — донесся сзади мужской бас.

— Я не по своей прихоти, — с недовольством обернулся Дрыкан. — Срочное дело, приказ Вечного

— А у нас незаконченное вчерашнее, — сообщил голос.

— А-а, вы с новенькой. — Дрыкан посторонился сам и взглядом потребовал того же от меня и охраны.

Мимо прошествовали две копии нашего Дрыкана по одежде и раскраске. Под руки они вели девушку. Или девочку. Юное создание не старше меня. Опущенное лицо прятало взгляд. Одеждой служило обернутое по кругу от подмышек до бедер полотнище. Полотно прилипло к мокрому телу, прорисовывая его. Поблескивавшие капельками голые ноги ступали с опаской и усталостью, на каменных ступенях оставались влажные следы. С тела и волос капало. Удалившаяся фигура оставила за собой флер той самой теплой сырости, которую я определил как банную. И не ошибся. Девушку вели именно оттуда, запах и мокрость это подтверждали.

Дрыкан медленно побрел следом за ушедшими, я и охрана за ним — теперь совершенно не спеша.

Закончился подъем огромным помещением, которое я сразу обозвал главным залом. Своды из нескольких совмещенных куполов сходились выше, чем в самых больших виденных храмах. Свет падал из огромного проема, что выходил наружу. Наверное, именно он располагался в горе над забором, по размеру и высоте — самое то. Из зала выводило еще три выхода: один на ту сторону от окна, два вглубь. В каждом стояло по краснорожему лучнику.

Поднятая рука Дрыкана остановила нас перед входом в зал из коридора.

В поражавшем величественностью и простотой зале в самом центре располагался трон. Как еще назвать блестящее золотом резное кресло с высокой спинкой и подлокотниками? Поразило не только внезапное появление мебели, как привета из другого мира. Второй привет — из другого времени. Потому что следующее потрясение — трон оказался металлическим. То ли правда золотым, то ли надраенным до блеска.

На троне небрежно раскинулся в свободной позе мужчина преклонных лет. Среднего роста, почти лысый, если не считать уходящего от висков на затылок седого пушка. Суховатый и сутулый. Веера глубоких морщин раскрылись у глаз, что казались провалами на худом лице. Над колючим взглядом нависал мощный лоб. И никакой раскраски. Зато. Троносиделец был в качественной цветной ткани явно не местной выделки — длиннополый халат, ярко-красный, с золотыми отворотами, достигал пола. Из-под халата виднелись остроносые тапочки. Талию опоясывал позолоченный ремень. Явно не веревочный.

Дойдя до трона, более толстая и более худая копии Дрыкана поставили девушку перед очами главного.

— Твое желание исполнилось, — хорошо поставленным голосом провозгласил человек с трона. — Миледа!

Однако, они тут все актеры. Если бы что-то подобное постарался выдать я, услышали бы только рядом стоящие. Или пришлось бы орать. А человек просто говорил — немного пафосно, но положение, как говорится, обязывает.

Усталое лицо девушки просияло. Дрыканообразные согнулись в поклоне, царственная ладонь опустилась на макушку девушки.

— Беззаботное детство кануло в вечность. Пришло время и бремя обязанностей.

Девушка пугливо кивнула:

— Я знаю закон.

— Что тебе предстоит?

— Остаться во дворце. Служить словом и делом.

— До каких пор?

— Пока не придут новые равные.

— Хорошо. — Лысо-седая голова величаво склонилась с бесконечной, как Вселенная, доброжелательностью во взоре. — Миледа! Отныне и вовеки веков, да пребудет так.

Девушку увели в левый глубинный коридор. Пришла наша очередь на аудиенцию. Гладко тесанный каменный пол почти не разносил звука шагов. Дрыкан бухнулся на колени, лбом в пол и распростерши руки:

— Пребудь в веках и поколениях, Великий Фрист, Святой и Вечный!

— Встань, — поморщился сидевший, явно уставший от славословия.

Вождь, старейшина, правитель-управитель, жрец, божество? Судя по отношению к нему, все в одном лице. Фараон. Обожествленный царь.

— Говорун? — осведомилось его величайшество, пристально вглядываясь в меня.

— Он. — Приподнявшийся Дрыкан вновь поклонился в пол.

— Говоришь? — не обращая на него внимания, спросил меня Вечный Фрист.

— И говорю тоже.

— С детства?

— Мама с папой научили.

— Неужели?

Чужой щупающий взгляд скрупулезно пробежал по моему телу. Я поежился. С губ сорвалась давно мучившая просьба:

— Можно дать мне какую-нибудь одежду?

— Нет.

— Любую тряпку, чтоб прикрыться. Мне неудобно.

Фрист повернулся к Дрыкану:

— Его я видел за работой в поле и на бревнах?

— Его. Я несколько раз уточнял. Специально оставили с повязкой.

Правитель повернулся ко мне.

— Тебе не нужна одежда.

Я возразил:

— Нужна. Меня ее лишили.

— Кто?

— Стая. Человолки. Мне пришлось жить с ними некоторое время.

— Смешные слова. Но смысл понятен. Скажу так: ты обманываешь.

— Нет!

— И сам обманываешься, — остановила меня поднятая ладонь, взметнувшая за собой парус широкого рукава. — Потому что вопрос надо ставить по-другому. Одежды тебя лишили не «кто», а «что». А именно — обстоятельства непреодолимой силы. Так?

— Точно!

Уголки старческих глаз собрались хитрыми ветвистыми кустиками.

— Значит, однажды между жизнью и одеждой ты выбрал жизнь. Считай, что снова перед тем же выбором. Хранитель.

— Да, Вечный Фрист? — откликнулся на новое для меня слово Дрыкан.

— Можно сжечь ровза одетым?

— Вам решать. Насколько я знаю, прямого запрета нет.

Фрист обернулся ко мне:

— Продолжим разговор в натуральном виде или пойдешь с Дрыканом на костер, но зато одетым?

— Продолжим, — буркнул я.

— Заскоки были? — Фрист вновь смотрел на Дрыкана.

— Только говорливость. В остальном спокоен, умерен, терпелив.

— Хорошо. Идите.

Взмах правительственной руки отпустил хранителя с приведшими меня стражниками. Остались те, что стояли в глубине расходящихся тоннелей. Теперь их луки смотрели на меня. Одновременно все. Любое неверное движение будет последним. И плевать, что наконечники каменные. Мне, дитю технологий двадцать первого века, хватит.

Царственный старик облокотился на один подлокотник, подпер подбородок рукой:

— Расскажи о твоем мире. Что там сейчас.

Судя по принятой позе, он собирался слушать долго.

— То есть, как было раньше, вы знаете?

— Я Вечный Фрист. Если даже забуду что-то, письмена напомнят.

— Можно на них взглянуть?

— Зачем?

— Интересно.

Чисто выбритое лицо божка-троновладельца расплылось в ухмылочке:

— Еще скажи, что можешь читать.

— Могу.

— Если не сможешь, тебя сожгут на костре.

— Рискну.

Фрист покачал головой:

— Смелый мальчик. Но даже хранители могут видеть письмена лишь под моим надзором.

— Я не говорю, что хочу без надзора.

— Ты опасен. От хранителей я письмена защищу. Чего ждать от тебя, не знаю.

— Я не опасен. Хранитель же сказал: спокоен, умерен, терпелив.

— Посмотрим. Я не настолько знаю ровзов, чтобы доверять во всем.

— Я не ровз.

— Если человек одет как ровз, ходит как ровз, на равных общается с другими ровзами, то логика настаивает, что он тоже ровз.

— Хранитель Дрыкан недавно говорил: не всегда верь глазам.

— Хранитель Дрыкан — дурак.

Любопытное заявление. Почему дурака держат на столь высокой должности?

Знание истории подсказало ответ: меньше шансов, что подсидит или устроит переворот. У большинства сильных правителей окружение — ничтожества. Потому что стадо баранов под управлением льва всегда одолеет львов под руководством барана. Старая истина.

— Кстати, почему — хранитель? — спросил я.

— Мы все хранители. Все наше племя. Единственные оставшиеся хранители на земле.

— Хранители чего?

— Последнего завета.

Ветхий и Новый знаю, о последнем не слышал.

— В чем он заключается?

Помедлив, Фрист указал рукой в пол:

— Садись, как тебе удобно.

Повертев головой, я обнаружил углубление в камне и сел, опустив туда ноги. Получилось как на табурете. Сам Фрист откинулся на спинку, развалившись на троне, как в кресле перед телевизором, вытянутые вперед ноги скрестились. Кажется, он достиг такого положения, что о мелочах типа солидной посадки и осанки можно не думать.

— Ты из ада или из-за гор? — О моем вопросе он или забыл, или не захотел отвечать.

Мне предложили выбор. Значит, пришельцы из моего мира… или какого-то другого, тоже параллельного… сюда являются! Ставим галочку. Информация высшей степени важности.

— Из-за гор.

Фрист недоверчиво сощурился:

— Ну и что сейчас за горами?

— Нормальная жизнь.

— В какого бога верят?

— В Аллу.

По тому, как я скривился, Фрист догадался о моем отношении к той религии.

— Кто-то из обожествленных пророков?

— Пророчица.

— Подожди, — дошло вдруг до Фриста. — Алла — она?!

— Мало того, еще и многомужница.

— Правильно сделали наши предки, укрывшись здесь от Апокалипсиса.

Я вздрогнул:

— Как давно это было?

— Это не было. Это есть. И кончится, как вижу, не скоро.

— Я хочу спросить…

Меня оборвали:

— Свои вопросы оставь при себе. Здесь я спрашиваю.

— Со своими можете сделать то же самое.

Неприятно, когда об тебя вытирают ноги. Если все равно все кончится плохо, зачем тянуть? Играя по чужим правилам, игры не выиграть.

Фриста мой настрой позабавил.

— Ладно, — отходчиво сказал он. — Один вопрос.

За человека меня считать не собирались. Стоило прояснить это главное для меня обстоятельство, и, исходя из ответа, строить дальнейшее сотрудничество.

— Что со мной будет?

— Как со всеми ровзами, что не доставляют неприятностей. Отпустим. Вернешься домой.

— Когда?!

— Увы, не сразу. Другие ровзы пусть принесут пользу взамен причиненного вреда, а ты поразвлекаешь меня.

— Новой игрушкой обзавелись? А если не соглашусь?

— Можно попросить тебя еще раз, привязанного на костре.

— Привязывайте.

Ненавижу шантаж. Если давят и шантажируют, сразу нужно выбирать худший вариант. Тогда почему-то получается лучше. Всегда.

— Гордый мальчик, — хмыкнул Фрист, сощурив глаза и тем покрыв пол лица морщинами. — Ты мне нравишься.

— Не приведи Господь! — Я отпрянул.

Фрист осклабился, откинув голову:

— Не так, как ты подумал. С тем у нас строго. Но ход мыслей ужасает. За горами так принято?

— Там такого нет.

— Вот ты и прокололся. — Старичок потер руки. — Откуда знать про то, чего нет?

— А вы откуда знаете? — парировал я, глядя не поверженно, как ему хотелось, а выжидающе-весело.

— Было, очень давно, — вздохнул он. — Искоренили.

— Там тоже.

Фрист вдруг поднялся. Краснорожие по углам зала не спускали с меня глаз, натянутые тетивы подрагивали.

Из двух дальних коридоров высыпало несколько… назовем их служанками. На придворных не тянули ни внешностью, ни статью. Придворные в моем понимании — самодовольные особи солидного вида, которые из кожи лезут, чтоб показать это окружающим. Такие как Дрыкан.

Служанок было три. Их одеяние я назвал бы верхом легкомыслия. В районе подмышек и вокруг бедер тело опоясывали две алые тесемки с бахромой из таких же ярко-красных веревочек, образующих подобие топика и юбки. Верхние спускались до пупка, нижние — до середины бедер. Подобные же пояски с бахромой выполняли роль браслетов на щиколотках и над локтями. Еще один венчал голову, свисая ниже бровей. Собственно, все.

Поднятая ладонь повелителя остановила их. Подошедший Фрист встал напротив меня. Ужаснувшиеся служанки издали махали мне руками, показывая, что тоже нужно встать.

Не потому, что нужно, он же не мой правитель, а просто из вежливости перед старшим по возрасту я поднялся. Без одежды было очень неуютно. Стыд — понятие относительное, в стае мне в голову не пришло бы стесняться.

— Пойдем, — сказал Фрист, направляясь в один из дальних коридоров.

Служанки со всех ног бросились вперед. Одна — утрешняя Миледа. Неумелая, на всех оглядывавшаяся. Подмастерье.

Когда, миновав коридор, мы вышли в соседнее помещение, они уже расставляли на выпиравшей из пола каменной возвышенности всякую снедь в горшках и на золотых блюдах. Золотых!

— Это золото? — поинтересовался я.

— Может быть. Старые вещи. Но очень практичные.

Увы, это значит, что металлов в долине не знают, а все артефакты — из прошлого. Узнать бы об этом прошлом больше. Письмена не давали покоя. И сам Фрист. Старик знал много. Осталось эти знания каким-то образом выудить.

Властелин долины остановился у «стола». Покрытые пигментными пятнами пальцы выудили из горы яств яблоко. Хрум! — сочно сказал его рот. Челюсти задвигались, а взгляд указал на еду.

— Ешь, если хочешь.

Повторять не пришлось. Давненько я не видел столько всего и сразу. Фрукты, овощи, рыба во всех видах, их производные и сочетания, нередко самые невероятные. И напитки в глиняных кувшинах. Один, судя по запаху, почти алкогольный. То ли пиво, то ли забродивший квас.

— Вы знаете о деньгах? — спросил я между глотками.

— О чем?

Не знает.

— На шее Дрыкана висит монета. У нас их называют деньгами.

— Вечный кулон? У нас их находят в поле и называют звездными камнями. Как, говоришь: монета и деньги? Эти слова помогут властвовать над ними?

Я вздохнул и развел руками. Вроде бог по положению, а верит в колдовские заморочки. Жуть.

Халат правителя, после мешковины прочих жителей казавшийся верхом искусства, вблизи поразил сальными разводами, потершимися обшлагами и рваными краями. Лет ему было не меньше, чем правителю. А то и больше. От слова очень.

Озорно помахивая развевавшейся бахромой, служанки сначала носились как целым роем ужаленные, затем встали как вкопанные. Спинным мозгом ощущалось, как скрытые до середины глаза следят за нами, хотя вроде бы изучают трещины в полу. У женщин это врожденное. Если мужчина попробует так смотреть, либо глаза сломает, либо мозги, либо репутацию.

— Халат вам достался от предшественника?

Проследив мой взгляд, Фрист кивнул:

— Божественное одеяние постоянно, меняется лишь тело в нем. Плоть земная бренна, приходится меняться.

— Не собираетесь в ближайшее время?

— Наоборот, собираюсь остаться именно в этом теле. Оно мне нравится.

— К трону привыкли?

— К чему?

— У вас сиденье удобное. Из… звездного камня.

— Удобное. Память о временах до зверя. — Мановение руки отправило служанок с глаз долой.

Остались лишь лучники по углам.

— Можно посмотреть сиденье?

Пожатием плеч Фрист выразил полное равнодушие к этому вопросу.

— Почему нет?

Мы вернулись в зал. Я присел у трона на корточки, взор пробежал по так долго натираемому до блеска металлу, что от красивого орнамента остались лишь наплывы и вмятины. Руки попытались резко сдвинуть трон с места. Думал, обрушится монарший гнев, вместо него раздался хохот:

— Ну-ну.

Трон то ли привинчен к полу, то ли врос в камень за многие-многие годы. Или просто неподъемен, если действительно из золота. В кино золото определяли, надкусывая монету. Ну, кусану я этого монстра, и что? Какой вкус должен почувствовать?

Уму осмотр ничего не дал. Надписей нет, а так мечталось о клейме «made in», дате производства и адресе завода-изготовителя. Не говоря о штрих-коде, который сейчас все равно оказался бы бесполезен. Но — даже узоры не просматриваются. Хоть бы намек на что-то: европейские там мотивы, арабские, восточные или африканские? Может, вообще ацтекские?

Понаблюдав за мной, Фрист объявил:

— Предлагаю условия: до дня отправки домой ты развлекаешь меня, отвечая на вопросы…

— И вопросами, получая ответы, — с самой подобострастной улыбкой перебил я.

Фрист подумал, кивнул:

— Правильно, вопросы бывают занимательнее ответов. Я со своей стороны не причиняю тебе вреда. Ты, само собой разумеется, не причиняешь мне. Только мне. Другим можно, это будет любопытно.

— Даже им? — взмахом подбородка я указал на лучников.

— Охранителям? — Фрист рассмеялся. — Сколько угодно. Говорю же, это более чем интересно.

— А мне интересно, что они думают о вас после таких слов.

Снова насмешил Фриста. Плюхнувшись на законное место, он утер кончики глаз у переносицы:

— У охранителей три незаменимых качества: глухота, немота и меткость.

— Но не слепота. Они могут увидеть нечто, не предназначенное для чужих глаз.

— Само собой, видят. Но охранители не выходят за пределы дворца. Все, что необходимо для жизни, они получают здесь.

— Так уж все?

— Больше, чем можешь представить. Любой поменялся бы с ними, отдав язык.

— Понял, откуда берется столько немых. А как вы делаете их глухими?

— Слух тоже дело поправимое. Ну что, договорились?

Я уже помнил, чем кончился подобный договор с царевичем Гордеем.

— Если этот договор не содержит подводных камней, то да. Если же вы мухлюете, я приму ответные меры.

— Зачем мне, как ты выразился, мухлевать?

— Вам видней.

— Не держащий слова правитель недолго является правителем.

— Золотые слова.

— Значит, договорились. — Он удовлетворенно потер руки.

Я сразу взял быка за рога:

— У меня имеется просьба.

— Говори.

— Есть еще одна говорящая. Я беспокоюсь за ее жизнь и здоровье.

— Это твоя самка?

Скажу «нет» — возникнут новые вопросы. Ситуация складывалась так, что проще согласиться. Как говорят некоторые бесстыжие особы, проще дать, чем объяснить, почему нельзя.

— Да. Моя. Моя женщина.

— Пойдем посмотрим.

Лицо правителя осветилось любопытством. Видимо, ему было нестерпимо скучно, а я привнес жизнь в его жизнь.

Взгляд Фриста метнулся куда-то ввысь. Проследив, я обнаружил там подвешенное блюдо или что-то похожее. Взгляд оказался сигналом. В затертый металлический щит ударила стрела одного из охранителей, как их назвали. Не пробила, лишь ударила и отлетела. Звук гонга вызвал из небытия Дрыкана, примчавшегося и вновь упавшего перед обожествленным вождем.

— Великий Фрист…

— Ты дежурный хранитель, должен знать: куда повели самок ровзов?

— После случая с Шантеем все только на яблоках.

— Веди.

Фрист прошествовал мимо. Дрыкан подскочил, обогнал двинувшуюся по каменной галерее процессию, начинавшуюся и замыкавшуюся охранителями, и принялся показывать дорогу. Вряд ли это было необходимо, Фрист прекрасно ориентировался в собственном дворце. Снова понты. Даже здесь. Собственно, везде, где власть, там и понты.

— Что произошло с Шантеем? — Теперь мне можно говорить в присутствии Дрыкана, никто не перебьет и не убьет. У меня договор с Вечным Фристом.

— Зверолюб. Ты его видел, когда проходил вчерашнее кострище.

— Зуй сказал, будет суд…

— Был. Вчера. Зверолюбам нет оправдания. Все произошло по закону.

Вот оно как. Я все же продолжил, поскольку вопросы оставались, и много:

— Говорили, его не допускают к женщинам.

— А как именно говорили?

— Спросили: кто же тебя к женскому полу допустил?

Фрист приостановился.

— Кстати, правильный вопрос. Почему допустили к самкам?

Дрыкан бухнулся в ноги:

— Он сам вызвался! Горел желанием. Вы всегда поощряли трудолюбивых.

— Головой надо думать, а то лишу, как ненужной части. Шантей отстранен на три женитьбы. Кровь бурлит. Явно все к этому шло.

— Объясните, если не сложно, от чего отстранен и почему, — вклинился я.

— От трех женитьб, — повторил Фрист, словно повторение могло что-то добавить. — За насилие. С женщинами нужно обращаться бережно. В них будущее племени.

Ага. Справедливость восторжествовала. Вот бы в случае со мной так же.

Я думал, мы пойдем к садам, но всего лишь вышли к другому окну, открывающему вид на сады. Это какое же зрение нужно иметь, чтоб разглядеть отсюда?

Фрист протянул назад руку. Кто-то из охранителей положил в нее что-то. Рука поднялась к глазам.

Я оторопел. Это была корявая, побитая, дряхлая, но — подзорная труба. Раритет, подобный трону и монетам.

— Которая? — спросил Фрист, наводя окуляр на сады и регулируя фокус.

— Не вижу. — Я развел руками. — У меня нет подзорной трубы.

— Ты знаешь, для чего это? — удивился он. — Держи. Труба, придумают же.

Подзорная труба имела при вытяжении какую-то полуспрятанную накарябанную надпись, но меня ждали. Я направил инструмент на деревья и долго искал.

— Третье дерево слева. Выше всех.

Трубу просто вырвали из моих рук. Теперь Фрист всматривался, как взгромоздившаяся на ветви Тома рвет яблоки, кидает их в корзины, перебирается с ветки на ветку ловчее многих других ровзих.

— Темненькая, худенькая, без больших шрамов?

— Да.

— Привести, — кратко бросил он.

Вернулись в главный зал. Труба незаметно канула в неизвестность. Через основное окно было видно, как двое конвойных ведут Тому. Она тоже не сразу освоилась с прямохождением. Оглянувшись, я увидел презрительную усмешку на губах Дрыкана, оставшегося с нами. Но это теперь не важно, главное, Фрист смотрел с любопытством. С простым человеческим любопытством. Если однажды оно проклюнется в сочувствие или хотя бы в милосердие…

— Чапа! — через пару минут бросилась ко мне Тома, распахнув руки. — Мы спасены?!

— Пока не знаю.

Как в зоопарке. К одной обезьянке привели другую, и возбужденные юные натуралисты заняли места в партере. Ну, не юные, но столь же любознательные.

— Можно нам одеться? — вновь попросил я, обнимая прикрывшуюся Тому за плечи.

Будучи один, я мог потерпеть, но в присутствии одетых людей наличие одежды на нас, двуполых, стало совершенно необходимым.

Фрист промолчал.

— Это невозможно, — покачал головой Дрыкан. — Ровз должен оставаться ровзом. Если ему дать одежду, он может спрятаться среди людей. Мы уже сделали большое одолжение, разрешив им говорить и ходить на задних ногах. Нечто большее будет похоже на зверолюбие.

Фрист кивнул:

— Все правильно.

— Они не верят, что мы люди? — дошло до Томы, прячущей лицо у меня на груди.

— Мы принимаем вас за тех, кто вы есть, — ответил Фрист. — Дрыкан, свободен.

Хранитель исчез мгновенно, как конфета в доме с ребенком. Остальные тоже удалились подальше, как бы оставив нас втроем.

Чтоб хоть как-то перестать напоминать ровза, я перекинул хвост ошейника за спину. Тома сделала так же.

— Покрутись, — приказал Фрист девушке.

— Как?

— На месте.

Тома настороженно зажалась, умоляющий взор вскинулся на меня. Я ничего не понимал. Но мы во власти этого человека. Решается наша судьба. Столько времени никого не стыдились, потерпим еще чуть-чуть.

Разум заставил голову кивнуть, хотя сердце возражало.

С укором отвернувшись, Тома сделала опасливый оборот вокруг оси. Острые лопатки сменились не менее острыми ребрышками, показав как всю осунувшуюся худобу, вызванную недостаточностью питания, так и налившуюся соком женственность. И приобретенную в постоянном движении грацию лани, через которую иногда пробивалась гибкость охотящейся пантеры. Девушка резко остановилась, а темная свалявшаяся грива продолжила движение, уйдя на новый круг. Затем волосы вернулись на место и успокоились, а лицо вновь глянуло на обожествленного вождя племени.

В ее сторону требовательно упало:

— Подними руки.

Тома машинально подняла. Округлости вздернулись, и каждая косточка тела отчетливо проступила сквозь повсеместно оцарапанный натянувшийся саван кожи. Загар был везде — в любом месте, обычно прикрываемом одеждой. Даже в подмышках. Вечный Фрист покачал головой.

— Еще покрутись.

Нервничая, девушка снова провернулась. Ноги остановились, глаза вновь встретились с одновременно изучающими и облизывающими глазами Фриста.

— Опустись на все ноги, — упал следующий приказ.

Это уже чересчур. Тома спряталась за мою спину.

— Нет!

— Совсем юная. — Взгляд Фриста перетек на меня. — Что ты в ней нашел?

— Надежность.

В голове крутилось, что сам я еще моложе. Но ко мне вопросов не было.

Глаза Томы быстро перескакивали с одного на другого. Сначала непонимающее, вскоре лицо осмыслилось. Она обняла меня сзади, как единственного друга и защитника. Если нужно выглядеть парой, то мы прекрасная пара. Любуйтесь.

Я сказал — любуйтесь? Как всегда, глупые желания сбываются. Фрист изволил полюбоваться, но весьма специфически. Вылезшая из рукава рука сотворила невнятный жест, прекрасно понятый охранителями. Несколько быстрых шагов, и сразу по двое схватили меня и Тому. Нам заломили руки, тела опустились лицами в пол и застыли в позе унизительного поклона. Старичок-халатовладелец бодро соскользнул с трона и обошел нас по кругу, особенное внимание уделив тылу. Жесткие пальцы на миг раздвинули мои ягодицы. Судя по прикушенной губе Томы, в ее отношении Фрист дополнительной фантазии не проявил.

— Загар даже в таких местах говорит, что вы четвероногие. Будете отпираться и дальше? — Фрист последовал к трону, куда и водрузил свое величественное седалище.

— Обстоятельства, — проворчал я, отпущенный удалившимися по знаку старца охранителями. — Как с одеждой. Вынужденная мера.

— Что же могло заставить возможных людей жить среди нелюдей по нелюдским законам?

— Желание выжить! — звонко отчеканила Тома, вновь прячась за меня с прямой линии обзора.

Я же промолчал, понимая, что вопрос, скорее, риторический. Переубедить старикана могли только неопровержимые доказательства. Сейчас мяч был на его стороне, и счет в его пользу.

— Разве среди ровзов безопаснее, чем без них? — не спуская пронзительных глаз, продолжил экзаменовать девушку пожилой властитель.

— В стае? — поняла Тома, выглядывая из-за моей раздавшейся за последние месяцы спины. — Нет, конечно. Они же звери.

— Там могли убить?

— Постоянно.

— Могли причинить другой вред?

— Ну… само собой.

— А съесть вас — могли?

— Не исключено.

Фрист довольно расправил плечи.

— Допустим, вы сбросили одежду, чтоб вас не убили. Встали на четвереньки, чтоб не убили. Жили со зверями как звери, ежесекундно боялись за жизнь и не ушли — почему?

— Мы ждали случая! — отчаяние плескалось в глазах Томы, как второго августа десантники в фонтане.

— Долго же вы ждали, — ухмыльнулся Фрист и вдруг осведомился совершенно другим голосом: — Хотите помыться?

— Да! — воскликнули мы на два голоса.

— И в этом как люди. Идите за мной.

Охранители двинулись по пятам. Коридоры вывели нас к банному ходу, откуда утром вели Миледу. Собиравшаяся в капли сырость стекала по стенам. Влажный воздух принял процессию в себя, превратившись в теплый туман. Туман постепенно перешел в пар, поднимавшийся от поверхности выбитого в полу каменного бассейна. Нескольких метров в диаметре, он напоминал озера загорного мира. Только искусственный.

— Прошу, — указал на купальню Фрист.

При этом его ноги остались стоять на месте, посреди большого теплого помещения с единственным выходом, а на выходе мозолили глаза охранители.

Мелкими шажками мы передвинулись к воде, две ступни одновременно попробовали ее на предмет температуры. Интуиция не обманула. Обалденно.

— Чапа, он смотрит. Они все смотрят.

Тома снова закрылась руками. Я обернулся к Фристу:

— Мы так не можем.

— Не можете или не хотите?

— Хотим.

— Вы не могли бы уйти? — попросила Тома.

Фрист пропустил ее слова мимо ушей.

— В стае вам это не мешало. Вы слишком быстро вжились в роль людей.

— Мы и есть люди! — слезно воскликнула Тома.

— Можно попросить вас хотя бы отвернуться? — сказал я, закрывая девушку телом.

— И охранителей убрать? — Фрист довольно хохотнул. — Весельчаки. Не хотите мыться, не настаиваю. Пошли обратно.

— Хотим.

— Мойтесь.

Я кивнул Томе на воду. Все равно одеться не дадут. Хоть чистыми будем.

— Ну их. Забудь. Когда еще теплую ванн…

Всплеск и брызги сделали слова ненужными: меня уже никто не слушал.

Погрузившееся с головой Томино тело распласталось по дну и некоторое время блаженствовало там, а затем, мягко оттолкнувшись, поплыло к дальнему бортику. Чистейшая вода и достаточное освещение не позволяли укрыть от соглядатаев ни единого жеста. И черт с ними. Я погрузился на миг так же, с головой. Волосы намокли, кожа вспомнила далекий недостижимый дом. На кончиках пальцев появились забытые морщинки.

— Почему вода теплая? — спросил я Фриста, который наблюдал за нашим омовением с нескрываемым удовольствием маньяка. — Подземные воды?

— Разве подземные бывают теплыми? — Его брови поднялись.

— Даже кипяток.

— Где? Своими глазами видели или кто-то рассказывал?

— Например, на Камчатке, — бездумно обронила Тома, нежась в обволакивающем счастье.

Едва не сказала, что по телевизору. Осеклась.

— Где-где? — Фрист испуганно сжался, словно произнесли заклинание.

— Далеко за горами. — Я не стал развивать тему. Дно купальни жгло ноги. — На уровне ниже — костер?

— Умница.

Тома мылась в своем углу, повернувшись к нам спиной и стараясь вообще не вылезать из воды. Торчал только затылок, и мелькали руки.

Оттерев многомесячную грязь горячей водой, я снова обернулся к главному зрителю нашего зооцирка:

— Полотенец у вас не дают?

— Вы знаете о полотенцах? — Ладоши хлопнули, вверх унесся громкий приказ: — Полотенце!

Воздух наполнился гудением от далекого топота. Запыхавшаяся Миледа распростерлась перед властелином, ладони протянули сложенное полотно. Пахло от него, будто стирали в меде, а гладили розами.

— Туда, — перенаправил Фрист.

Мой взгляд удава заставил служанку опустить лицо. Только тогда я вышел из воды, зло и гордо, как дядька Черномор, оставшийся не только без богатырей, но и без доспехов, или как какой-нибудь Афрокондитер из пены, или кто там и откуда выходил у гревних дреков… и прочих египтян, египкун и египсан. Юная служанка незаметно подглядывала, а правитель забавлялся ситуацией, наблюдая одновременно за всеми.

Мысли взбурлили классикой: «Чума на оба ваших дома!» Моя рука небрежно, словно сделала одолжение, соизволила принять полотенце и промакнуться краешком. Подоспевшая Тома мгновенно изъяла реквизит для собственных нужд.

— Но-но, — пожурил Фрист жадно запахнувшуюся девушку. — Вопрос решен. Отдай.

Тома скрипнула зубами, но починилась. Поклонившаяся властителю служанка исчезла быстрее звука, колыхнув взметнувшейся бахромой. Занимательный факт: в своей пародии на одежду она казалась более обнаженной, чем нагая Тома, выглядевшая естественно и самодостаточно.

В глазах Фриста плескалась новая идея.

— Хотите спать?

— Тоже под вашим чутким отеческим присмотром?

— Само собой. Мое любопытство ученого нужно удовлетворить.

Нашел удовлетворителей.

— Тогда не хотим. — Тома прижалась к моему плечу.

Алый халат равнодушно вздернулся в районе плеч и вместе с хитро улыбавшимся содержимым двинулся на выход. Нам пришлось отправиться следом. Охранители наступали на пятки и подталкивали.

В главном зале не остановились. Через боковой тоннель, куда утром увели Миледу, минуя множество развилок, мы попали в небольшое тупиковое помещение. Пара узких отверстий под потолком давали свет — тусклый, рассеянный. Скорее всего, из другого помещения. Все пространство занимала накрытая светлым полотном огромная перина, только вместо перьев и пуха, судя по запаху — растительная масса.

— В ваше полное распоряжение. — Фрист развернулся и вышел.

За ним исчезли во мраке тоннеля охранители.

— Чапа, они правда ушли?

— Не верю.

— Это не важно. Кровать! Настоящая! Мягкая!

Перина охнула под запрыгнувшей с разбега девушкой. Раскинувшись в невыразимом блаженстве, Тома почти утонула в ней. Мое присутствие воспринималось как должное, как нечто постоянное, неотъемлемое и неудалимое. И совершенно естественное. Столько совместно пережитого давало ей это право. Но у стен, насколько я знал, бывают не только уши, но и глаза, поэтому сам аккуратненько прилег с краю, сложив ноги и прикрывшись руками.

— Никаких шансов, что нас признают людьми? — Тщетная надежда на Томином лице еще подавала признаки жизни, по чисто женской привычке не желая мириться с фактами.

Мой палец лег на губы:

— Тсс. Любое слово может использоваться против нас. Хотя… все настолько плохо, что куда же хуже?

— Нас отпустят?

— Обещают. Но можно ли верить?

— Когда обещают?

— Стая должна отработать вред, который причинила.

— Это сколько?

— Спрошу. — Глаза сами собой закрылись. Первая человеческая постель за полгода.

— У нас несколько самок не вернулись, — сообщила Тома.

Я встрепенулся:

— А девочки? Лет восьми-одиннадцати?

— Вроде на месте. Я не приглядывалась.

И без того неяркий свет потускнел еще больше.

— Чапа, отверстие.

Я уже понял. Невидимый Фрист смотрел на нас сверху, перегородив один из источников света. Мы с Томой как-то одновременно подняли вверх средние пальцы. Народная мудрость утверждает: если смотреть на окружающие минусы сквозь этот жест, получишь плюс. Не знаю, что там с плюсом, а маленькое мстительное удовлетворение мы получили.

Через минуту появись охранители, между них собственной персоной вклинился полубожок. Недовольство не просто сочилось из него, а вылетало со свистом, словно краска из пульверизатора.

— Вы точно пара? — Оскорбленный в лучших чувствах взгляд забрызгал нас невысказанной обидой.

— А вы точно вечный?

— А почему — вечный? — Томе надоело стесняться, и она села на перине, вопросительно глядя на Фриста.

— Я сменил много обличий, неся через поколения мудрость последнего завета.

— Какого завета? — мгновенно втиснул я.

Может это даст что-то новое и нужное для ума?

Язвительная улыбочка расцвела на поле старческой физиономии, делая ее моложе и противнее:

— Последнего.

— Я не глухой. — Хорошо, что он не повстречался нам более молодым. Тварь, видно, была еще та. Собственно, доброта до власти никогда не доводила, нет у нее такой привычки. Добрым правителем можно стать только уже сидя на троне.

— А я не слепой. Вы не пара.

— Из-за того, что не стали вязаться у вас на глазах?

— Разлученные влюбленные слились бы в объятиях, невзирая ни на какие помехи.

— А гостеприимный хозяин получил бы бессовестное визуальное вознаграждение.

— Пусть так. — Фрист развернулся, выходя в коридор. Охранители нагло подняли и вытолкали нас вслед. — Что здесь плохого?

— Мы не зверушки в клетке.

— Разве?

От бессильной ярости у меня не нашлось, что ответить.

Обратная дорога показалась недолгой. В тронном зале повелитель долины распорядился:

— Говоруна увести.

Что?!

— А Тома?!

— С ней договора нет.

Чувствуя, как мощные тиски сходятся на предплечьях и запястьях, как меня берут под руки и быстро выволакивают из зала, в последний момент я вывернулся, выкрикнув:

— Значит, и со мной больше нет!

— Неважно. — Фрист пошел к отступавшей в испуге девушке. — Здесь имеется, кому развлечь Вечного.

— Если с ней что-то случится — не прощу! Убьете — вернусь из ада и отомщу! Я сказал — вы слышали!

Почувствовалось, как от выплеснутого мной отчаяния дрогнули руки стражников. Дернуться не получилось — держали крепко. Еще и приподняли, чтоб не упирался. Получившие свободу ноги лягнули охранителей в самые нежные места. В голове взорвался салют, с его окончанием все погасло.

Глава 4

Затылок ныл. Мышцы болели. С трудом открытые глаза обнаружили себя в яме с самцами. На меня с состраданием глядел Смотрик.

— Давно я тут? — Вынутая из-под тела затекшая рука попыталась добраться до затылка и, укушенная миллионом невидимых пираний, рухнула обратно.

Нервно кивнув, будто понял, Смотрик отполз на свое место. Вонь сводила с ума. Один день среди людей — и стая вновь смотрится звериным сборищем. А ведь те люди хуже этих зверей. Здесь все по-честному. У людей не так.

Темно. Вокруг спали. Я закрыл глаза и провалился в бездонное никуда.

Смотрик тряс за плечо. Светло. Странно, ощущение, что только начал падать куда-то. Из дыры в потолке прилетели объедки. Я продолжал лежать. Смотрик протянул мне покрытое плесенью коричневое яблоко, сгнившее с трех сторон. Меня вывернуло лишь от одного вида «угощения».

Упала лестница. Самцы один за другим полезли на работу. Я лежал. Удивленный Смотрик снова потряс меня за плечо.

— Ррр! — указал он вверх.

Я лежал.

Поднялись все. Сегодня забыл посчитать, все ли на месте. Какая разница. Я не уберег Тому. Сам заманил ее в ловушку.

— Эгегей, Говорун! — донеслось сверху.

Я лежал. Пусть делают, что хотят. Жизнь мужчины ценна, когда он что-то может. В противном случае либо жить незачем, либо не мужчина.

Я ждал стрелы. Или камня, если не захотят тратить стрелу — ее же потом доставать. Впрочем, камень тоже придется доставать, отсюда его могут метнуть обратно в стража. Здесь не наша пещера, сплошь наполненная каменюками всех размеров, здесь все вычищено, а выломать можно только раскрошив и камень, и свою руку.

— Говорун, Вечный приглашает тебя во дворец!

Опаньки. Приглашает.

— Пусть засунет свое приглашение…

— Твоя самка в опасности.

Я вскочил:

— Что с ней?

— Вылазь, увидишь.

Это был Дрыкан. Теперь хранитель со мной разговаривал. Произошло что-то такое, что я понадобился. По всем правилам торга нужно было заартачиться, выбить условия получше…

А конечности уже перебирали веревочные поперечины.

Конвоиры были другие, судя по рисункам на лицах. В остальном тот же сценарий. Меня повели во дворец. В центральном окне над забором маячила тонкая обнаженная фигурка.

— Как при твоем уходе вскочила, так и сидит. — Дрыкан торопился. Я едва успевал за ним, хотя тоже не медлил. — Если приблизимся, готова прыгнуть. Говорить не хочет. Вечный сказал не трогать и с утра послал за тобой.

Проходя вдоль озера, я отметил массовое движение с другой стороны. Сплошь мужчины. Все той заозерной неправильной раскраски, то есть с черными лицами в белых узорах. Многие десятки, если не сотни, людей двигались к запертым воротам моста.

Отсюда приблизился часовой. Часовой другой стороны тоже встал у засова, не спеша открывать, чернолицые скопились вокруг него угрожающей массой.

Не было произнесено ни слова. Напряженная толпа молча дождалась появления дрыканоподобного монетоносца, и тогда перекладина полетела на траву. Хранитель стал пропускать мужчин по одному, при этом сверялся с некими письменами на свитке, сделанном из мешкоподобного полотна. Ну да, из чего же еще. Кожи нет, бумагу тоже никак не придумают. Помочь, что ли?

С нашей стороны тоже открыли и теперь придирчиво оглядывали выходящих. Чернолицый поток двинулся в сторону каменных жилищ.

— Куда они? — Учитывая ситуацию, я рассчитывал на ответ.

Не зря.

— По домам.

— Откуда?

— Оттуда.

Вынужденная доброжелательность Дрыкана иссякла. На входе во дворец меня приняли под присмотр красноюбочные краснорожики, в сопровождении хранителя доведя до главного зала.

Тома сидела в проеме.

— Чапа! — Порыв броситься ко мне едва был сдержан. — Нет, не спущусь! Я им не верю!

Из дальнего коридора появился Фрист. Привычное облачение, обычное настроение. Ничего из ряда вон выходящего в ситуации он не усматривал. Его это, скорее, забавляло: мы сумели принести разнообразие в череду серых будней. Вспомнилось, как в троллейбусе кто-то рассказывал соседу: «Вчера показывали «День сурка», там у мужика каждый день как вчера. Ты почему плачешь?»

— Хорошая у тебя подружка. — Правитель сонно потянулся. — Верная.

— Вы по-прежнему не верите, что мы люди? — громко спросил я.

— Ровзы не люди, — ответил за Фриста хранитель.

— В таком случае обвиняю Вечного Фриста в грехе зверолюбия!

Дрыкан побелел сквозь черно-белую окраску. Фрист мягко усмехнулся:

— Ты серьезно решил, что эта мелкая самочка может быть интересна мне как женщина? Уже за одну мысль надлежит сжечь. Даже за направление мысли в эту сторону.

— Готовить костер? — Дрыкан довольно попятился к выходу.

— Подожди. — Фрист сложил руки на манер известного жозефила. — Я еще не все узнал, что хотел. Самку можете забрать, пусть работает со всеми. Наказывать не надо.

— Тома, не спускайся, — сказал я, продолжая смотреть в лицо божка в драном халате. — Это обман.

— Вечный Фрист никогда не обманывает, — осторожно сообщил Дрыкан, так и застыв на выходе.

Фрист укоризненно покачал мне головой:

— Жаль, что каждый судит по себе. Что ж. Предлагаю распространить наш вчерашний договор на самку. Даю слово, что ей не причинят вреда, пока договор в силе.

— Не устраивает, — сказал я, увидев радость в глазах Томы. — В любой момент вы можете сказать, что договор больше не действует. Или даже не говорить.

Дрыкан ждал окончания переговоров. Я чувствовал, как ему не терпится разобраться с нами по-своему. Он не понимал, почему великий правитель терпит хамство возомнившего о себе дрессированного животного.

Взмах руки успокоил его, а повелительный голос сообщил с некоторой торжественностью:

— Хорошо. Ей не причинят вреда до момента, когда вас отпустим.

— Только до? — насторожился я.

— Вообще не причинят.

Вот переговоры и закончились.

— Мне спускаться? — Голос Томы дрожал. — Всю ночь здесь. Я устала, замерла и проголодалась. И… и наоборот.

— Я не ставлю условий, — мой немигающий взгляд прожег в глазнице Фриста сквозное отверстие и мысленно посыпал его солью, — готов сотрудничать без всяких условий, но буду рад, если Томе окажут все необходимые услуги: накормят, напоят и прочее. И дадут сегодня выспаться.

Я как бы ничего не требовал. Это оценили. Взгляд Фриста поблагодарил меня за то, что не пришлось выкручиваться перед хранителем в вилке между условностями и потерей небывало забавного информатора.

— Дрыкан, обеспечь. Теперь я хочу спросить…

— Так мне спускаться? — вновь перебила Тома из проема.

Я взял ответственность на себя.

— Да.

Большего при всем желании не добьюсь.

Тому увели.

— Существуют ли заповеди в твоем мире?

— Двух видов, — ответил я, подходя к окну.

Морщинистый властелин долины встал рядом. Мы посмотрели, как Тому сопроводили обратно в сторону каменной ямы. Только тогда собеседник осведомился:

— Почему двух?

— Для разных людей. Одни верят в Него, другие — в Неё.

— Во что веришь ты?

— Почитай отца твоего и матерь твою, не убий, не прелюбодействуй, не укради, не произноси ложного свидетельства, не желай жены и дома ближнего своего, и всего прочего…

Фрист почесал мочку уха.

— У нас так же, — сказал он задумчиво. — А что лжебогиня внушила большинству?

Я попунктно перечислил хорошо вдолбленное в школе царевен. Старик внимательно выслушал.

— Почитай только мать? Не возжелай мужа и дома только ближней своей? Не убий, если?

Впервые мы посмотрели друг на друга как единомышленники.

— Нужно рассказать хранителям. — Кривые пальцы снова в задумчивости потерли ухо. — Хороший повод разнообразить проповеди и дать людям возможность перемывать косточки кому-то другому.

Мы оба посмотрели в окно, где какой-то туземец полез в кострище. Останки Шантея небрежно перекочевали в мешок, мешок отправился за плечо, а туземец с мешком — в сторону леса.

— Не в пещеру случайно?

— Да, это хоронитель. — Во взгляде правителя удивление сменилось подозрительностью: — Откуда знаешь про последнее пристанище?

— Нашли в поисках еды.

— Внутрь заходили?

— Невозможно. Пахнет плохо.

— Жаль.

— А что там дальше? — насторожился я.

— Как раз хотел спросить.

— Вы, властелин долины, не знаете, что в пещере?

— Когда дух Вечного Фриста вселился в последнее тело, пристанище уже было непроходимо.

— Почему дух не сообщит телу, что находится за непроходимостью?

— Не богохульствуй. Дух превыше земного. Он передает божью искру, а не мысли предыдущего носителя.

— И как правителю вам не интересно, что находится на вверенной территории? А если — несметные богатства?

— Зачем? — Фрист поморщился. — Богатство отвлекает от мыслей о божественном и вводит во грех. Легче канат вдеть в костяную иглу…

— Чем богатому войти в царствие небесное, — закончил я знакомую мысль.

Где-то читал, что на старинных парусных судах толстый канат называли верблюдом. Здесь мореплаванием не пахнет, потому канат остался канатом.

— Знаешь святые тексты? — Фрист вынул из тапка левую ступню и потер пяткой бледную волосатую лодыжку правой ноги. Еще бы в носу поковырялся. Ну и манеры у местного царька. — Любопытно. Может, ты действительно из высших?

Помолчу. Пусть накручивает мне сан повыше. Лучше для возможной торговли. А она будет. Даже не сомневаюсь.

Сделав шаг в сторону, чтоб проследить за уходящим вдаль хоронителем, я кивнул на удалявшиеся останки зверолюба:

— В пещере только грешники?

— Там все. Мертвые снаружи, а старые, немощные и больные уходят вглубь.

Вон оно как. Воображение дорисовало картинку, как достигается радостный вид здорового общества. Плечи гадливо передернулись.

— Никто никогда не возвращался, — добавил Фрист с чувством неоправданных ожиданий.

— А спросить у вознесшихся душ не пробовали, а, Святой и Вечный?

Я снова нарывался, кусая вождя в больное место. Фрист не успел отреагировать на мою выходку. Из левого выхода, что, по логике, выводил на зазаборную половину, осторожно появился один из хранителей. Широкое тело распростерлось ниц.

— Что, Мамон?

— Еще два члена племени хотят стать полноценными и приносить пользу.

Брови Фриста скользнули вверх:

— Такими темпами во дворце старых работников не останется.

— Сказать, что рано?

— Еще чего. Зови. — Правительственный взор упал на меня. — Стой здесь, не мельтеши.

Его руки запахнули халат потуже, ноги тверже вделись в чувяки и вознесли обладателя на трон.

В сопровождении хранителя Мамона вошли, пугливо озираясь, две девочки. Или девушки. Под слоем грима не разберешь. Маленькие, щупленькие. Раскраска как у всех детей из-за забора и мальчиков-подростков с нашей стороны: черно-белые полосы и равномерные узоры. Одежда тоже подростковая: местный вариант пончо. Но южноамериканское пончо — верхняя одежда. Здесь она была единственной. Ткань — бесцветно-серая мешковина грубой выделки. Две тревожно таращившиеся головки торчали из дыр в свисавшем с двух сторон до середины бедер отрезе. Веревочный поясок стягивал конструкцию на талии, заставляя легонько топорщиться. Ноги, как у всех, исключая правителя, — босые. Волосы заплетены в две косы. Налобных повязок и украшений нет. Не доросли?

Не доходя до трона метров десяти, девушки синхронно опустились на колени и распростерлись по каменной поверхности. Лбы, почти касавшиеся пола, осторожно поворачивались, давая любопытным лицам возможность поглазеть по сторонам. Явно впервые во дворце.

Юные голоса звеняще-громко и нестройно воспели привычную хвалу:

— Пребудь в веках и поколениях, Великий Фрист, Святой и Вечный!

Заметив меня, юные создания скользнули взглядом по безмятежно вывешенной сосисочке и напряглись. Руки быстро оправили одеяния.

— Это ровз, — успокаивающе сообщил Фрист.

Больше обо мне не вспоминали. Домашний песик. Кто берет его в расчет?

— Ты. — Указующий перст властителя уперся в более взрослую на вид девушку. — Подойди.

Приподнявшись и поправив одежду, девочка несколько раз переставила плохо слушавшиеся ноги и завороженно замерла перед очами своего полубога.

— Как зовут тебя, милая? — Голос Фриста стал обволакивающим, грудным, рокочущим, проникающим напрямую через кожу.

— Люрана, Великий.

— Принуждал ли кто-нибудь к этому решению?

— Нет, Великий.

— Люрана, ты действительно считаешь, что достигла истинной взрослости?

Девочка испуганно-восторженно выпалила:

— Да.

— Готова стать равной и полноценной?

— Да.

— Понимаешь, что новая жизнь принесет новые обязанности?

— Да.

Во время разговора хранитель тихо удалился, правитель остался наедине с искательницами равности — если не считать меня. Но кто меня считал. Я так и стоял у окна в виде неодушевленной мебели, прислонившись к прохладному камню проема.

Фрист кивнул, подбородок указал на вторую:

— Теперь ты.

Вторая соискательница тоже приблизилась к владыке, встав плечом к плечу с первой.

— Имя?

— Верана.

— Твое решение самостоятельное?

— Да. — Она отвечала громко, четко, жгучие глаза глядели на охалаченного главнюка. В отличие от первой она не боялась. Или делала вид, что не боится.

— Готова?

— Да.

Фрист хлопнул в ладоши. Из дальнего коридора показались служанки — словно ждали у стеночки. Те же, что в прошлый раз. Упали ниц. Неплохая физподготовка, если все время так бухаться. Ожирение не грозит.

— Все для возведения, — кратко бросил Фрист.

Его сухопарое тело легко поднялось с трона, несколько шагов, и он подошел к соискательницам вплотную.

Голос величественно зарокотал:

— Я есть альфа и омега, начало и конец, Фрист Вечный и Многоликий, который есть, был и грядет. — Суровое лицо нависло над сжавшимися в испуге фигурками. Руки взлетели крыльями широких рукавов и опустились ладонями на вздрогнувшие макушки. — Имеющий ухо да слышит. Кого я люблю, тех обличаю и наказываю, ибо их есть рай послесмертный. Потому будьте ревностны и прилежны, самоотверженны и трудолюбивы, как в молитве, так в делах мирских. Не собирайте сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют. Но собирайте сокровища на небе, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

Девушки трепетали. Грозный облик Фриста, его возложенные на головы руки, склоненный сверху лик со скорбным всепрощающим взором, вызывали благоговение. Даже у меня, застывшего у окна.

— Будьте благоразумны и имейте усердную любовь к ближнему, — возвышенно отдавалось эхом под серыми сводами, — ибо любовь покрывает множество грехов. Служите ближнему тем даром, какой имеете. И как, по ниспосланной благодати, имеете разные дарования, то, какое имеете служение, пребывайте в нем с радостью и любовью.

Высокий деревянный столик с глиняными чашами выплыл из глубин коридора на руках служанок. Их босые ножки осторожно переступали, боясь что-то разлить или опрокинуть. Алая бахрома чувственно колыхалась. Столик подставили под правую руку говорившего. Сложив ладони у груди и поклонившись, служанки упятились обратно в никуда.

— Любовь да будет непритворна, отвращайтесь зла, прилепляйтесь к добру. В усердии не ослабевайте. Утешайтесь надеждою. В нуждах ближних своих принимайте участие.

Руки Фриста оставили головы девушек и приняли со столика две чаши:

— Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими. Будьте единомысленны между собою.

Протянутые чаши были обняты девичьими ладонями и поднесены ко ртам. Горла одновременно дернулись, совершая глоток…

Люрана задохнулась, глаза вытаращились, и кашель сотряс тонкое тельце.

— До дна! — жестко приказал Фрист, воздев руки в стороны.

Похож на ангела: отвисшие рукава создавали полное впечатление крыльев.

Верана спокойно глотала. Пересилив себя, Люрана хлебнула еще раз. Лицо перекосилось. Отдышавшись, она храбро допила остаток. До меня добрался слабый запашок алкоголя. То самое варево со стола с угощениями. Пиво не пиво, квас не квас. Местная бормотуха.

Опустевшие чаши вернулись на столик, а торжественный голос Фриста продолжал:

— Не высокомудрствуйте, но последуйте смиренным. Не мечтайте о себе. Не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром пред всеми человеками. Не мстите за себя, но дайте место гневу высшему. И если враг ваш голоден, накормите его. Если жаждет, напоите его, ибо, делая сие, соберете ему на голову горящие уголья. Не будьте побеждены злом, но побеждайте зло добром. Да пребудет так!

Руки взметнулись вверх, уронив рукава. Девушки вновь грохнулись на колени, отвесили земной поклон и замерли в нем.

— Да не отойдут слова сей проповеди от уст ваших, поучайтесь в них день и ночь, дабы в точности исполнять все, что сказано. Поднимитесь.

Два нежных личика вновь оказались на уровне груди своего полубога, одно — наивное и испуганное, второе — серьезное, томимое неким ожиданием.

— Люрана и Верана! — Фрист склонился к столику. Пальцы обеих рук окунулись в горшочек и вышли обратно оранжевыми, обтекая яркими каплями. — Да сгинут в вечности прежняя жизнь, прежние думы и прежние имена! Да примет вас новый мир, как вы принимаете его!

Яркие полосы прочертили лбы соискательниц поверх черно-белой абстракции. Словно солнечные лучи осветили сумрак долины. Девичьи глаза с изумлением уставились друг на друга.

— Ой! — не сдержала восхищения Верана.

Оранжевые пальцы опять развернули их лица на режиссера спектакля:

— Удалите с себя детские одежды, ибо недостойны вас отныне.

Фрист смотрел на девушек. Они, не мигая, смотрели на него. В глазах — дикое смущение женственности и одновременное проявление высшей мужественности. Тонкие пальчики бездумно и покорно развязывали пояса. Через миг веревочки упали. Взятые за плечики, лоскуты ткани взвились через головы и присоединились к пояскам. Босые ножки боязливо переступили с места на место. Вынужденная обнаженность давила на мозг невозможностью прикрыться, девчонки оказались в моем положении, когда я раздет, а все — наоборот. Пустота тронного зала была кажущейся. Забыв, что следить нужно и за мной, стражники голодными собаками лакали глазами и мыслями молочные реки и сметанные берега. Ладно, их из дворца не выпускают, ничего кроме стен за всю жизнь не видят. Но так же вязнул на неровностях взгляд Фриста, в местах попадания вызывая гусиную кожу и скукоживающе-выпирающее вытягивание. Девушки ежились, но стоически держались.

Пальцы вновь окунулись в горшочек. Теперь в другой. Окрасившиеся красным пятерни возложились на плечи соискательниц:

— Краски — враги серости.

Фрист сделал паузу, во время которой ладони начали медленно опускаться, оставляя рвано-алые потеки.

— Желания — враги однообразия.

Растопыренные кисти приблизились к дрогнувшей трепетной мякоти.

— Мужчины — враги одиночества.

Кадык «художника» передернулся, как затвор помповухи, взор запотел. Он разве что не облизался. Ласковая тяжесть обожгла его руку, растекаясь по пальцам и принимая форму ладони. Вот ведь, старый хрыч. Сто лет в обед, ни одного ровесника на всю долину, а все туда же. Ау, ваше псевдосвятейшество, вы где?

— Вожделение — признак взросления. Наслаждение — награда за муки. Дети — награда и плата за наслаждение. — Новые пригоршни красок размазывались по соискательницам сверху донизу, сопровождаемые грудным пеленающим баритоном. — Чувствуете — будто вспугнутые бабочки проснулись у вас внизу живота. Взмахнули крыльями. Разлетелись теплым туманом по выпотрошенному ожиданием телу.

Музыкой небесных сфер плыли в ушах гипнотизирующие слова. Слова распадались на звуки — многомерные, опутывающие, разлетающиеся салютом и вновь впивавшиеся в кожу тучами въедливых мошек. Обрастая шипами и щупальцами сопутствующих мыслей, они цеплялись за овраги извилин и пропахивали новые борозды в оледеневших мозгах. Девушки таяли и доверчиво прижимались, предоставляя больше возможностей, когда руки с красками не доставали до спин и прочего. Их бил озноб ностальгии о будущем, уже столько раз воспроизведенном в грезах, что ставшем реальным воспоминанием. Воспоминанием чувств. Образов. Но не ощущений. И теперь они растворялись в ощущениях.

Под видом окрашивания Фрист нагло пользовался служебным положением. В уголовном кодексе за подобное есть статья. Там, у нас. Но мы находились не у нас. У них правитель имел право и с удовольствием им пользовался, вызывая ответные зуд и дрожь, что пробирались в вены и в мысли, выплескиваясь покраснением шей и смелостью глаз. Былые сомнения развеялись, родился восторг — ощущений, желаний, предвкушений. Восторг тела врезал предчувствием небывалого по скорлупе обыденности — как молотом по стеклянной новогодней игрушке. Лелеемая годами привычность треснула. Разум поспешно забаррикадировался в недоступном углу, и из бреши осознания свободы проклюнулся ошалелый восторг души.

Уловив момент, Фрист прижал к себе соискательниц и нежно побаюкал, чувствуя томление, стрекотание сердец и пылание кожи. Девичьи руки оплели и стиснули его в ответных объятиях. Люрана просто прижалась, закрыв глаза и улыбаясь чему-то, как сомнамбула, а Верана привстала на цыпочки, головка вскинулась, и девушка наградила старого сатира пылким поцелуем, торопясь уйти в ту нарисованную красочную страну, что лежит за пределом понимания.

Фрист с трудом отстранил от себя полыхавшие желанием создания.

— Отныне вы — женщины, — громко объявил он, возвращая прелестниц в реальность, — отныне ваш долг — дарить радость, принимать радость, вынашивать и рождать радость — всему племени. Чем лучше вам — тем лучше племени. Чем лучше племени — тем лучше будет вам. Отныне и всегда да пребудет так!

Хлопок в ладоши вызвал подкарауливавших служанок:

— Омыть!

Обняв за плечи, соискательниц повели в коридор, которым сюда являлся я. В теплый бассейн, надо думать.

— Что значит этот обряд? — осведомился я.

Стопы облизавшего губы Фриста степенно направились ко мне.

— Возведение в равность.

Это я и так слышал. Общий смысл улавливался: инициализация, прощание с детством. Ну, нет подробностей, значит, нет.

— А что им давали пить?

— Святой напиток.

— У него есть другое название? Пиво, вино, водка, спирт, самогон…

— Остановись! — Взгляд Фриста заметался. — Никогда не смей читать заклинания в моем присутствии!

Что ж, примем к сведению сказанное и отмеченное по этому поводу в уме.

Хлопок в ладоши призвал новую тройку служанок. О, как. Сколько же их всего?

Следуя неуловимому знаку, служанки умчались. Через миг, заметив, что властитель стоит теперь у оконного проема и перемещаться не собирается, прямо на каменный подоконник нанесли всевозможной снеди. Фуршет, так сказать.

— Не стесняйся. — Фрист указал мне на еду, сам привычно начав с фруктов.

— Зачем нужно разделение на две части? — спросил я между жеванием.

Посланный властителем огрызок полетел в окно. Фу, как некультурно. А если кому на голову? Начальству можно все? На фиг такое начальство. Власть должна подавать пример или идти на фиг. ИМХО.

— Ты о заборе? Так заведено испокон веков.

— От кого охраняете?

— От самих людей, предохраняя от греха. Гляди.

С семейной стороны, как я ее обозвал, к воротам вышел мужчина. Несколько слов часовому, и засов сдвинулся, пропустив и сразу закрывшись сзади. Перейдя мост, мужчина постучатся в другие ворота. Сообщенную подошедшему охраннику причину признали уважительной, человека пропустили. На земле часовой сделал пометку.

— Когда вернется, отметку сотрут. Во всем должен быть порядок. Нет порядка — нет племени. Только ровзы нарушают привычное течение жизни.

— Слово ровз что-то означает?

— Пришелец из другого мира. Не человек.

— В смысле — зверь?

— Типа того, — лукаво согласился старик.

— Но могут прийти и люди.

— До сих пор не приходили. А придут — я пойму, что не ровзы.

— Как?

— Хочешь узнать, как меня переубедить? — Правитель долины кашляюще рассмеялся. — Не выйдет. Все доказательства против тебя. Смирись.

Только тем и занимаюсь.

Мой взгляд нерешительно пошарил по сторонам.

— Где у вас тут… удобства?

Фрист понял.

— Отведите.

Как стража сообразила, куда меня вести, и как услышала, если глухая, не знаю, но сопроводила именно в нужное место. Сверху в тесном помещеньице шумно поухивало пробитое в камне отверстие вентиляции — узкое, непролазное. Последнее я отметил на всякий случай. На полу лежал деревянный щит, оказавшийся крышкой. Под ним зияла яма… нет, дыра в какие-то нижние помещения. Иначе откуда там свет и мощный приток воздуха?

Размеры дыры не позволяли пролезть в нее, разрешая делать лишь то, зачем явился. Я и сделал. Надеюсь, никто в нижнем ярусе в обиде не будет.

На возвышении на уровне пояса стояли глиняные горшки с водой. Я машинально воспользовался, сполоснув руки. Надо же, была у меня когда-то такая привычка.

По возвращении я застал Фриста у центрального окна, подзорная труба глядела на озеро, по лицу правителя блуждала улыбка. На меня — ноль внимания.

Прибрежная полоса оказалась усыпана женщинами, и постоянно подходили новые. Берег превратился в лоскутное одеяло от сброшенных одежд. Мешая друг дружке, отвоевывая место в воде, светлокожие фигурки начисто смывали раскраску. Собственно, просто мылись. Мелькали конечности, сгибались спины, выпячивались не спины. Столь массовое купание я видел только на бесплатных пляжах в сезон. Чистые уходили не спеша, весело переговариваясь, а оставшийся гудящий рой при этом почти не уменьшался.

— Банный день? — хмыкнул я.

— Хорошее определение. Запомню.

— Смывание раскраски что-то значит?

— Утром нанесут снова. Как бы обновятся. Завтра необычный день.

— Раскраска, узоры — что означают?

Фрист оторвался от трубы:

— У кого именно?

Пардон, сформулирую точнее:

— У этих женщин, для начала.

— Лишь то, что они — женщины. Им идут краски. Это признак человечности. То, чего не хватает вашим самкам.

— А дети почему равномерно черно-белые? Полосы, узоры…

— Полосы и узоры не важны. Нет единого фона — человек не определился в жизни.

— Хранители двуфоновые, потому что прекрасно определились?

Шутку не поняли.

— Высшие должности — хранители и охранители — имеют собственную расцветку, чтоб все видели издали. У хранителей это еще принадлежность к двум мирам.

Запрокинув голову, Фрист шумно отхлебнул из глиняного кувшина. Судя по запаху — «святой напиток».

— Кстати, у вас есть вода? — небрежно осведомился правитель.

— Странный вопрос. Человек не может без воды. И нечеловек не может, — предугадал я готовое сорваться возражение.

— Обычная?

— Мокрая, прозрачная. Какая еще бывает?

— Со вкусом слез.

— Соленая? Поблизости такой нет.

— А где есть? — Пронзительный взгляд полицейского, поймавшего вора на месте преступления, распух весельем.

Черт его дери. Для местных мир — околица. Все, что дальше — колдовство.

— Слышал, что есть такие моря и океаны, — поздновато спохватился я.

— Ну-ну. Что еще слышал?

— Что именно вас интересует?

— Все. Для начала скажи, где вы проявились.

— Что сделали?

— Горы непроходимы. Вы проявились где-то внутри. Поэтому я уверен, что ты не человек, хотя, не спорю, очень похож и местами весьма убедителен.

— Они проходимы, были бы умения, желание и смелость. Или необходимость.

Рассказывать ли об условно проходимых скалах над водопадом? Если не знает — это козырь. Никто не ходит с козырей. Однажды может пригодиться.

— Где именно? — Его рука махнула в окно.

Мозг вскипел: как сказать столько, чтоб не соврать про известное и при этом максимально утаить остальное?

— Со стороны озера, где рыба сушится.

— Это понятно, вас там поймали.

— Можем сходить, если интересно. Попытаюсь найти.

— Интересно, но не настолько.

— Что же интересует в первую очередь?

— Что ты знаешь о полетах людей?

Тон и постановка вопроса сообщали, что сам он о них знает лишь понаслышке. Жаль.

— Разве люди летают? — состроил я глупую физиономию.

— Раньше летали.

— Насколько раньше?! Каким способом?!

Наконец-то. Сейчас раскроется загадка — в прошлое нас занесло или в будущее. Если речь зайдет об аппаратах тяжелее воздуха…

— В преданиях. — Посмотрев в небо, Фрист сделал знак охранителям. — На сегодня достаточно.

Выдвинулись два красноюбочных конвоира, готовые проводить до выхода.

— Как долго ровзам батрачить на благо племени? — успел спросить я, пока не увели.

— Устал от нашего двуногого говорящего общества? Не беспокойся, немного осталось.

Белолицые конвоиры, принявшие меня у красномордых на выходе из дворца, очень спешили. Достигнув озера, я узнал, почему: аналогичное недавнему женскому, мужское купание происходило сейчас на этой стороне. Весь берег усеивали тряпочки, прибрежную полосу — тела и головы. Белый фон исчезал с физиономий, превращая дикарей в обычных людей. Кто-то чесался, кто-то терся, кто-то погружался с головой, отмывая волосы. Виднелись знакомые лица: Карп, Зуй. Конвоиры поторапливали меня, стремясь к своим. Сдав часовому, они быстро ушли. Снова у меня появилась призрачная возможность сбежать: либо просто дать деру, либо подгадать момент и выхватить у единственного часового оружие.

Чушь. Какой смысл?

Пока часовой спускал лестницу, я громко спросил в сторону женской ямы:

— Тома, все хорошо? Рыкни, чтоб не злить соседей.

— Ррр! — радостно донеслось снизу.

Ночью снились прилетевшие из-за гор самолеты, из которых парашютировались десантники. Я радостно бежал навстречу, пока они, обрубив стропы каменными топорами, не подняли на меня размалеванные черно-белые рожи.

Глава 5

Распорядок нового дня ничем не отличался от предыдущих. Стаю цепляли к жердям, готовя к новым свершениям на благо и процветание долины, а меня специально прибывший хранитель увел во дворец. Сегодня это был не Дрыкан. И не Мамон, имя которого я тоже запомнил. Новый хранитель был молчалив, пришлось долго дожидаться, когда к нему обратятся. Оказалось — Кутяй. Я принял к сведению. Мамон с Кутяем являли единство противоположностей: грузный и тощий, прямой и агрессивно склоненный вперед, словно бросавшийся в драку, темный и светлый — над одинаковыми равномерно поделенными на черное и белое физиономиями. Они встретились мне в первый день во дворце, ведя девушку из купальни. Кроме них и Дрыкана других хранителей пока не видно. Надо бы подобрать ключик хоть к одному. Хранители хранят что-то, пусть поделятся. А если нельзя делиться, то пусть хотя бы намекнут.

У входа в тронный зал нас остановили охранители. Ухо уловило окончание знакомой церемонии. Фрист величественно вопрошал:

— Что тебе предстоит?

Голос Вераны отвечал с непередаваемой готовностью:

— Остаться во дворце. Служить словом и делом.

— До каких пор?

— Пока не придут новые равные.

— Хорошо. Веда! Отныне и во веки веков, да пребудет так!

Девушку увели. Судя по звуку шагов, одну. Куда делась вторая? Кстати…

Столько нового, что выпали из поля зрения вещи совершенно чудовищные. Как только меня оставили с божком наедине, я сразу спросил:

— Что вы делаете с детьми?

— Я? — Фрист вздрогнул. — С какими детьми?

— Детьми ровзов, как вы их зовете.

— Не их, а вас, — поправил Фрист.

— Куда исчезают мальчики?

— Детеныши помогают нашим подросткам совершенствоваться в военном деле.

— Каким образом?

Позвав меня за собой, Фрист подошел к окну, поглядел в него. Губы скривились, вспомнив что-то.

— Из-за церемонии занятия отменены. Завтра увидишь.

— Почему дети?

— Дети должны тренироваться с детьми. Вырастут умения — повысится возраст соперников. Почему не спрашиваешь про церемонию?

— Что за церемония?

— Женитьба.

— Кто женится?

— Увидишь. Уверен, в вашем мире не так. Кстати, начинается.

Я встал рядом. Вид отсюда открывался на обе стороны озера, а перешеек с мостом оказались прямо перед глазами.

У обоих ворот моста скопилось множество людей. Я начал примерно представлять население долины. Две толпы по нескольку сотен собрались на церемонию. Слева, откуда привели меня, стояли мужчины — снова в раскраске. Чернолицых не было, только белолицые. Я узнал Карпа, Зуя, некоторых других, чьи лица примелькались, а имен не знал. С другой стороны ждала чего-то такая же толпа женщин. Молодые и старые, стройные и толстые, даже слегка беременные. Причем беременными были и молодые, и старые. Кажется, здесь это бесконечный процесс. Контрацепции не знают, или закон ее запрещает.

Да, еще: старые — не значит старухи в общепринятом смысле. Стариков в долине не водилось, как в стае, и по той же причине. Старые — это не слишком молодые. Которые являются старыми лишь на мой пятнадцатилетний взгляд.

Ворота открылись одновременно с обеих сторон, но толпы не шелохнулись. Три знакомых мне хранителя вышли на мост. Установилась тишина.

— Слушайте и внимайте, люди истинные, не соблазнившиеся посулами врага человеческого! Да слышит земля и все, что наполняет ее, вся вселенная и все рождающееся в ней! Когда окончилась тысяча лет, враг человеческий был освобожден из темницы своей и вышел обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, число их как песок озерный. И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? И кто может сразиться с ним?

— Как хорошо слышно, — тихо изумился я.

— Так построили. — Фрист равнодушно переступил с ноги на ногу и оперся о «подоконник» каменного проема. — Звук отражается от горы и от стен. Если постараться, различишь даже шепот.

У нас это называлось хорошей акустикой, с ее использованием концертные залы строят, а раньше строили храмы. Кстати, если тронный зал «вечного» правителя не концертный, то, может, его изначальное предназначение несколько отличалось от нынешнего? Вопросы, вопросы. А нормально поговорить о них не с кем. И почитать нечего. Ничего, я терпеливый, пусть и хочу всего и сразу.

— И даны ему были уста, говорящие гордо и богохульно, — нараспев вещали хранители перед народом, — и дана ему власть действовать отведенное время. И дано было вести войну со святыми и победить их, и дана была ему власть над всяким народом и племенем. И поклонились ему все живущие на земле, кроме истинных хранителей завета.

Люди внимали молча, сосредоточенно… на взгляд издалека. Уверен, вблизи я бы видел отсутствующие глаза, позевывание и откровенную скуку. Не в первый же раз им рассказывают эту подкорректированную библейскую историю. Вообще, в морду бы за такое. Почти дословно взят священный текст и перевран как нужно властителю, чтоб сохранять власть и дальше. Дайте мне любое юридическое уложение и ручку, через пять минут я тоже окажусь главней любого президента.

— Изумительное и ужасное свершается ныне на остальной земле. Пророки пророчествуют ложь, и священники господствуют при посредстве их, и народ не противится этому. Неужели взмечтали, что Фрист Святой и Вечный не накажет за это? Ибо упадет гнев и ярость Фриста Святого и Вечного на воинство врага человеческого, тщетно злорадствующее в видимости победы своей. И сделает отступивших от завета истинного дровами, и огонь пожрет их. И меч Фриста Святого и Вечного наполнится кровью. И убитые будут разбросаны, и от трупов поднимется смрад, и горы размокнут от крови их. И небеса свернутся, как свиток полотняный, и все воинство врага человеческого падет, как спадает лист с дерева. И выйдете вы с веселием и будете провожаемы с миром. Горы и холмы будут петь пред вами песнь, и все дерева в поле рукоплескать вам. Вместо терновника вырастет кипарис, вместо крапивы возрастет мирт. И будет это во славу Фриста Святого и Вечного, в знамение вечное, несокрушимое.

Как и говорил: врут, не стесняются. Плагиат, батеньки! Впрочем, кто из жаждущих власти и злата хамелеонов не стремится выдать желаемое за действительное? Кто не подвинет любые факты, чтобы они из спорных превратились в непробиваемые? Обидно, что и в науке так. Читать, к примеру, исторические труды надо начиная с выяснения, кому автор обязан своим положением. Богатый и зависимый переврет факты из угодничества или страха потерь, бедный и независимый — из тщеславия. Вывод отсюда неприятный, хотя и закономерный: верить нельзя никому. Только мне.

— Так говорит Вечный Фрист: делайте, что подобает, ибо близко спасение. Блажен сын человеческий, который хранит истину от осквернения и оберегает руку свою, чтобы не сделать никакого зла. И увидите вы новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали. И отрет Фрист Святой и Вечный всякую слезу с очей ваших, и смерти не будет. Ни плача, ни вопля, ни болезни не будет, ибо прежнее прошло. Побеждающий наследует все, и будет Фрист Святой и Вечный ему богом, и он будет ему сыном.

Повисла пауза. Народ возбужденно засуетился. Значит, официальная часть закончена, а теперь, как говорится в старом анекдоте, дискотека.

— Правые сыны Вечного Фриста, Святого и Многоликого! — облокотившись о перила, обратился Кутяй к мужчинам. — Сегодня, в первый день правого цикла, вам даруется право на личное счастье. Не позвольте недобрым или греховным мыслям возобладать над рассудком. Помните: ваш выбор скажется на всем племени. И по прошествии времени вам же откликнется.

Слово перехватил Мамон, вещая на противоположную аудиторию:

— Несравненные дочери Вечного Фриста, Святого и Многоликого! Сегодня ваша жизнь круто изменится. Думая о себе, помните о законе и не забывайте о племени. Смотрите сердцем, но выбирайте головой. Не позвольте врагу человеческому войти в ваше тело, завладев вечной душой.

Хранители повернулись к дворцу, а за ними весь народ по обе стороны. Увидев наши силуэты в окне, обе толпы рухнули ниц:

— Пребудь в веках и поколениях, Великий Фрист, Святой и Вечный!

Правитель отошел вглубь, сделав мне знак тоже не маячить.

Выждав несколько секунд, люди поднялись и затаились в ожидании. Хранители шепотом совещались о чем-то. Дрыкан держал в руках свиток с письменами, который очень захотелось рассмотреть вблизи. Буквы. Слова. Написание. Много скажут, если подумать.

Заглянув в свиток, Дрыкан выкрикнул:

— Мида, Злада и Магда!

Три фигуры выделились из женской толпы. Точнее, вокруг них быстро образовалась пустота.

— Вас избрали хранители. Идите, готовьтесь.

Опустив головы, фигуры ушли в свои катакомбы. После этого Дрыкан сошел с моста на мужскую половину долины, Мамон — на женскую. Кутяй, оставшийся со свитком, не двинулся с центра моста.

— Солнечный круг! — объявил он.

— Солнечный круг — что? — вскипело мое любопытство.

— Начинается церемония с главного действия. Называется солнечным кругом. Затем будет лунный.

Ясно, с древним календарем ничего общего.

Хранитель на мосту громко зачитал имя:

— Ольда!

В женских рядах произошло движение, и на мост взошла женщина. Или девушка. Издали все они были просто безобразными силуэтами в одеяниях из двух лоскутов и в свежей раскраске. Избранная прошла мимо хранителя, остановившись у противоположных ворот.

— Кто? — вопросил Кутяй.

Трое мужчин одновременно вышли из ожидавшей толпы и замерли, оглядывая друг друга. Женщина рассматривала их.

— Кто? — снова произнес хранитель, выдержав положенную паузу.

— Ушан! — указала женщина.

— Подойдите дети мои, — пригласил их хранитель на центр моста. — Ушан и Ольда! Именем Фриста, Святого и Вечного, объявляю вас мужем и женой. Живите дружно и счастливо на благо племени. Поцелуйте друг друга.

Новобрачные с удовольствием поцеловались. Выбор взаимен, недовольства и претензий не имелось.

— Идите, дети мои. Любите друг друга.

Пара ушла на женскую половину, сразу скрывшись внутри каменных джунглей. Двух отвергнутых Дрыкан отвел в сторону.

— Рада! — выкрикнул Кутяй, заглянув в список.

Со стороны женщин выдвинулась и медленно взошла на мост стройная фигурка. Мои глаза нашли нетерпеливо притоптывавшего Зуя, который, как помнится, чуть не подрался с кем-то из-за этого имени.

— Кто? — донеслось с моста.

По зову вышло двое. Зуй и… Карп.

— Ты так восторгался, что я решил попробовать, — развел руками Карп перед приятелем.

Слышимость действительно поражала. Шепот, конечно, не услышать, но остальное…

Выждав положенное, хранитель повторил, уже для Рады:

— Кто?

Девушка внимательно оглядела претендентов. Пальчик поднялся.

— Карп!

Опустошенно выдохнувшего Зуя оттащил к себе Дрыкан.

— Карп и Рада! Именем Фриста…

Церемония шла своим ходом. Следующими были Нюда, Прада, Лода, Слада, Рида, Линда, Свида…

Только успел хмыкнуть насчет бедности фантазии родителей в именах девочек, как раздалось:

— Лида!

— Линет! — ответили из женской толпы.

— Это как? — обернулся я к пожиравшему происходящее Фристу.

— Не может, хотя и в списке.

— Марида!

— Маринет! — принеслось аналогичное.

— Влада!

Снова действие пошло обычным порядком.

— Объясните в нескольких словах, что происходит, — попросил я.

— Не понимаешь? Это потому, что у себя вы не смогли установить подлинное равенство. — Фрист довольно потер ладони. — Потому не сможете принести его другим. Потому — проиграете.

— Я ни во что не играю.

— Твои сородичи играют. В Большую Игру.

Как же надоели теории заговоров.

— Это не мои сородичи.

— Причисляешь себя к высшим?

— К обычным людям.

— Был бы ты человек, не пришел со стаей ровзов.

— Были бы вы истинным Вечным Фристом, увидели бы правду, кто я и откуда пришел.

Не смог сдержаться, чтоб не уколоть старого обманщика. Фрист только рассмеялся — слышать нас некому, а мои слова он всерьез не воспринимал. Не мог даже озлиться.

— Глупый. Поживи с мое, начнешь разбираться в людях и нелюдях.

— Я задал вопрос, — напомнил я.

Пусть лучше информацию выдает, чем старческим самовосхвалением занимается. Ненавижу эту повсеместную болезнь пожилого возраста. По человеку же видно, чего достиг, к чему лишние слова?

— Что именно тебе не понятно?

— Например, кто были те, с черными лицами?

— Левые. Сейчас женятся правые.

Я помотал головой:

— Ничего не понимаю.

— Запоминай и расскажи потом в своем мире, пусть учатся настоящему равноправию. Мужчины племени поделены на левых и правых. Чтобы не спутать, отличаются раскраской, у первых — древесный уголь, у вторых — мел или мука. Пять левых дней правые живут на холостой половине, как до сегодняшнего дня. Вчера левые дни кончились. Левые покинули женатую территорию. Сегодня первый день правых. Следующие пять дней они женаты, а левые холосты.

— Свадьбы происходят каждые пять дней?! У всех?!

— Каждые десять.

— У мужчин. Но у женщин, как я понял, нет разделения…

— Им оно не нужно. Мужчин всегда больше, чем готовых к исполнению супружеских обязанностей женщин. То болеют, то по женской части что-нибудь, то рожающая-кормящая. У нас семейное счастье обеспечено каждому. Не у всех оно получается сразу, но все понимают и ждут своей очереди. Рано или поздно каждый пересекается со своим счастьем. Ни в одной другой системе подобное невозможно, это системы эгоистов. Никто не думает обо всех, только о себе. Мы изменили мир в лучшую сторону. Смотри и учись.

— Но если двое влюбятся, они могут постоянно быть вместе?

— Зачем?

— Чтоб быть счастливыми!

Фрист покачал головой, глядя на меня, как дворник на случайный собачий подарочек:

— Если двое счастливы, а остальные нет, это, по-твоему, счастье?

— А если все время выбирать одного человека…

— Одних и тех же два раз подряд не женим.

— Почему? Вдруг у них настоящие чувства?

Правитель небрежно отмахнулся:

— Все равны. У всех чувства. Почему чувствам одних нужно отдавать предпочтение перед другими? Других больше. Соответственно, их чувства важнее. — Но если двоим хорошо именно вдвоем…

— Пусть поделятся этим счастьем с другими. Пусть научат других тоже стать такими счастливыми. Пусть дарят счастье, пусть обеспечивают счастьем всех. Именно это истинное счастье.

— Зуй хотел быть с Радой, — привел я пример. — Но она выбрала Карпа. Теперь он несчастен.

— Сам понял, что сказал? Повторяю за тобой: она выбрала Карпа. Она! Все честно. Рада счастлива сегодня. Карп тоже, их симпатии совпали. Один Зуй в стороне, но его дни придут в следующий раз. В итоге — счастливы все.

Да, плохой я привел пример. Другого не было.

Кутяй зачитывал:

— Сида!

Женщина вышла.

— Кто?

Тишина. Никто не двинулся с места.

По истечении нескольких секунд Мамон, будучи хранителем со стороны женщин, забрал Сиду к себе. Теперь не только у Дрыкана появилась компания.

— Что с ней будет? — шепнул я.

— Имеющий глаза да увидит.

Дошло до момента, когда остались двое мужчин.

— Чуда!

Из еще не малой группы в три-четыре десятка женщин вышла очередная невеста. И у Мамона было еще полтора десятка отказниц.

— Кто? — обратился Кутяй сразу к женщине.

— Бунай.

— Бунай и Чуда! Именем Фриста, Святого и Вечного, объявляю вас мужем и женой…

И вот на мужском берегу одиноко сутулится единственная фигурка.

— Лунный круг! — донеслось с моста.

Толпа под сотню, собравшаяся у Дрыкана, с веселым гомоном вернулась на место, окружив невезучего соплеменника. Все закрутилось сначала.

— А последний? — не утерпел я. — Почему его без разговоров — в толпу неудачников?

— Он остался один. В этом он тоже неудачник, как ты выразился. У нас бы сказали: ждущий судьбу. Он мудр. Хватают горячее только молодые и глупые, потому и обжигаются.

— Понятно, — кивнул я, — этот уже обжегся.

— Этот знает, чего хочет. И знает, чего стоит. И знает, как при соотношении не в свою пользу первого и второго получить больше.

— А может, просто влюблен? — рискнул предположить я.

— Или так, — не стал спорить Фрист. — Тогда ему все равно, и он просто ждет.

Правила чуть изменились: теперь женщины просто выбирали. У мужчин права голоса не осталось, они свое право исчерпали в первом туре, теперь смиренно принимали судьбу. Ведь ненадолго. Можно и потерпеть.

— Сами виноваты, — презрительно глядя на них, заявил Фрист, — запросы слишком велики.

— А бывает, что остаются лишние женщины?

— Реже.

— И что тогда?

— Как — что? У нас общество равных. Последние остаются без мужей.

Когда всех списочных женщин омужили, к мосту вышли отвергнутые.

— Первыши! — выкрикнул Кутяй.

Все обернулись за спины мужчин. Оттуда бодро двигались к месту событий мальчики-подростки в мужской одежде простых долинников — тряпочках, свисавших с пояса спереди и сзади. Окрас соответствовал правым: белый фон, черные узоры. На вид — настоящие мужчины, которыми теперь им предстояло стать. От детства только коса осталась.

Парни выстроились в шеренгу. Пылающие взоры — на противоположный берег. Волнение, надежда, страх и предвкушение перемешались в неразъемное нечто.

— Сида! — вызвал Кутяй.

Первая из невыбранных женщин резво выскочила на мост.

— Кто?

— Звяга. — Пухлый палец словно пулей поразил жертву на расстоянии.

Голова хранителя повернулась к подросткам. Спортивно сложенный красавец выше остальных ростом нерешительно выдвинулся вперед.

— Подойди. Звяга и Сида! Именем Фриста, Святого и Вечного, объявляю вас мужем и женой. Не обижайте друг друга, будьте бережны, нежны и ласковы.

Полная и нескладная Сида подхватила новобрачного под руку.

— Идите, дети мои. Живите счастливо и любите друг друга на благо племени. Фрида!

Прихрамывая, как известная тезка, к мосту устремилась женщина со страшно обожженным лицом.

— Веселок! — сразу указала она.

Выбранный паренек долго оглядывался на соседей, прежде чем осознал случившееся.

— Веселок и Фрида!..

Первышей, как назвал их хранитель, разобрали мгновенно. Оставшимся женщинам предъявили неудачников, собранных Дрыканом.

— Почему первыши еще с косой? — полюбопытствовал я. — Как понимаю, это детская прическа?

— Первые жены расплетут. Утром все будут равными.

— А хранители? Почему они не в числе мужчин? Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку?

Фрист не понял, но уточнять не стал. Он вообще боялся новых слов.

— Хранители имеют право на женщину и в левые, и в правые дни.

— Не смею предположить, что же тогда доступно самому Фристу.

Властитель улыбнулся одними глазами.

— Умненький мальчик. Вечный Фрист не нуждается в правилах. Он их устанавливает.

— И сколько же у вас жен? — посмотрел я ему прямо в жгучий черный зрачок.

— Фристу не нужны жены.

— Ида! — продолжил Кутяй вызывать женщин, отвергнутых в солнечном круге.

— Не верю, — отрезал я. — Того, что видел, достаточно для опровержения. Вам нравятся женщины. Вам они нужны.

— Умненький мальчик, — весело повторил старикан. — Но я сказал правду. Мне не нужны жены. Именно жены. Достаточно, что все женщины племени — рабы божьи.

— Ага, — сообразил я. — А бог — вы?

Ухмылка расползлась по лицу Фриста.

Глава 6

— …Идите, дети мои.

Хранитель перевел дух и выдал последнее имя, еще в первом круге удивившее своей звучностью:

— Победа!

Понурая толстая носительница гордого имени стояла за мостом в одиночестве. Напротив — десятки мужчин.

— Некрас, — объявила она.

— Некрас и Победа!.. — полилось уже опротивевшее.

— Неразобранные мужчины дождутся следующего цикла и будут счастливы. — Фрист направился к трону. — Если не повезло дважды — стоит задуматься и заняться собой. Чудесный мотив для самосовершенствования. Племя здоровеет духом и телом.

Водрузив спину и все, что ниже, на холодное золото, он кивнул охранителям увести меня. Церемония заняла почти весь световой день, властелин долины устал.

— Нет. — Резко поднятая открытая ладонь остановила стражу. — Подождите.

Фрист долго смотрел на меня непонятным взглядом. Наконец, рука вытянулась вперед.

— Что это? — Покрытый пигментацией палец начертал А.

— Буква А.

— Буква? — Фрист задумался. — Не адская печать, не тайный сигнал, не божественный знак?

— Просто буква.

— А это? — Его палец вывел Р.

— Р или П в зависимости от алфавита.

Лоб Фриста покрылся испариной:

— Как ты сказал?! Повтори последнее слово!

— Алфавит.

— Это секретный шифр древних. — Забегавшие глазки подозрительно сощурились. — Откуда знаешь ты?

— Пусть это побудет моим секретом, — как можно милее улыбнулся я. — Для равноценности диалога.

— Все пытаешься уверить, что человек? — Фрист сложил у живота ладони, нервно подергивая пальцами. — Пришел бы на двух ногах, одетым, удирающим от адских созданий — еще поверил бы. Сначала. Потом все равно догадался бы. Люди не могут знать шифра, исчезнувшего с началом Апокалипсиса.

— Это не шифр, — решил объясниться я. — Это другое написание.

— Другое написание и есть шифр. То, что недоступно большинству.

— Можно присесть?

Стоять надоело. Если вождь сидит, мне тоже не мешает.

— Садись.

Фрист с удивлением проследил, как я запрыгнул задом на подоконник. Что-то мучило его, и он решился:

— Тебе что-то говорит слово «негр»?

— Да.

Фрист позеленел, в глазах пронесся шторм отчаяния, грозя выплеснуться наружу. Но останавливаться поздно.

— Что это? Начало заклятья?

Дались ему эти заклятья. Взрослый человек, а верит в сказки.

— Название людей с черной кожей.

Стоп. Раз он спрашивает, значит, знает слово. Или слышал.

— К вам приходили негры?! Ровзы-негры? Или кто-то, кто их знает?

Фрист задумчиво кусал губу:

— С черной кожей, говоришь? Как наши левые?

— Не крашеные. Настоящие черные. От подошв до макушки.

— Бесы. Из самого центра ада. Все ясно.

— Совсем нет, — запротестовал я. — Обычные люди, но с другим цветом кожи. Ну, племя такое.

— Они тоже верят в богиню?

— Во что только ни верят.

— И много их там, за горой?

Я прикусил язык. Фрист заметил заминку.

— Говоришь, обычные люди? — Усмешка перекосила его лицо. — Как ты, например?

— Где вы слышали слово негр?

— Не слышал.

— Тогда откуда?

— Прочитал.

— А можно мне…

Фрист перебил:

— Может, заодно показать письмена с секретом вечной жизни?

Я ответил встречной колкостью:

— Зачем они вам, вы и так Вечный.

— Лучше перестраховаться.

— Мне ваши секреты как рыбе… одежда. — Успел заменить слово «зонтик». — Хочу понять, откуда здесь известно про негров.

— Напиши слово «негр», — попросил Фрист.

Его глаза внимательно следили, как моя рука выводит в воздухе букву за буквой.

— Именно так? — уточнил он.

— Как же еще?

Вдруг снизошло озарение. Вспомнился разговор об алфавитах.

— Третья буква случайно не перевернута?

Мой вопрос просто убил Фриста. Упавшим голосом постаревший в два раза правитель выдавил:

— Это что-то значит?

— Где вы видели такую надпись? Тот, кто писал, еще жив?

— К счастью, успели зарубить до того, как сложил из камней на скале остальные буквы.

— Когда это было?!

— Давно. Я был молод, даже юн. С тех пор мучаюсь над этой загадкой. Решил, что он от неграмотности. Значит, перевернутые буквы имеют дополнительный смысл? Что он сообщал таким, как ты?

— Он просил помощи.

— Всего лишь перевернув одну букву?!

— На другом языке. В другом алфавите. Шифре, как вы говорите.

— Ты знаешь весь шифр? Можешь научить ему?

— Только буквы и некоторые слова из них. Научить могу.

— Договорились, — быстро выговорил Фрист.

Мой лоб собрался горизонтальными извилинами, вопреки всему прямыми и параллельными.

— Даже не спросите, что попрошу взамен?

— Договоримся, — отрезал он.

Судя по произошедшей работе мозга, выданной затуманенным взором и паузой, Фрист что-то решил для себя. Вслух вылетело лишь резюме:

— Отныне остаешься во дворце.

— Почему и в качестве кого?

— За пределами опасно. Ровзов не любят. С тобой может произойти несчастный случай: неприятности с долинниками, камень с горы или с неба, подломившееся дерево. В открывшихся обстоятельствах мне нельзя полагаться на случай.

— Типа, во дворце случайностей не бывает? Стены не рушатся, потолки не падают, полы не проваливаются?

— За поколения — никогда.

— И яд в еде не попадался — хоть иногда, за многие поколения? И из окон дворца никто не вываливался? И в спину стрела не прилетала?

Не ответив, Фрист сделал знак охранителям. Меня привычно повели двое. Сначала по известным местам, затем свернули в новые. Переходы и помещения уже сливались в глазах, когда донеслось рычание: знакомое, человолчье. Смесь злого и испуганного. Рычание агрессии и рычание боли. Оно исходило из последнего помещения в этом тоннеле. Вход охранял один страж. При нашем приближении как ошпаренный изнутри выскочил еще один краснорожик, вставая навытяжку рядом с первым, словно здесь и стоял. Выдавала только бурно вздымавшаяся грудь и топорщившийся красный лоскут. Охранители, следовавшие за мной, сделали вид, что все нормально. Понятно, рука руку моет. Сопровождал бы меня хранитель или сам Фрист, самовольный уход с поста вышел бы часовому большим боком. В мирное время за такое сажают в тюрьму, в военное — на кол.

Рычание смолкло. Меня водворили в тупиковую комнату с верхними световыми отверстиями, похожую на недавнюю. И перина, с трех сторон ограниченная стенкой, такая же. Только занята. Рядком, ногами ко мне, на ней возлежали самки, не вернувшиеся в яму после суда над Шантеем. Все четыре смотрели на меня волками, но выражение глаз быстро менялось.

Охранители остались в коридоре, создав видимость уединения. Мадонна шумно втянула ноздрями, замерев на секунду и оценивая принесенную информацию, затем успокоено отвернулась к стенке. Анджелина прижалась к противоположной, застыв в тревожном ожидании. Мерилин безмятежно раскинулась между ней и Безымянной. Смежила веки: спит, видите ли. Просит не мешать. Лишь Безымянная приподнялась на локтях, ее глаза глядели в мои не отрываясь. В них — пережитая боль и испуг: что несет мое появление?

— Ррр, — сказал я им, чтоб не волновались. Свой. Ничем не угрожаю. Даже наоборот.

Что наделал! А если Фрист наблюдает?

А ведь наблюдает, хрыч поганый. В одном окошке свет приглушен. Мой палец не удержался, чтоб не вскинуться в оскорбительном жесте. В лице что-то настолько изменилось, что Безымянная отшатнулась плечами к стенке за головой, подобрав ноги к груди и спрятавшись за поднятыми коленками. Мерилин лениво приоткрыла один глаз: «Я что-то пропустила?» Увидев по-прежнему только меня, стоящего столбом, отвернулась к Анджелине. На меня уставилась ее огромная белая луна с кратерами.

Мозг превратился в разворошенный муравейник, первозданный инстинкт послал по коже тысячи многоногих телец, щекочущих невидимыми усиками и забирающих остатки разумности. Вот же, черт. Никогда не видел в самках человолков женщин. Ну, старался не видеть. Иногда очень старательно старался. И получалось. Не потому, что звери, это неправда. Они люди, просто воспитанные по-другому.

Безымянная беспокойно отпрянула еще дальше, лопатки прижались к стене всей поверхностью, глаза сверкали нараставшей ненавистью вперемежку со страхом.

Фрист наверняка ждал от меня зрелищ. Красавицы-самки, имевшие постоянную пару, — покоя. Самому мне вполне понималось, что пора спать и, раз определили к «своим», нужно просто найти себе местечко, как в пещере. Но в пещере все строго, каждый знал свое место. Места завоевывались — самками среди самок, самцами среди самцов. В такую ситуацию, как сейчас, я попал впервые.

Темнело. Или перекрыли второе окошко. Но по времени скорее темнело. Как можно равнодушнее я влез на перину, втиснувшись между спиной Мерилин и нервно дернувшимися ногами Безымянной. Чтоб поместиться, пришлось немного раздвинуть соседок.

— Грр! — злобно рыкнула Безымянная, сжавшись в комок.

Дремотно-теплое тело Мерилин спокойно подвинулось.

Стараясь вообще не задевать взбудораженную Безымянную, я стал отворачиваться от нее к той, что спит. Вдруг прилетел пинок в голову. И еще один, напоминавший низкоранговому самцу, что не в свою тарелку забрался. Или была другая причина. Драться с женщинами я не собирался.

— Да ладно, понял уже, — проворчал я, убираясь с перины и обосновываясь на полу вдоль остальных.

Спать на камнях не привыкать. Освободившееся место мгновенно заполнили собой Безымянная и вновь отодвинувшаяся соседка.

Ощутив позади пустоту, Мерилин приподняла голову. Взгляд поискал меня, нога вытянулась и толкнула ступней, привлекая внимание.

— Рр! — Ее постучала ладонь по перине рядом с собой с другой стороны от беспокойной соплеменницы.

— Рр, — поблагодарил я и с удовольствием вновь влез на мягкое.

Обе соседки лежали на правых боках, я разместился между ними так же. Почти получилось никого не задеть. Веки прикрылись, я справился с дыханием и принялся считать про себя, вызывая сон старинным способом. Раз, два, три, четыре… Обычно считают овец и прочий зоопарк, но как, если тебе пятнадцать, гормоны лезут из ушей, а вокруг…

В этот момент Мерилин сонно обняла меня как ребенка. Но тут возмутилась Анджелина.

— Грр! — резко обернулась она.

Зубы клацнули, почти задев нос. Я вскочил.

— Да ну вас.

Громко топая, я вышел в коридор, прямо под направленные стрелы охранителей.

— Скажите Фристу, пусть ведет меня назад в яму. Его гостеприимство мне не понравилось.

Черт, они же глухонемые. Но по лицу-то поймут, чего хочу.

— К Фристу! — медленно выговорил я, отчетливо двигая губами.

Одна стрела качнулась вглубь коридора. Меня приглашали. Может, вовсе не глухие, а прикидываются?

Не мое дело. Коридор повел меня в сторону главного зала, два охранителя сопровождали на расстоянии.

Перед самым входом пришлось остановиться: Фрист занят. Донеслось:

— Тирана, Великий.

Голос был девичий, ничем не отличавшийся от таких же, что слышал вчера. Уставившись в серый камень стены, я замер в нескольких метрах от конца коридора.

— Тирана, принуждал ли кто-нибудь тебя к этому решению?

— Нет, Великий.

— Уверена, что достигла истинной взрослости?

— Полностью.

— Готова стать равной и полноценной?

— Жажду этого.

— Знаешь о новых обязанностях в новой жизни?

— Горю в нетерпении их исполнить.

Я переступил с ноги на ногу. Из черных глазниц под красными лбами полыхнуло настоящей адской злобой. Никто не смел шелохнуться: в зале вновь происходило «таинство». По шеям бы за такие таинства.

— Хорошо. Теперь ты. Как зовут тебя ныне?

— Герана.

— Твое решение самостоятельное?

— Более, чем.

— Понимаешь, что новая жизнь принесет новые обязанности?

— Для этого я сюда пришла.

Старик охмурял новых девчонок. Понятно: традиции, освященные веками ритуалы… Но эти ритуалы кто-то придумал, традиции кто-то установил. Я даже знал этого кого-то. Будь моя воля, размазал бы его по стенке, а дурехам ремня всыпал, чтоб головой думали.

А невидимый обряд продолжался. Пошла проповедь:

— …в усердии не ослабевайте. Утешайтесь надеждою. В нуждах ближних своих принимайте участие.

Ага, сейчас спаивает, помню процедуру. Святой напиток плавит девкам мозги, выбивая последние капли трезвомыслия.

— Тирана и Герана, удалите с себя детские одежды, ибо недостойны вас отныне.

Сколько их, таких, прошло через руки старца? Сколько еще пройдет?

Вспомнился масляный взгляд Мамона, приведшего вчера Люрану и Верану. Хранитель люто завидовал задержавшемуся на этом свете начальнику. Возможно, именно Мамон займет его место после смерти. Окружающим подадут как очередное переселение душ. И другой голос станет вещать слова отработанной церемонии:

— Краски — враги серости, желания — враги однообразия, мужчины — враги одиночества. Вожделение — признак взросления, наслаждение — награда за муки, дети — награда и плата за наслаждение.

Красные рожи охранителей тупо и свирепо глядели на меня, следя, чтоб не взбрыкнул ненароком. Происходящее вокруг их не касалось. По словам Фриста, им неплохо во дворце. Догадываюсь, почему. Как говорил Жванецкий, что охраняешь, то имеешь.

— Отныне вы — женщины, ваш долг — дарить радость, принимать радость, вынашивать и рождать радость.

Слабый ветерок приносил запахи, дорисовывавшие картину. Краски уже размазаны, сейчас идет завершающее прелюдию обнимание. Девочки плывут, старик балдеет.

— Отныне и всегда, да пребудет так!

Хлопок в ладоши.

— Омыть!

Служанки провели лунатически ступающих соискательниц в наш коридор. Похожие на работы сумасшедшего декоратора, девушки вздрогнули, заметив меня. Ладошки взлетели. Я тоже интуитивно прикрылся. Надо же, руки вспомнили былые нормы приличия. Забыть к чертовой бабушке. Считают зверем — буду зверем, так назверячу, не нарадуются.

Меня представили очам отряхивавшего руки старикашки.

— Позабавились? — рискнул я первым открыть рот. Глаза горели праведным гневом. Руки чесались добраться до плохо выбритой сморщенной шеи.

Фриста это позабавило.

— А ты? — Он промакнул уже чистые ладони в отдельном горшочке, затем вытер тряпочкой. Лицо расплылось в улыбке: — Я устроил тебя в такую замечательную компанию.

— Зачем?

— Чтоб не скучал.

— Точнее, чтоб вы не скучали.

— И так тоже. А ты скучный. — Он зевнул.

— Вы знаете, что охранители нарушают закон зверолюбия?

— Не может быть.

— Делают то же, за что сожгли Шантея.

Сейчас спросит, видел ли я собственными глазами, и это будет моим концом. Но он растекся в добродушии:

— Неправда. Шантей грешил со зверями, а для охранителей я возвел ровзих в равные.

Сказать, что я удивился — что соврать на присяге. Не удивился — возмутился!

— В равные?!

— Я же Святой Фрист, — мило напомнил собеседник.

Вспомнилась притча, как священник в пост окрестил порося в карася. Похоже, здесь тоже умеют мыслить креативно.

— Но тогда… — Мысль ударила током. — Помещая меня к новообращенным, вы толкали на преступление их и меня!

— Правильно, — спокойно кивнул Фрист. — Вы все подтвердили свою безгрешность. Поздравляю. Наказания не будет.

В мозгу уже зудела новая мысль:

— Если такое возможно… Обратите меня и Тому! В смысле — возведите.

— Не понимаешь, чего просишь.

— Понимаю. Хочу пусть таким способом, но вновь стать человеком. Это мое условие. — Я вновь почувствовал себя на коне.

— Не понимаешь. Но могу сделать согласно твоему желанию. Не трудно. И хранители не будут возражать. Только один момент: став человеком, уже не сможешь вернуться. Ни ты, ни твоя самка.

Как свежим раствором — из бетономешалки. На дурную голову. Чтоб остыла.

— Объявлять о церемонии? — хитро ухмыльнулся старик.

— Не надо.

Организм ощутил себя лопнувшим пляжным мячиком. Будто иголочкой сбоку — бздынь! И — рваная тряпочка на месте чванливого шара.

— Еще какие-то просьбы?

— Отведите меня в яму.

— Невозможно. Я уже объяснял, почему. И неужели ты не хочешь вернуться в приятное общество красивых дам?

Вместо ответа я потребовал:

— Не можете отправить в яму — предоставьте отдельную комнату.

— Дворец не проходной двор. Гостевые комнаты на крайние случаи имеются, но от одной ты уже отказался. Впрочем…

Охранители понимали его по лицу. Скорее всего, существовали тайные знаки — мимикой, пальцами, наклонами головы или еще как-то. Двое красномордых вышли из коридоров, пристраиваясь за мной. Еще дальше за ними послышались шаги. Служанки вывели из коридора «омытых»: блестящих от воды, с распущенными мокрыми волосами. Без грима девушки казались совсем малышками. Наивные личики благоговейно взирали на Фриста. Снова заметили меня. Знакомая реакция: ладони потянулись прикрыться.

— Гав! — сказал я.

Опешившие девчонки застыли на миг и облегченно выдохнули. Руки вернулись на место.

Уголки старческих глаз собрались плутовскими морщинками:

— Неплохо пошутил. Умненький мальчик.

Мах головой в сторону дальнего коридора был приказом охранителям. Меня подтолкнули и вывели. Девчонки остались.

Место, куда вели, оказалось знакомым. Очередное раздвоение коридора заканчивалось тупичком с периной, в который старый развратник помещал нас с Томой, желая насладиться интимной жизнью зверушек. Про себя я обозвал помещение комнатой-сценой.

Комната тоже была занята. Испуганное лицо вскинулось, тело сжалось пружиной, а срывающийся голосок выпискнул:

— Кто это?! Почему?!

Охранители молча втолкнули меня и удалились.

— Привет, — сказал я, присаживаясь на край перины.

К стене жалась Люрана — девушка из прошлой партии соискательниц, без грима и с одной широкой тряпочкой-полотенцем вместо одежды, которым безуспешно пыталась закрыться полностью, с ног до головы. Когда узнала меня, попытки прекратились, большие ресницы изумленно хлопнули:

— Ты говорящий ровз?

С этой секунды она нисколечки меня не стеснялась. Ровз. Животное. Говорящий попугайчик. Спокойный и занимательный. Начнет озорничать — можно кликнуть стражу и поотрывать перышки. В общем, ровзик — приятная компания для скучающей девочки.

Окошки-бойницы темны. Плохое время для подглядывания. Даже я, находясь на расстоянии двух вытянутых рук, не мог похвастаться, что что-то вижу. Ночь вступила в права. Кхм. Если есть права, то должны иметься обязанности, иначе получится сплошная демократия, как ее некоторые понимают.

Что только не лезет в голову. Выкинуть к чертям волчачьим. О себе думать нужно, как не нарваться на неприятности, как выжить, как нарваться и выжить. Внимание, вопрос: почему, когда думать надо, думать не получается?

Расположившись у стенки, я на всякий случай прикрылся ладонью. Для соседки животное, но для себя-то человек.

— Почему ты здесь? — проявил я интерес.

— Жду.

— Скоро должны забрать? Сегодня?

— Не знаю. Вряд ли сегодня. Теперь ждать свободного дня.

— Дня? — повторил я.

— Ну, ночи, — нехотя поправилась Люрана.

Прикрыв тряпочкой всю середину, она раскинулась на своей половине, устремив лицо вверх.

— А Верана? Вы же были вдвоем.

— Веда, — поправила девочка. — Ее не выворачивало так, что пришлось отменять дальнейшую церемонию.

— Разве отменили?

— Для меня.

В голове разложилось по полочкам: Люрану развезло от «святого» напитка, Фрист решил обойтись без нее. Теперь девчонка зависла в режиме ожидания, потому что образовалась очередь из жаждущих взрослости. Ныне «свято место» заняли Тирана и Герана.

Тьфу, что за имена.

— Как тебя называла мама?

— Люсей.

— Люся, не сочти за наглость, разъясни глупому ровзу: между омовениями после окрашивания и утренним… что-то происходит?

— А ты не догадываешься?

Догадываюсь. Потому и спрашиваю, надеясь, что ошибаюсь.

— Фрист? — осторожно вытолкнул я. Мои щеки полыхнули.

— Вечный и Многоликий.

Я резко сменил тему:

— Почему меняют имена?

— Имя остается, меняется описание возможности. Когда вернусь, меня будут звать Люда.

В голове все перевернулось и пошло кругом. Но в одном месте забрезжил рассвет:

— Хочешь сказать, что твое прежнее имя в конце имеет «о»?!

В русском языке безударные «о» теперь обычно акаются. «Конечно» вообще звучит «канешна», и ничего, всем понятно.

— Почему это? — вскинулась она удивленно. — Не только у меня. У всех девочек.

На моей Земле тоже делили женский пол на мадмуазелей и мадам, синьорин и синьор, и прочих фрау-фрекенов. А мужик, он в любом возрасте в любой точке мира — мужик. Месье. Херр. Сэр. Сударь. Товарищ. Господин. Патриархат в действии. Рассказать бы им о нравах в недалеком загорье.

— Почему вы хотите стать равными? — Я оглядел прячущийся под укрывашкой тщедушный силуэтик. Припухлые прыщики грудей едва приподнимали над собой полотенце. Бедра казались тоньше моих бицепсов. Выпирающие кости таза лишь подчеркивали его узость. Мне вспомнилось это тело под мерзко липнущими, облизывающими, жмакающими ладонями старца. — Даже по-другому спрошу: зачем торопитесь стать равными?

— Это настоящая жизнь. Сколько можно бегать с малышней, если все подруги уже взрослые, а некоторые даже с детьми?

— С детьми?! Сколько тебе лет?

— Я взрослая.

— Не умеешь считать? — Я ударил себя по лбу. Ведь слышал же разговоры. — Покажи на пальцах.

— Мне намного больше, чем пальцев на руках!

— Насколько?

— Не знаю, но я взрослая, — повторила она как мантру.

Затем резко повернулась на бок и, сжавшись в комочек, умолкла. Осталось впечатление, что или соврала, или чего-то недоговаривает.

— Хочешь ребенка? — прямо спросил я.

Щуплое тельце шарахнулось к дальней стене, чуть не вмявшись в нее:

— Сейчас позову стражу!

— Дура. Ударение было на «ребенка», а не на «хочешь». Пытаюсь понять, что заставляет тебя делать необратимый шаг.

— Дети — благо для племени, его будущее.

И посмотрела на меня как на конченного идиёта.

— Спасибо, в мировом масштабе объяснила. Хочу услышать, жаждешь ли ты сама рожать в дикой боли, затем возиться с маленьким созданием, из всех средств коммуникации знающим лишь плач. Точнее, ор. Круглосуточный. Мечтаешь ли чувствовать себя едой, не спать ночами, убирать каки, внимательно разглядывая их, следя, не заболел ли родной человечек…

— Хватит! — выпалила Люся.

Привалившись спиной к стене, она обхватила коленки, в них спряталось лицо. Типично женский способ ухода от проблем: «Я в домике».

— По-моему, ты спешишь, — высказал я свое мнение.

Она так не считала. Как и Тома в подобном случае. Говорить «не надо, не спеши, хорошим это не закончится» человеку, уже принявшему решение — что в колодец плевать.

— Взрослость — не только дети, — умно объявила Люся, укутавшись полотенцем. — Это отношения.

— Прямо вот не можешь без мальчика?

Девочка еще крепче закрылась от ветра несносной реальности.

Жаль, у них не водятся кошки, объяснил бы на примере. Пока кошечка тихая, игривая, спокойная, значит, рано. А начнет орать, хвост задирать и на стены бросаться, значит, уже да. Нужен котик.

— Уверена, что тебе так уж нужна эта взрослость? — ударил я в ту же точку.

Едва слышно раздалось:

— Я боюсь.

— Так в чем дело? Уйди домой. Скажи, поспешила, простите. Созрею — приду.

Силуэт девичьего лица поднялся с поджатых колен, направившись на меня невидимым прожектором искренности:

— Я не этого боюсь.

— Какая разница? Боишься, заставляешь себя — значит, рано. Вернись домой.

— Ни за что. Здесь я в безопасности.

Здесь?! А я считал себя умным человеком.

— Люся, я совсем запутался. Дома тебе страшнее, чем здесь? Тебя обижают?

— Никто не смеет обидеть ребенка.

Ребенка. Сама признает, что еще мала для равности.

— Боюсь, — продолжил тихий голос, — что меня высосет приходящий во сне.

Подождав немного и ничего не услышав, я спросил:

— Приходящий во сне… кто? Ты не договорила.

И тот мистер Негатив не договорил, когда мы бревна тягали. А узнать надо. Иначе — как бороться? Чем помочь?

Отлипнув от стенки, Люся упала животом на перину и змейкой подползла к моей голове. Горячие губы коснулись уха:

— Договорила. Это имя. Приходящий-Во-Сне. Ночной кошмар незамужних девочек.

Приехали. Местный Фредди Крюгер?

— Призрак, что ли?

— Не знаю такого слова. Но домой не вернусь.

Она откинулась на спину, запахнулась, взор вновь устремился во мрак потолочных сводов.

У меня возникла новая тема для любопытства:

— Живете с родителями? Кхм, с мамой?

Интересно, они всех маминых мужей зовут папами?

— Пока совсем маленькие. А вы?

— Тоже. Пока работать не начнем.

Удивленное лицо обернулось:

— Так рано начинаете приносить пользу племени? Молодцы.

— Если бы. В твоем возрасте еще с мамой живем. И в моем. И еще вот столько. — Я поднес к ее носу раскрытую пятерню и вздохнул: — Иногда и дальше.

— Врешь! — Она возбужденно перевернулась на живот. Локти расставились, глубоко утонув в перине, кулаки подперли щеки.

— Зачем мне врать?

— Не знаю. — Девичье лицо смотрело на меня: темное в ночи, бледное, недоверчивое. Смотрело в упор. — Ну, не врешь, просто выдумываешь. У меня подружка Арана такая же выдумщица. Говорит, что если оболочку, оставшуюся после того, как Приходящий-Во-Сне выпьет душу, наполнить водой, она будет продолжать жить без души. Когда я услышала, долго смотрела на всех со страхом: вдруг это оболочки? Потом подружка созналась, что все придумала. А страх остался. Вдруг она права? Как думаешь?

— Не знаю как у вас, а у себя видел многих, напоминающих ходячие оболочки. Глядишь на такого: вроде человек как человек. Ходит, работает, спит, ест. Семью заводит, даже детей. А приглядишься: одна оболочка.

Люся вздрогнула:

— Жуть. Среди нынешних ровзов есть такие?

— Не знаю. Я как бы не с ними.

Вытянувшаяся вдоль перины Люся сложила руки перед собой, опустив на них голову.

— У тебя есть дети? — прилетел ко мне следующий вопрос.

— Дети? — Нервный смешок прокатился по моему телу. Дети — у меня?! По нашим законам я сам ребенок. — Нет.

— У тебя плохо со здоровьем? Ой, бедный.

Я вспылил:

— Прекрасно у меня со здоровьем!

Даже отодвинулся, чтоб не демонстрировать, насколько.

— Тогда почему? Не верю, что тебя не выбирают. Ты же красивый.

Стремясь разглядеть, что со мной не так, она вновь сократила дистанцию.

— Ты давно женат? — упал новый вопрос, пока лицо внимательно разглядывало мои так и не так.

— Да не женат я!

Как объяснить другую жизнь тому, кто другой не представляет в принципе?

— Считаешь себя недостойным? Зря. Вернешься — обязательно женись. Будь ты человеком, я бы тебя выбрала.

— Спасибо на добром слове, учту.

— Может, боишься неудач? Тоже зря. У нас говорят: первая жена научит, чтоб с другими было круче. Или по-другому: первые дадут, что вторые возьмут.

— У нас только одна жена.

Повисла долгая пауза, связанная с перевариванием бессмысленной в ее мироздании фразы.

— Врешь ведь. Так не бывает. Как же остальные?

— У остальных тоже.

— А если ты еще кому-то нравишься?

— Их проблемы.

— А если тебе еще кто-то?

— Если нравится еще кто-то — не женятся.

— Так и живут холостыми, пока не сделают окончательный выбор?!

— Именно.

— Врешь, — уверенно произнесла она, положив подбородок на упор из одной ладони. Пальцы второй беззвучно забарабанили по полотну. На заднем плане ножки сложились одна на другую и тоже стали двигать пальчиками. Последнее было не столько видно, сколько слышно. Из-за этого мое чуткое ухо не могло избавиться от ощущения, что в постель снизу кто-то скребется. Это из-за рассказов об ужастиках. Только бы не поделиться впечатлением с девочкой, а то ее вообще кондрашка хватит. — Конечно же, врешь. Человек столько не выдержит без женитьбы.

— У нас встречаются и без женитьбы.

— Встречаются? Имеешь в виду… — Ее пораженное лицо поднялось: — Ворота на мосту не запираются?!

— У некоторых — да. Совершенно не запираются.

— Это грех.

— Да. Но некоторые на него идут.

— Зная, что гореть им в аду?

— Не думая об этом. Типа, это будет не скоро, а удовольствий хочется сейчас. Не поверишь, у скольких на груди крестик, а в груди нолик. Логика проста: как можно бояться адского огня, если душа нематериальна?

Люся засмеялась:

— Ой, забыла, что вы постоянно живете в аду.

— Еще в каком. Скажи, у вас кого называют папой, если есть такое слово?

— Конечно, есть. Как иначе?

— Один?! — не поверил я.

— Естественно. Папа — мамин муж.

— Каждые пять дней — новый?

— Иногда такие папы попадаются, обхохочешься! — вспомнила она что-то, вновь перевернувшись и положив руки под голову.

— Ты спрашивала про детей у меня. Как вы определяете, у кого есть?

— Ты же молодой. Если женишься меньше вот столько лун, — лежащая на спине, она сделала жест, будто сдается, и к моему лицу подлетели две пятерни, а один пальчик быстро поджался, — то детей нет.

Логично. Вместе с Люсей я подивился собственной глупости: не понимать столь очевидного.

— С вашим совершеннолетием… взрослением разобрался, вы сами решаете, когда. А когда уходите от мамы?

— С первой одеждой.

— Поясни, — потребовал я.

— Видел одежду детей?

Повспоминав, я покачал головой:

— У маленьких нет никакой одежды.

— Вот! Дети обоего пола вместе играют, вместе постигают мир. Вместе помогают взрослым, вместе отдыхают. Когда мальчики начинают чувствовать себя неуютно в компании девочек, они уходят на холостую половину долины. А девочки уходят в общежитие, когда к ним начинают проявлять интерес мужчины, ведь юнолюбие — один из тягчайших грехов.

Завозившаяся Люся поднялась с перины, обматываясь тряпочкой. Фигурка быстро растворилась во тьме.

— По необходимости, — сообщил девичий голосок стражам.

Не знаю, насколько глухи, но краснорожие поняли. Легкие шажки удалились в сопровождении гулких тяжелых. Если охранителей двое, остался один. Если вспомнить, что давно наступила ночь — этот единственный может и прикорнуть ненароком. Что, если попробовать сбежать?

Как вариант — есть шанс добежать до какого-нибудь окна. Даже до выхода. Что дальше?

«Напролом» отпадает за отсутствием смысла. Ищем другую возможность сделать для себя хоть что-то. Если не сделать, то хотя бы предусмотреть возможность.

Ноги слезли с перины, я вышел во тьму вслед за девушкой.

— По необходимости, — повторил сработавшую фразу.

У нас говорят «по нужде». Смысл тот же.

Страж, как и предполагалось, один. Стоит, сна ни в одном глазу. Возможно, сменился: рост и сложение у всех одинаковы, а рожи во тьме неразличимы. Впрочем, хождений я не слышал. А слух после жизни в стае у меня обостренный.

Охранитель мотнул направленным луком вглубь коридора. Навстречу уже вели Люсю, шарахнувшуюся в сторону, но узнавшую и спокойно прошедшую мимо. Ее-то зачем охраняют? Сбежит домой и что-то расскажет? Потом все равно расскажет. Выходит, что просто для порядку. Чтоб правитель знал, кто где в его дворце.

Вернувшись, я забрался на свою половину, годную для двух-трех меня. Люся лежала на своей половине, глядя в потолок. Едва я улегся и перестал ворочаться, она спросила:

— Скажи, у ровзов кровь как у нас? Красная и горячая?

— Я недавно ровз. Всю жизнь был человеком.

— Правда?! Дай руку.

Протянутую ладонь сжали цепкие пальчики.

— Теплая, — прошептал изумленный голосок. — А можно…

Она засмущалась. Чего еще удумала?

— …послушать, как бьется сердце? — закончила она. — Ну… если бьется.

— Пожалуйста, — с облегчением выдохнул я.

Люся быстро перекатилась ко мне, и прохладное ушко прижалось к груди. Девушка долго слушала, как стучит изнутри. Сильно стучит. Все сильней и сильней.

Я тихо проговорил:

— Вот слово ровз… опиши, как его понимаешь.

Просьба не показалась странной, особенно после заявления, что был человеком.

— Существо, выглядящее как человек, но без души. Животное. Адское создание для искушения.

Вот каким она меня видит. Приятно познакомиться.

Я отстранился, выползя из-под недоуменно поднявшейся головки. А еще об оболочках рассуждали.

— Красивых снов. — Я отвернулся, положив руку под голову.

— Как романтично звучит. У нас говорят «спокойной ночи».

У нас, вообще-то, тоже, но уже не хотелось вдаваться в подробности. Я закрыл глаза. Во что бы люди не верили, я соглашусь со всеми религиями, течениями и философиями в утверждении, где они небывало единодушны: что все остальные неправы.

Глава 7

Утром служанки принесли еду прямо в постель. Вот это сервис. Еда и питье — нектар и амброзия. Несмотря на то, что на полу. Бросив на меня любопытные взгляды, служанки весело упорхнули. Сползя и расположившись спиной к Люсе, я приступил к божественной трапезе.

Проваливаясь в перину локтями и коленями, Люся осторожно приблизилась: зверь не зверь, но выгляжу как человек. При свете ей стало некомфортно. Полотнища как раз хватило, чтоб обернуться вокруг мелкой грудки до низа живота. Одна рука придерживала подмышкой концы материи, другая с удовольствием хватала вкусности.

Челюсти работали, было не разговоров.

Одно окошко затемнилось на некоторое время. Потом снова полился свет, а через минуту махом головы меня вызвал появившийся охранитель.

Утренний ритуал, пережданный перед входом в главный зал, в точности воспроизвел вчерашний день. Дежа вю, только имена другие.

— Знаете, что предстоит? — вопрошал с трона голос Фриста, невидимого мне из коридора, где остановили до конца церемонии.

— Остаться во дворце. Служить словом и делом, пока не придут новые равные.

— Чудесно. Тида и Геда! Отныне и вовеки веков, да пребудет так!

Новых служанок, облагодетельствованных властителем, увели. Впустили меня.

Фрист торжественно объявил:

— Ты прошел проверку. Двойную. Даже тройную, если считать и магическую. Ты честен и верен слову. Поклянись, что не причинишь мне вреда, если я выполню обещания в отношении тебя и твоей самочки. А я, как понимаешь, собираюсь их выполнять.

Такие условия мне нравились. Честность в обмен на честность.

— Клянусь!

Фрист знаками велел охранителям удалиться. Далеко ли, второй вопрос, но уже не нервировали направленными луками. Мелочь, а приятно.

Хлопок в ладоши призвал служанок. Две новенькие: Миледа и Веран… гм, Веда. Такими темпами скоро всех буду знать в лицо и по имени. Девчонки все мелкие, свидетельства женскости едва высовывают носы из бахромы. Они притащили столик, на котором прежде стояли горшочки. Теперь там лежали вощеная дощечка и заостренная палочка. Комплект для письма. Знаю, потому что проходили в школе по истории древнего мира.

Рука Фриста удалила служанок.

— Я готов. — Он взял в руки стило. — Диктуй секретный шифр.

— Мы еще не обговорили условия.

— Обговорили. Ты помогаешь мне, я — тебе.

— Это само собой.

— Шифр — тоже само собой.

— Нет. — Я отрицательно покачал головой. — Первую букву шифра сообщу только в обмен на одежду.

Рука Фриста положила стило обратно.

— В глазах подчиненных одежда переведет тебя в разряд людей. Если хочешь вернуться домой невредимым, не требуй невозможного.

— Ладно. Тогда… — Я задумался надолго. — Расскажите историю с негром. То есть, с хэлпом.

— Как ты сказал?

— Негр в вашем написании звучит как хэлп.

— А мы называли его Айма. — Фриста устроило условие. — Слово «негр» написал камнями Айма. Он не рычал, как все ровзы, не разговаривал, как ты, а гулил что-то, как грудной ребенок. Уи-уи-уил, уи-уи-уил…

Уи уил?!

— В переводе это значит «мы будем».

Фрист чуть не лег, где сидел:

— Будем что?

— Не знаю. Что он еще говорил?

— В основном писал.

— Что писал? — не выдержал я.

Внутри все пылало, выжигая кости в пепел. Англоязычный человек — здесь? Какое послание он мог оставить? Несомненно, послание — такому как я. Кому же еще? Что он узнал? Что хотел сказать?

— Что с ним стало? — постарался я сыграть в равнодушие.

Не обманул старого чертяку.

— Не беспокойся, держись меня, и тебе такая судьба не грозит. Его забили насмерть, когда увидели святотатственный обряд. Решили, что вызывает адское племя сюда. Успели предотвратить.

— Можете показать, что он написал?

— Переведешь?

— Если слова известные. В любом случае хотя бы прочитаю.

— Это точно можно вот так вслух?

— Легко. Еще бы узнать, что он говорил. Он же говорил? Вспомните хоть что-то.

— Все твердил, показывая на себя: «Айма! Мери кен…» — Глаза старика закатились в усилии вспоминания. — «Мери кен си тизен!» Это крепкое заклятье?

Мери кен си тизен? Стоп. Айма! Аймамерикенситизен.

— При чем тут заклятья? — Хотелось плакать и смеяться. — Он говорил о своем принадлежности к… большому племени. Надеялся, что вы испугаетесь.

— Действительно очень большое? А насколько сильное?

— Представить не сможете. Назвали себя избранными, лезут везде, тех, кто быть шестеркой не желает и, вообще, живет по-другому, за людей не считают.

Пожилой правитель пожевал челюстью, донеслось задумчивое:

— Что же в том неправильного? Ровзы не люди, считать их таковыми — кощунство.

— Вы как бы признали сейчас, что зарубили не ровза, а человека?

— Айму? Нет, пересекши границу миров, он доказал, что именно ровз. Как и ты.

Я решил укусить в другой стороны.

— Но вы согласились, что в мире… пусть ровзов, правильным является не считать других равными себе?

— Правила устанавливает сильный. Если племя могущественно, оно само решает, кого кем считать. Кому жить, а кому нет. Кстати, из какого племени ты?

— Из вашего. У нас каждое племя говорит на своем языке. Вы говорите по-нашему, значит…

— Это вы по-нашему.

— Без разницы. Это говорит, когда-то мы были едины.

— Интересная теория, потом к ней вернемся. Теперь твоя очередь.

Я принялся обучать старика латинскому алфавиту. Написал HELP и долго разбирал по буквам, изображая псевдоученость. Через некоторое время нам принесли поесть. За окном ровзы таскали дрова. Все ровзы — и самцы, и самки. Видимо, в долине зимы холоднее, чем за горами, если после заготовки бревен и фруктов такой массой навалились на топливо.

— Теперь напишем Хэллоу. «Привет» в переводе.

Глядя на воспроизведенное «шифром» слово, морщины властителя разгладились от изумления, а челюсть немного провисла.

— Часть букв звучит так же, как наши?!

— Да.

— Отлично.

— Но не всегда. — Моя ехидная улыбочка едва не взбесила старика. — В разных сочетаниях буквы иноплеменного шифра звучат по-разному.

Фрист схватился за голову.

— Хочешь сказать, что знакомые буквы не облегчают задачу, а наоборот?! Это сколько же времени уйдет на изучение всего алфавита? У нас его просто нет!

— У меня нет, — согласился я. — А вы — вечный.

Попикироваться не удалось, в проеме появился Мамон.

— Желающие равенства мальчики собрались.

— Зови. — Лысо-седая голова повелителя вновь обернулась ко мне. — А ты отдохни у окна. И я отдохну. И обмозгую.

Ладони хлопнули, вызывая служанок. Коридор выстрелил Миледой, Ведой и уже обряженной в бахрому Тидой. Склонившись перед Фристом, они растерянно косились друг на друга, не понимая сути вызова.

— Краски, — последовало распоряжение.

Служанки умчались. На миг. Не успев скрыться, уже тащили другой столик, с горшочками, который установили по другую руку от властителя, поскольку убрать первый команды не было. Тонкие фигурки склонились в ожидании. Мне стало смешно: «одежда» служанок, наверное, единственная на свете при наклоне скрывает грудь, а не наоборот. Движение руки божка отправило рьяных служительниц восвояси.

Хранитель ввел сразу пятерых. Вчерашняя церемония женитьб дала толчок желанию резко повзрослеть.

Я уже привык к виду долинников, по раскраске, прическе и одежде различая их пол и возраст. К Фристу прибыли подростки младше меня, но считавшие себя жутко большими. Волосы каждого заплетены в косу. На обе стороны тела свисали концы пончо из мешковины, перехваченные пояском. Раскраска средняя. Все сначала с интересом проводили взглядами убегавших служанок, затем отшатнулись, увидев голого меня, теребящего в руке хвост ошейника и, наконец, с благоговейным ужасом уставились на живого бога. Двое даже рты открыли. Один, обратив внимание на такое непотребство сотоварищей, до крови прикусил губу.

Фрист взмахнул рукавами-крыльями, после более близкого знакомства напоминая мне не ангела, а раскрашенную ворону:

— Я есть альфа и омега, начало и конец, Фрист Вечный и Многоликий, который есть, был и грядет. Приветствую новых членов общества, жаждущих равенства и полноценности. Взрослый мир ждет вас. Осталось доказать, что вы достойны этого мира.

Мальчики распростерлись ниц.

— Знаю, вы нещадно тренируетесь в боевых искусствах и помогаете старшим. Но взрослость — не рост и вес. Не знания и умения. Даже не способность правильно мыслить и брать на себя ответственность за решения, хотя это тоже.

Он меня заинтриговал. Что же тогда? — хотелось спросить. Фрист ответил сам:

— Главное в мире: тишина. С нее все начинается, ей заканчивается. Это трудно понять, для начала нужно просто принять. Ребенок не может соблюдать тишину, даже если захочет. У него не получится. Умение молчать — главный признак взрослости. Поднимитесь.

Мальчики встали.

— Докажите свое взросление, соблюдя молчание до следующей луны. Готовы? Пока еще можете отвечать.

— Да, Великий!

— Вопросы?

Один мальчик резко склонил голову.

— Говори.

— Исключения существуют? — спросил он, поднимая на правителя встревоженное лицо.

— Нарушением обета не считается только произнесенное во сне и во имя безопасности племени. Любое другое слово — позор и возвращение в детство.

Старческие ладони зачерпнули синюю краску и опустились поочередно на каждую подставленную голову, втирая в волосы.

— Назовитесь!

— Клуня.

— Утык.

— Неврюй.

— Харик.

— Живун.

Фрист поднял руки над ними:

— Это были ваши последние слова в этой луне. Отныне вы — мост между старым и новым, между детством и взрослостью, между «рано» и «да». Кто сорвется с моста, не обессудьте, это был ваш выбор, ваша жизнь. И да пребудет так!

Склонив подкрашенные головы, мальчики попятились, двигаясь так до самого коридора. Там их принял и увел Мамон.

— Продолжим? — Фрист пригласил меня к столику.

— Учу дальше, если покажете мне старые письмена.

— Звучит как угроза, — нахмурился старик.

— У нас же договор. Я рассказываю вам о секретных шифрах, вы стараетесь выполнить мои просьбы. Возможно, я помогу прочесть нечто нечитаемое, если соизволите показать.

— Не могу.

— А ответить на вопросы о них? К примеру, они на камне, на метал… звездном камне или еще на чем-нибудь?

Лицо Фриста напряглось:

— Что имеешь в виду под «что-нибудь»?

— Кожу, материю, что-то похожее…

— Давай так: отвечаю на этот вопрос, ты продолжаешь о шифрах.

— Идет.

— Есть на всем. И на чем-нибудь тоже. Теперь твоя очередь.

Вздохнув, я взял стило и прочертил по доске вертикальную черточку.

— Сейчас выучим местоимения, — объявил я.

Старец подавился смешком, как обычный первоклассник:

— Место?..

— Это «Ай», — не обратил я внимания на уныло-бородатую шутку. Указал на черточку. — Означает «я».

— Ты?

Нет, учителя из меня не выйдет.

— «Ты» звучит как «ю» и пишется тремя буквами.

— Бред.

— Еще какой, согласен на все сто.

— Сто чего?

— Процентов.

— Про что?

На входе появился и распластался по полу Дрыкан:

— Пребудь в веках и поколениях Великий Фрист, Святой и Вечный! Молчуны прошлой луны собрались для посвящения.

— Вводи.

Фрист развел руками: что поделать, работа такая. Я понятливо вернулся к окну.

Хранитель ввел трех подростков, виденных мной на пахотном поле. С синим пятном на макушках. В остальном обычные: коса, двойная раскраска, приталенное пончо. Возраст у всех примерно мой, грим мешал определить точнее. Впрочем, могу ошибаться на пару лет в каждую сторону.

Даже не взглянув на меня, хотя заметили, подростки молча повалились ниц.

— Приветствую осиненных благодатью. — Властитель привычно вознес руки. — Поднимитесь, сдержавшие обет. Ваше молчание окончено. Назовитесь.

— Дулей.

— Хрек.

— Пузан.

Я дважды хмыкнул: на слове «осиненных» с явственным «и» и на некотором соответствии последнего своему имени. Фрист строго покосился на меня, его голос при этом торжественно продолжал:

— Я, Фрист Вечный и Многоликий, кого люблю, тех обличаю и наказываю, ибо их есть рай послесмертный. Потому будьте ревностны и прилежны, самоотверженны и трудолюбивы, усердны и утешайтесь надеждою. Будьте единомысленны между собою. Не будьте побеждены злом, но побеждайте зло добром. Да пребудет так отныне и вовеки веков! Дулей, Хрек и Пузан! Своими волей, смирением и послушанием вы заслужили право выбрать раскраску. Говорите.

— Правый!

— Левый!

— Левый!

— Отныне да пребудет так!

Набрав белой краски, то есть мела или муки, как он сам говорил, Фрист собственноручно вымазал лицо Дулея, затерев прежние узоры. Его руки повторили то же самое с золой и другими лицами.

— Да сгинет в вечности прежняя жизнь, и да примет вас новый мир, как вы принимаете его! Удалите с себя детские одежды, ибо недостойны вас отныне.

Пальцы бывших молчунов нервно схватились за пояса. Вслед за веревками на пол полетели и скинутые через голову пончо.

Фрист хлопнул в ладоши.

— Не собирайте сокровищ на земле, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше, — вещал рокочущий голос, а глаза с плутовским прищуром следили, как примчавшиеся служанки опустились на колени рядом с каждым из будущих первышей, как повязали веревочные пояса, в момент перехватывания мягко прикоснувшись телами. — Любовь да будет непритворна. Служите ближнему тем даром, какой имеете, и пребывайте в нем с радостью и любовью.

Подростки мужественно крепились, тая от чересчур близкого присутствия девушек. Те навесили каждому на пояса передник и задник, по одежде превратив мальчиков в полноценных мужчин. От прошлого остались только косы. Фрист с веселым удовольствием наблюдал за не всегда успешными потугами парнишек остаться невозмутимыми.

— Да не отойдут святые слова от уст ваших, поучайтесь в них день и ночь, дабы в точности исполнять все, что сказано.

Служанки поднялись с колен, поклонились Фристу и испарились, задорно косясь на новобранцев. Теперь новообращенные грохнулись на колени, отвесив земной поклон и замерев в нем.

— Поднимитесь. — Рука старика свершила разрешающий мах. — Отличия изберете и нарисуете сами. Теперь вам осталось последнее испытание, прежде чем войти на мост в качестве первышей.

Поднявшиеся подростки застыли, не отрывая взора от повелителя. Его руки взвились, раздался очередной хлопок.

По тому, насколько четко и правильно исполняли теперь новенькие служанки все стадии ритуала, за стенкой их принялись консультировать более опытные. Давно бы так, а то бросили прямо в пекло: выплывайте, щенки. Сейчас служанки вынесли холщовые мешки, полные и тяжелые. Мешки шмякнулись у ног новых взрослых. Выполнившие работу ладошки сложились у груди, головы покорно склонились, бахрома задорно подлетела на улепетывающих бедрах. Через пару мгновений Фрист снова стал центром трудно переключившегося внимания новообращенных.

— Вы знаете условия. С котомкой продуктов нужно уйти в горы на один цикл, за время дозора самостоятельно сделать топор, лук, сплести из волокон нити, а из них — веревку, тетиву и пояс. И в одиночестве подумать о жизни. Вернувшись, ответить: зачем ты племени, зачем племя тебе. Ответить так, чтобы я понял: это не просто слова, а от сердца. Что это ваша душа говорит. На этом испытания завершены. В случае успеха станете достойны женитьбы и вольетесь в общество. Не справившиеся вернутся в детство. Вопросы?

Ох, назадавал бы я. А подростки молчали. Забыли, что уже можно? Впрочем, молчи я месяц, потом вообще не заговорил бы. Если все можно сделать без слов — слова не нужны.

Руки Фриста вновь поднялись, уронив рукава.

— Дулей, Хрек и Пузан! Племя надеется на вас! Будьте смелы, сильны и мудры, и да пребудет так!

Поклонившись, на глазах повзрослевшие подростки удалились.

— Почему пришедшие за равенством выбрали разное? — спросил я, едва посторонние шаги смолкли.

— Разве разное? А-а, ты про левый-правый? Сами выбирают, исходя из дружеских связей или количества. Когда кого-то больше, там чаще остаются без жен. Перейдем к местам имения?

Я вынул новый козырь, чтоб занять властителя, когда предыдущий будет бит:

— Что по-вашему значит «альфа и омега» из начала вашей речи?

— А по-твоему? — насторожился Фрист.

— Сначала хочу выслушать вашу версию.

— Подожди. Если спросил, то знаешь значение?!

По-прежнему облокачиваясь на стену у окна, я пожал плечами. Дескать, жду ответа.

— Ничего не значит, — буркнул Фрист. — Старинная священная формула. Типа предваряющего заклятья к божественной речи.

— Альфа — первая буква еще одного шифра. — Я двинулся от стены к трону. — Омега — последняя. Смысл вашего заявления: «Я — первый и последний».

— Смысл мне и так был понятен… — Фрист задумался. — Этот шифр тоже знаешь?

— Выборочно.

— Нарисуй альфу.

Не жалко. Нарисовал на дощечке сразу вместе с омегой.

— А это омега.

— Между ними спрятана вся Вселенная?

— Можно сказать и так.

Романтик он, однако. Или философ. Или книжек умных начитался. Действительно, буквами от первой до последней можно описать всё. Осталась мелочь: узнать это всё.

Лоб Фриста собрался вертикальными морщинами. В глазах бесилась мысль. Хозяин поймал неуемную мысль за хвост… и спрятал подальше.

— А ведь ты не простой ровз.

— Тогда очень глупый, если так легко выбалтываю величайшие тайны.

— Потому что молодой.

Хотелось сказать резкость, но я передумал. Вместо этого, отойдя к окну, сообщил:

— Молодой организм хочет кушать.

По хлопку повелителя Миледа и Тида прибежали за столиком с красками. Руки протянули, но взять не успели.

— Стоять! — Фрист резко поднялся и обошел кругом каждую из застывших служанок.

Девушки прятали взоры и теребили пальцы.

— Принесите поесть, а потом — танец для меня и моего странного гостя.

Он обернулся ко мне:

— Столько времени потеряно. Жаль. Ничего не успеем. Даже руки опускаются что-то начинать.

— О чем вы думали минуту назад? — прямо спросил я.

— Я? — по-детски переспросил Фрист. — Ты и мысли читаешь?

Неплохо бы сблефовать, но раскусит сразу.

— Только лица. Итак, что надумали нехорошего? Я видел.

Старик рассмеялся:

— Ничего не скроешь. Пришла безнадежная идея вместо тебя отпустить другого. Глупо, конечно. Но так жаль расставаться со знающим собеседником.

На подоконнике перед нами накрыли шикарный стол. Я отметил что из новеньких не видно Геды, но примелькавшаяся за сегодня тройка, как уже понимаю, не единственная. Дворец большой, дел много, и сменяться иногда надо.

Пока тройка новеньких подносила, сразу по четыре незнакомых мне служанки выстроились в центре зала в три ряда. Вон их, оказывается, сколько. И если еще не все…

Хлоп! — одновременно соприкоснулись двенадцать пар ладоней. Хлоп! — с секундными перерывами продолжили они, задавая четкий ритм. Опоясанные бахромой ножки начали пританцовывать. Бахрома — подлетать. Тела — худенькие, пышные, высокие, низкие, загорелые и не очень — ритмично подрагивать. Хлопающие руки поднялись над головой, талии качнулись из стороны в сторону, бедра двинулись как в индийском танце. Затем принялись качаться еще, еще, еще, амплитуда нарастала. К талиям присоединились головы, во время раскачиваний падавшие направо и налево. Налобные нитяные занавесочки полностью открывали на это время глаза: смущенные, требовательные, опасливые, лукавые, шальные, разные. Хлоп! — одновременно поднялись, согнувшись в колене, правые ножки по углам шести квадратов. Хлоп! — сменили их левые. Движения простенькие, но настолько слаженные, настолько чувственные, настолько завораживающие…

— Ррр! — донеслось через проем с «улицы».

— Что они делают?! — обернувшись, вскричал я.

Надсмотрщик, державший детеныша, опустил его на землю и дал пинка. Встав на четыре ноги и ошалело оглядевшись, человолчонок прыгнул вперед. Никто не гнался. А гнаться было кому: напротив выстроились шеренгой дети и подростки мужского пола, в руках они держали луки.

— Готовсь! — скомандовал надсмотрщик, которого я обозвал так из-за кнута, висевшего на поясе. Их носили только хранители и надсмотрщики ровзов.

Маленькие долинники натянули тетивы. Юный человолк бросился наутек. Дав ему немножко уйти, надсмотрщик дал отмашку:

— Можно.

Рой стрел взвился в воздух, настигая детеныша.

— Остановите! — Мой взгляд практически ударил Фриста.

Он остался невозмутим.

— Невозможно. Дети должны тренироваться.

Мы об этом уже говорили. Тогда Фрист заявил, что дети должны тренироваться с детьми. Вырастут умения — повысится возраст соперников. Вот куда исчезали дети…

— Его же убьют! Как и предыдущих!

— Ты так долго убеждал меня, что человек, а не животное. Я уж поверил было, что нечто человеческое в тебе имеется. Теперь доказываешь обратное.

— Вы совершаете убийство!

— В заповедях не говорится о животных.

Круг замкнулся. Я попал в логическую ловушку.

Хлоп! Хлоп! — продолжался убаюкивающе-синхронный и одновременно возбуждающий танец, ведь команды прекратить не было. Хлоп! — раскачивающиеся фигурки начали медленно вращаться на месте. Хлоп! — остановились к нам спиной. Застыли. Бахрома успокоилась. Хлоп! — спины резко прогнулись назад, словно у гимнасток, отчего перевернутые глаза встретились с нашими. Даже не встретились, а воткнулись, как острые пики. Двадцать четыре пронзительных зрачка — в четыре наших.

— Прекратите этот балаган. — Я указал на танцующих. — Не понимаете, что совершенно не к месту?

Взмах руки — и служанок сдуло этим ветром.

В теле детеныша торчали уже три древка. Он продолжал убегать, истекая кровью. Новые орудия убийства летели без остановки. Несколько попали, но отскочили. Еще две воткнулись.

— Это вы называете тренировкой?

— Лучшая из возможных. Не часто удается пострелять по убегающей мишени.

— Но мишень — живая!

— Об этом и говорю.

— Черные стрелы! — донеслась команда надсмотрщика. — Шагаем!

Детеныш полз все медленнее, окровавленные пальцы хватались за траву и тянули на себя, пытаясь хоть так приблизить спасение. Шансов не было. Шеренга лучников двигалась к нему, периодически постреливая. Теперь стрелы брались из второго отделения колчана.

— Готов, — объявил надсмотрщик, поднятой рукой прекращая обстрел.

Лучники собрались вокруг недвижимой жертвы. Надсмотрщик убрал из трупика черные древки и указал на попавшие первыми:

— Чьи? Молодцы. Сегодня особенный день. У вас будет отдельный бегун.

Отличившиеся мальчишки в восторге запрыгали.

— На позицию! — Надсмотрщик вернул всех на место. — По неподвижной мишени… можно!

Пока долинные дети превращали в кровавое месиво то, что недавно было ребенком, надсмотрщику передали еще одного человолчонка, постарше. Почти подростка. Видя происходящее, тот вырывался. Оскалившиеся зубки старались укусить, тельце вертелось и норовило выскользнуть.

— Лучшие стрелки, на позицию. Готовсь!

Собрав стрелы, часть детей перешла в разряд зрителей, с луками наизготовку встали пятеро. Им принесли топоры и отобрали колчаны, оставив по две стрелы.

Руки надсмотрщика разжались, выпуская пацаненка. Тот сразу рванул галопом, петляя зигзагами.

— Сложная мишень. — Фрист вместе со мной следил за убийственной тренировкой.

— Это не мишень.

— Это ровз. Впрочем, ты тоже ровз, я тебя понимаю. Но таковы правила игры. Либо ты, либо тебя. Как в борьбе за власть.

— И как в борьбе за жизнь, — машинально добавил я, глядя за окно.

Старик задумчиво согласился:

— На первом этапе — да. Но когда жизнь выиграна, начинаются игры за власть. И жизнь снова теряет ценность.

Команды к стрельбе не было долго. Я даже начал надеяться на лучшее.

— Можно! — выкрикнул надсмотрщик, вынимая кнут.

Один за другим два залпа унеслись к мальчишке, который почти достиг спасительного сада. Никто не попал. Мальчик скрылся за деревьями.

— Вперед!

Отброшенные луки полетели на землю, бывшие стрелки бросились вдогонку с топорами. Надсмотрщик, поигрывая кнутом, медленно двинулся следом. Оставшиеся дети вновь принялись стрелять по неподвижным останкам. Обычное мероприятие, все идет по плану. Финал погони никого не волновал, поскольку заведомо известен.

— Продолжим? — Фрист указал на столик с надписанной дощечкой.

— После такого? — Махнул я головой в проем окна. — Увольте.

— Как скажешь. Хотя…

Что-то нехорошее мелькнуло во взгляде старикана. Скрывавшиеся в тоннеле охранители вновь появились в проемах и взяли меня на прицел. Неуловимым знаком был подан еще сигнал, вжикнула вылетевшая стрела, загрохотал спрятанный под сводами гонг.

Фрист продолжил елейным тоном:

— Прежде, чем уволить, как ты попросил, я кое-что объясню. Видишь эти стрельбы и погони для добития? Обычно мы не даем подросткам самочек. Люди слабы, а закон строг. Лучше не доводить до греха, чем потом карать, согласен?

Пришлось кивнуть, ибо согласен в высшей степени — особенно если старый хрыч подумал о том же, о чем я. Вернее, о ком.

— Но у любых правил бывают исключения.

Вбежал по зову хранитель Дрыкан. Голос правителя обрел командную интонацию:

— Ровзиху, что сидела у меня в окне, отдайте стрелкам.

Я остолбенел. Дрыкан мелко заморгал:

— Самку? Ту самую?

— Прямого запрета нет. А учитывая обстоятельства…

— Повелитель, правила запрещают давать детям взрослых. — Хранитель распростерся на полу, не смея даже подумать, что божок мог забыть о таком.

Фрист отмахнулся:

— Юная ровзиха не взрослая.

— Почти взрослая. Она опасна.

Глаза Фриста переметнулись на меня:

— Слыхал? Вечному Фристу напоминают о правилах. Я-то вижу, кто опасен, а кто нет, но для народа придется согласиться. Порядок превыше всего. Ну, раз в бегуны не годится… — Его лицо обернулось к хранителю. — Она хорошо умеет ходить на задних ногах. Свяжите передние, шейную веревку удлините и закрепите к обгоревшему пню на недавнем кострище — чтоб бегала, но не могла убежать. Стрелков отведите подальше, а по бокам от мишени поставьте несколько мужчин посерьезней. На всякий случай. И пусть мишень камнями пошевеливают, чтоб шевелилась бойчее, а не пряталась от стрел. Все ясно?

Дрыкан попятился, кивая.

— Не надо! — очнулся я.

Останавливающий жест Фриста заставил хранителя замереть.

— Есть другие предложения?

— Готов продолжать сотрудничество на прежних условиях.

— Люблю, когда проблемы решаются так легко. Но самку, — жесткий взгляд Фриста перетек на хранителя, — на всякий случай привяжите, где сказано. Снабдите едой и оставьте под охраной. Для недопущения новых взбрыков моего гостя.

Дрыкан скрылся в коридоре. Охранители остались.

— Продолжим?

После такого шантажа, что он рассчитывал услышать кроме враждебно-бездушного «да»? Вместо ответа у меня вырвался горестный выдох. Лицо старика налилось сочувствием.

— Понимаю, но и меня пойми. Время поджимает. Если хочешь домой, нужно торопиться.

Осекшись, он вперил в меня пронзительный взгляд:

— А не обманешь?

Тоже умел читать по лицам.

На языке висело «Зачем мне это?», но старик не дурак.

— А как проверите? — ответил я, пойманный прямо на месте задуманного преступления.

Фрист подумал над проблемой.

— Пойдем. Времени на игры не осталось. На обучение тоже. Я покажу кое-что, ты прочтешь. Или сообщишь, как читать.

— Настолько уверены в моей лояльности?

— Я покажу то, что ты просил. Кое-что из древних текстов. Тебе самому будет интересно.

— Уже не интересно. — Хотя ужас как интересно. — Я переживаю за свою женщину.

— Зря. Она будет на виду, сыта и не обременена работой. Вечером ее вернут в ночлежку. А ты будешь помнить, что не нужно артачиться по пустякам.

«Ночлежка» прозвучала как «ночлёжка». Местный колорит, однако.

— У меня по вашим «пустякам» свое мнение.

— Да сколько угодно. — Фрист уже отвернулся, требовательно поманив за собой…

— Нет! — громко донеслось из окошка. — Не смей!

Меня притянуло к проему как магнитом. Голос принадлежал Дрыкану. В нем — злость и испуг. Звук исходил с дороги, ведущей от ночлёжки, то есть, от пещеры с ямами. Кривенькая яблоня загораживала обзор.

— У вас есть подзорная труба, — вспомнил я. — Дайте, пожалуйста. Пока волнуюсь за Тому, собеседник и тем более помощник из меня никакой.

Фрист протянул назад ладонь, чуть согнув пальцы определенным образом. Вприпрыжку примчалась Геда, в подставленную руку легла подзорная труба.

— Держи, помощничек. — Фрист удалил отчаянно жаждавшую еще как-либо услужить девушку. — Это называется дальнозор, а не позорная труба. Придумана, чтобы глядеть, а не подглядывать.

— Я должен быть уверен, что с Томой все в порядке.

— С ней ничего не случится. Мое слово.

Знаю я это слово.

Сквозь ветви стало видно, как из гусеницы-волокуши, груженой хворостом, хранитель выпрягал Тому. Крик предназначался надсмотрщику, рьяно работавшему кнутом. Теперь тот прятал кнут за пояс, но все доступные спины и ягодицы были исполосованы. Заслышав скрип моих зубов, Фрист успокоил:

— Это мелочи. Не заживают лишь настоящие раны, телесные и душевные, а от них, от настоящих, твою самку берегут.

Понукаемая гусеница, потерявшая звено, с трудом сдвинулась вперед. Отойдя от хранителя, надсмотрщик снова вынул кнут.

— Пшли, отродье небесное!

Не имевшая прозвища крепкая самка тащила за собой остальных. Замыкала Пиявка, по чьему тощему заду пришелся очередной удар. Этих бить не запрещали.

Несмотря на нетерпение властителя, я смотрел, как Дрыкан вел на поводу поднявшуюся на ноги Тому. За ними следовали два вооруженных стража. Детвора, расстреливавшая остатки трупа, расступилась. О тренировке забыли; раскрыв рты, поглощали новое зрелище.

— Пшли отсюда, мелкота, — отогнал их хранитель. — Идите к горам, стреляйте по деревянным мишеням. Здесь вам сейчас делать нечего.

На травяной площадке между садами и дорогой, упиравшейся в мост, зияли чернотой несколько пепелищ. Внутри одного торчал пень.

Прекрасно видимое в окуляр лицо Томы перекосилось. Она уперлась, но, дернутая за ошейник, упала на четвереньки.

— Поосторожнее! — выкрикнул я из окна.

Все, кто был снаружи, обернулись и грохнулись на землю. Фрист отошел вглубь, чтоб не мешать людям работать. Я помахал Томе рукой, показывая, что все как бы под контролем, затем быстро вытащил внутреннюю часть трубы до отказа. Нацарапанная надпись проступала целиком, только если крутить трубу в руке.

Фрист выхватил у меня инструмент. Он хотел озлиться, но уголки глаз разгладились от подавленной вспышки гнева и вновь собрались веерами хитрых морщин:

— Видел? Что скажешь?

— Похоже на…

Фрист необычайно возбудился:

— На что?!

— На обычные буквы. Только раскоряченные в разные стороны.

— Сам понимаю. Как с «негром». Словно ребенок писал. Хочешь сказать, это не шифр? Прочесть сможешь?

Я протянул руку:

— Дайте.

Старик помедлил. Рука указала за окно:

— Если узнаешь что-то важное и утаишь, мне придется отказаться от своих обещаний.

— Не надо так часто напоминать, что вы — настоящий хозяин своего слова, поскольку захотели — дали, захотели — забрали.

Под краткий смешок подзорная труба перекочевала ко мне. Открыв, я повертел надпись так и сяк.

Прекрасно различались четыре знака.

— Слово зеркало вам что-то говорит?

— Там так написано?

Не говорит. Вот и хорошо.

— Да. Зе-р-ка-ло. — Стук в висках не смолкал. Правду сообщать не хотелось. — Не знаю, что значит. Это шифр великого Леонардо да Винчи, придумавшего многое из того, что до сих пор не придумано.

Фрист отобрал инструмент.

— Внешне похоже на «н79а», но я знал, что здесь что-то не так, несколько завитков неправильны. Ты очень много знаешь. Пожалуй, покажу тебе больше, чем планировал. Пойдем.

Очень много знаешь — сомнительный комплимент. В моем мире таких ликвидируют.

Взглянув в окошко, где привязанную Тому, наконец, оставили в покое, я последовал за энергичным стариканом. Поодаль нас сопровождали охранители. Утрешнее «доверие» благополучно отправили на свалку истории.

Перед глазами мерцали кем-то процарапанные четыре буквы в зеркальном исполнении. БЕГИ. Шифр нехитрый, но для места, где не знают зеркал…

К кому обращался писавший? Дикое самомнение решило бы, что ко мне, не будь царапины столь древними, почти затертыми. Очередная загадка. Кто-то давно умерший предупреждал об опасности кого-то другого, тоже наверняка умершего. Жаль, не узнать, дошло ли послание до адресата.

Глава 8

Коридор вел вглубь горы. Все время вниз. Несколько раз встречались охранители, дежурившие на развилках. Вертевший в руках трубу старик, чьи мысли витали далеко, по ходу отдал ее одному из краснорожих стражей, взамен приняв факел. Мне огня не доверили.

Спуск окончился разветвлением на несколько ходов. Мы отправились вправо. Долго плутали, сворачивая то туда, то обратно. Через некоторое время выйдя на такой же перекресток, пошли влево. Через некоторое время…

Старец водит кругами. Не оставить ли метку? Нет, за метку голову снимут. Пусть остается уверенным в собственном хитромудрии. Объяснить бы ему, как рисуется компьютерная графика, многократно повторяя один рисунок… или рассказать, в скольких фильмах героя водят за нос, выдавая простое за сложное. Как хорошо быть информационно подкованным.

Последний из коридоров привел в тупик. Из тьмы медленно выплыли очертания четырех стражей, направивших на нас оружие. Сидевшие в темноте, они прикончат любого чужака прежде, чем их заметят.

— Открывайте, — не столько произнес, сколько показал Фрист.

По повелительному жесту четверо прятавшихся и двое следовавших за нами вместе навалились на каменную стену. Многотонная махина сдвинулась, начав разворачиваться вокруг оси. За щелью в стене обнаружились выемки. Двое отошли назад, остальные вставили в выемки деревянные рычаги и мощно образовали достаточный для прохода проем.

— Охранителям дальше нельзя, — сказал Фрист.

— Вы поэтому боитесь водить сюда посторонних?

— Это сакральное место, если понимаешь, о чем я говорю. Пещера падшего хранителя.

Поскольку продолжения не последовало, я пошутил:

— Он здесь упал?

Фрист уже вошел. Я протиснулся следом. Один краснорожик, в отблеске факела казавшийся окровавленным зомби, встал в проходе, держа меня на прицеле. Ему нельзя входить, но не смотреть и целиться. Думаю, при угрозе правителю охрана наплюет на озвученное ограничение.

Факел осветил пространство. Каменная комната-многогранник оказалась перекрестком, откуда лучами расходились узкие темные ходы. Помещение-осьминог. По центру на каменной возвышенности лежал скелет. Вернее, возлежал — величественно, торжественно, всем на поучение.

— Могила падшего хранителя. — Склонив голову, Фрист встал сбоку, чтоб я лучше видел. — Дело давнее, но поучительное.

— Понятно, чтоб чужие боялись и не совались.

— Глупец. Давным-давно подающий надежды молодой хранитель обезумел и попытался проникнуть к святым письменам.

— Хотел излечиться?

Мое предположение удивило Фриста:

— Допускаю… но вряд ли. Он заколол тогдашнее обличье Вечного Фриста и пробирался к письменам, чтоб уничтожить или исправить по своему разумению. Но не знал, что любой, кроме Вечного, погибнет при достижении этой пещеры.

Еще бы, если четверо во тьме подстерегают. Я огляделся. Мрачно, промозгло. Воздух сырой, застоявшийся. Стены и пол тесанные, как во всех помещениях каменного города. А свод…

Я встрепенулся. На куполообразном потолке прочиталась глубоко процарапанная надпись из двух слов: «Онисим» и «Несмеяна». А ниже — пронзенное стрелой сердце.

— Хранителя звали Онисим?

— Да, это он оставил послание. Так узнали, что безумие дано ему за грех убийства.

— Кого убил?

— Он же написал.

Мне указали на вторую часть надписи.

— Онисим убил Несмеяна?!

Захотелось ржать во все горло.

— Застрелил из лука. Прямо в сердце. Все же написано. Образное письмо. Или не слышал о таком шифре?

Думаю, если бы имена соединялись плюсиком, Онисиму приписали бы и погребение. Впрочем, креста здесь не знают. Наверное.

— Этот шифр у нас называют иероглифическим. А самые древние иероглифы, высеченные на камнях — петроглифами.

— Петроглифы? Предания говорят только о Петропавле.

Буря поднялась в черепной коробке, срывая крышу:

— Что говорят?!

— Заинтересовался? Сначала удовлетворишь мое любопытство. Стой здесь. Любое движение — стрела в сердце.

— Как Несмеяну, понятно.

Фрист удалился в правый коридор. Я успел заскучать, когда осветился далеким светом один из средних тоннелей. Послышались тяжелые шаги. Тяжелее, чем у старика. Каждый шаг сопровождался визжащим скрипом. Камень так не звучит. Чем ближе шаги, тем страшнее скрежет. Словно когтями по стенам.

Я напрягся, лицо оглянулось на красную морду. Ни единой эмоции.

На всякий случай мышцы напружинились, готовясь броситься на неизвестного. Или от неизвестного. По ситуации.

Спустя долгую минуту из коридора, чертыхаясь, появился Фрист. Одна рука держала над головой факел, другая с трудом тащила деревянный ящик.

— Помоги, — потребовал он.

— Если двинусь, меня застрелят.

— Я сейчас тебя сам придушу.

Вдвоем мы расположили грубо сколоченный сундук под возвышением со скелетом. Закрепив факел, старик присел у сокровища. Иначе не скажешь, если судить по его благоговеющему лицу.

— Много у вас таких ящиков? — как можно равнодушнее осведомился я.

— Хватает. Меня интересует этот.

После бормотания то ли молитвы, то ли заклинания состоялось живописно-торжественное открытие крышки.

Сундуку стукнуло сто лет в обед. Почти трухлявый, едва не развалившийся. Внутри он содержал немаленькую стопу кож и второй ящик, более сохранившийся. Руки Фриста принялись нервно перебирать кожи. Наверное, это пергаменты. Слово в школе изучали, но что они из себя представляют, никто в свое время не показал. Кожи выглядели просто неровными желтыми листами, иногда прямоугольными, чаще не совсем. Чернильные черные буквы с заглавными красными покрывали их снизу доверху. Шевеливший губами Фрист не знал, что я в долю секунды схватываю смыслы заглавий, пока он откладывает одну, беря следующую. «Омолаживающие практики» в трех пергаментах: «Духовная», «Телесная», «Магическая». Затем: «О сверхъестественных существах и силах». «Восстановление волос». «Заклятья пещер». Господи, чем он интересуется! Я-то думал в хранилище нечто серьезное, настоящее. Например, в чем смысл жизни или как работает портал.

Почти все письмена попорчены помарками. В кино так ставят печати поперек документов: «совершенно секретно», «выбыл», «исполнено», «по прочтении сжечь». Здесь же поразвлекались колюще-режущим предметом, накарябав прямо по тексту новые слова.

Несколько листов привлекли внимание тем, что не имели ни заглавий, ни помарок. Они оказались настолько плотно исписаны, что с трудом ухватил знакомую фразу: «…Не мстите за себя, но дайте место гневу высшему. И если враг ваш голоден…»

Насколько понимаю, это переписанная библия. Вот бы почитать местный подправленный текст. Посмеяться. Или прослезиться.

Следующие листы снова полны несуразной мути. «Как усмирить неусмиряемое и возбудить невозбуждаемое». «Летать, как былинные предки». «О возведении мертвого в живое». «Бабай-ага — гений деревянного зодчества». «Чем сводить бородавки». «Сказка о достижении жизни вечной».

Подняв лист со «Сказкой», старик метнул в меня острый взгляд. Я тупо похлопал ресницами:

— Что там?

— Ничего. Вот. — Он предложил моему вниманию следующий лист. — Можешь прочесть, что поперек?

Нацарапанные буквы мозг сложил в слова раньше, чем глаза завершили чтение. Я поперхнулся.

— Ну… прочесть и вы можете. Наверное, вам нужен перевод?

— Именно.

— Дословно вряд ли скажу, но смысл…

— Не тяни, смысл мне и нужен!

— А можно будет посмотреть в тот ящик? — Я показал вглубь основного.

Тщетно скрывавший волнение Фрист кивнул:

— Да. Но сначала переведи.

— Это древнее проклятье.

— Так и знал! Все буквы знакомые, даже некоторые слова узнаются, но складываются в совершеннейшую бессмыслицу.

— Надеюсь, вы не читали это вслух?

Фрист насторожился:

— Нет. А что?

— Нельзя. Очень плохо. Лучше и здесь стереть, замазать как-нибудь.

— Это убережет?

Я кивнул со всей серьезностью:

— Проклятия действуют только произнесенными или кому-то показанными.

— То есть… — Старческое лицо побелело. — Поскольку я показал тебе…

— На меня такое не действует. Имеется достаточный опыт отторжения.

— А на меня?

— Пока не расшифруете дословный смысл, тоже не будут.

— Но о чем они, в общих словах?

— Вас вместе с помеченными письменами отправляют далеко и надолго в пешую командировку, задействовав всех ваших родственников, начиная с матери, и используя все пустоты вашего организма не по назначению.

Белое лицо старца стало серо-зеленым. Возможно, у него богатая фантазия.

— Значит, можно уничтожить проклятые буквы и забыть? Так просто?

— Думаю, начертавший проклятья проклинал не случайных читателей, движимых любопытством, а писателя и всех истинно поверивших в написанное. Вы же не верите в эту галиматью?

Заглавие на исчерканном листе гласило: «Проклятьями победишь, заклятьями сохранишься».

— Не твое дело. — Дрогнувшие руки попытались закрыть сундук.

Я перехватил.

— Вы обещали. Что там?

Фрист вздохнул и покачал головой:

— Ладно. Но даже не дыши в эту сторону!

Костлявые пальцы с пигментными пятнами бережно скрипнули маленькой крышкой. В глубине под ней виднелась книга. Книга! В переплете, сшитая то ли из крепкой бумаги, то ли тоже из кожи. Листочки тоненькие, пожухлые, готовые рассыпаться.

— В стародавние времена из размельченных тряпок варили вещество, на котором можно писать. Но оно боится времени. Убери руки! Вообще отодвинься.

Название было кратким и читалось великолепно: «Палея». Я знал, что это. Русский вариант Ветхого завета, повсеместно уничтоженный при реформе церкви и внедрении новых образцов. А здесь сохранился. С ума сойти.

— Все остальные обратились в прах. Это последняя.

Крышка захлопнулась, оставив меня взбудоражено прикидывающим: до отлета домой нужно как-то пробраться сюда и досмотреть все как следует. Если ящиков много, и в каждом такой раритет…

— Помочь? — вскинулся я, глядя, как старец с натугой уволакивает сундук.

— Я-то не против, но ты еще можешь пригодиться мне живым.

Понятно. Дождавшись Фриста, я первым двинулся к выходу. Охранитель, что все время держал меня на прицеле, посторонился. Последовала долгая процедура закрытия подземелья, и мы отправились назад.

— Вы хотели рассказать о Петропавле, — напомнил я, вышагивая темными коридорами.

— Не я рассказать, а ты послушать. — Фрист усмехнулся. — Ладно. Был такой хранитель в незапамятные времена. Много законов составил, много букв написал. Теперь осталось только имя, все записи истлели.

— Проветривать нужно. Видели, сырость какая?

— Проветривать? — Фрист нахмурился. — Хочешь иметь доступ к святому хранилищу?

— Даже небольшое отверстие для вентиляции спасет от плесени и гниения.

— А всяким нечеловеческим существам позволит проникнуть внутрь.

Зря я со своими советами. Другое мировоззрение.

С факелом дошли до тронного зала. Оказалось, что уже темно. Немного похолодало. Пар, поднимавшийся от нагревшегося за день озера, заволакивал вид за окном, подпиленная по левому боку луна старалась пробить бледную матовую пелену, но лишь подсвечивала ее.

— Где Тома?! — всполошился я.

— Думал, не вспомнишь. — Ухмылка взрезала щеки старца глубокими бороздами. — В ночлёжке уже. Еще до темноты увели. Это мы с тобой ночи не спим, высокими материями интересуемся. Остальные давно набили животы, теперь дрыхнут.

Устало опустившись на трон, Фрист прибавил:

— Надеюсь, ты не обманул. Я проверю. Жаль, время летит очень быстро. Как много мы могли бы сделать вместе…

Хлопок в ладоши призвал служанок, а одновременный кивок в сторону коридора повелел мне немедленно удалиться. Аудиенция закончена, мавр сделал свое дело.

Интересно, куда определят сегодня.

Уже через минуту охранитель втолкнул меня в знакомую комнату ожидания. Люся, вольготно раскинувшаяся поперек перины, испуганно прикрылась. Явно ждала другого. Взгляд заметался. По узнавании вздох облегчения чуть не выдул меня обратно. Чего ждала, того боялась: радость от новой отсрочки расцветила девичье лицо улыбкой. Расслабленно вытянувшись, Люся полюбопытствовала:

— Как прошел день?

— Занимательно.

Под лозунгом, что животные могут размещаться сами где и как им удобно, хоть на коврике перед дверью (которых не было, ни ковра, ни двери), ее тело делило лежанку по диагонали — ногами сюда, головой в дальний угол. Сдвигаться Люся явно не собиралась. Переступать и пробираться во второй свободный треугольник смысла не было, и я расположился вдоль перины по краю, едва не задев плечами близлежащие маленькие ступни.

— На твой взгляд… — раздалось сзади, поскольку я сразу отвернулся, — Вечный Фрист… он очень стар?

— Трухляв и выпотрошен, как столетний пень.

— Это понятно, он же Вечный. — Люся весь день провела в одиночестве, ей не терпелось поболтать. — А если не внешне, а как… мужчина?

А ведь он для нее по-настоящему вечен. Родилась — был, сейчас тоже живет, причем неплохо, и по слухам, вообще никогда не умрет, в отличие от нее самой. Попробуй, разубеди такую. Даже пытаться не буду, неблагодарное это дело.

Я попытался сделать вид, что уже сплю. Наивный. Неужели жизнь ничему не учит. Женщина хочет поговорить. Мир рухнет, но она своего добьется.

— Ты же вот самец. Должен определить другого самца, хоть и человека. Как думаешь, я для него лучше прочих или хуже? Ты же видел других.

Не смог не буркнуть в ответ:

— Ему все равно, лишь бы молодая и глупая.

— Нельзя так говорить о Вечном!

— Мне можно. Я же животное.

Люсина ладонь мягко накрыла мою оказавшуюся в досягаемости голень:

— Обиделся, что ли? Не надо. — Нежный голос ласкал, рука принялась поглаживать. — Что делать, если так получилось. Ты ровз, мы люди.

Как с котиком разговаривает. Расцарапать бы глупёхе физиономию, чтоб думала, что говорит. И что делает.

Тогда точно примут за животное, факты — вещь упрямая. Впрочем, Люся фактами не интересовалась, ей достаточно слов. Взрослые или те, кому верит, сказали — значит, так оно и есть, и никак иначе. Спорить — только время терять.

— Знаешь, не будь ты ровзом, никогда не рассказала бы. Однажды… — Люся умолкла на миг. Невидимое тельце подвинулось ко мне сзади, расположившись валетиком. Согнутые коленки уперлись в мой копчик. Горячее дыхание в самый низ подогнутых ног обратило кровь в пар и погнало по взрывающимся сосудам. — Однажды один мальчик погладил мне ножки. Вот так.

Чужая ладонь поползла по оголенному проводу ступни, через щиколотку к напрягшимся пальцам.

Тишина, темнота и прохладная рука на голой ноге — коктейль адский. Волоски встали дыбом. Выпаренный кровоток остановился и, кажется, запустился в обратную сторону.

— Просто гладил, — ядовитой паутиной оплетал мысли бархатный голосок. — Ничего больше. А я таяла и не хотела, чтобы это кончалось.

Шелковые прикосновения ладони несли такой заряд энергии, что выжигали нервные окончания, распыляли в молекулы. А всего-то — чьи-то пальцы… во тьме непроглядной… поглаживающие…трогающие… ласкающие…

А я еще не понимал Тому.

В одном из Тарантиновских фильмов герои спорят: массаж ног — секс ли это? Кажется, у меня появился ответ. Тело застыло тягучей желеобразной субстанцией. Сонно попрощавшись, вареное сознание отправилось почивать. Жила и жгла жадным желанием лишь жажда подгонять осторожно ступающую руку, приглашая продолжать потрясающее путешествие.

Касаясь бережно и почти невесомо, Люся провела пальчиками от колена до ступни, от пятки через икры опять до колен и дальше вверх по вздыбившемуся волосками бедру.

— Погладить ножки… — голос был старательно равнодушный, — это же не будет зверолюбием?

Вот и ее волнует тот же вопрос. Только сформулирован по-иному.

Глаза Люси были далеки, но чувствовались отлично. Как два Архимедова огня, сошедшиеся фокусами на моей триреме. Два световых меча джедая, ударившие в одну точку.

— Думаю, нет, — прохрипел я.

И никто не убедит меня в обратном. Я не зверь, она тоже. Данный термин в нашем отношении — полная чушь.

Глаза сами собой закрылись. Я упал в ощущения. Теплое живое сумасшествие потекло по венам в низ живота.

Соседка вдруг развернулась на пятой точке головой вдаль, и мне на предплечье легли гладенькие ножки. Донесся голос:

— Теперь ты.

Пальчики игриво пошевелились. Оставаясь на боку, спиной к провокаторше, я высвободил прижатую руку. Перекинув сверху, как бы обнял обе ножки подмышкой. Маленькие ступни удобно легли в ладони, мои пальцы принялись их бережно массировать.

Черт. Черт-черт-черт. Я же минуту назад вывел ответ на вопрос, чем является массаж ног.

— Даже не повернешься? — уязвленно скривилась Люся.

Ее ладошка «в качестве наказания» шлепнула меня по ягодице. Если это наказание, то все люди братья, а на земле — царство божие.

— Не нравится? — нервно-испуганно отреагировал я, касанием ягодицы взбудораженный не менее, чем ножками в руках, имеющих столь близкое невероятное продолжение.

Оборачиваться никак нельзя. Категорически.

— Не в том дело. Ты отвернулся, значит, не нравится тебе. Что именно тебе не нравится?

— Что нам все же припишут упомянутый тобой грех.

— За что? Повернись же, когда с тобой разговаривают!

— Если повернусь, точно припишут. Как думаешь, нас видно в такой темноте?

— Нас? Откуда?

— Окошки сверху — для подглядывания.

— Кому взбредет в голову следить за на… — Голос испуганно смолк на полуслове.

Девичьи мышцы одеревенели, кожа словно покрылась инеем. Охнув, Люся вбилась в противоположную стенку.

Долгое время молчали. Соседка, которой было не до сна, скорее всего, прикидывала, видно что-то, если глаза привыкнут, или нет. Меня волновали и другие материи, хотя о близости чувственной девушки теперь тоже как-то не забывалось.

— Можно вопрос? — Учитывая темноту, я рискнул полуобернуться.

— Сначала ответь на изначальный мой.

— Какой? Ты ими сыпала, как песком с грузовика-самосвала.

Люся проигнорировала непонятное.

— Понравлюсь ли я Великому Фристу.

В таком виде она свои мысли еще не формулировала, но я ответил:

— Однозначно да.

— А что сделать, чтобы понравиться очень?

— Это второй вопрос, а сейчас моя очередь. Расскажи о прошлом вашего племени. Знаешь слово Апокалипсис?

Вопрос вызвал скуку.

— Слышала от хранителей. Всегда говорят очень заумно и непонятно. Кажется, это то, что происходит в большом мире.

— А что происходило у вас?

— Не только у нас. У всей земли общая история. Однажды что-то случилось, и в наш мир пришло много ровзов. Или приходили постепенно, а отсылать обратно их не умели. Или не желали. Были ровзы-воины и высшие ровзы. Высшие придумали много невиданного оружия, подчиняли племена, воевали все против всех на полное истребление. Участь порабощенных местных, кто сумел выжить, была незавидна. Женщины стали вещами, мужчины становились женщинами. Заповедь Святого Фриста «возлюбите друг друга» исковеркали. Воцарился в мире враг рода человеческого. Людей стали уничтожать, отдавая землю бесам. Оставшиеся превратились в бесправных рабов. К выжившим явились лжепророки, призывая смириться и признать безбожную власть. Тогда хранители истинного завета ушли в непроходимые горы и создали этот каменный город. Святой Фрист заповедовал соблюдать законы и поклялся, что никогда не оставит нас. И вот поколение за поколением мы живем под его божественной защитой.

Люся откровенно скучала. Мощный зевок завершил рассказ.

Чувствуя сонливость, она еще раз взглянула на окошки, затем я услышал молитву:

— Будь тверда и мужественна, исполняй закон, не уклоняйся от него ни направо, ни налево. Будь благоразумна и имей усердную любовь к ближнему, ибо любовь покрывает множество грехов…

— Еще припомни «В нуждах ближнего своего принимай участие».

— Что?

— Спокойной ночи, говорю.

Вышло довольно грубо. Она отодвинулась, не понимая причины моей внезапной агрессивности.

Вот и ладушки. Меня бесил местный мир, его безумные порядки. Вечно люди чего-то выдумывают. Сейчас мне больше нравились трудно складывавшиеся стабильные пары человолков. Нравится кто-то — добейся, докажи, завоюй. Сделал выбор — живи и соответствуй. До последнего дыхания, посвященного тому, кого выбрал. Все просто и ясно. А здесь?! Каждые пять дней — новый муж. Новая жена. Новые отношения. Свою любовь — в чужие руки. В свою кровать — чужую любовь. Для не имеющих души созданий типа ровзов, как их нарисовали себе местные, — самое то. А если душа имеется? Если болит? Вот я бы за Зарину порвал. Никому бы не отдал. Ни за что.

Как поздно приходит понимание смысла жизни. Потому что ищем не там. Ищем смысл, оправдывающий дальнейшую жизнь, вот и не находим. Он появляется, лишь когда есть, за что жизнь отдать.

Светлая улыбка Зарины встала перед глазами. Прости, милая, что опоздал понять эту простую истину.

Громкие приближавшиеся шаги всполошили обоих. Люся тревожно оглянулась на меня. Я сам тер глаза и старался понять, что, где, когда. Только-только мысли и кровь успокоились.

Кажется, Люся дождалась.

Последнее употребленное слово несет в себе альтернативный негативный оттенок, что в данном случае еще больше соответствовало ситуации.

— Сегодня жаждавших равности не было, — сообщил я недавней искательнице взрослости информацию, что эта ночь у Фриста свободна.

Страх и счастье перемешались в ней, толкая вперед, заставляя выступить навстречу… и удерживая.

— Пришло мое время? — Тоска исказила красивое личико.

— Ты же этого хотела.

— Не этого.

Она стала подниматься, когда в проеме коридора обрисовалось зловредное привидение в халате.

— Ты спи, — рукой остановило оно беззаветно шагнувшую вперед девушку. — Говорун, со мной.

Выходя за энергичным старцем, я оглянулся на Люсю. Чего только не было написано на ее лице.

На каком-то этапе охранители отстали, а вскоре вовсе исчезли из поля зрения. Даже шагов сзади не слышалось. Новые краснорожики тоже не попадались. Не знаю почему, но старик рискнул остаться со мной наедине.

Мы шли сумрачными коридорами, навевавшими мысли о настоящих привидениях. Воздух призрачно колыхался, словно я еще сплю или в глазах сместился фокус. Дошло: это предутренний туман над озером через проемы окон заполонил дворец. Что же творится снаружи?

В окне вообще ни зги. Темнота, тишина, мутная белесая дымка. Чудесное сочетание для ночной прогулки.

Тронный зал мы миновали, не останавливаясь. Коридор повел на семейную половину долины. Началось неизведанное.

Каменные стены и проемы в них были похожи, как близнецы. Если идти одному, немудрено заблудиться. Лабиринт. Лишь его владелец четко ориентировался, зная все входы и выходы.

Слишком все загадочно и небывало. А главное — мы здесь одни. Ни служанок, ни хранителей, ни, что совсем странно и невероятно, охранителей.

— Куда идем? — поинтересовался я, едва поспевая за бодрым стариканом.

— По делу.

— Понимаю, что не погулять вышли. Что-то стряслось?

— Кое-что услышал. Нужно проверить. Ты поможешь.

На очередной развилке поворот увел внутрь горы. Тоннель со множественными боковыми ответвлениями шел не вниз, к выходу, а на прежнем уровне окон, которых здесь не было. Затем уровень стал еще повышаться. Где-то внутри лабиринта мы свернули влево, возвращаясь опять к долине. Впереди разрасталось светлое пятно: окно в матовый мир подсвеченного луной тумана. Дойдя до проема наружу, который находился на неизвестной высоте, Фрист остановился.

Обычный тупичок с окошком. Даже не комната. Внутри под окном — две плетеных корзины с крышками, несколько мелких горшочков с чем-то непонятным и один большой горшок, скорее — котел. Котел под край заполняла поблескивающая прозрачная вода.

Остроконечные тапки Фриста поочередно полетели в угол, затем старик отстегнул золотистый ремень.

— Э-э… что вы собираетесь? — Я отступил на шаг.

— Доставай.

Последовал кивок на правую корзину.

Осторожно обходя раздевавшегося Фриста, я приблизился к корзине и приподнял крышку. Внутри — смотанная веревочная лестница.

— Крепи и кидай наружу.

Внутри проема оказались специальные выступы. Я привязал за них концы лестницы и сбросил ее вниз. Метров пять, не меньше.

Впервые я увидел правителя без халата — с отвисшим животом и дряблыми мышцами. Настоящей жизнью жили только глаза. Окунавшиеся в горшочки руки старца быстро наносили правую, то есть меловую с угольными узорами, раскраску. Лысину покрыл вынутый из другой корзины куцый страшный парик, подвязанный костяным украшением. Халат и ремень отправились на их место. Веревочный поясок с двумя лоскутами завершили превращение живого божка в обычного человека местной правой ориентации

— Пошли.

Вслед за ним я вылез в клубившийся туман. Спускаясь, думал: а если сбежать?

И что? Даже нереально малая обещанная возможность возвращения развеется дымом костра нарушителя.

А если взять старикана заложником и потребовать…

Ерунда, причем полная. Хранители будут рады избавиться от зажившегося соперника.

Старик встретил меня внизу, поддержав перед прыжком на оставшиеся полтора метра. Как он сам-то не развалился? Часто практикуется?

Ночь и плотная облачная пелена поглотили нас. Я ничего не видел. Просто делал шагом за шагом, ведомый Фристом. Камни под ногами сменились травой. Трава вскоре стала вытоптанной, превратившись в пересекавшиеся тропинки. Одна из них опять вывела нас к горе, вознесшейся ввысь громадой, будто выплывшей из молока. Мы сошли с тропинки, некоторое время идя вдоль горы. Наконец, Фрист остановился.

— Теперь запоминай. Впереди вход. Внутри развилка. Тебе второй вход слева. По ступеням вверх. Там направо. По коридору третий проем справа. Войдешь.

— Что я должен сделать?

— Войти, посмотреть, вернуться и рассказать, что увидел.

— Зачем?

— Ты хочешь жить?

— Глупый вопрос.

— Твой предыдущий вопрос тоже глупый. Выполни просьбу и проси, что хочешь.

— А если сразу отпустить нас с Томой?

— Сразу? — Его взгляд скакнул вверх, на не видную, но мощно светившую луну, через пару дней готовившуюся стать полной. — Да. Можно.

— Сразу, как вернемся?

— Сейчас ночь. Завтра.

— Прямо утром?

— Утром не получится, положение обязывает соблюсти распорядок. В течение дня. Но до вечера — обязательно.

— Обещаете?

— Слово правителя.

По-моему, он был честен. Насколько может быть честен правитель.

Я грустно посмеялся над этим умозаключением. Но так хотелось верить.

— Сомневаешься? — понял он. — Зря.

— Поклянитесь жизнью. Если соврете, я вас с того света достану.

— Угрозы на меня не действуют. К тому же они смешны, как и твое наивное желание во всем разобраться. Тем не менее, клянусь жизнью и положением, что в течение следующего дня отправлю вас домой. Теперь иди.

Обнявшие за плечи руки подтолкнули меня вперед.

Метров через десять в горе оказался вход. Внутри сразу четыре других: налево, прямо вверх, прямо вниз и направо. Осторожно ступая, я направился вверх. Ступеней оказалось много, я даже немного запыхался. Глазам предстал очередной каменный перекресток. С разных сторон доносились храп, скрип, сопение и запахи жилья. Я свернул в правый коридор. Пульс стал рваным и пушечным. Что меня ждет? Кого или чего боится сам Вечный Фрист, если не рискует зайти лично?

Правильный вопрос, насчет кого или чего. «Кого» — это одно, «чего» — совсем другое. Готов ли я к обеим вероятностям?

Ни к чему не готов. А ноги упорно делали шаг за шагом, ведомые надеждой на скорое избавление. По обе стороны тянулись ряды проемов. Слева — темные, глухие, справа — имевшие окна. Оттуда рассеянный свет падал кривыми прямоугольниками на длинную полосу пола, превращая его в гигантский гаишный жезл. Я ступил на светлый сектор. и заглянул в комнату справа. Под окном от стены до стены — ряд циновок, уложенных на слой сена с возвышением под голову. Местные кровати. На кроватях спали укрытые простынями из мешковины девочки — одни безмятежно раскинулись, другие скукожились, поджав коленки или мило сложив ладошки под щеку. На каждой головке по две косички. Рядом с циновками — аккуратно сложенная одежонка. Люся говорила, что от мам девочки уходят в общежитие. Видимо, оно и есть.

Через темный промежуток я двинулся к следующему проему. Любопытный нос не утерпел сунуться и туда.

Полный аналог предыдущего помещения. Размер больше, но и кроватей-лежанок больше. Проем окна, отправлявший мягкий свет в коридор, тоже единственный, из-за этого углы оставались в полутьме. Там кто-то заворочался, одно покрывало откинулось, сонная девочка начала подниматься.

Я отпрянул. Спина прильнула к стене. Если не приглядываться, меня не заметить. Но это если не пойти в мою сторону.

С другой стороны, из третьего проема, который интересовал Фриста, тоже кто-то шел. Топ-топ.

Вот так люди седеют.

Легкие шажочки с двух сторон приближались. Очертя голову я метнулся поперек коридора в противолежащее помещение, скрывавшее свое наполнение абсолютным мраком.

Оно сразу выдало себя запахом. Местный туалет. Вот угораздило. Они же пойдут сюда.

Спрятавшись у входа за стенкой, я приставил к глазам сложенные биноклем ладони. В темноте медленно проявился интерьер: несколько «кабинок» в разные стороны, разделенных каменными простеночками. И… ужас: в одной кто-то был. Я застыл, похолодев между лопатками больше камня, к которому прислонился.

— Кто тут? — тревожно раздалось из-за перегородки.

— Это я, Бурана, — входя внутрь, откликнулась девочка из помещения напротив.

— Ты ничего не слышала? Какой-то странный звук.

— Вечно тебе что-то мерещится.

Бурана прошла мимо меня, обратившегося в стекло — как возжажданной прозрачностью, так и нежеланной хрупкостью — и расположилась за перегородками неподалеку от первой.

— Вот! — всполошилась та. — Слышишь?

Шаги из третьей комнаты привели сюда же.

— Назовись, кто пришел! — нервно потребовала первая посетительница заведения.

— Арана.

Она пристроилась напротив двух первых. Я надеялся только на шедший из проема призрачный рассеянный свет. Постепенно привыкавшим глазам он не давал увидеть то, что находится под стеной изнутри, то есть — меня.

— Говорят, в холостянщине новые молчуны, — поделилась знаниями Бурана.

— Чудесно. — Тьма в глубине колыхнулась — это первая из посетительниц заведения поднялась и вышла из своего закутка. — К нашей взрослости будет больше молодых.

— Как думаешь, Утык уже молчун?

— До сих пор вспоминаешь, как вместе купались?

— А ты с Клином в кустах целовалась!

— С Клином?! — не выдержала пришедшая третьей Арана. — Он же малыш!

— Зато высокий и крепкий. И целоваться уже умеет.

— Клин, Утык… Нашли, о ком мечтать. — Арана тоже поднялась и вышла к первой, в ожидании облокотившейся на перегородочку. — Вы когда-нибудь вживую охранителей видели? Вот это мужчины. Ради таких я согласна к Вечному на послужение. А ты в равные не собираешься?

— Боюсь. Как представлю…

— Гляди, добоишься. Глерана тоже боялась, и что?

— Не вспоминай!

Наконец, и Бурана покинула закуток. Три смутных силуэта двинулись к выходу из помещения. Ко мне. Я обратился в камень.

Не знаю как, но меня не заметили. То ли свет из проема мешал, то ли я стал хамелеоном. Уже в проеме Бурана спросила:

— Не знаете, зачем столько дров? Вчера смотрю: тащат и тащат, тащат и тащат. Весь день.

— С луны свалилась? Уже все знают. Завтра ровзов домой отправят, в их любимое пекло.

Завтра ровзов отправят домой!

Но…

В голове ложилось невероятное: завтра-домой-дрова-ровзы-пекло…

Мне стало дурно. По лбу покатились капли, по телу — дрожь.

— Что за собрание? — донеслось снаружи. — По одной ходить скучно?

Ответный смех удалился, а в туалет вошла следующая полуночница. Силуэт томно замер в проеме, давая глазам привыкнуть, взлетевшая почесать нос ладошка едва не двинула меня по затылку. Наконец, босые ножки унесли обладательницу за перегородку. Дождавшись, пока она разместится, я попятился, сделав несколько шагов…

— Держи беса! У-у, адское отродье!

Из коридора на меня бросились неслышно подобравшиеся люди. Голени ожгло кнутом. На голову упала сеть. Посыпались удары. Ногами. Я скрючился, пряча голову.

— А-а-а!!! — вопила за перегородкой девчонка.

— Наконец-то, — говорил знакомый голос. — На месте преступления. Превосходно.

Я узнал крупногабаритного Мамона. Он лупил меня с остервенением, норовя попасть в лицо, но лишь отбивая руки.

— Значит, по-твоему, кровь девственниц ведет к бессмертию? Уверен? А зря. Тебя она приведет в другую сторону!

— Больше не выпьет ни капли, — проговорил второй, отходя от меня и перекрывая выход.

Их было двое. Второй тоже знакомый. Кутяй. Два хранителя.

— Что, закончились золотые деньки? — склонился надо мной Мамон. — Хотел жить вечно? Забыл, что кроме вечного ты еще многоликий? Пора делиться. Нехорошо так задерживаться на этом свете, да еще девчонок…

Речь прервалась. Разнесся крик ужаса:

— Это не он!

— Как?! А кто?

— Мимикр!

— Точно?

— Да вот же, на морду глянь, на волосы, на все сложение. Даже повязка на ноге та самая. Оборотень. Говорящий ровз.

— Не притворяется?

— Старик давно бы спекся.

Установилась мертвая тишина. Мамон и Кутяй в смертельной бледности глядели друг дна друга.

На первоначальный шум уже бежали мужчины с топорами и что под руку попалось.

— Что?! Где?!

— А-а-а!!! — промчалась к ним девчонка из кабинки.

— Вот. — Мамон показал меня сбежавшемуся люду. — Поймали Приходящего-Во-Сне.

Среди прибывших на помощь оказались Зуй с Карпом.

— Ну-ка… — Меня выволокли на свет — Мы его знаем. Это ровз.

Хранители переглянулись и вздохнули. У них вертелись на языке вопросы ко мне. Они знали, что я говорящий, но вокруг — люди. Много людей. А вопросы для посторонних ушей не предназначались.

Мне связали запястья, затем вытащили из сети и повели за хвост ошейника, который намотал на руку один из хранителей.

— Ровз? Из нынешних? — поинтересовался кто-то из толпы, следовавшей по пятам.

— Прежние давно все дома.

Дома. Ага.

Глава 9

— Во имя последнего завета! — провозгласил Мамон, вместе с Кутяем вводя меня под своды тронного зала. — Прости, кхм, за беспокойство, поймали Приходящего-Во-Сне.

— Почему обращаешься не по форме? — Вышедший по зову Фрист взорвался показной яростью.

Сбежавший во время паники, он уже отмылся, оделся и восседал на троне, как подобает великому правителю-богу. Около трона стояла спешно приведенная Люся. С ее помощью Фрист обеспечивал себе алиби: занят, отвлекаете. Люся с ужасом глядела на меня, плечики дрожали, острые коленки подкашивались. Полторы ночи рядом с кровожадным монстром. Еще и ножки гладила. Классическая ситуация: вампир и ничего не подозревавшая жертва. Красавица и чудовище. Для меня попахивает комедией, а девчонка едва жива и чуть не поседела.

— Пребудь в веках и поколениях Великий Фрист, Святой и Вечный, — нехотя отчеканил Мамон, сам понимая глупость пожелания в сложившейся ситуации.

Я смотрел на Фриста. Хотелось встретиться взглядом, пусть прочтет мои мысли. Но Фрист глядел на хранителей. Те на него. Все всё понимали. Думаю, новым Вечным однажды станет Дрыкан, а тела этих найдут где-нибудь случайно. Или не найдут. Или Вечный, сойдя с ума, выпрыгнет из окошка, успев передать халат одному из моих поимщиков. Вариантов много. Власть, она штука такая. Все против всех. Игра без правил.

— Это ровз Говорун, — сообщил Фрист, начав внимательно разглядывать меня.

Словно впервые увидел. Мамон кивнул:

— Личность подтвердило много свидетелей. Говорун. Ваш гость.

— Как он оказался у вас?

— Напал на девочку в общежитии.

Встрял Кутяй:

— С тех пор, как я последний раз привел Говоруна во дворец, никто его снаружи не видел. До момента поимки.

Смысл предельно прозрачен: если Фриста нельзя привлечь, то можно обвинить в пособничестве. Бог не может быть соучастником преступника или адского посланца. Одна мысль о таком — ересь. Но слова сказаны. Нужные мысли в головы заронены.

Состроенная улыбка раздвинула бледные губы Фриста:

— Этот лишь несколько дней назад проявился. Приходящий-Во-Сне приходит много лет.

— Значит, впервые пришел не во сне.

— Потому и поймали, — продолжил мысль Мамон.

— Значит, больше приходить не будет. Только быстрей его домой нужно. Да так, чтоб другим неповадно было, — с намеком поговорил Кутяй. — Иначе люди решат, что ровза подставили, и найдут настоящего Приходящего.

Глаза Фриста превратились в щелки-кратеры готовившегося к извержению вулкана:

— Кто были поимщиками? Поименно.

— Хранители Мамон и Кутяй.

— Хранители Мамон и Кутяй, что вы делали ночью в девичьем общежитии? Где Мида и Злада, выбранные в жены? Предлагаю вам удалиться, пока не прозвучало обвинение в юнолюбии.

— Нас — в юнолюбии? — Мамон вытаращил глаза. — Нас?!

— Идите. Я разберусь, почему вы оказались там, где нельзя, и как поймали того, кто там быть не мог.

Фрист обернулся к охранителям, левая рука поднялась. Ее опускания никто дожидаться не стал. Резко дернутый за ошейник я едва не завалился набок, и через семейную половину долины меня поволокли наружу и вскоре вывели к мосту.

Завидев в тумане движение, часовой выскочил с оружием навстречу.

— Стоять!

— Приходящего-Во-Сне ведем на ничейную полосу, — объяснил причину Мамон. — Оставим до отправки.

Страж поспешно отворил створки перед процессией. На середине моста хранители остановились, следовавшая за ними толпа застыла снаружи, у открытых ворот. Ничего не видя в тумане, они внимательно слушали.

— Может, допросить? — Мамон исподлобья посмотрел на Кутяя.

— Словами ровза говорит враг рода человеческого. Что бы он ни сказал, будет признано неправдой. Тогда — какой смысл?

Хвост ошейника накрепко привязали к бревну. Затем легкий толчок — и я научился летать. Пока только вниз.

Обожгло холодом. Шею перетянуло. Я вынырнул, шумно хватая воздух. Руки связаны, зато ноги свободны — только благодаря бурному отталкиванию удавалось остаться на плаву. Вверх до бревенчатого настила около метра. Едва видно в белой дымке. Хранителей сверху не видно вообще.

На берегу громко обсуждали мою судьбу:

— Куда его?

— Пока в воду. Огонь завтра будет.

— Не захлебнется?

— Рожденные взрослыми в огне не горят, в воде не тонут.

Рожденные взрослыми, зацепился мозг за фразу. Вот, оказывается, почему…

— Еще как горят, сам видел. Последний завет.

— Сгорает временная оболочка, а сами домой уходят. Главное, успеть отправить до послезавтра.

— Почему?

— Нужно до полнолуния.

— Почему?

Какое счастье, что один из хранителей не знал ответа. Я даже дышать перестал.

— В былые времена один задержавшийся позже исчез, а вскоре вернулся и таких дел наворотил… Теперь с этим строго.

Мы с Томой и пилотами тоже прибыли до полнолуния. Буквально за день. Неужели после портал работает в обратную сторону?!

— Каждому по делам его, — громко провозгласил Мамон. — И да пребудет так!

— Отныне и вовеки веков! — прибавил Кутяй.

— Воистину! — откликнулась с берега толпа.

Шаги по бревнам удалились, скрипнул вдвигаемый засов.

Петля ошейника сделана постоянной, не самозатягивавшейся, и только это позволяло дышать. Вода бурлила под мощно работающими ногами. Руки взвились над головой, перехватив веревку: мне связали запястья, а кисти остались свободными. Напряжение мышц позволило подтянуться. Изогнувшись, я в подъеме-перевороте забросил ноги вверх, на настил, и втек туда вслед за ними. Спасибо жизни в стае, и не такому научила.

Меня окружала плотная облачная пелена. Тишину рвало только мое дыхание. И набат сердца.

Местным веревкам до синтетики далеко, край бревна справился с ними за несколько минут. Ноги вновь опустились вниз и осторожно коснулись поверхности озера. Пальцы разжались, тело почти без всплеска вошло в воду.

Плыть пришлось чрезвычайно аккуратно, по-лягушачьи, ежесекундно вслушиваясь. Ни одна волна не ушла к берегу, ни один звук не улетел туда и не донесся оттуда.

Трава на берегу «холостянщины» показалась раем. Сердце долго успокаивалось. Отлежавшись, я двинулся по натоптанному, не боясь сбиться с пути — дорога-то единственная. Если появятся встречные, успею отскочить в белое ничто, пусть потом ищут.

Никто не повстречался. Миновав сады, я пошел медленнее, ориентируясь теперь и на запах.

Вот и пещера. Заглянув туда из-за каменного угла, пришлось резко отшатнуться: часовой не спал. Лицом ко мне он стоял над ямой с самками и, к великому счастью, смотрел не в мою сторону.

— Эй, говорливая! — Страж обращался вниз. — Знаю, что умеешь по-нашему, сам слышал. Вылазь, поболтаем.

Лук был отложен в сторону, отстегнутый веревочный рулон шумно раскатываясь полетел вниз. Одновременно над ямой взлетел топор: часовой подготовился к возможным неприятностям.

Если бы Тома отвлекла часового, я бы…

А если не получится? Чего мен хочется больше: чтобы вылезла или наоборот?

— Грр! — злобно донеслось из ямы.

Вот и ответ. Мое дыхание с облегчением выровнялось. Пульс выстреливал от адреналина, но не от страха. Это хорошо. Настоящий страх появится потом.

— Завтра вас всех сожгут. Сами дров натаскали, видели, сколько. Давай, на прощание. Вылазь, скромница, не обижу. Даже наоборот.

Раздалось довольное собой ржание.

Часовой вдруг осекся, приготовился, занесенный топор замер над головой.

Мне не успеть. Расстояние — метров десять. Просто подставлюсь под удар.

Из ямы вылезла макушка…

Я застыл в оцепенении.

Светлая.

— Не ты, животина проклятая.

Свободная рука часового запихнула неизвестную самку обратно в яму, и та полетела вниз. Гулкий стук. Скулеж. Всеобщее ворчание — ночь все-таки.

— Я не зверолюб, — сообщил часовой в яму. — Если трясущиеся за место дурни-хранители не рискнули признать тебя за человека, то меня глаза не обманут. Ты замечательная девушка. Я видел тебя, когда шла во дворец. Просто красавица, не как эти мымры четырехлапые. Ножки — стройные березки, грудки — яблочки, глазки — как у ребенка, который жаждет ласки и не понимает, почему ее не дают. Спинка — мост между мирами, и в ворота хочется стучаться бесконечно.

Поэт, ядрить его в копоть. Я нащупал пращу на ноге. Пришло ее время. Но сначала руки пошарили по полу в поисках подходящего камня.

— Жаль, что ушедшие огнем и кровью не возвращаются. Мне хочется, чтоб ты вернулась. Хоть словечко-то скажешь, красавица?

Огнем и кровью. А как уйти по-другому? Через горы? Это не уйти, это сбежать. Через портал — вот это действительно уйти. Но… портал на другой стороне гор. Или тот — не единственный?!

— А как возвращаются? — донеслось из ямы.

— Ррр! — мгновенно озлились несколько соседок.

Склонившись над ямой, часовой возликовал:

— Знал что ответишь. Знал, что ты человек, ведь иначе — грех.

— Рр! — раздалось Томиным голосом.

Так она намекала, чтоб говорил по делу. Умница.

— Кто ушел сам и после полнолуния — возвращались. Именно поэтому появился последний завет.

— В чем он?..

— Грр! — ополчились на Тому недовольные самки.

— Последний завет: во имя жизни убивать всех, рожденных взрослыми. Это называется «отпустить домой». В ад.

Долгая тишина была ответом.

— Зверь сошел на землю и правит миром, — продолжил часовой, сообразив, чем заинтересовал Тому. — Только истинные последователи завета могут рассчитывать на вечную жизнь. И только искренне выполняя последний завет можно не допустить появления Антифриста в долине хранителей. Поэтому вас сожгут. И тебя в том числе. Ты понимаешь? Сожгут! Такую юную и сочную. Эгей, красавица!

На ощупь я нашел приемлемый снаряд. Ладонь взвесила и одобрила, глаза при этом не отрывались от противника. Пальцы принялись искать конец тесьмы, заправленный и не вынимавшийся несколько месяцев.

Из ямы в часового прилетело что-то неприятное. Он дернулся, отпрянул:

— Тварь.

Смачный плевок унесся в яму. Часовой в одно движение вытащил лестницу, бросил, не сматывая, и двинулся в мою сторону.

Я замер, не смея дышать и шевелиться, тело распласталось снаружи по отвесному склону, зажатый в ладони камень застыл наготове: бить буду в голову, иначе просто пораню, а у противника силищи как у трех меня — и это по самым скромным подсчетам.

Дойдя до проема, часовой остановился, скрытый каменной преградой в каком-то метре. Шаг вперед — и я обрушил бы камень на открывшуюся голову.

Шурх, шурх. Звуки отряхивания. Видимо, что-то налипло. Шаги двинулись обратно вглубь. Избежав взрыва в стучащем сердце, я выдохнул и вновь заглянул внутрь.

Дойдя до ям, часовой приподнял передний лоскут.

— Получайте, мрази!

Самки внизу шарахнулись от струи. Возмущенное многоголосье взволновало соседнюю яму.

— Рррр! — откликнулись встревоженные самцы.

— И вы получайте! — развернулся часовой к соседней яме.

Ко мне спиной. Руки заняты. Сознание отвлечено.

Я уже мчался вперед. Ощутив движение, потянувшийся за топором часовой начал оборачиваться…

Я сделал все, что мог: всем весом, помноженным на скорость, толкнул врага вниз. И полетел вместе с ним. В последний момент пальцы вцепились в веревочную лестницу.

Лестница сдернулась на полметра… и застряла. Спуталась или за что-то зацепилась. Я держался за нее одной рукой. Туша вцепившегося в ногу часового висела на мне. Такого не выдержать. Кисть болезненно разжалась, и два тела сверзились вниз, где расступившиеся самцы следили за схваткой.

Удар был сильный, но между мной и каменным полом спасательной подушкой сработала костно-мясная прокладка. Часовому пришлось намного хуже. И стало совсем плохо, когда самцы скопом набросились на него, грызя и разрывая в клочья.

Когда я пришел в себя, все было кончено. Довольные самцы доедали вкусности, чавкая и отбирая куски у менее ранговых. Морды обтекали кровью.

До свисавшего края лестницы не достать. Кто-то уже подпрыгивал в тщетной надежде. Увы, не родился еще такой прыгун.

Самцы попробовали соорудить пирамиду, влезая друг другу на плечи. Не получилось. Расстояния не хватало. Даже после десятой попытки.

Взмахом руки я подозвал Смотрика и, когда удивленная всклокоченная голова приблизилась, распутал узел на его ошейнике. Затянуто было на совесть, но терпенье и труд все перетрут.

— Рр! — позвал я следующего.

Вожак удивленно следил за моими действиями. Не мешал. Типа, всегда успеется.

— Рр! — призвал я еще одного.

Теперь самцы пошли сами. Подставленные шеи окружили меня, стремясь избавиться от удавки. Их руки умели только хватать, держать и бегать. Я оказался спасителем.

Последним разрешил освободить себя от ошейника вожак. Затем я крепко связал концы нескольких веревок, скрутил кольцами как лассо и подбросил.

Со склоненной набок головой вожак внимательно наблюдал за моими потугами. Где-то с двадцатой попытки несколько колец проскользнули сквозь поперечины веревочной лестницы и длинным хвостом свесились с другой стороны. Подпрыгнув, я поймал конец. Мощный узел скрепил обе половины веревки. Готово.

— Рр! — указал я вожаку наверх.

Можно было смолчать: он все понял и уже карабкался.

— Рррррр!!! — разнесся сверху крик свободы.

К нам упала отцепленная лестница.

Когда в установленном порядке я оказался наверху, из соседней ямы, куда тоже скинули лестницу, выбирались последние самки. Тома освобождала от ошейников свою половину стаи.

— Рр! — ласково сказал я ей, выразив все и даже больше.

И она поняла.

Самец повел стаю сквозь туман. Словно видел сквозь него. Глаза ппереполняла ярость. Если бы кто-то встретился по дороге, я бы

ему не позавидовал.

Моя недавняя услуга была принята как должное и мгновенно забыта. Сильно уменьшившаяся стая двигалась к водопаду, оставляя за спиной погруженную во мрак негостеприимную долину. Какой-то долинник, сидевший в дозоре, безуспешно разводил невидимый в тумане костер. На запах ринулись самцы. Проходя мимо, я увидел только останки. Даже узнал. Пузан так и не успел сделать лук и топор. И никогда уже не станет первышем.

От водопада, напившись, стая сразу пошла вверх, через гору, где потеряла еще двоих, сорвавшихся со скал.

* * *

Домой.

И я был рад возвращению.

Невеселые думы сверлили мозг, пока руки вспоминали оптимальную походку. Скорее всего, не увиденные мной записи гласили, что пришельцы, представлявшие угрозу строю, появляются голыми и сразу взрослыми. «РОжденными ВЗрослыми». Долгое время приходили только человолки — такие же голые и взявшиеся ниоткуда. Со временем одно наложилось на другое и нераздельно слилось в сознании. Все стали ровзами.

Теплилась надежда, что в долине имеется свой портал. Иначе откуда столько разговоров про уход и последующее возвращение? Не библейские же мотивы о воскресении. Впрочем, хранители настолько все переврали и исковеркали, что с них станется.

Сравнивая два строя, сложившихся в замкнутых мирках, я грустнел все больше. Человеческие слабости властителей преобладали над святыми идеями. В итоге получилось то, что получилось. Последователи Аллы убивали только мужчин, прибывших из другой реальности. Долинники — всех. На всякий случай. По-своему их способ надежней для сохранения равновесия, о котором так пеклись и в стране башен. Будь я властителем и знай, что пришельцы почти погубили мир, может, тоже поубивал бы всех. Включая сочувствующих. Затем инакомыслящих. Затем еще кого-нибудь. Иначе зачем быть властителем?

А насчет портала… Просто запомню. Если не получится с местным причалом, будем искать долинный. Наперекор всему. И всем. Да будет так. Или, как говорят в долине, да пребудет.

Высланный вперед разведчик принес добрую весть. Лишь после этого засевшая неподалеку в горах стая совершила последний бросок. Человолки озирались, принюхивались, глухо ворчали, входя под знакомые своды главного входа в пещеру. Рычаще ругаясь на захватчиков, принялись вторично обживать помещение.

Я оглядывался. Здесь произошла битва. Трупов не было, их унесли и скинули с обрыва победители. О количестве убитых говорили многочисленные потеки крови.

Нестерпимый запах гари першил в носу. Везде копоть, маслянистые пятна. Я потер одно пальцем. Знакомо. Земляное масло, по-нашему — нефть. Нападавшие закидали пещеру самодельными гранатами — сосудами с нефтью, затем подожгли.

Взгляд искал оружие. Увы. Все забрали. Единственное, что нашлось — кусок ткани, зацепившийся за камень и оторвавшийся. Он сказал о многом. Крепкий, ярко-желтого, почти золотого цвета. Обрывок плаща царбера. Вот кто штурмовал рыкцарское гнездо — царские войска. Кажется, в миру творятся невообразимые события. Как говорится, империя наносит ответный удар. Что это принесет человолкам? И конкретно: что это принесет нам?

Часть четвертая Халиф на час

Вожак дал выспаться. Когда стая загудела, начав подниматься, он рыкнул поход. Только боеспособные особи. Значит, либо сложный путь, либо предстоит драка. С горы мы спускались по восточному склону, недалеко от пещеры где нас приняли в стаю. Но сверху пещеру не увидеть, как я ни ломал глаза и ни выворачивал голову.

Пара остановок для подкрепления подножным кормом почти не повлияли на скорость продвижения. Остался позади ручей, где охотились на волков, а мы продолжали идти на восток.

Добраться бы до границы. Восточная намного дальше западной, как я понял из рисованной карты, но если темп сохранять, то через несколько дней…

Мечты. Стая не ходит на такие расстояния без цели. А цель была и, к моему сожалению, где-то ближе сделавшей гигантский круг и вернувшейся к горам Большой воды.

До темноты цель похода не обнаружилась. Вожак скомандовал ночевку прямо в низинке, где оказались.

Если бы шли по отрогу, где-то в этих местах увидели бы причал. Мы находились в землях Евпраксии. Вот бы сбежать, добраться до башни, направление на которую знаем…

А зачем рисковать, идя так далеко? Добраться бы до причала, сорвать сигнальный флаг…

Ага, господин черт, думайте, прежде, чем мечтать. Тому с почестями отправят в крепость, меня заколют копьями. Или, в качестве разнообразия, зарубят мечом. Или забьют дубинами, если встречать выйдут простые бойники. Прелестный выбор.

Тома не спасет. Для аборигенов она обычный ангел, а я — падший. Местный закон говорит: «Если я встречу падшего, я убью его. Ангелы милосердны. Они всегда пытаются спасти падших. Нельзя проявлять слабость. Слабый человек — мертвый человек. Слабое общество — мертвое общество. Быть слабым — предательство. Побороть искушение. Отказать ангелам ради них же. Исполнить Закон».

Еще раз: слабый человек — мертвый человек, быть слабым — предательство. Это мне здесь и нравилось. И осознание туземцами, что слабое общество — мертвое общество. Ведь государство — это как наша стая, только в большем масштабе. Слабая стая не выживет. Ее съедят. Территорию обитания отберут.

Как обществу стать сильным? Указано в той же молитве. Исполнять закон. Все просто, но невыполнимо, когда каждый считает себя умнее других.

Стая маленькая, старики в ней не выживают. Опытные и мудрые здесь погибают, не в силах сопротивляться выросшей молодежи. В стране башен устройство лучше. Над маленькими вожаками-цариссами стоит главный вожак — Верховная царица. А из мудрых отставных царынь составлен совет. И сила в почете, и мудрость не потеряна. Все хорошо, только какого черта они убивают прибывших к ним мужчин?!

Со Смотриком теперь сложилось так: мы ночевали по-разному в зависимости от погоды. Обычно он сам по себе, но если холодно — по прежней договорной схеме: Тома в центре, но никаких интрижек. Убью. И у меня чувство, что смогу. Не задумываясь. Жизнь со зверями приучила к соответствующим поступкам.

Тома, совершившая убийство зверя, не думала об этом. Гиббон напал на нее, напал на меня. Она защищалась. И он не был человеком. Хотя и был физиологически. Но не был. Ее совесть чиста.

Я чувствовал, что тоже готов убивать. За жизнь, за поруганные принципы. Любого, кто будет угрожать мне и выстроенному мной мирозданию. И всем, кому там нашлось место. Всем хорошим людям. Хотя, если подумать, все люди хорошие. Даже которые звери. Но не суйтесь со своим уставом в чужой монастырь. Дайте другому жить, и живите сами, как хотите. Просто не трогайте. И вас не тронут. Что здесь сложного?

Смотрик смирился с новыми правилами. На мой взгляд, ему было неплохо. А то, что хотелось большего, это его личные проблемы, вполне решаемые на местном внутричерепном уровне. Пусть радуется тому, что есть.

До этой ночи мы были разбиты вдребезги и спали как убитые. Теперь я, наконец, поделился с Томой своими приключениями. Ее кавалер беспокойно обретался поблизости, но легкая прохлада, овевавшая кожу, не являлась поводом напроситься в компанию. Лежа на спине и застыв ухом ко мне, девушка внимательно слушала. Глаза смотрели на звезды. Ладони, сложенные на груди, задумчиво терли одна другую, сосредоточенная голова иногда кивала. Одна мысль зацепила.

— Пещера, — раздался шепот поперек моего рассказа.

— Где? — Я принялся оглядываться во тьму.

Вокруг только хилые кустики и давно известные стае скалы.

Нечто напоминающее пощечину вернуло мою голову в прежнее положение:

— Та пещера в долине. Которая кладбище. Она куда-то ведет. Дует изнутри. Значит, второй выход ниже? Ведь вытяжка всегда…

В отместку моя пятерня столь же беспардонно взяла девушку за щеки и отвернула в сторону. Обалдевший рот впечатался в центр ладони. Я ответил в открывшееся ухо:

— Или сильный перепад температур. Открой зимой окно — дует сразу в обе стороны, поверху и понизу. Итого, у нас набираются три варианта. Первый: у пещеры имеется дополнительный выход где-то в долине, неизвестный местным. А то и не один. Второй вариант: существует выход очень далеко, на другую сторону какой-то из гор. Может быть, даже в пещеру человолков. Помнишь ту пропасть перед запасной дырой вверх? Думаешь, кто-то проверял, куда она ведет?

От недавней бесцеремонности не осталось следа. Мою мягко снятую с лица руку Тома убрала подальше, крепко зажав между своим и моим бедром.

— Ты сказал: три варианта. А третий?

— Что второго выхода вообще нет… в этом мире.

— Портал?!

Я пожал плечами. Теперь не узнать, если только жизнь не заставит.

Томины губы пощекотали мою ушную раковину:

— Насчет древних записей что думаешь?

— В основном это кем-то переписанная библия, местные владыки подогнали ее под свои потребности. Много мистической чуши. Раритеты имеются, но тронешь — рассыплются. Это из того, что видел. В хранилище полно расходящихся коридоров, и стоит только начать считать, сколько сундуков с письменами там поместится… Если б не хотелось вернуться домой, я посвятил бы жизнь этим сундукам.

Девушка сменила тему:

— Где ты спал?

— Во дворце. В той комнате, где нас оставляли.

Что-то в моем ответе заставило девушку доспросить:

— Один?

— А с кем? — Глаза предательски прыгнули в сторону.

Хотя стыдиться ночевок с Люсей, в общем-то, нечего. Ничего не было. Не считая обоюдного массажа ног… и, главное, моей реакции на такой массаж.

— Хочешь сказать, старикан больше не устраивал проверок?

Интуиция у нее, что ли?

— Сначала поместил к нашим самкам. Которые, как ты думала, пропали.

Новость поразила Тому. Лицо возбужденно приподнялось:

— Зачем они во дворце? Что делают?

— Спят в такой же комнатке с окошками сверху.

— Старый извращенец, — выплюнула девушка.

— Фрист перекрестил их в людей и, как думаю, подарил охранителям.

— Ух ты. А ты?

— Ты меня знаешь.

Тома огорченно покривила губы.

— Боялся, что Фрист смотрит?

Смеется или издевается?

— Не спалось в такой компании, и я попросил перевести в другую.

Я осекся, ожидая нового допроса про эту другую, но подкрепленное интуицией Томино мыслесозревание не поспело за словоотделением.

— Ты бы хотел жениться каждые пять дней? Ну, пусть каждый месяц? Или хотя бы раз в год?

— Продолжи логическую цепочку и придешь к правильному выводу.

— Раз в… жизнь?

— Угу.

— И я тоже.

Теперь заинтересованно приподнялся я:

— Уверена?

— На все сто.

Я покосился за ее спину.

— На нем?

Девушка тоже обернулась, оглядев поклонника. Сморенный сном, он посапывал на боку в нескольких метрах. Белая грива красиво разметалась по лицу и плечам, мышцы бугрились, мужские особенности невинно вывалились.

— Разве плох?

— А тебе только это нужно?

— Хочу быть счастливой. Исхожу из этого.

— Я тоже. Поэтому не тороплюсь. И тебе не советую.

— Знаешь что… — Тома долго подыскивала соответствующие резкие слова, но вдруг выдохнула: — Давай спать.

Утром поднялись по сигналу. Навстречу длинными караванами тянулись нескончаемые деревья. Стая уходила все дальше и дальше от дома. Километр за километром. Час за часом.

В какой-то миг произошло невероятное. Глаза видели, сознание отказывалось воспринимать как реальность.

Волки. Сразу несколько. Не испугавшиеся, не поджавшие хвосты. Они спокойно вышли из леса навстречу. Задницы виляли, как у собачонок при виде хозяина. А сбоку открылась взору прелая гора сена. Причал. Вон и флаг неподалеку, на палке над самым высоким деревом. Мы вернулись туда, где все начиналось.

Глаза с жадностью ощупывали окрестности. Хоть какую-то зацепку. Работает ли портал в обратную сторону? Если да, то как? По прибытии мы упали с высоты многих метров. Где эта точка? Выделяется ли как-то?

Никак. Небо над причалом было буднично голубым и унылым. Ни облачка, ни тем более воронки, что утащила из нашего мира. Можно попробовать попрыгать или соорудить над сеном подобие деревянной вышки, чтобы забраться повыше…

Не верится, что сработает. И никто не даст этим заниматься. Вариант с воздушным шаром на сегодня оптимальный. Летать на разной высоте в разных направлениях и искать путь домой. Другое в голову пока не приходит.

Волков перед нами стало больше. Никто не всполошился. Словно ждали именно этого. Вот она, цель похода? Встреча с добрыми волками?

Волки с восторгом бросились навстречу. Они принялись играть с человолками! Играть!!! Беситься, толкаться, озорно покусывать, кувыркаться и бороться. Как же это?! Заклятые враги, разные полюса пищевой цепочки. Волки охотятся на людей, человолки — на волков. И — такая дружба?!

Нас с Томой новые знакомые настороженно обнюхивали и пока обходили. Один мелкий щенок не выдержал, подбежал. Хвостик усердствовал не хуже автомобильного дворника в ливень, язык лизнул Тому прямо в удивленно раскрывшиеся губы. Маленькое чудо присело радостно, глядя круглыми глазами. Ми-ми-ми, милейшее зрелище. Тома растаяла. Нахаленок был прижат к груди, девушка стала кататься с ним по траве. Щенок ликующе встявкивал, Тома блаженно улыбалась.

Меня, к счастью, такое удовольствие миновало. Не мое это. Глаза наблюдали, а сжатое в пружину тело оставалось в боевой готовности — на всякий случай. Волки это чувствовали и не походили. Я стал похож на шпиона во вражеском лагере, которого все заметили и обходят стороной.

Общее веселье длилось недолго. Наигравшись, две стаи двинулись в одном направлении. Слаженно и деловито. Два вожака — наш и волчий — вместе указывали путь. Они выглядели побратимами, которые встретились после разлуки. Никакой конкуренции, выяснения, кто главнее. Полное равенство и доверие.

Шли через лес. Мохнатые и голые тела вперемешку неслись по траве и продирались через кустарник. Темнело. Слившуюся стаю это не смущало. Только шуму становилось меньше. Звери двух видов постепенно серьезнели. В каком-то месте перейдя на крадущийся шаг, все, наконец, остановились. Вперед ушли разведчики — по два человеко-зверя и волка. Одни вглядывались, вторые внюхивались. Отличный симбиоз.

Мы сидели в наступившей тьме не меньше пары часов. Тела затекли. Двигаться и потягиваться вожак не запрещал, но любой звук пресекал на корню.

Вернувшаяся разведка предложила следовать дальше. Пробирались мы аккуратно, без единого шороха, что в темноте оказалось делом непростым.

Лес кончился внезапно, и тьма вместе с ним. Освещенная лунным светом, впереди, словно игрушечная, обрисовалась деревня. На возвышенности жались друг к другу мрачные ряды хибар. Волны жилищ расходились от центра, занятого конюшней, амбарами и прочими хозпостройками. Двери домов выходили внутрь деревни. У дверей сушилось на веревках белье. Наружу из жилищ глядели узкие, словно бойницы крепости, оконные проемы. Собственно, именно бойницы. Стекол здесь не знали, ставнями, насколько я видел, не пользовались.

Первыми пошли волки. Поднялся невообразимый лай. Ржали лошади. Разбежавшиеся по спящей деревне звери бросались на запертые двери и на узкие окна, куда все равно не просунулись бы.

Пока волки отвлекали, кидаясь, лая и отгоняя людей в глубину строений, человолки пошли на штурм двух жилищ в разных концах деревни. Под ударами плеч двери вылетели, и самые боевые особи рванули внутрь. Несколько дозорных и новички вроде нас остались на прикрытии. Внутри шла настоящая битва. Вскрики пробивались даже сквозь несусветный лай. Детский ор и плач заполняли редкие паузы.

Первым с добычей вылетел вожак. В руках исходил ревом крохотный малыш. Еще семеро с детьми и пятеро с человеческими трупами разного возраста и пола выскочили из затихших домов. С опозданием, но пришло понимание, почему выбрали именно эти жилища: около них сушилось наибольшее количество детской одежды.

Вожак рыкнул сигнал отхода. Ношу — кроме живых детей — передали нам, не участвовавшим в сражении. Боевая группа, освободив руки, еще раз сунулась в человеческое жилье, как выяснилось — за съестными припасами.

Непонятно откуда, словно с крыши свалился, на напарницу вожака налетел человек. Мелькнули вилы. Деревянные острия пропороли главную самку стаи насквозь. Она только всхрапнула кровью и опала наземь. Четыре рваные дыры зияли в груди.

На человека бросился вожак. Мужчина тоже был силен и громаден, но не столь быстр. Не успел обернуться. В могучем прыжке вожак оседлал его ногами. Бедра крепко сжали шею, а руки — голову противника, прижав к животу. Корпус человолка резко крутанулся — ногами в одну сторону, руками в другую. Как говорится, если вам мешает храп мужа, поверните его голову вбок до щелчка.

Человек умер мгновенно. Разнесся страшный рычащий вой, обезумевший вожак принялся громить хибару. Деревянная мебель разлеталась в щепки, стены трещали, раскачивались, крыша с соломенным покрытием не выдержала и обрушилась.

Труп человека утащили. Вожак бережно взвалил на себя подругу.

Налет завершился. Люди из других домов даже не видели, кто убил их соседей. Если б не последние разрушения, все свалили бы на волков. Но теперь задумаются.

Соединенная стая спешно отступала, унося добычу. Вожак нес подругу. За все время пути он не проронил ни рыка, ни грыка. Стая перестала для него существовать. Перестало существовать все. Но не перестало для остальных. Самцы активизировались. Если вожак тронется умом или совершит какую-то ошибку…

Не совершил. Десятки пар невозможно разных глаз со столь же разным чувством следили, как огромный самец с нежностью донес убитую до проживания волчьей стаи и уложил наземь окровавленное тело. Губы совсем по-человечески коснулись лба убитой, затем — вспоротых груди и живота. Щека потерлась о щеку, а плечи содрогнулись в неслышном плаче.

Волки и человолки ждали. Под молчаливое сопенье собратьев вожак постоял над похолодевшим трупом, затем решительно поднялся и рыкнул отход.

Стая хмуро двинулась домой. Труп подруги остался у волков. Я примерно представлял, как с ней обойдутся.

Не мое дело. Я тоже тащил часть трупа. Добычу две стаи поделили, но всех детей забрала наша. Для частичного восполнения поголовья. Все не мясное из еды тоже досталось нам.

Возвращение вышло траурным. Шли, не разбирая дороги. Новые дети вопили, их раздали самкам для кормежки и воспитания. Метод кнута и пряника, то бишь тумака и титьки, срабатывал не со всеми. Вожак злился, слыша истерический плач, но смирялся. Это будущее стаи. Новые бойцы, новая кровь. Кто не заботится о будущем, тот не имеет будущего.

Накрапывал мелкий дождик. Трава, почва и камни, по которым передвигались, неприятно влажнели. Ногам привычно, а ладони пачкались и скользили. Попеременно меняя руку, что прижимала мясо, я вытирал ее о траву. Это уменьшало скорость, на меня зло рычали. Ребрам или идеально выпяченной для подобного заднице доставалось от подгонявших самцов, заранее уверенных, что сильнее меня физически. Эти удары мной воспринимались как должное. Каждый знай свое место. На большее я не тянул. Если и потянул бы — зачем связываться ради привилегии ударить слабого? Вернее, того, кто признал себя слабее. У меня другие приоритеты. Хотя я уже не тот хлипкий мальчик, которого принимали за девочку. Худое тело стало поджарым, жилистым, гнулось во все стороны. Ступни огрубели, плечи раздались, взор посерьезнел. Четко прорисовался кадык. Голос ломался, то и дело уходя в низкий регистр. Приходилось заново учиться им пользоваться. По росту я намного перегнал Тому. Рука легко переламывала небольшое деревце. Желудок переваривал все, что попадало внутрь, а это немало. Отказывался только от мясных деликатесов человолчьего меню. Лучше поголодать. А при такой добыче, как сегодня, веганы переставали казаться чудиками, я стал понимать их мотивы.

Моросить перестало. Едва обрадовались, дождь издевательски хмыкнул и прекратил притворяться, ливануло как из ведра. Теперь каждый шаг давался с трудом. Единственная задействованная рука срывалась, соскальзывала, утопала в превратившейся в месиво почве. Лицо тыкалось в грязь. Ноги едва вытаскивались, проваливаясь под собственным весом. Иногда подгибались. Я полз на коленях. Локти тоже периодически подламывались, бросая тело на мокрую поверхность. Хорошо, если не на камень. Ладони, локти и колени сочились кровью. Представляю, каково Томе, с такими же неимоверными усилиями продвигавшейся рядом. Под ней чавкала дождевая жижа, отбирая последние силы. Смотрик придвинулся к девушке, предложив плечо. Коренному обитателю стаи, ему, казалось, все нипочем. Тома с благодарностью оперлась. Но быстро идти они не могли, и чей-то рык положил конец джентльменскому поступку парня.

Отягощенная пищей и детьми, которые отныне стали детенышами, стая двигалась весь день. Добравшись, человолки рухнули по своим местам в родной пещере, откуда еще не выветрился запах захватчиков. Здесь было тепло. А раз тепло… Не допроситесь. Опередив благодарно настроенную девушку, я рыкнул Смотрику на его угол. Пусть учится отделять блажь от благотворительности.

Утром вожак не поднял стаю. Он спал. Или делал вид, что спит. Ему не было дела ни до всех нас, ни до еды. Остальные ходили вокруг сложенного мяса, дышали его запахом, бестолково давились слюной.

Мы с Томой употребили появившееся время на отмывание в подземном ручье. Пот, грязь, въевшиеся потеки крови. Я больше напирал на тело, девушка беспокоилась за голову: две неутомимые пятерни промывали волосы, драили песком, расчесывали и снова мыли. Далее по кругу и до бесконечности.

Пока она стояла на коленях у низкого русла ручья, я, быстро помывшись, охранял подходы. Лучше проблемы предотвратить, чем потом решать. Плавали, знаем.

Вожак пришел в себя к обеду. Бугрящиеся конечности медленно приподняли тело. Зубы-клыки вонзились в не тронутое никем мясо. Некоторое время доносился лишь громкий чавк, перемежавшийся не менее громким кваканьем всеобщего сглатывания. Потом перепало остальным. К вечеру стая спустилась к ближайшему лесу за кореньями. Для нас с Томой это было счастьем.

Девушка все еще размышляла о дружественной волчьей стае.

— У меня ощущение, — шепнула Тома, ковыряясь в земле, — что человолки — выкормыши тех волков.

— Согласен. Мы присутствовали на встрече родственников. А первым мауглей мог стать ребенок с причала, оставшийся без родителей. Пару себе мог украсть в деревне.

— Или она тоже была с причала, — донесся вздох.

— Как они наращивают численность, мы вчера видели. — Я с отвращением покосился на новых «сородичей». — Жаль, затылки гривами прикрыты, татуировок не видно. Сразу отличили бы, кто деревенский, кто местный.

— У высокородных тоже нет татуировок, — напомнила Тома.

— И у пришлых, типа нас с тобой, — дополнил я.

— Значит, не узнать, кто откуда.

— У Смотрика есть татуировка?

— Нет, — мгновенно ответила Тома.

Ага, проверяла. Значит, одно из трех. Ладно, забудем.

Ужин кореньями был паршивенький, но он был. Уже счастье.

В пещеру вернулись поздно. Постепенно все утихли. Даже маленькие дети. Усталость брала свое.

Ночь выдалась холодной. Дул ветер, завывая в каменных проходах. По телам скользил зябкий сквозняк. Поворочавшись, Тома придвинулась к моей спине.

— Насчет Смотрика даже не заикайся, — упредил я вопрос. Или предложение. — Переживет.

— Я вообще молчу, — с укоряющей обидой выдала Тома.

— Кстати…

— Когда ты говоришь «кстати», обычно оказывается совсем некстати.

— Я же не специально.

— Ладно, чего?

— Не переименовать ли его в Лизуна? Хотя, только начни, вдруг придется и дальше…

Ответом стал удар коленом под зад, отчего я чуть не поперхнулся.

Посмеявшись, я пожал девичью руку.

— Прости. Пусть остается только Смотриком, мне так спокойнее.

Новый пинок прилетел в заранее подобравшуюся ягодицу. Уже не такой сильный. Больше для проформы.

— Все, молчу, как рыба об лед. Хотела бы сейчас рыбы?

Меня настиг третий пинок.

Полежали молча.

— Красивых снов, — наконец, прошептала Тома, тепло устроившись и подарив тепло мне.

— И тебе красивых.

В очередной раз оценил местное ночное пожелание. Не покоя, как у меня на родине, не добра, как в западных странах, а красоты.

Поспать не удалось. Ни спокойно, ни красиво, ни по-доброму. Никак. В глубине пещеры загуляла собачья свадьба. Ладно, пусть будет волчья. Хотя вряд ли истинные волки опустятся до такого срама. Одинокую самку, позволившую добраться до себя не предлагавшему стать парой самцу, теперь окружала быстро сменявшаяся свора. Самка огрызалась, пыталась вырваться, скулила. Поздно. Ее не отпускали. То и дело раздавался новый подчиняющий рык, переходивший в утихающий утробный рокот и заканчивавшийся довольным урчанием. Другие члены стаи смотрели на это ровно, без интереса, или вовсе не смотрели, ночь все-таки. Мамаши отвернулись, прижимая к себе сонных детишек. Низкий ранг «невесты» не позволял вожаку вмешаться, если это не мешало жизни стаи и установившемуся порядку. Видимо, не мешало.

Почти заснувшая Тома приподнялась на шум и, обреченно покачав головой, перевернулась на другой бок. Я тоже отвернулся, прижавшись к дремотно-теплой спине боевой подруги, а рука успокаивающе легла поверх ее холодной руки.

А позади громко и сочно гуляла свадьба. Неслись смачные звуки, будто разъяренный папаша охаживает ремнем пойманного на первом курении подростка. Подросток стонет, вскрикивает, бьется в конвульсиях, естественной реакцией еще больше распаляя прибабахнутого родителя. С животной непосредственностью продолжался чувственный шабаш, пулеметные трели сменялись короткими автоматными очередями, очереди — выстрелами. Чего не желали видеть глаза, прекрасно слышали уши. Уши передавали информацию в мозг. Мозг, не разобравшись, отправил дальше. Я с ужасом моргнул, краска вскипела на лице…

— Н…не специально, — сипло выдавил я, отпрянув на долю секунды позже, чем требовалось, чтобы позор не заметили. — Прости.

Жар пылающих ушей ощущался даже вспотевшими пятками.

— Понимаю. Гормоны, — дождавшись своего звездного часа, уела Тома.

В спокойном деловитом голосе звучало торжество победительницы скачек, в которых я поставил не на ту лошадь и теперь просто вынужден начать оправдываться, подтверждая ее изначальную правоту. Дескать, сам такой, а на нее, бедненькую, наезжал.

С правотой не соглашусь, а оправдываться действительно пришлось.

— Именно. Прости. Я стараюсь успокоиться.

— Не надо стараться. Выкинь из головы вообще. Думай о птичках.

— О чем?!

— О чем хочешь, кроме того, о чем думаешь. Сразу полегчает.

Ей самой бы такой совет в свое время.

Да и толку от этого совета. Слова правильные, а как воплотить? Я очень старался не думать, не чувствовать, не дышать, но не мог не слышать, как невидимый обезумевший боксер с обеих рук лупит боксерскую грушу, возненавидев ее и возлюбив одновременно. Затем пришлось видеть, но уже иное — начавшее происходить в другой стороне, как раз перед глазами. Потому что вожак, лежавший спокойно, вдруг поднялся. Его не волновала ветреная молодежь, устроившая в пещере бедлам. Он вообще не смотрел на них. Однако гуляющая свадьба навевала определенные мысли. С хрустом качнув головой в одну сторону, затем в другую, самец потянулся невероятными лапищами, что позволяли с правом занимать давно завоеванное место. Усмиряющий до дрожи в коленях, грозный и одновременно масляный взгляд просканировал пещеру.

Шаг вперед, и косматая туша замерла. Чудовищные мышцы поигрывали, наливаясь мощью и нагоняя жуть на окружающих. Гигант словно позировал. Смесь тролля с Терминатором. Он никуда не торопился. Он наслаждался ожиданием, наслаждался властью, наслаждался предрешенностью и невозможностью для остальных изменить что-либо. Он — король. Все — рабы. Так есть и так будет, пока не явится кто-то более могучий. Когда-то так будет. Но когда еще. Все, кто мог бросить вызов, побиты.

Тома уже не делала вид, что спит. Кто-кто, а она понимала, чем грозит новый поворот кино про нашу жизнь. В четыре неспокойных глаза мы следили за новым шоу на нашу голову. Жалкие детские мышцы, соломинки в сравнении с дубовыми стволами вожака, обратились камень, твердый и хрупкий. Глаза остановились, зато сердца и мысли понеслись аллюром, превосходящим по скорости первую космическую.

Оптимист, находясь между двумя неприятностями, загадывает желание. Я загадал, чтоб пронесло. Въедливый мозг добавил к формулировке, учась на прошлых ошибках: не в физиологическом плане. Хотя позывы уже начались.

С приближением тяжелого, как чугун, липкого взгляда грудную клетку сдавило темным предчувствием. Вожака, в плотоядном оскале озиравшего пещеру, не заинтересовали облепленные детенышами матроны с мощным выменем и могучим тазом. Обошел он и молодых мамаш, кормивших грудью или вынашивавших новое поколение. Перескакнул потрепанных затасканных искусительниц, которые вдруг вскинулись, заворочались, воспрянули в жажде невероятного шанса. Не обратил внимания ни на одну чужую самку, пахнувшую своим избранником.

Я и Тома не были парой в общепринятом смысле, мы просто держались вместе. Два подростка, прибитых друг к другу обстоятельствами.

Жесткий взор притормозил. Медленно, словно усмехаясь, продолжая наслаждаться властью, вожак остановил свой давящий взгляд на радостно откликнувшейся Пиявке.

Юную человолчицу будто подменили. Могла ли подумать — сам вожак выбрал ее! Самочка встрепенулась, вскочила, тыл ликующе завилял. Мелко перебирающие ступни побежали на зов. Руками стелясь почти на локтях, она развернулась. Мягкие конусы нещадно елозили по камням. Глазки донельзя вывернутого лица заискивающе глядели назад-вверх. Вздернулась как можно выше угловато-крепенькая задняя выпуклость, словно отмасштабированная от средневзятой в сторону уменьшения.

Взор вожака тупо уперся в подставленный вид: маленький, узенький, какой-то ненастоящий. С карандашами уходящих вниз тонких ножек. С пологими бережками обмелевшего русла вместо глубокого ущелья посередине.

Пиявка недоуменно томилась в затянувшейся невостребованности. Она ждала штурма, сведенное дно живота даже подалось навстречу…. и получило невероятный пинок. Небольшое тельце с жалобным скулежом отлетело на несколько метров.

От лютого недовольного рева сотряслись стены. Притихли окружающие. Замерли двигавшиеся.

Звериный рык смолк, и морда вожака вновь ищуще поднялась. Вразвалочку он достиг опустевшего центра пещеры, двигаясь замедленно, никуда не торопясь, в своем праве. Это его стая. Его пещера. Его самки.

Звероподобная рожа с каким-то новым любопытством уставилась на Тому. Словно пыталась включить память: это кто вообще? Почему не замечал раньше? Почему воспринимал только как дополнительные ноги в снабжении стаи продовольствием? Совсем молоденькая, не чета даже Пиявке, Тома была более мягкой, более сочной, более сдобной и соблазнительной — по сравнению с той, конечно. Понятно, почему вожак передумал. Следующий шаг жуткой ступни упал в нашем направлении. Душераздирающий рев возвестил о сделанном выборе.

На мои мысли опрокинулся тазик с ледяной водой, попутно окатив все внутренности. Пробрало до самой кожи, пошедшей знобящей изморосью белых точек. Боже…

— Не вмешивайся! — вдруг зашипела Тома сквозь зубы, состроив вожаку приветливый оскал.

Взглянув в ее спокойно-чистые, полыхающие пламенем глаза, я ошеломленно понял: она решилась. Она не отступит. После всего, что уже было, после того, что пережили, спасая друг друга…

Она спасала нас снова. Новой жертвой.

«Нет!» — еще не успев осознать происходящее мозгом, ответило все мое существо, уходя в глухую защиту и собираясь стоять не на жизнь, а на смерть.

— Только не вмешивайся, Чапа, прошу!

Я не мог. Но от меня ничего не зависело. Непоправимое надвигалось неотвратимо, как тьма поздним вечером. Кто я такой, чтобы бороться с ночью?

— Отвернись! — донесся последний крик души, и Тома сама двинулась навстречу неизбежному.

Ее конечности едва переставлялись, на тело навалилась многотонная тяжесть. С неимоверным трудом дались ей эти несколько шагов. За полметра до грозно замершего вожака она остановилась.

Он сам сделал последний шаг. Свалявшаяся косматая грива свисала до земли, неведомым образом не мешая движениям. Мощно курчавились грудь и живот. В провалах под нависшими надбровными дугами темнел обездвиживающий взор. Жертва и хищник, Тома и вожак оказались лицом к лицу. Нет, обескровленным белым лицом — к звериной морде, не несшей в себе ничего человеческого. Вскинув голову, Томе можно было заглянуть судьбе в похрустывавшие костями надежд ледяные зрачки. Но она смотрела вниз. Если вообще куда-то смотрела. Ее макушка оказалась под подбородком многократно превышавшей ее в размерах волосатой махины.

Неимоверная ручища оторвалась от пола и резко дернула девушку за загривок, запрокидывая голову назад, а глаза — вверх. В этих глазах читались ужас, слабость и вызванное невозможностью что-либо сделать повиновение. Упиваясь прочитанным, вожак взревел, могучие руки бросили девушку наземь, к ногам. Неописуемый рык торжества сотряс своды пещеры.

Томино лицо безуспешно прятало от меня влагу в глазах.

— Прошу, не смотри, я делаю это ради нас…

Не отступит, черт бы ее подрал. Тьфу, нельзя чертыхаться. В сердцах слетевшее с языка часто сбывается.

Застыв в унизительной раскоряченности, Тома выказала вождю абсолютную покорность. Отстраненное смирение перед иссушающим и вытягивающим волю необратимым постепенно овладевало ею. Перед тем, чего не миновать.

Не будь меня, ей было бы легче.

— Ну отвернись же! — из последних сил взмолилась Тома. Слезы едва сдерживались.

— Грррр! — озлился вожак на неправильные звуки.

Тома заткнулась.

Меня словно загипнотизировали. Недопускаемое даже в мыслях из расплывчато-возможного превратилось в кошмарное настоящее. Оно, это настоящее, смотрело на девушку как паук на завязшую мошку. Лапы у него были громадны, взор голоден, зловещая ухмылка — парализующа. Мысли — неуправляемы. Надвинувшееся тело — необозримо. Зрачки резали по живому, словно фантастические бластеры. Их острые лучи прожигали в коже дымящиеся дыры.

Тома не шевелилась. Руки и ноги словно отказали. Она будто склонилась к роднику напиться, понуро и нежеланно. Время остановилось, и, обойдя по кругу, встали у ее растопыренных голеней два жилистых столба — крепких, мощных, толстых, волосатых, перекрученных вздутыми канатами мышц. Как не обработанные резцом мастера каменные колонны, уходящие в небеса со своих корявых оснований, сливались они там, наверху, в единое целое — столь же непоправимо страшное и огромное.

Дикий зверь в человеческом облике знал, что имеет право, и что его право — неотъемлемо. Он — вожак. Тома — всего лишь самка, одна из многих, которую он изволил выбрать. Чувственная жертва, законная добыча.

Сумасшедшая мысль воткнулась мне в мозг: а ведь Тома не только жертва. Не только проигравшая сторона. Она, как дико ни звучит, победительница в лихом жизненном заезде, на полкорпуса обошедшая соперниц. Тома победила их всех, получив в награду самого сильного, самого лучшего, самого главного. Его выбор — ее честный выигрыш. Она может получить заработанный приз с полным основанием, заплатив за обладание должную цену.

Из грязи в князи. Вот чему так радовалась Пиявка. Вот почему сейчас из ее угла несется разгневанный плач. Отринутая женщина, проигравшая мелкой выскочке.

Если после всего вожак сделает новенькую постоянной спутницей, ей придется в ежедневных боях доказывать свое соответствие случайно доставшемуся высокому положению. Ей — это Томе, увы. Так что ее непредставимая жертва — только начало больших неприятностей.

А Тома ждала. Не шевелясь. Безмолвно. Покорно. Отринув сомнения, с окаменевшим лицом утопала в опустошенности, умирала в маятнике чувств, что шарахался от опаски, скатывалась в ужас — до бесконечной ненависти. А через секунду воскресала в безбашенном кураже от собственной решимости, пылая в восторге бесшабашного отчаяния, когда на все плевать и будь, что будет. Душой, телом, нервами, всем своим существом собравшись в одну заветную точку, она приготовилась к безумию грядущего. К ней, готовой на все, вдруг пришло чувство, подобное религиозному экстазу, что освобождает от принятия собственных решений. Этакое растворение в чужих желаниях. Подчиненная чужой воле по своей воле, она почувствовала себя неодушевленным предметом. Вещью. Инструментом в чужих руках.

Невозможно поверить, но свершившийся переход в разряд неодушевленности принес с собой великую свободу — безоговорочную, небывалую. Свободу и… вожделение, вдруг прорвавшееся наружу в позе, в мимике и закатившихся глазах. Словно первое на ниточке вытянуло за собой второе — паровозиком, где локомотив полной самоотдачи сцеплен с последующими вагончиками освобождения, жажды повиновения, страстного желания подарить радость и, наконец, получить ее. И такой поезд идет вперед только в правильно подобранном полном составе. Все остальное перестало существовать, размылось, исчезло, как сон во сне. Томино лицо изменилось до неузнаваемости. Охваченная сразу жаром и ознобом, девушка выгнулась дикой кошкой. Изо рта вырвался звук — жадный, нечеловеческий. Горловой рык перешел в глухой утробный, прорвавшийся из самых недр. Взмокший лоб опустился на холодный камень пола.

Клещи звериных пальцев смяли сгущенное молоко ягодиц. А мои пальцы лихорадочно разматывали пращу. А пальцы вожака сжались крепче, драконьи когти впились — будто проткнули сочную мякоть, как вилы копну свежескошенного сена. Дрожащая Тома вскинула голову, не открывая глаз. Лицо пылало. Грудь вздымалась. Кожа вскипала пупырышками, шла волнами, а волосики на ней, где имелись, вставали дыбом. Боже, и это Тома. Та самая Тома, с которой в далеком детстве сидели на соседних горшках. С которой делили радости и невзгоды от первых детских до дерзко-взрослых последних, проходя вместе огонь, воду и медные трубы. Оказалось, что я совсем не знаю ее.

Самое паршивое — опомнившись, она не простит произошедшего ни себе, ни мне.

Рука подобрала подходящий камешек и приготовила еще один. Я спешил. Невыносимое зрелище туманило мозг, опуская его в сгустившиеся вязкие сумерки.

— Я берегу честь и репутацию, ведь потом они сберегут меня, — поднимаясь и раскручивая оружие над головой, заговорило во весь голос мое естество. Слова школьной молитвы полились сами, как молоко из дырявой упаковки. — Я не прошу — я действую. Для меня нет невозможного. Я никогда, никогда, никогда не сдаюсь. Меня можно убить, но нельзя сломать.

Человолки опешили. Тома вздрогнула. Вожак обернулся ко мне и бешено зарычал, восстанавливая порядок. При таком рыке любое существо обязано бухнуться на спинку и послушно задрать все четыре лапки: слушаю и повинуюсь, господин.

Фррр… фррр… Праща раскрутилась. Только не попасть в Тому. И только бы не промазать. Второго шанса не будет.

— Меня бьют и будут бить, пока я это позволяю. Я не позволю меня бить. Я буду бить первым. Зашита и оборона — отсроченная смерть. Бой должен заканчиваться в один удар. И он должен быть моим. И он будет моим.

Камень размером с гусиное яйцо унесся точно в лицо вожака, через долю секунды должен с хрустом вмяться в него, вбивая внутрь лицевые кости… но реакция противника оказалась фантастической. Дернув шеей, он в последний момент уклонился. И центнер смерти прыгнул на меня.

Моя рука не дотянулась до второго камня. Я пытался толкнуть врага ногами, но это все равно, что пихаться с горой. Движением доставшей лапы меня отбросило на стену. Разбившееся на разнородные кусочки тело сползло на камни, не в силах пошевелиться и ощутить себя чем-то единым. В глазах заплясали цветные пятна.

И тут в затылок приближавшегося, чтобы прикончить, зверя прилетел здоровый булыжник. Тома? Нет, она только приходила в себя, с открытым ртом наблюдая за понесшимися событиями.

Смотрик! Еще один замах — и в вожака понеслась вторая каменюка. Первый… и, возможно, последний настоящий поступок в жизни нашего странного приятеля.

Помотавший головой вожак как раз обернулся и вновь легко отклонился от летящего в морду снаряда. Человолки в пещере замерли, понимая, что обычным принуждением к миру теперь не кончится. Будет кровь. Много крови. Осталось дождаться и узнать, чьей.

Вожак двинулся на нового врага. Собравшись, я кое-как поднялся и шагнул вслед. Запрыгнуть на шею и сломать ее? Не хватит сил — раз. Противник не даст — два. Ноги едва держат, голова шумит, враг силен и опытен. Осталось либо признать поражение, либо умереть с честью.

— Чапа, не надо! — выкрикнула Тома.

Вожак обернулся ко мне.

Баммм! Баммм! — стучало то ли по голове, то ли сердце. Меня шатало. Праща, намотанная одним концом на руку, не могла помочь ничем, кроме отбора времени на заряжание и раскрутку. Этого времени не было.

До меня вожаку — два шага. Но легкое «фхх» запущенного Смотриком камня он не только услышал, но и просчитал, не оборачиваясь. Легко отклонился в сторону…

Второй камень ударил в висок. Морда дернулась и непонимающе оглянулась: это уже Тома тянулась за новым снарядом. Девушка находилась совсем рядом с разъяренным хозяином пещеры, почти под. Раскрытые лапищи потянулись к ней… и я прыгнул вожаку на спину. Веревка пращи захлестнула толстую шею, ладони дернули намотанные концы и потянули изо всех сил.

Чудовищный самец захрипел, попытался влезть пальцами под удушающий захват, освободиться…

Тома врезала ему по морде осколком обрушившегося сталактита. Потом по ребрам. Откинутая локтем, она вновь поднялась и добралась до ног. Руки принялись лупить, куда доставали: по костям, по мышцам, по коленным чашечкам.

Без ее помощи меня бы просто скинули. На подломившихся ногах вожак опрокинулся на спину, расправляясь с главной угрозой — со мной и моей удавкой.

Пол ударил не хуже противника, я едва не потерял сознание. Намотанные концы веревки спасли положение. Тома встала над упавшим вожаком и со всей дури впечатала острым концом камня в солнечное сплетение.

Еще несколько конвульсий, и поверженный монстр затих. Камень выпал из Томиной руки, она осела на землю. Я еще с минуту давил шею уже не дышащего врага. Взмыленные извилины вздыбились и едва не выпрямились, не давая забыть, как в конце любого боевика считавшийся убитым враг встает и причиняет героям уйму неприятностей. Правда, в итоге он всегда заканчивает жизнь красивым насаживанием на подвешенный крюк или торчащий штырь — чтоб герой не мучился угрызениями совести по статье «не убий». И происходит это, как правило, исключительно после схватки один на один с главным героем.

Нет, дуэли с таким чудищем я не потяну, однозначно. Разные весовые категории — как минимум. И в схватке прирожденного убийцы с прирожденным ленивым интеллигентом, пусть и помещенным для обучения выживанию во враждебную среду, победа стопудово будет на стороне той силы, что практику предпочитало теории. Даже несколько человеческих сил против одной звериной — несравнимо мало. Но. Несколько человеческих умов против звериного…

Сим победиши. Аминь.

— Чапа, все. Отпусти, — тихо вымолвила Тома. — Все кончилось.

Я отпустил только еще через минуту. Ухо удостоверилось, что дышать тело не собирается, а механически поднятый мной камень, уроненный Томой, проломил трупу висок. На всякий случай. Назовем это контрольным выстрелом.

Поднявшись на две ноги, я обозрел поле битвы и затихшую стаю. Никто не шелохнулся. Все смотрели на меня.

— Грррррр!!! — что есть мочи рыкнул я на них.

Король умер, да здравствует король. Я убил вожака. Теперь я вожак.

Часть пятая. Третий лишний

Глава 1

Разум закрылся на переучет. Вышел на время. Сейчас он был не нужен и, видимо, знал это. А деликатность — замечательная черта именно разума, нигде ниже мозга не замеченная.

Как точность — вежливость королей, так безграничная тактичность — вежливость разума. Умение в нужный момент отойти в сторонку. Сделать вид, что исчез, попрощавшись и затворив потихоньку дверь за собою. Потому что если все время думать умом, им можно подвинуться. Иногда нужно думать чувствами. Сейчас мне и Томе был нужен покой — отстраненный, абстрагированный от всего.

Тома была не в себе. Случившееся потрясло так, что теперь она сжалась в калачик, обняв колени и спрятав лицо, и не желала выходить из состояния полной прострации.

Я бережно перенес ее на удобное место вожака. Стая молча наблюдала в ночи за происходящим, никак не выказывая мнения и не вмешиваясь.

— Что-то болит? — прошептал я в маленькое прозрачное ушко.

— Нет, — всхлипнула девушка, успокаиваясь. — Прошло.

Напряжение мышц потихоньку схлынуло. Она постаралась расслабиться. Веки вновь прикрылись — уже без внутреннего надрыва, спокойно, отдавшись моим обнявшим рукам, чувствуя их нынешнюю надежность и непоколебимость, готовность урыть всех, но не дать в обиду.

— Все нормально? Точно?

«Как такое может быть нормальным?!» — сказало ее тело под моими чуткими пальцами.

— Все хорошо, — вслух вышептала она, и лицо уткнулась мне в грудь.

Говорить не хотелось. Ничего не хотелось. Только лежать вот так и ни о чем не думать.

Словно волна прошла по берегу, смывая на песке следы, еще минуту назад казавшиеся значимыми, что-то решающими, куда-то ведущими. Никуда они больше не вели, их не стало. Будто исписанную черновую страницу перевернули на чистую сторону. Все ушло, задвинувшись в бездонно-павшее прошлое. Я наблюдал, как оледеневший, заиндевевший взор Томиных глаз, возвращающихся из неведомых глубин в нашу далеко не тихую обитель, осторожно теплел. Дурной сон развеялся. Она устало улыбнулась:

— Все кончилось, да?

— Нет, — признал я.

Время не терпело. Пришлось прояснять ситуацию.

— Сейчас мы — короли. Ночь может пройти спокойно. Не факт, но может. Думаю, это максимум, который у нас есть. Уже утром самцы попробуют нового царька на прочность.

— Мы справимся! — воодушевленно заявила Тома.

Что-то не о том она думает.

— Задушим всех? По очереди?

Девушка опустила голову.

— Нужно уходить, — сказал я. — Сейчас же. Пока нам позволяют делать все, что хотим.

— Тогда пошли. — Она решительно встала.

Камешек лег в пращу, и мы осторожно двинулись из пещеры, оглядываясь и шарахаясь от каждого звука. Праща покачивалась, взгляд откровенно трусил, поджилки тряслись.

Ничего не случилось. Нас не остановили. Дозорный отвел взгляд. Оказавшись на свободе, мы бросились вниз по склону, а на ближайшей площадке остановились, посмотрели друг другу в глаза — и обнялись от избытка чувств. У Томы текли слезы радости. Меня била нервная дрожь.

Человолки остались позади. Перед нами лежал весь мир.

— Идем к пещере Борзого, там наши одежда и оружие.

— Знаешь, куда идти? — удивилась Тома.

— К подножию горы. — Я быстро намотал пращу на ногу. — Ближе к месту сориентируемся и найдем.

Луна освещала дорогу. Мы не боялись ночи. После жизни волками страшнее, казалось, не может быть ничего.

Мы прошли пару километров, когда сзади раздалось:

— Стойте!

Так люди становятся заиками. Голос несся с горы, где из людей только мы, куда люди вообще не заходят, а оказавшись поблизости, даже самые отважные воины носа не кажут из лагеря, обвешанные оружием и гурьбой ждущие нападения волков… Тем более — ночью.

— Тома! Чапа!

Ночь в этом мире сакральна. Скорее можно увидеть призрака, чем человека. Тем более бегущего, который кричит во всю мочь.

— Стойте же! Подождите!

Длинная белая грива развевалась от скорости, босые ноги не знали, куда наступали, но не сбавляли темп. Мускулистое тело без признаков одежды летело как по воздуху. Смотрик. Он догонял нас на двух конечностях, иногда срываясь на четвероногость, но поправляясь и вновь становясь только на задние.

— Ты говоришь?!

Два изумления — не верящее и радостное — слились в одно.

— Плохо. Давно не говорил.

Догнав, теперь он старался отдышаться.

— Погони нет? — первым делом осведомился я.

— Никто не рискнет без приказа. Приказать некому. Скоро начнутся драки за первенство. Потом нас найдут и убьют. Мы нарушители.

Он говорил кратко, отрывисто, четко проговаривая слова.

— «Нас»? — обратил я внимание. — «Мы»?

— Возьмите меня с собой.

Поражавшие невероятной синью глаза Смотрика состояли из мольбы, преданности и опустошенности. Возвращаться ему теперь некуда.

— Он помог нам, — аккуратно напомнила Тома.

Этим ее отношение к попутчику прояснилось. Мол, только это. Ничего больше.

Паренек стоял перед нами замученный, жалкий, несмотря на внешнюю твердость и даже некоторую могучесть. По сравнению с нами, естественно. Загорелое тело, когда-то бывшее светлокожим, коричнево бугрилось. Спутанные сальные волосы словно смочили или геля не пожалели. Они почти достигали нижней светлой поросли, ниспадая витыми локонами ниже груди, за спину и на плечи. Белые на мускулисто-темном. И синева огромных глаз чуть выше — на правильном лице без признаков прыщей. Красавец, однако. Даже завидно. Портило впечатление только постоянное желание сгорбиться, стремясь вниз, к земле, от которой лицо оказалось так далеко.

— Почему ты говоришь? — спросил я. — Еще кто-то в стае говорит?

— Только я. Меня взяли большим. Остальные родились в стае или думают, что родились в ней.

— Помнишь свое настоящее имя?

Это волновало Тому. Смотрик пожал плечами:

— Кажется, меня звали Юлиан. Единственное имя, которое могу вспомнить.

Ого. Даже у Томы брови на лбу едва поместились. У деревенских имена больше похожи на прозвища.

— Из войников или еще круче? — полюбопытствовал я.

— Не помню.

— Тогда не отставай, Юлиан, — бросил я, соскакивая вниз по камням. — Если повезет, найдем твоих. В любом случае, выведем в люди, а там, глядишь, и семья обнаружится.

— Значит, я с вами? — не поверил он.

Тома улыбнулась. Я кивнул:

— Только привыкай ходить по-человечески. Меня самого тянет опуститься на четвереньки, но теперь мы снова люди.

— Ргав! — радостно согласился Юлиан. — Ой, хочу сказать: конечно!

Как-то получилось, что главой маленького отряда стал я. Не напрашивался, само вышло. Тома и Юлиан признали за мной последнее слово в любом вопросе. Естественно, я не возражал.

Мы ринулись под гору. Дороги я не знал, достаточно было направления.

Каким-то образом оказались в болоте. На склоне горы. Кто мог знать?!

Не болото, но грязь. Липкая, глубокая, противная. В том и заслуга вожаков, что не допускают подобных промашек, ведут, потому что знают местность. А где не знают, не рискуют. Формула самолюбования «А я не такой, как все» в моем случае не работала. Ничего, лиха беда начало.

Менять направление поздно. Почувствовав необходимость, все привычно опустились на четыре ноги. Высоко подкидывая ступни и размахивая чуть не перед лицами разнокалиберными достоинствами, вид которых давно не внушал ни смущения, ни волнения, ни какой-либо зависти или ревности, мы ринулись напролом. Грязь жадно чавкала, желая кушать, в качестве еды наша троица ее вполне устраивала. Конечности с трудом вытаскивались из утягивающей мути. Периодически из нас то один, то другой плюхался лицом в эту самую муть, зарываясь по затылок. В конце все перемазались как черти, став неотличимыми друг от дружки. Грязными поросятами доплелись до конца лужи — обтекающие, черные, с проплешинами светлого на разных интересных местах.

Я гордо вывел отряд из вязкой всасывающей жижи.

— Ты специально? — едко осведомилась Тома, отплевываясь.

— А вдруг волки? — соврал я. — Нас трое безоружных, а так — хорошая маскировка.

Но дальше вел осторожнее. Погони все еще не было, хотя мы постоянно оглядывались. Нужно успеть до пещеры. Там наше все.

Хорошо, что моя стая такая маленькая. Не понимаю, как вожак справлялся с огромной?

Спуск занял больше времени, чем мне виделось. Уставшие, мы едва переставляли ноги. Часто по привычке опускались на четвереньки. Глянув на соседей, каждый вздыхал и усилием воли поднимал себя.

— Стойте! — зашипел Юлиан.

Проведя в стае годы, он обрел чувствительность зверя. Мы рухнули за ближайшие камни.

— Много людей. Сильно пахнет.

— Откуда? — склонился я к нему.

Парень указал вниз и чуть вправо.

Я ошибся совсем немного. Примерно там располагалась наша цель. Значит…

— Что делать? — воззрилась на меня Тома, похожая на черта больше, чем сам черт.

— Обойдем. Глянем сбоку.

Ночью можно не слишком удаляться. Мы шагали осторожно, снова перейдя на четыре ноги. Для таких случаев нормально. Через полчаса оказались сбоку от нужного места.

Сначала я ничего не видел. Но Юлиан засел за камень, явно чувствуя кого-то неподалеку. Иногда его природная трусость играла на руку. Я сказал «трусость»? Теперь это стало осторожностью. В военных условиях весьма полезное качество.

Мы с Томой расположились рядом и принялись наблюдать. Не зря. Из невидимого проема вылез человек. Рыкцарь, судя по одежде. Силуэт замер у обрыва, приподнял юбку. Зажурчало.

Итак, пещера занята, нужно искать другое пристанище.

Про одежду с оружием можно забыть. Найдя, такое не оставляют. Наша троица уныло побрела вниз. В лес. Но сначала — найти чистую воду. Я постоянно озирался, но пока без толку.

Мы все дальше уходили от пещеры.

— Волки! — истерически выдохнул Юлиан.

— На дерево! — сама собой вылетела у меня команда.

Приглянулось соседнее, более высокое и разлапистое. Руки в прыжке зацепились за ветви, мы подтянулись, помогая друг другу. В глубине сознания я теперь признавал, что новый спутник неплохо помогает. Будь мы вдвоем, все кончилось бы раньше и хуже.

Оставлю новые мысли внутри. Плюсы не всегда перевешивают минусы. Насчет последних еще все впереди, к Нострадамусам не ходи.

Небольшая группа волков выметнулись под наше дерево. С осознанием, что добыча ускользнула, глухой рык перешел в злобный лай. Учуяв неопытных юнцов, звери немного успокоились. Клыкастые мохнатые тушки обосновались внизу и лишь порыкивали иногда — решили взять измором. Их даже не смущало, что нас трое. Обычно троих уже не задирали.

Я стукнул себя по лбу. Моя ошибка. Мы не показали себя, свои силы и количество, а сразу отступили. Защита — отсроченная смерть, сколько раз повторять. Нужно было встретить их на земле, в готовности рвать и метать. Волки боятся одного запаха человолков…

Чтоб их всех с потрохами. Запах. Мы даже пахли обычными испуганными людьми. Если пахли. Если грязь позволяла пахнуть чем-то еще, кроме себя самой.

А следы мы оставляли уже двуногие. Пусть и частично. Не это ли привело волков, вместо того, чтоб отпугнуть?

— Сейчас я их… — привстал на ветви Юлиан.

Воющая братия шарахнулась от прыснувшей горячей струйки. Я покачал головой. Не скоро парню стать обычным человеком. Многое придется забыть, многое вспомнить, многому научиться. От чего-то отрешиться категорически. Например, от того, что творил сейчас. Ни один нормальный человек никогда не допустит ничего подобного.

— Так их! Так! — завопила Тома, становясь между веток. — Вот вам! И от меня!

Мой взгляд шарахнулся в сторону. Так о чем я?

Ага. Что ни один нормальный…

Кто здесь видел нормальных?

— И от меня! — с королевским торжеством проорал я, не отставая от команды, левой рукой хватаясь за соседнюю ветвь над головой, а правую используя как направляющую.

Вжикнула острая мысль, уже совершенно ненормальная: раз нет воды, можно отмыться от грязи, помогая друг другу подобным образом.

Такое следует держать при себе. На сегодня я единственный трезвомыслящий в этой компании. Не стоит подрывать репутацию. Наоборот, мое дело — осаживать других.

Завершилась экзекуция нашим дружным хохотом. До слез. Что еще оставалось? Только посмеяться над тем, что в иной ситуации невообразимо.

Как командир отряда, я понимал еще одно. Организмам все равно захотелось бы позже, пришлось бы искать возможность. А тут — с куражом и почти что с доблестью. Сойдемся на том, что все к лучшему.

Залегшие поодаль волки злобно глядели на нас. Уходить они не собирались. Глаза блестели в лунном свете, пасти густо дышали, с них падала слюна.

— Командир? — обратилась Тома совсем без подвоха. Иронии ни в одном глазу. Я действительно был командир. Настоящий. — Что дальше?

Моя рука ткнула в небо:

— Ночь. Надо поспать. Утро вечера мудренее.

Пришлось лезть на самый верх, под крону, чтоб вообще не видеть тех, кто поджидает внизу. Тома с наслаждением вытянулась вдоль длинной качающейся ветви. Руки и ноги свесились, щека прижалась к коре. Девушка стала похожа на отдыхающую кошку. Еще мурлыкнула бы.

Я недовольно хмыкнул. Не то. Мой организм во сне часто ворочается. Имеется вариант лучше.

— Юлиан, здесь можно соорудить такое же гнездо, как в долине?

— Дерево подходящее.

Оглядевшись и построив в уме план, он принялся надламывать одни ветви и сплетать с другими. Я помогал. И Тома подключилась к общему делу, набирая на высоте дополнительный стройматериал. Получавшийся каркас быстро обрастал жесткостью, а после — лиственной мягкостью. В конце Юлиан замаскировал его снизу дополнительными ветвями, качавшимися, как родные. На всякий случай.

Можно располагаться. Осталось одно неудобство: грязь. Она высохла и стала осыпаться пылью и целыми струпьями.

— Переживем, — объявил я, понимая, что альтернатив две: слизывание по-волчьи и поиск водоема. Обе по разным причинам невыполнимы.

Мы легли. Скорее, возлегли. Давно забытый покой потек по венам вместо крови. Организмы ощутили восторг существования.

Тома блаженствовала между нами.

— Старые правила действуют, — последовало мое грозное напоминание.

Я собирался заснуть и не желал неожиданностей. Команда не возражала. Тома вроде бы равнодушно пожала плечиками, Юлиан пугливо сжался. Томина рука погладила его по бедру, предлагая успокоиться: страшный Чапа только выглядит страшным, а так он добрый и пушистый.

Ну-ну. Пусть проверит.

Глава 2

Ворочаясь во сне, я иногда приподнимал голову, привычно озирая обстановку вдали и вблизи. Ни там, ни здесь угрозы не виделось. Волки, кажется, ушли. Или тоже уснули. Тишина стояла абсолютная. Только шум в качающихся кронах деревьев.

В нашем лежбище тоже все было спокойно. Иногда девичья рука обнаруживалась на груди дрыхнувшего парня. Томино отрубившееся неживое лицо с открытым ртом доказывало полную невинность этого жеста. Иногда смазливая мордочка Юлиана пряталась между ее лопаток, а сжавшееся калачиком тело вздрагивало от снившихся кошмаров. Хорошо, что девушка спала, иначе с материнской заботой укутала бы собой, защищая от невидимых призраков.

Волки ушли. Мы поняли это, когда утром мимо нас прошла «родная» стая. Вел жилистый безымянный самец, изрядно погрызенный, но отстоявший высокое положение. Новые шрамы появились у многих. Прихрамывал исполосованный Жлоб, который, видимо, тоже подавал заявку на первенство. Весело бежал не тронутый Живчик, ждущий своего часа в будущих переделах власти. Ластилась к новому предводителю Пиявка, заигрывая взглядом и позами. Жизнь продолжалась.

Человолки принюхивались, приглядывались. Мы перестали дышать. Гнездо находилось высоко, невидимое снизу, не говоря про издали. Листва позволяла подсматривать сквозь просветы, но такого желания ни у кого не возникло. Не останавливаясь, вожак увел стаю дальше.

— Ты был прав, — неожиданно заявила мне Тома.

— Я всегда прав. А в чем в этот раз?

— Нас не учуяли из-за грязи.

Приятно чувствовать себя победителем. Даже незаслуженно.

Хотелось пить и есть. Настороженно оглядываясь, мы спустились с дерева, предварительно разворошив гнездо, но жесткий каркас оставили — вдруг еще пригодится. Точного плана на будущее у меня не было. Из ближайшего: отмыться, напиться, поесть, не попасться врагу и разжиться оружием. И одеждой, хотя это теперь вторично. Если не вливаться в человеческое общество, а продолжать выживать в лесу, так даже сподручнее. Насчет вливания в общество стоило подумать: в какое именно и с какими целями. Нужна информация. Нужен «язык». Хотя бы рыкцарь из пещеры или крестьянин из деревни.

Лес был пуст. Ушли все. Юлиан пробежал по следам на четвереньках, принюхиваясь и приглядываясь.

— Спугнутые стаей волки ушли на запад, а сама стая — на восток.

— А мы пойдем на север, — объявил я. — Там еда и необходимые знания.

Повернувшись спиной к горам, мы двинулись в путь.

— Сколько лет ты в человолках? — полюбопытствовала Тома у нового члена команды.

Юлиан закатил глаза, что-то высчитывая, и через минуту уверенно сообщил:

— Много. Я выглядел мельче своих лет. Не говорил от страха. А моих болтливых ровесников убили и съели. Всех.

— Но ты тоже… — Томин взор посерел. — Ты ел мясо.

— Иначе не выжить. Я долго отказывался. Но когда стоял между жизнью и смертью…

— Сделал не тот выбор, — жестко вставил я.

Он не стал возражать:

— Возможно. Но так случилось. Ничего не изменить.

Помолчали.

— Куда мы идем? — осведомился наш попутчик, перелезая очередной буерак.

— В первую очередь — ищем воду, — объяснил я.

— Недавно прошли пригорок, — кивнул назад Юлиан. — Справа в яме было озеро.

Тома подавилась смешком.

Тяжело быть командиром. Нужно не только следить за выполнением команд, но и правильно ставить их.

Хорошо, что возвращаться оказалось недалеко. Типичное для этих мест озерцо во впадине сияло ровной гладью. В воде отражалось небо. Счастливо заорав, Тома бросилась вперед. Оглушительный взрыв взметнул пенную стену из воронки, где погрузилось тело. Я боязливо оглянулся. Стоило ли так выдавать себя шумом?

Тома об этом не думала. Она быстро и умело превращалась в белого человека. Юлиан предложил:

— Иди, я подежурю.

— Скоро сменю, — кивнул я.

Ледяная масса, что притворялась водой, приняла меня в объятия. К-к-как Т-тома здесь моется?!

Недолго потершись, пришлось покинуть водяной холодильник. В озеро с разбега запрыгнул Юлиан.

В узкой прогалине между деревьями я подставился лучам местного ноябрьского солнышка. Лепота. Не жизнь, а сказка. Первобытный рай.

На бережок вылезла Тома. Чистенькая, свеженькая. От влажной кожи в пупырышках валил пар.

— Посматривай вокруг на всякий случай, — сказал я, снова спускаясь вниз.

Навстречу вылез Юлиан.

— Я подежурю, — сообщил он. — Мойся спокойно.

Его литые мышцы сверкали в отблесках света. Отмытый живот бугрился квадратиками. Влажная грива развевалась, как у модели из журнала. И — огромные ресницы над синими телячьими глазами. Картинка, а не человек. Идеальный самец, как его некоторые почему-то представляют. Хорошо, хоть где-то природа подгадила, морозной водой съежив до микроскопических размеров.

Он направился к Томе, под прямые горячие лучи солнца. Сказал мыться спокойно? Мое спокойствие тут же улетучилось, потому закончил как можно быстрее. Мы двинулись дальше. Юлиан оглядывался вместе со мной и, наконец, не выдержал:

— Еда. — Палец указал на низкие деревца между скрывавшими их большими.

Сквозь зеленое и коричневое там пробивалось что-то яркое.

— Апельсины! — разнесся ликующий вопль девушки.

Именно. Дикие апельсины оказались кислыми, но кого это смущало? После питания горьким, сырым и почти несъедобным брызжущий солнцем фрукт унес в рай. Сок тек по щекам и груди, капал на ноги, постепенно покрывал все. Мы не могли остановиться.

— Стоп, — скомандовал я. — Юлиан, можешь связать из веток мешок или какую-то емкость?

— Что? — не понял он.

— Я могу, — вызвалась Тома.

Юлиан наблюдал за ее действиями и повторял. Плетение из тонких веток нескольких циновочек с последующим сплетением друг с другом вышло нескорым. Но мы никуда не торопились. Полученные две емкости снабдили длинными постромками и наполнили фруктами. Мы с Юлианом взвалили их за плечи.

Одними апельсинами сыт не будешь. По дороге находились коренья и кое-какие вкусные насекомые, что-то съедалось сразу, остальное пополняло наплечные мешки. Тома на ходу плела еще одну котомку, себе. В первом же ключе, бившем из земли небольшой струйкой, не столько напились, сколько отмылись от липкой сладости. Девушка со смехом брызгалась на нас, зябко уворачивавшихся. Вода, как и везде, была безумно холоднющей.

— Юлиан, ты помнишь родителей? — обернулась к нам цветущая Тома, когда отправились дальше.

Парень вздрогнул, плечи испуганно съежились:

— Кого-то помню…

— Братья, сестры есть?

— Не помню. — Он совсем смутился.

— А свой дом помнишь? Комнату? Место, где проводил время? Где спал, где кушал, где играл?

Юлиан сник окончательно.

— Увижу — узнаю.

— Перестань мучить человека, — остановил я неиссякаемый фонтан вопросов. — Дай время. Он еще не все слова вспомнил.

— Но как вспомнит — пусть скажет.

— Обязательно. — Юлиан вновь слегка повеселел.

Лес поредел. Шли без усилий, по твердой ровной земле. Тома что-то задорно напевала и танцующе подпрыгивала при ходьбе, голова весело раскачивалась в такт ритму. Казалось, наши силы не расходовались, а прибывали. Тела воспаряли в блаженстве. Главными составными этого блаженства являлись свобода и счастье. Мы ни от кого не зависели. Впервые в жизни. У нас не было ничего — и ничего не было нужно.

Обедали вновь апельсинами. Когда те осточертели до оскомины, Тома кидалась ими в нас. Сначала чищенными, но когда мы ответили, перешла на полноразмерные. Мы жалели девушку и продолжали чистить. Это повысило ее скорострельность. Тогда мы стали просто сминать пальцами текущую соком массу и запускать в нее эти разляпистые блямбы. Хохот стоял на весь лес.

— Потише! — скомандовал я. — Не привлекать внимания!

И тут же, не успев увернуться, получил тяжелым оранжевым шаром в глаз. Поплыли круги. Мотнув головой, я ринулся на девушку. Сбежать она не успела. Опрокинутая на траву, Тома сдержанно визжала, закусывая губы, когда мои руки яростно натирали ее брызжущей из-под пальцев мякотью. Подключился Юлиан. «Намылив» сверху донизу, мы подняли вырывавшуюся чрезмерно активную спутницу за руки-ноги и бросили в чавкнувшую лужу грязи, которая не успела высохнуть с прошлого дождя.

— Ах, вы так?! — Тома вскочила, зачерпывая грязь.

В нас полетела черная шрапнель. Пришлось снова ловить и успокаивать, на этот раз полностью топя в грязи.

Тома была счастлива. Три человека играли в детство, и это было чудесно. Не бушующие гормонами самка и два самца, а маленькие детки дурачились здесь в свое удовольствие. Нашли прикольное занятие, чтоб убить время до нелюбимого тихого часа. Вроде еще вот-вот, и раздастся строгий голос воспитательницы, требующий прекратить баловство, не шуметь, успокоиться и отправляться каждому в свою постельку. Но. Несмотря ни на что, мы оставались взрослыми. Пусть взрослыми детьми, но прекрасно понимающими, что к чему. Оттого некоторые движения вызывали искрящие разряды. Руки отдергивались, ноги сжимались. Глаза убегали в безопасное никуда.

Да, мы были большими, но в сердцах били барабаны, трубили трубы, а поднятые знамена вели в бой: за жизнь, за чувства, за дружбу. За веру в ближнего, что в нужный момент окажется рядом, чтоб вместе противостоять врагам и невзгодам. Эта уверенность друг в друге и в том, что ничего плохого произойти не может, позволяла расслабиться, играть и шалить, касаясь серьезного так, будто оно несерьезно.

Как здорово снова окунуться в детство. С головой. До поросячьего визга, издаваемого ребенком, сумевшим самому собрать железную дорогу — и она заработала! Паровозики побежали! Вагончики покатились! Уррра!!!

Вымазанная по уши и укатавшая в грязи нас, Тома вдруг выдала:

— Мальчики, а давайте останемся жить в лесу!

Я замер. Она тоже застыла, с тревогой глядя на нас. Точнее, на меня, как принимающего решения. Я тоже смотрел на нее. На нее всю, сознающую смысл сказанного созревшую девушку, сознательно выговорившую такое вслух. На глазастую подпрыгивающую грудь, на пронзенный воронкой пупка животик, на лобастый треугольник под ним с кокетливой щеточкой темных прямых волосков, на стремительные легкие ноги и на горящие отчаянным огнем глаза над всем этим. Мы столько вместе пережили, что сроднились ближе некуда. Во времена Томиной бездвижимости я мыл ее, помогал с естественными нуждами, что свершались прямо на моих руках. Обоим приходилось смирять гордость и терпеть, поскольку выбора не было. Точнее, он был, но какой: бросить девушку с ее бедами? Это не выбор, это предательство.

Ежемесячно она по нескольку дней подряд гоняла меня из пещеры наружу за мхом, листьями или пучком травы. Покраснела только первый раз, когда утром на спальном месте обнаружилась кровь. Потом я запретил ей краснеть. Естественное не безобразно, личной вины в этом нет. У меня иногда тоже кое-что оставалось с утра на постели. Те самые гормоны, однако. С природой не поспоришь. Я тоже жутко краснел. Тома делала вид, что ничего не замечает. Хотя я видел, сколько раз девушке хотелось поговорить об этом.

И вот — дождались. Сюрприз так сюрприз. Или необдуманный каприз? Или на почве стресса у нее крыша в круиз поехала?

Ставший немного странным взор Юлиана обратился на меня. Парень понял, что спрашивают не его. Чего его спрашивать, если мнение можно прочитать не только на лбу.

— Мы и так живем в лесу, — расплывчато сказал я.

Имеющий уши да услышит.

Тома сжалась. После некоторой борьбы на лице растянулась улыбка:

— Тогда чего ждем? Вперед, навстречу приключениям!

Вытащив тело из лужи, она понеслась вперед. Грязная, но светлая. Чистая душой. Пусть остается такой как можно дольше, а я помогу.

Снова искали воду. В этом теперь больше надеялись на нового спутника. Где не знал, там он чувствовал. Вернее, чуял. Говорящий зверь.

— Рр! То есть, тсс! — он приложил палец к губам.

Мы испуганно присели. Юлиан потянул носом.

— Дым. — Он указал прямо по курсу. — Люди.

— Деревня? — с надеждой спросил я.

— Нет. С ними волк. Обойдем?

Я оглядел наши черные тела. Мелькнула мысль, подкрепленная безумной надеждой.

— Волк? — переспросил парня. — Может, псина?

— Это как?

— Одомашненный волк.

— Так бывает?

— В отряде Кудеяра Лесного их минимум два. Сможем подобраться незамеченными?

Скептический взор парня обежал нас, нос нервно и вдумчиво обнюхал.

— Мы с подветренной стороны. Шанс есть, — резюмировал он.

Осторожно переступая, мы двинулись вперед.

— Туда, — шепотом указал Юлиан на лесистый пригорок.

Открылся вид на очередное мини-озерцо. На поляне у берега расположился походный лагерь небольшого отряда. Рыкцари. Запах из котла вызывал призывные спазмы. У костра дремали семеро, и еще двое с гнуками смотрели в разные стороны. Мордой к котлу сидел пес, ожидавший кормежки. Вскинув морду, он гавкнул в нашу сторону. Несильно, для отмазки. Ему не хотелось лаять. Он хотел есть.

Наша троица медленно отползла. Больше мы не шумели, некоторое время в пути даже не разговаривали.

Если б на привале не было пса, ночью можно украсть оружие. Опять это «если б». Нужно быть реалистом.

Долгое время ничего не происходило. Мы искали воду. Та, что у привала рыкцарей, отпала, другой поблизости не нашлось. Да и не хотелось — поблизости от них. Мы старались уйти подальше.

Через час-два, когда ноги уже подгибались, а грязь засохла и противно въелась, Юлиан вскрикнул:

— Слева!

Снова чудное озеро в низинке, на берегу — высокое дерево.

— Тарзанка! — изумленно сказала Тома. Палец указал на свисавшую перед водой веревку, завязанную на конце.

— Стой! — одновременно остановили ее два наших с Юлианом голоса. — Осмотримся.

Мы сделали два больших полукруга по разные стороны, и только тогда я подал знак Томе:

— Теперь можно.

Как с цепи сорвалась. Добежав до веревки, она оттянула ее назад, ноги поджались …

— Мамочка-а-а!!!

Бултых! Секунда неожиданной тишины, и — счастливое отфыркивающееся лицо:

— Божественно!

Девушка принялась оттираться от грязи.

Бодрящие объятия озера приняли меня как ведро сползшую с бортика тряпку. Шаг, еще шаг, резкое погружение. Было не глубоко, чуть выше пояса. Я быстро потерся и не менее быстро замерз, пуля позавидовала бы скорости выскакивания.

— Юлиан, давай!

Тот примерился к веревке. Разбег, приседание, смуглое тело пронеслось над головами, и через миг в озере вспенился водоворот. Ледяной каскад накрыл Тому с головой. Девичий взвизг завершился нырком. Она подплыла под парня и схватила за ногу. Он дернулся, отпихнул… но сообразил, что к чему. Его руки вытащили отбивавшуюся девушку и снова обрушили в воду. Она попыталась вырваться, но теперь парень завладел ее ногой и не давал встать. К ним присоединился я, спасая Тому, но вскоре вынужденный спасаться сам. Вдвоем они довольно быстро справились со мной. Пришлось удирать, прыгая по втягивающему илу и поднимая стены мощных опадающих брызг.

— Кто это тут у нас?

Как кирпичом по голове. Голос раздался сверху. Спокойный, уверенный, с веселыми нотками.

— С ума свалился? Стреляй, Брех! — заголосил второй, нервный и испуганный. — Человолки!

Мы застыли, обескуражено глядя друг на друга. Расслабились, понимаешь. Детство в мыслях заиграло.

Сверху стояло трое. Один, самый здоровый, с гнуком, и двое с мечами. Рыкцари. Они на господствующей высоте с оружием, мы внизу и без. Три-ноль в их пользу. Никаких шансов.

— Звери не разговаривают, — заявил который Брех, здоровяк с гнуком, — и не ходят на задних ногах.

— Миряй, скажи ему!

— Заткнись.

Немолодой Миряй, поигрывая мечом, внимательно нас разглядывал.

— Девчонку знаю, — заявил он. — Ангел, царевна Варфоломеина. Ее вместе со второй хотели использовать при взятии башни. Борзой украл обеих.

— А с ней кто? Если она ангел…

— Неужто черти?! — охнул нервный.

Брех все-таки натянул гнук. Бронзовый наконечник глядел в широкую грудь Юлиана, подрагивавшая рука замерла около уха. Брех тщательно прицеливался, не желая тратить стрелу попусту.

— Это мои невесторы! — раздался вопль Томы.

Брех чуть приспустил тетиву.

— Чего?

— Гляди-ка, — ухмыльнулся Миряй, — такая мелкая, а уже невесторы, и сразу два. Шустрая.

— Оценим, — задумчиво кивнул Брех. — Созыка, кликни наших и гони к Неумку за веревкой. А вы потихоньку вылазьте без резких движений.

— Приготовьтесь, — шепнул Юлиан.

Явно не насчет выполнения приказа. Я ничего не понял, но согнул колени для прыжка. Осталось узнать, куда.

Волки выметнулись молча, рыкнув перед самым броском. Их было пять. Напали со спины. Трое рассредоточенных рыкцарей были порваны в несколько мгновений, отбиваясь, хрипя, но имея не больше шансов, чем мы минуту назад.

Наша троица выпрыгнула из озера, помчавшись в противоположную сторону. Один волк сунулся было за нами, но оглянувшийся Юлиан рявкнул, и погоня прекратилась.

Только разодрав о корягу ладонь, я заметил, что все машинально перешли на четвероногость. Сейчас никто не назвал бы нас людьми. Я первым поднялся. Спутники смущенно переглянулись, их спины тоже выпрямились, но сделали это медленно, поэтапно, как на рисунке по превращению обезьяны в человека.

— Больше ни звука без надобности.

Тома опустила глаза. Ее еще трясло. Думаю, не от холода.

— Мы все виноваты, — продолжил я, когда бурно дышавшая компания, наконец, повалилась на траву. Вокруг шумели деревья, низкая листва и кусты скрывали нас от возможного противника. Ветер дул с небольшой просматриваемой пустоши. Место являлось максимально безопасным, теперь мы на это обращали внимание в первую очередь — как водители, на чьих глазах произошла авария, первые полчаса всегда ездят предельно аккуратно. — Заигрались. Пора взрослеть.

Глава 3

Отдых помог мозгам обсосать ситуацию и подкинуть гениальнейшую (как все у меня) идею.

— Юлиан, можешь вывести нас к тому же месту с другой стороны, чтобы никто не увидел и не учуял?

— Попробую.

Сотворив конфузливую мордашку, парень вновь перешел на четыре конечности. Краткий мозговой штурм заставил нас с Томой смириться и присоединиться: так тише и привычнее. Пока опасно, настаивать на прямохождении не буду, сейчас во главе угла — выживание.

Мы двигались широкой дугой.

— Скоро, — шепнул Юлиан, перебирая руками-ногами-лапами и часто вскидывая голову.

Зверь зверем, только хвоста не хватает. И что Тома в нем нашла, кроме красоты, стати, страстности, преданности и умения выживать?

Хм. Если ко всему прибавить фишку парня — умение молчать и слушаться…

Не будем о грустном. И вообще, если б такие мужчины существовали в реальном мире, они искали бы женщин с не менее идеальными качествами. Что, съели, размечтавшиеся?

Юлиан, не подозревавший о моих размышлениях о нем как частном случае огромной проблемы отношения полов, проверил направление ветра, которого я не замечал вовсе, потом долго внюхивался. Поднятый палец указал на высокое дерево слева:

— Оттуда должен просматриваться район нашего озера.

С дерева мы увидели волчьи трупы на берегу.

— Разбойники отбились?! — не поверила Тома.

Она съежилась, глаза принялись испуганно озираться. Враг где-то рядом.

— Тела унесли сообщники, — объяснил Юлиан. — Видите, у волков кровь течет? — Его кадык непроизвольно дернулся. — Это от стрел.

— Хочешь мяса? — спросил я в лоб.

Юлиан опустил лицо.

— Обойдусь. Пошли, посмотрим.

Еще раз понюхав воздух, он повел нас к месту боя.

— Это те, которых видели на привале, — объяснял он, ползая по земле в поисках следов. — Они торопились. Иначе не оставили бы мяса и, тем более, шкур. Ушли к горам.

— К нижней пещере? — догадался я.

— Возможно. Стрелы собрали. А трупы просто поволокли…

Он привстал, вглядевшись в окружающее гораздо пристальнее:

— Вон же они.

Невдалеке под деревом сидели, привалившись и сложив руки, три обнаженных трупа. Брех, Миряй, Созыка. Их «похоронили».

— Мы шли сюда за одеждой и оружием, — с тоской признал я. — Чувствую себя обкраденным.

— Забрали все ценное. — Юлиан не отрывал взгляда от мертвых волков. — Так всегда делается.

Тома молчала, глядя то на него, то на меня.

— Сможешь найти их бывший лагерь? — спросил я.

В голове родилась и быстро мужала дикая мысль.

Юлиан снова принюхался.

— Пошли.

— Бери волка, — скомандовал я.

Глаза парня вспыхнули… и погасли. Но что-то внутри осталось. Оно затаилось, прячась глубоко и стараясь не выглядывать. Некий огонек небывалой надежды. Взвалив первый из волчьих трупов на плечи, Юлиан повел нас по одному ему ведомому маршруту.

— Дым? — спросил я, когда прошли около часа.

— Да, — кивнул проводник. — Впереди, за горкой. Потухший костер.

Дым чувствовался, но виден не был. Кострище закидали землей. Я принялся раскидывать ее, добираясь до горячего нутра.

— Бросай волка, — скомандовал я. — Несите сухой травы и веток.

Несколько угольков еще тлели. Я носился взад-вперед, подкидывая хворост и раздувая занявшееся пламя. Постепенно разгорелся настоящий большой огонь.

— Сможешь разделать? — указал я Юлиану на волка.

— Как?

— Потроха вынуть, шкуру снять…

— Зачем?

— Ну, тогда просто надорви ему брюхо.

Хорошо, что рядом вода. Из распоротой туши я вытащил все, что мог, и выбросил, несмотря на жалобный скулеж Юлиана. Пришлось постоянно отбегать, чтобы сполоснуть руки, вымазанные в крови и слизи потрохов. Не завидую поварам. Никогда не думал, что их профессия — не только поварешкой суп мешать. Героические люди.

— Это же… как можно! — хватался за голову недавний человолк, с негодованием отслеживая мою бурную и нелогичную с его точки зрения деятельность.

— Ладно, насади, что хочешь, на палку и тащи сюда.

Томин недоверчивый взгляд нервировал.

— Ну что еще? — не выдержал я.

— Ты собираешься это есть?

— Так ведь жареное. Будет. Надеюсь.

— Это собака! Как можно есть собаку? Все равно, что… что…

Закончить слов не нашлось.

— Где ты видишь здесь собаку, которая друг человека? — огрызнулся я. Мои брови сурово сошлись, заставляя девушку думать практично. — Это зверь, людоед, который только что загрыз несколько человек. Это волк. Настоящий волк. И еще это мясо, жареное мясо, натуральный белок, который очень необходим растущим организмам.

Тома поперхнулась выделившейся слюной, но сопротивления не прекратила:

— Все равно.

Я равнодушно пожал плечами:

— Как хочешь. Хотя бы не мешай.

Тушу волка прямо в шкуре я вывесил над костром на вертеле из верхушки ствола молодого дерева. В нос ударило паленым. Юлиан принес палку с сердцем и печенью.

— Клади вниз, в угли, — приказал я.

— Сгорят!

— Увидим. И не забывай посматривать по сторонам, жаль будет упустить такой ужин.

Тома тихо сидела на корточках, уставившись на пламя. Ее щеки покраснели от давно забытого ощущения опаляющего жара. Лицо то приближалось, то, разгорячившись, отодвигалось. Вместе с лицом, словно завороженное, качалось тело. Иногда она выставляла вперед ладошки, потом села на землю, подставив огню ступни. Увидев, какие они грязные, Тома вскочила и умчалась к озеру с придушенным криком:

— Мужчины, называется. Могли бы сказать, какая я чумазая!

Точно, мы же не домылись. Было не до того. Ни тогда, ни сейчас.

— Только осторожнее и как можно тише! — бросил я вслед, а взгляд сам собой вернулся к будущему пиршеству, от которого заранее сводило желудок.

Раньше я не жарил мяса в подобных условиях. Собственно, никогда не жарил сам, только присутствовал. Оказалось, все не так просто. Иногда я поворачивал центральную оглоблю с тушей, предоставляя огню другой бок. Огонь с удовольствием съедал все. Туша при этом не желала висеть со смещенным центром тяжести, она проскальзывла и постоянно опрокидывалась. Неважно. Если прожарится хоть кусочек, все будут счастливы.

Почувствовав одуряющий запах, я решился:

— Доставай свой шашлык.

Юлиан понял не слово, а смысл, и с готовностью выдернул из углей чуть тлеющую палку с насаженными потрохами. Зубы уже норовили вонзиться…

— Стой! — оттолкнул я руку, выбивая еду практически из его зубов. — Горячо!

— Это как?

Ну, дите малое.

— Ладно, попробуй, но о-очень осторожно.

— Ааа! Как в огне!

— Это и называется горячо, — сообщил я удовлетворенно. Взгляд перетек снова на тушу. — Думаю, еще минут пять…

Послышался стук зубов — вернулась Тома:

— А это называется холодно.

Теплу пламени сначала подставилась ее спина, а по полному высыханию и даже покраснению Тома повернулась к огню лицом.

— Вкусно! — вполголоса завопил Юлиан. — Нереально вкусно!

Его челюсть вовсю перемалывала чуть остывший кусок.

— Дай-ка.

Я откусил с его «шампура». Фу. Сказал бы когда-то. Снаружи горелое, внутри почти сырое. Но после пещерных деликатесов…

— Приятного аппетита, — сказал я. — Тома, помоги.

Вдвоем мы сняли шкворчавшую тушу с огня. Игнорируя внешний палено-едкий смрад, мы вдыхали вкусный дым изнутри. Сводящий с ума запах заполнил не только легкие, но и весь пищевод.

— Значит, не будешь? — подначил я.

— Сам дурак.

— Как будем рвать?

— Зубами, — кровожадно сообщила Тома.

Едва подостыло, я надгрыз и вырвал две сгоревшие снаружи ноги. Одну протянул Томе, еще одну выломал себе Юлиан. Долго не слышалось ничего, кроме блаженного чавканья.

Мясо. Жареное. В стране людоедов и вегетарианцев. Нектар и амброзия.

Юлиан разделил подгоревшую тушу на куски. Где-то не прожарилось, где-то выгорело полностью, но некоторые части… м-м-м. Ради этого стоит жить на свете. Что такое банальное увидеть Париж по сравнению с жареным мясом?!

Непрожарившееся я подкладывал Юлиану. Ему и это бесподобно, а нам больше вкусного достанется.

Через некоторое время мы уже придирчиво выбирали, где откусывать, а что выбрасывать. Выбросить пришлось много. Первый блин… то бишь волк — пеплом.

Насытившийся Юлиан спросил:

— Что такое тарзанка? Правильно назвал?

— Да, — сказала Тома, — это…

— Веревка над водой, — опередил я, произнеся одновременно с ее начальным «да».

Тома обиженно надула губки. Юлиан недовольно выдохнул:

— Это я понял. Для чего?

— Для удовольствия.

Вытаращенные глаза парня оккупировали пол-лица:

— Какого?

— Ну, этого самого. — Мои руки сотворили неопределенное движение. — Прыгать.

— Самому? Зачем?!

— Ты же прыгал. Поэтому не «зачем», а «куда». В воду. Ощутить полет.

— А-а, — протянул он, успокаиваясь.

Теперь удивленно вскинулась Тома:

— А что?

— Вообще-то, там собирались вешать человека. Я думал, что вы в курсе. Скорее всего, его и повесили перед уходом. Мы к озеру не спускались, а то бы увидели.

Аппетит был безбожно испорчен.

— Если им веревку не жалко, — продолжил Юлиан, прожевав еще кусок и довольно рыгнув, — то там и висит. Но они все с трупов сняли. Наверно и этого скинули, а веревку забрали.

Внесем в копилку развлечений: прокатиться на петле для висельника. Ставим галочку.

Брр.

Тьма окружила догорающий костер. Мы огляделись.

Спать прямо здесь? У костра не замерзнем, это плюс. Но местность открыта как на ладони. Это такой минус, что перечеркивает любой плюс. Спасут только большое количество людей с оружием и псина, оставленная на охране.

Мечтать не вредно.

— Юлиан, присмотри в округе что-нибудь для ночлега, — попросил я.

Надо пользоваться его еще не выветрившимися звериными способностями.

Юлиан появился минут через десять и приглашающе махнул рукой. Мы отправились в его сторону, прихватив остатки мяса.

— Там! — Метров через пятьсот парень указал на крону одного из деревьев.

Кто-то давно сплел и оставил привычное нам гнездо. Ветки высохли и жутчайше трещали, но каркас оставался жестким. Только листьев накидать.

Я одобрительно кивнул:

— Остановимся здесь.

Мы насадили мясо на прутья и забросили вверх. Тому и меня Юлиан подсадил, затем легко вспорхнул сам. Тома добралась первой, сразу начав «стелить постель». Юлиан надрывал лиственные веточки с мест подальше, чтобы не оголять место ночевки. А я застыл в недоумении: здесь спали двое и гнездо делали под себя. Выдержит ли троих? Воодушевленный вид Томы заявлял: еще как выдержит, а если надо — выдержит еще не то. Снова оптимистит. Не люблю, когда она такая. Оптимист — это пессимист, у которого мало фактов. Не желая неприятностей, мои руки и ноги по очереди опробовали конструкцию на прочность со всех сторон. Каркас скрипел, похрустывал, но не ломался.

— А я говорила! — радостно выдала Тома по этому поводу, хотя не говорила, а только намекала всем горевшим надеждой обликом. — Наверное, строила сбежавшая парочка типа Ивы и Хлыста. Уютное гнездышко для счастья. Романтическая мечта любой девушки.

— Давно ли рай в шалаше стал твоим идеалом? — осведомился я со скепсисом.

Томин взор тепло скакнул на работящего малого. Она предпочла не отвечать. Где-то под тонким слоем цивилизованности некие куколки превращались в бабочек и рвались на волю.

Я еще раз ударил ногой в главную несущую ветвь, но та лишь завибрировала. Однако, надежно.

— Облом не удался? — скаламбурила Тома.

Пришлось уводить разговор в сторону.

— Ива и Хлыст, говоришь? Крепостные тут ни при чем. Откуда у них человолчьи навыки? Это давняя работа стаи, еще до нашего с ней знакомства.

«Или другой стаи», — стукнуло в лоб изнутри.

Если волчьих сообществ много, почему человолчье должно оставаться единственным? Только потому, что мы других не встречали?

— Юлиан, — начал я вкрадчиво, думая, как бы не слишком пугать Тому открытием. Но держать такое при себе тоже нельзя. — Стая когда-нибудь пересекалась с другими стаями?

— Естественно.

Девичья челюсть все-таки упала, и вся Тома тоже упала, сорвавшись съехавшей с гладкой коры ногой, но упала недалеко. Благодаря моей вовремя подставленной руке упала не вниз, а всего лишь поперек крепкой ветви, ногами с разных ее сторон. Мужчина в такой ситуации с удовольствием полетел бы дальше, считая полет и последующий удар о землю избавлением. Тома только поморщилась и потерла ободранную кожу между бедер.

— Имеются в виду не волки, — поспешил я с уточнением.

Лихо разделывавшийся с ветками успокоил Юлиан:

— Тогда других стай нет.

Убедившись, что с Томой все в порядке, он снова принялся за дело, при этом висел в позе, о существовании которой я даже не догадывался.

Получалось нечто вроде паутины в ветвях, плавно подтягиваемых к центру и сплетаемых в искусственную завесу. Центром паутины являлся сам парень.

— Ты уверен? — Я не сдавался. Мой лучший друг — логика. — Я, например, в том, чего сам не видел, обычно сомневаюсь. Я даже в том, что вижу, сомневаюсь.

— Стая ходила в дальние походы. Очень далеко ходила. Во все стороны. Другие стаи должны оставлять следы. Вроде этих. — Его руки покачали висевшую конструкцию. — Следов не было.

Объяснение меня устроило.

Не прошло пары минут, как Тома первой влезла в центр готовой перины из листьев.

— Чапа, ну ты чего? Прыгай сюда!

— Если прыгну, на земле окажемся, — пронудел я, аккуратно забираясь с края.

Через миг и Юлиан оказался внутри. От этого лежавшая на спине Тома еще теснее прижалась ко мне, а мой зад уперся в корявую стенку. Все замерли. Боявшийся пошевелить рукой или ногой парень скорчился в неудобной позе, подпирая девушку с другого края, но даже я чувствовал, насколько ему некомфортно. Но лишь в том, как криво лежит его тело. В остальном синеокому красавчику не стоило слишком ругаться на судьбу. В жутко стесненную Тому с обеих сторон тыкались ищущие себе места конечности и не находили его — по причине отсутствия либо из боязни совершить нечто неправильно истолкованное. Одна моя рука вытянулась снизу вдоль стиснутых тел, вторую пришлось положить соседке на живот. Колено задралось на ее бедро. Юлиан, укладываясь, тоже повернулся к ней лицом. На ощупь найдя зависшую руку парня, не знавшую, куда прибиться, Тома разрешающе опустила ее выше моей. Я всеми фибрами ощутил, как противолежащее тело едва не разразилось мурлыканьем — гортанным, едва остановленным. Я смолчал. Пусть. Пусть борется с собой, не давая разрешения на большее, чем просто придвинуться и прикоснуться. Требования сложившейся ситуации несложны, выполнение не даст замерзнуть и доставит некоторое удовольствие. Невыполнение приведет к немедленному изгнанию.

Пойманная в капкан тел, Тома растеклась лужицей мороженого под солнцем. Она выглядела заготовкой, попавшей под пресс. Не жаловалась. На лице образовалась непроизвольная улыбка. Меня ситуация несколько нервировала, но выбора снова не было. Строить отдельное гнездо я не намерен, еще чего. Пусть приблудный себе строит.

Мой живот встречался с острым выступом тазовой кости, и я знал, что такое же свидание происходит с противоположной стороны. Мое колено чувствовало присутствие конкурента… нет, напарника, что ли? и даже подвинулось чуть назад, предоставив ему больше свободы. Сверху поливал бездонный звездный свет. Опаленные мыслями, настропаленные инстинктами, мы втроем стремились теснее ужаться в маленьком пространстве. Выпав из времени, уносились в прошлое, пронизывая будущее, растворяясь в настоящем.

— Однажды я слышала замечательное определение счастья, — шепнула Тома, и в уголках закрытых глаз зажглись лукавые лучики, — это когда не надо врать, что тебе хорошо.

Боже, когда она повзрослеет?

— Главное — не врать себе, — с занудством продолжил я гнуть генеральную линию.

Если когда-нибудь в далеком будущем она вспомнит этот разговор и задумается о былом, я буду отомщен.

Тома досадливо поморщилась и проворковала:

— А жизни суть, она проста: его уста, ее уста…

— Глупцов глупей, слепцов слепей те, кто не воспитал детей. — Меня цитатами не возьмешь. Потом я снова решил донести главную мысль до витавшей в облаках представительницы прекрасного пола и обладательницы всех его, этого пола, свойств и компонентов. — Обман себя — худшее из преступлений, предусматривает самое жестокое наказание. Причем, неминуемое.

— Невестор — это кто? — вдруг выдал Юлиан в другое ухо Томы.

— Что? — встрепенулась она. По щекам пополз рассвет. Изнутри. И кто-то выставил на максимум сначала яркость, а затем контрастность и насыщенность.

— Ты сказала разбойникам, что мы…

Я прочистил горло смачным «кхыком» и с веселым интересом заглянул в глаза Томы: как будет выкручиваться? Наш спутник — сущий ребенок, хоть и не ребенок. А хотелось бы.

Она озабоченно глянула в мою сторону. Ее рот открылся… и снова закрылся. Нужные слова не заблудились, как это частенько бывает у меня в особо сложные моменты, они просто не родились..

Пришлось брать миссию на себя.

— Тома спасала наши жизни. Придумывала на ходу. И вынужденно назвала невесторами — теми, с кем потом строят семью.

— Это как «жених»?

— Знаешь слово «жених» и не знаешь «невестор»? — Мы переглянулись, теперь — изумленно. — А автомобиль? Самолет? Мобильник?

Брови нашего спутника сошлись в недоумении. Нас отпустило.

— Забудь, — сказал я. — В этом мире весьма любопытное словообразование, мы никак не привыкнем.

— По поводу жениха… — не утерпела Тома. — Расскажи, что помнишь.

— Да ничего я не помню. Иногда всплывают какие-то кусочки…

— Какие?!

— …и сразу растворяются под натиском настоящего. Поверьте, я очень стараюсь вспомнить.

Его склоненный вперед вихрастый лоб смыкался с застывшим во внимании лицом, которое чутко прислушивалось к тому, что доносилось снаружи, и к происходящему внутри. А там, внутри… Хм. Там пели птицы, там рождались и осуществлялись мечты, искря и вспыхивая подобно падающим звездам — в один миг. В один взгляд. В одно касание. А снаружи…

Снаружи все оставалось по-прежнему.

— Смысл слов обычно всплывает сам. А иногда не всплывает, как с невестором. Тогда я спрашиваю.

Губы Юлиана, из которых вылетали почти ничего не значащие сейчас слова, едва не касались Томиной щеки. Выталкиваемый им воздух волновал больше, нежели куда-то ускользающий смысл.

— Скажу одно: в деревне наподобие тех, куда ходила стая, я не жил.

— Значит, в башне?! — Тома радостно обернулась ко мне. — Чапа, он из благородных!

— Сама такая, — буркнул я. — Забыла, что уже царевна?

— Башня — это что?

Я проглотил смешок. Тома надулась, словно это именно мой тупой айсберг повинен в крушении «Титаника» ее фантазий. Задавший вопрос Юлиан продолжал ждать ответа.

— Башня — высокий каменный дом, — сказал я.

— Как в долине?

Теперь объяснять взялась Тома:

— Там просто жилье в горах, а башню строят люди. Строят из камней, в ней есть лестница и много помещений. Все как в долине, только вместо горы — постройка своими руками.

— Вы умеете строить башню? Давайте построим. Я помогу.

Мы с Томой в который раз переглянулись: я весело, она задумчиво. А Юлиан расцветал от ее смущающего общества. От сводящего с ума феромонового флера, что туманил незрелое сознание. От шокирующей близости. В стае это глушилось ежеминутной разнообразной опасностью, здесь прорвалось. Взор Юлиана периодически замасливался, становясь приторным и обтекающим, как патока.

— Вы же не пара? — вдруг упало на нас.

— Нет, — одновременно признали мы.

Тома пошевелилась. Под ней была далеко не перина, и мы с Юлианом представляли из себя пусть и приятно гревшую, но дополнительную обузу, не предусмотренную физиологией. Лишняя тяжесть заставила распластанное тело устать быть столь однообразно распластанным.

— Поворачивайся ко мне, — предложил я Томе.

Она словно бы только этого и ждала. Одно движение, и мы поменялись ролями. Я опрокинулся на спину, мне в щеку уткнулся холодный носик, а руку от плеча до кисти оплело разгоряченно-замерзшее тело. Да, именно так — разгоряченно-замерзшее. То и другое сразу. Бывает.

Бывает и не то.

Будто обретший смысл жизни Юлиан вновь с упоением прижался к Томе: благоговейно, благодарно-заботливо, чуть стыдливо, но предельно решительно. Мы снова лежали, грея друг друга. Веки прикрылись. Мы очень-очень старались уснуть.

Но не спалось. Никак. Хоть тресни.

И ведь трещали. По всем швам.

Было видно, как парень пересиливает себя. Наконец, он рискнул, и нас настиг закономерный вопрос:

— А почему?

Его отвисшая челюсть, круглые глаза, весь общий глупый вид были забавны.

— Почему не пара? — переспросил я, уточняя.

— Да.

— Моя мама — родная сестра Чапиного папы, — объяснила Тома. — Так что я тоже наполовину Мухина.

— Мы двоюродные брат и сестра, — присовокупил я.

Лицо Юлиана запрокинулось в счастливом облегчении:

— Вот оно что!

А Зарина так и не узнала, подумал я. Ведь хотел же сказать. Заставил девушку переживать, ревновать. Дурак. Если б знал, как оно выйдет…

Подстегиваемая напором сзади, где впадинки так комфортно встретились с подходящими выпуклостями, Томина ладонь вдруг сжалась. Кажется, еще миг, и пузырь восприятия лопнет воздушным шариком, который перекачали, мир исчезнет, и законы природы закроются, чтобы обрести новую жизнь лишь когда взойдет солнце.

— Перевернемся? — спросил я, ни к кому не обращаясь.

Юлиан опустошенно выдохнул. Словно надувной матрас прокололи. Парень сдулся, сразу став в два раза меньше. В несколько сумбурно-неловких толчков он перевернулся на другой бок, оставив Тому позади вместе с частью души. Словно сердце оставил. Мышцы сжались, спина уныло ссутулилась, колени согнулись.

Тома обернула его тыл своим фасадом.

— Если вы не пара, — прошептал Юлиан с надеждой, — то почему бы…

Томина рука закрыла ему рот.

— Потому, — шепнула она. — Спи.

— Красивых снов, — подбросил я дровишек в огонь.

— И тебе красивых, — бросила Тома в мою сторону. — Всем красивых. И не только.

Нет никаких ключей от счастья, дверь всегда открыта, говорила Мать Тереза. От себя хочу добавить к сказанному: счастье приходит не всегда, а от постоянного сквозняка жильцов может продуть.

Какая же дурь при засыпании в голову лезет. К тому же, в дверь без ключа воры заходят гораздо чаще, чем счастье.

Глава 4

Мы завтракали в уютной симпатичной низинке, когда появились волки. Густой лес давно остался позади, вокруг — лишь кустарник и ботва похожих на репу корнеплодов. Мы ими лакомились, заедая остатки мяса.

Взгляды пробежались по окрестностям. Деревьев нет, спрятаться некуда.

И не надо. Как Гордей учил? Троим прижаться спинами и ждать, пока волки налаются и потеряют интерес.

— Встаем, — позвал я Тому и Юлиана к себе за спину.

— Есть другой вариант, — сказал Юлиан.

Он опустился на четвереньки.

Точно, волки же не знают, что мы уже люди, которые их еда. Вся разница между человеком и человолком — в количестве опорных ног и взгляде. Кем себя ощущаешь: охотником или дичью? Так же тебя воспримет волк.

Мы встали на четыре конечности. Тела напружинились, прижавшись к земле.

— Гррррр! — разнеслось синхронно выданное тремя глотками.

Почуяв будущей едой себя, несколько волков поджали хвосты и вильнули в сторону. Путь был свободен.

Мы победно поднялись. Хорошо быть человеком и зверем в одном лице. А еще лучше — попеременно, по мере необходимости. Только вопрос: когда я зверь, остаюсь ли человеком?

— Пойдемте к причалу, — предложил я.

— Пробовать? — изумилась Тома. — Сами?

— Что пробовать? — поскакали по нам глаза Юлиана.

— Там одежда, — объяснил я. — На дереве.

— Она под сигнальным флагом, — сказала Тома.

— Отвяжем. Если не получится — хватаем и уходим. Если сделать это быстро…

— Причал — это что? — Юлиан остановил взор на мне, как на более вменяемом.

Я не успел ответить.

— Там много волков, — напомнила Тома.

— Где? — вмешался Юлиан.

— У причала. Но одна стая там — родственная, — сказал я. — Помнишь, Тома, ты с щенком возилась.

— Не нам с тобой родственная, — покачала головой Тома.

— Зачем нам одежда? — снова встрял игнорируемый спутник.

— Чтобы чувствовать себя людьми, — ответил я, — и быть ими в глазах других.

— Только что мы отогнали волков благодаря ее отсутствию, — высказался Юлиан.

— Мы готовимся к встрече с другими волками. Двуногими. — Мой голос посерьезнел. — Нужны одежда и оружие. Начнем с одежды.

— А попробовать? — с надеждой вымолвила Тома. — Кто знает, когда снова доберемся до причала.

Раскалившийся взор Юлиана тоже застрял на мне. Не зная что, он уже мечтал сделать это вместе с нами.

— Если ситуация позволит — попробуем, — пообещал я. — Но не думаю, что беготня по сену взад-вперед к чему-то приведет.

— Мы будем подпрыгивать!

— Обязательно будем, — улыбнулся я. — Как можно выше.

— Навалим сена целую гору!

— Навалим. Обязательно. Целую гору. И сена, и не сена.

— Не издевайся!

— Что такое причал? — вновь потребовал объяснений Юлиан.

— Место, куда спускаются ангелы.

— Какие ангелы?

Мои глаза закатились:

— Тома, просвети человека. Если ему придется слыть за нормального, то он сразу выдаст себя с головой. Примут ли за черта, человолка или пожирателя — конец один.

Сориентировавшись по солнцу, я указал на восток:

— Туда.

Набрав репы или что это было, мы двинулись в путь. Тома рассказывала. С самого начала. Обо всем. Немного о нашем мире, много о местном. У Юлиана захватывало дух.

— Вы с того света?!

Я кивнул. Тома скривилась, но разубеждать не стала. Ей приятно оставаться ангелом. Она только чуть-чуть подправила:

— С другого света.

— Там хорошо?

— Очень.

— Всем?

— Нет таких мест, где хорошо всем.

Синеву Юлиановых глаз заволокла боль:

— И вы… уйдете?

— Не скоро, — пообещал я, втайне надеясь на обратное.

— Возьмите меня с собой. Я пригожусь. Если хотите, буду вашим рабом. В этом мире мне больше некуда идти!

Юлиан опустил голову.

Тома прослезилась. На меня скосились ее красные глаза.

— Забудь слово «раб», — сурово выговорил я.

— Слугой! Работником! Кем хотите! Только не оставляйте!

Связались на свою голову. Сделай доброе дело, и тебе припомнят. Я почему-то уверен, что «доброе дело» по-древнеавстралийски будет «бумеранг». Потому что всегда возвращается в том или ином виде. Самое обидное, когда хочешь в том, а оно — в ином.

— Чапа, — осторожно сказала Тома. — Его нельзя оставлять. Он совсем один.

Чтоб ее, с ее милосердием.

— Пока никто не гонит, — бросил я. — В чем проблема?

— В «пока». — Тома отвела пылающее лицо.

— И потом без повода не прогонят, — закрыл я тему. — Довольны?

Долго шли молча. Отношение Юлиана к нам изменилось. Он упреждал все желания, помогал в каждой мелочи, старался изо всех сил, которых у него (завидую) имелось изрядно. Сказав, что ему не тяжело, парень забрал у меня ношу, Томе при любой возможности подавал руку, даже переносил через некоторые препятствия. Она млела.

«Видишь?» — говорил ее взгляд.

Все вижу, как бы отвечал я. Вижу даже больше, чем хотелось. Говорят, что фактов всегда достаточно, а недостает воображения. У меня обычно наоборот.

— Юлиан, — окликнул я.

О чем-то задумавшийся парень вздрогнул и едва не споткнулся.

— Да?

— Почему ты влез в нашу драку с вожаком? Точнее, в мою. Спасая меня, ты поставил под угрозу собственную шкуру. До того момента ты ею дорожил.

Укор Томы был нагло проигнорирован, меня очень интересовал ответ. Он оказался предугадываемо незамысловат:

— Тома.

Я покачал головой:

— Тома осталась бы одна. Разве это не в твою пользу?

Взгляд парня потупился.

— Ее выбрал вожак. Роль его подруги Тома не выдержит. — Крепкие плечи смущенно вскинулись, грива понуро провисла. — Самки ревнивее и опаснее самцов. Они не знают пощады. Тома не прожила бы долго.

А если прожила, то не с нашим новым дружком, про себя добавил я невысказанное.

— Опасность! — Юлиан резко присел.

Мы тоже, затем медленно отползли назад. Скрыв нас, высокая трава выполняла теперь роль забора с дыркой.

В той стороне, куда мы направлялись, с севера на юг тянулась через поля вереница людей. Из центра страны — в горы. По бокам шли охранники. Узнав людей, двигавшихся под конвоем, я зажал рот рукой — чтобы случайно не выдать себя каким-то звуком. Передумав, зажал рот Томе. И едва успел: вырвавшийся возглас утонул во вжавшейся ладони.

Охранниками были рыкцари, они вели пленных учениц школы.

— Раз, два, три, четыре… — принялась шептать Тома.

— Тихо! — Мое плечо толкнуло девушку, а рука вновь накрыла рот. — Проговаривай про себя.

Глаза насчитали пятнадцать. Здесь все, кто оставался в школе после нашего с Томой и Зариной отъезда. А возглавлял процессию пленников наш земляк дядя Люсик, отец Шурика.

Я рассказывал Томе о моих с ним беседах. Рассказал и о том, что он собирается нас найти. Получилось, что мы нашли его.

Когда процессия исчезла вдали, я скомандовал:

— За ними.

— Хорошо, что псины нет, — заметила Тома.

Едва мы сделали первые шаги, Юлиан шепнул:

— Лучше отстать. Следов много, не собьемся.

Я кивнул. Следы, в общем, и не понадобились: через некоторое время мы прибыли к нижней пещере, где когда-то остались доспехи. Караван царевен с папринцием рыкцари завели внутрь. Там уже кто-то был, потому что прибывших встретили.

— Нужно разместиться где-то поблизости и держать пещеру на виду, — огласил я командирское решение.

— Что мы можем сделать? — Тома нервно поджала губу.

Как говорят интервьюируемые, когда им нечего сказать: хороший вопрос.

— Ничего не будем делать, — честно сказал я. — Пока. Будем ждать божественного вмешательства.

— Чего?!

Тома с Юлианом глянули на меня как на полоумного.

— Если долго сидеть у берега реки, мимо проплывет труп твоего врага, — продекламировал я. — Это китайское. По-нашему: терпенье и труд все перетрут.

— Предлагаешь терпеть и трудиться? — хмыкнула Тома.

— Терпеть не надо, вон кустики. Просто ждать. Побеждает не тот, кто выглядит сильным, а перетерпевший.

— Сам же говоришь: вон кустики…

— Перетерпевший невзгоды. Дождавшийся момента. Когда желаешь чего-нибудь очень сильно, Вселенная начинает помогать тебе.

И Вселенная помогала. Во всем — кроме погоды. Потому что сразу пошел дождь.

— Будем делать гнездо? — Юлиан зябко передернул плечами.

Под небесным ливнем его грива превратилась в обвисшие куски пакли. Тома прижалась к нему спиной, укрываясь в объятиях. Ох, не угляжу за неуемными романтиками. Нельзя оставлять их одних.

Или, наоборот, нужно? Пора Томе самой отвечать за себя. Мою заботу она воспринимает как вмешательство в личную жизнь и делает вопреки. Вроде большая и взрослая, а на деле глупая упрямая девчонка. Назло бабушке отморожу уши. Или, как говорят в западляндиях, стрельну себе в ногу. И ее оставить наедине с безумным миром — выплывет-не выплывет? Как потом себе в глаза смотреть?

Уход от проблемы — не решение. Эдисон говорил: «Почему у меня все получается? Не пользуюсь устарелым методом проб и ошибок, применяю метод проб и находок». Насчет находок посмотрим, а известных ошибок надо избегать. Что я и делаю, стараясь изо всех сил. И буду делать, хоть режьте.

— Как освободить дядю Люсика и царевен? — проговорил я.

— Можно войти в пещеру с другой стороны, — предложил Юлиан.

— Если бы помнить, где это… — Я ударил себя по лбу: — Ты знаешь?

— Конечно. Стая не раз там ночевала, когда не успевала добраться до дома.

— Веди.

Мы полезли в гору.

Скользкие покатые камни старались сбросить отвыкшие от прямохождения ноги. Тело стремилось опуститься на четвереньки. Спасали котомки с квази-репой. Они спадали с опускавшейся спины, позвоночник вновь выпрямлялся. Юлиан помогал нам обоим, подтаскивая вверх или поддерживая снизу. Он зарабатывал билет в рай.

— Почему стая не оставалась в этой ближней пещере? — недоуменно вздернулись бровки Томы, не понимавшей того, что мне, например, объяснять не требовалось. — Это же ближе к любой еде в округе. Не нужно каждый раз переться к вершине и потом столько времени спускаться обратно.

— Ближе не только к еде, но и к врагам, — ввернул я очевидное.

— Внутренние размеры здесь намного меньше, — дополнил Юлиан. — Легко взять в кольцо. И с водой проблемы.

Бескомпромиссная мужская логика насмерть задавила витиевато-мечтательную женскую, что металась между «выжить любой ценой» и «на фига такие сложности». Тома умолкла.

До нужного места добрались к вечеру. Половина запасов был съедена по дороге, остатки мы переложили в одну державшуюся котомку, остальные расползлись от дождя и нагрузки.

Обтекающий каплями и струйками Юлиан раскидал утрамбованные в камень коряги.

— Здесь. Только осторожно, там на два роста вниз отвесно.

— Помню. — Я заглянул в узкую дыру.

Он меряет ростами. Нужно обучить метрической системе, чтобы, как все местные, в метрах и килограммах. Абсурд какой-то. Целый мир абсурда. Может, мне все снится? Другого объяснения не вижу.

Я привычно ущипнул себя. Больно.

— Что с тобой? — удивился Юлиан непонятному поступку.

— Не надейся, — усмехнулась Тома.

— Лезь вперед, — сказал я парню, не ввязываясь в ненужные разговоры, — подстрахуешь.

Он не возражал. Грязноватый палец с обгрызенным когтем показал на раздвинутые коряги:

— Не забудьте лаз прикрыть. Если стая увидит, то все поймет.

— А не лучше ли для нас, если стая столкнется с рыкцарями? — предположила Тома.

— Мы окажемся между, — напомнил я.

— А мы спрячемся, — с упрямством наивного ребенка заявила Тома.

Я мысленно закатил глаза.

Ноги Юлиана расперлись в стенки, он скользнул вниз. Через миг раздался гулкий стук ног о камень и всплеск разлетевшихся брызг. Видимо, сверху натекла немалая лужа.

— Все в порядке, здесь никого, — негромко донеслось снизу. — Давайте, жду.

Второй отправилась Тома. Поддержав за руку, я помог влезть в отверстие. С ее макушки ручьи лились по темным прядям на грудь, плечи, руки, ноги и далее прямо в лицо ждавшего внизу Юлиана. Тот отплевывался, но стоял. Что-то в нем есть, однако. То ли хорошее, то ли плохое, которое притворяется хорошим.

Дождавшись, когда внизу Тому подхватили крепкие руки, я подал котомку, затем стянул коряги на лаз, нырнул в него и в меру сил заделал над собой отверстие. Юлиан помог мне безопасно приземлиться.

Глаза ничего не видели.

— Держитесь друг за друга, — взял на себя командование наш человеко-зверь.

Внюхиваясь, он двинулся вперед, ведя Тому, она тянула за собой меня. Шли молча, осторожно, надолго замирая после каждого случайного шороха. Мои глаза постепенно привыкли к рассеянному свету, различая хотя бы очертания того, куда идем.

Чем ближе к главному залу, тем становилось светлее.

Ладонь Юлиана вскинулась, привлекая внимание, палец указал вперед и вниз, потом прижался к губам. Через несколько неслышных шагов мы замерли на вершине большого камня. С него открывался вид на выход из главного зала. Словно в ложе в театре. Если не выдадим себя звуком, то наш ход во тьме под сводом ни за что не обнаружить.

Прижавшись боками, мы опустились на колени и локти. Лица глядели вниз.

Когда вели учениц, я насчитал девятнадцать рыкцарей. Еще сколько-то ждало в пещере. Значит, всего их от двух десятков до пугающей бесконечности. И как только поместились? Пещера не предполагала такого количества постояльцев.

В главном зале стоял гул голосов, но ничего конкретного не пробивалось. Говорили многие, одновременно, негромко. Голоса учениц не слышны. Не увели ли их куда-то, пока мы обходили и пробирались внутрь?

В ночь? В дождь? В горах, где кроме пещеры человолков — никакого жилья в округе?

А если снова выгнали стаю из логова и отправились туда?

Ответы могло дать только терпение. Поняв, что мы здесь надолго, Юлиан достал и разломал на несколько частей один корнеплод, все взяли по кусочку. Едва захрумкав, челюсти застыли: в проходе появился рыкцарь. Пройдя под нашим камнем-балконом, он присел у противоположной стены и долго кряхтел.

Гад, весь аппетит испортил. Когда повеселевший разбойник вернулся к своим, я через силу проглотил кусок.

Вот, значит, для чего используют это помещение.

В течение некоторого времени трое выходили сюда помочиться в угол. Ливень мешал им делать это снаружи или лень, не знаю. Мы ждали. Чего-то. Кто умеет ждать, дожидается. И дождались. Разбойники вывели одну из учениц.

Тома толкнула меня в бок и одними губами сказала:

«Варвара!»

Я тоже узнал и, вспоминая наше похищение Борзым энд Ко, стал ждать неприятностей. Но нет, здесь все было спокойно, достойно, никто ни на что не покушался. Эти рыкцари относились к пленницам с уважением. Страж остался в проходе, Варвара прошла вглубь.

Я наблюдал за стражем.

Типичный местный бандит с большой дороги. Кожаные сапоги. Кожано-меховые доспехи с вкраплениями медных блях поверх рубахи и юбки. Бронзовый меч в руке, которым он поигрывал, со свистом рубя воздух. Гнука не было — наверное, его оставили в зале, не таскать же среди каменюк в тесных проходах. Но гнук должен быть, это столь же необходимый для выживания атрибут рыкцаря, как доспехи и шлем у царисского воинства, женский пол у пришельцев и умение вовремя заплакать у самих женщин.

— Скоро? — поторопил конвоир.

— Сейчас.

Как все пленницы, Варвара была без лат, только в штанах и рубашке. На ногах легкие мокасины. В школе мы ходили без обуви. Или рыкцари сжалились, или в школе до захвата ввели зимнюю форму.

Что школа захвачена — факт. Внутри никто не смог бы взять всех разом, включая распорядителя. Он не покидал школьных пределов без исключительной надобности.

Или исключительная надобность произошла?

Варвара копалась так долго, что страж приблизился с намерением вытолкать взашей… но передумал.

— Красавица, твоей маме не требуется в семью умный и чрезвычайно умелый принц?

— Прямо вот и умный, и умелый? — Царевна замешкалась. Она явно не спешила выходить. — Я не думала, что такие бывают.

Создалось впечатление, что Варвара сознательно провоцирует стражника. В полумраке проявлялись лишь размытые силуэты, но поза девушки намекала, что она не прочь пококетничать. Намеренное затягивание времени подкрепляло мысль.

— Найти такого не просто, — изрек конвоир. Он приблизился на безопасное расстояние и остановился. Клинок нервно похлопывал по ноге, и было заметно, как во взбаламученном омуте головы проснулись разнообразные обитатели. Классическая ситуация «И хочется, и колется». — Очень непросто. Такой как я всего один на весь свет.

Он что-то надумал. Мощное тело качнулось вперед, выжимая искусительницу в гулкую черноту ходов.

Промедление грозило неприятностями, и Варвара это почувствовала.

— Жаль. Если бы таких как ты больше не было, я бы подумала. Обидно, что еще у кого-то будет такой же.

Со смешком она промчалась мимо опешившего детины. Ему осталось только сопроводить обратно.

— Но ты все же подумай, — бросил вслед раздосадованный рыкцарь.

— И ты подумай. — Варвара внезапно встала на половине дороги, ее обернувшееся лицо одарило надеждой: — Если и вправду умный…

— Да за один поцелуй я луну с неба достану!

— А говорил, что умный.

Девичий вздох подкосил дух разбойника. Сейчас его можно брать голыми руками.

— А может… — раздался шепот у меня в ухе.

Тома указующе мотнула подбородком на потерявшего бдительность рыкцаря, оказавшегося к нам спиной. Один прыжок, и он в наших руках. И его меч. И нож.

— Нет, — я покачал головой.

Потому что: а что дальше? Меч и нож против десятков клинков и гнуков? Мы продолжили наблюдать за интерактивным спектаклем одной актрисы.

Кажется, рыкцарь догадался, о чем речь.

— Еда уже поделена и отложена, — сокрушенно выдавил он.

Вот, оказывается, в чем дело. Луна может не беспокоиться.

— А говорил, что умелый. — Варвара унеслась вперед, заставив стража в задумчивости следовать по пятам.

Через некоторое время в зале угомонились. Ночь взяла свое. Тусклый свет от костра в главном зале приугас, лунный из оставленного открытым центрального лаза отсутствовал по причине ливня. Тучи и шумевшая водяная завеса отрезали пещеру от остального мира.

В наш каменный закуток периодически выходили сонные фигуры разбойников. Мы не реагировали, продолжая ждать неизвестного божественного знака.

Четырежды сюда приводили учениц, всегда по одной. Охранник зевал у выхода, но глаз не спускал. Обратно их уводили куда-то вправо от прохода. Скорее всего, пленницы сидят в тупичке, где в свое время нас приняли в стаю.

Толчок в бок согнал с меня сон. Вглядываясь в сгустившийся мрак, я пожал Томину руку. Молодец. Мы растолкали Юлиана и застыли тремя каменными горгульями.

Один страж держал в руках натянутый гнук — привел мужчину, при желании способного оказать сопротивление. Этим мужчиной был дядя Люсик. Второй страж, с мечом, дожидался ученицу, засевшую у дальней стены. Все трое мужчин оказались практически под нами.

— Сейчас, — сказал я одними губами.

Юлиан показал пальцем в себя и на того, который дальше. Я кивнул. По моему взмаху мы прыгнули. Сонно переговаривавшиеся охранники не успели среагировать. Ноги сжали шеи, провороты корпусов сломали их, тела с мягким стуком опустились наземь.

Обернувшись, я прижал палец к губам. Девчонка из малолеток, худенькая и кудрявая, ошалело зажимала себе рот ладонями.

Дядя Люсик меня узнал. Его взгляд прояснился. Я бросился помогать Юлиану разоблачать рыкцарей, которых тот уже оттащил от выхода. Собранная добыча отправилась к Томе, так и не спустившейся. Юлиан каким-то образом взлетел вверх, цепляясь за стены. Я ухватился за протянутую им руку, потом мы помогли взобраться девчонке и немолодому мужчине.

— А остальные девочки? — едва слышно проговорил папринций.

— Им угрожает опасность? — вшептал я в его ухо.

Он так же ткнулся губами в мое:

— Пока нет.

Мочку прошекотало бородой, которой раньше у дяди Люсика не было.

— Мы их освободим, — пообещал я. — Потом.

Прояснилось, почему Тома не слезла, хотя могла как-то помочь. Ей вдруг стало стыдно. Игнорируя нагих, она дико стеснялась одетых людей, отчего теперь спряталась за Юлиана. Я протянул ей рубаху рыкцаря и вместе с Юлианом подобрал остальное. Часть взял папринций. Гнук и колчан с тремя торчавшими хвостами безоговорочно достались мне. Три стрелы — мало, но несравнимо лучше, чем две и, тем более, одна. Про ни одной даже вспоминать не хочется.

— Веди, — подтолкнул я Юлиана, не забывшего подхватить котомку с припасами.

Дядя Люсик и девочка отправились за ним. Я пропустил вперед Тому. Ррубаха разбойника доставала ей до колен, превращая в маленькое ночное привидение. В зале еще никто не заметил пропажи бойцов.

Нет, теперь заметили.

— Салтырь, ты чего там? А где Кликун? Салт… тревога!

Соблюдать тишину уже не требовалось. В загудевшем зале начался переполох, люди хватались за оружие, выясняя друг у друга, что происходит. Под этот шум мы неслись за Юлианом по каменным катакомбам.

— Папринций сбежал!

— Куда ему бежать-то?

— Внутрь горы!

— Далеко не убежит.

— Салтыря убил! И Кликуна!

— Заложницы?

— На месте!

— Нет, одной не хватает!

— Трое за ними, еще трое рассредоточиться и прочесывать каждый угол. Факелы зажгите, там черт ногу сломит. Гундяй, со своими — наружу! Если найдется второй выход — перехватите.

— А он есть, второй?

— Из наших никто до конца не доходил, но это не значит, что его нет.

Голоса затерялись вдали. Юлиан бежал, как при дневном свете. Мы отставали, особенно папринций. Девочка неслась как очумевшая, иногда наступая парню на пятки.

Добравшись до выхода, Юлиан вознесся, как на крыльях, вниз посыпались ошметки раскидываемых коряг. Затем он вновь спрыгнул, и первым под дождь выбрался я. Подталкиваемому снизу дяде Люсику помощь почти не понадобилась. Хоть и немолодой, но — мужик. А вот девочка и затем Тома помощь приняли с радостью. Юлиан, как черт из табакерки, выскочил сам. Он замаскировал выход и догнал нас, пошедших вперед по отрогу.

— Куда? — спросила меня Тома, шлепая рядом по мокрым камням и косясь на стрелявшую глазками старательно вышагивавшую спутницу.

— Подальше, — логично ответил я.

Ворох вещей прикрывал меня спереди. Это намного лучше, чем ничего. Я требовательно зыркнул на Юлиана, чтобы делал также.

— Но куда подальше? — не унималась Тома.

— Вверх.

— Там человолки!

— Снизу рыкцари. Искать будут именно внизу и рядом. Не успеем даже спуститься.

Ушки спасенной ученицы напоминали локаторы в поиске, улавливая каждое слово. Так и не пришедшие в себя ошарашенные глазки блестели и бегали по сторонам как у солдата в самоволке, щеки горели краской даже в темноте. Дождь в лицо, промокшая насквозь одежда и невероятные спутники не смущали. Это было первое в жизни Приключение!

А взгляд дяди Люсика не выражал недоумения по поводу нашего внешнего вида. Жизнь разнообразна в своих проявлениях. Все бывает, и его жизнь тому пример.

— Надеюсь, юноша, ты знаешь, что делаешь, — сдержанно возвестил он, следуя за мной.

— Спасаю наши жизни, — сказал я. — И спасу.

Человолков я обходил широкой дугой. Даже если дозорный учует, тревогу поднимать не будет: небольшой отряд вооруженных людей проходит мимо, ничего страшного. Ведь мимо.

Погоня действительно не пошла в нашу сторону, перекликивание и огни факелов исчезли внизу и по бокам. Я рискнул ненадолго остановиться.

— Надевай. — Сунув Юлиану одну юбку, я быстро влез во вторую.

— Зачем? — Его инстинкт выживания сопротивлялся самому понятию «одежда». — Мешать будет. Потом.

Я склонился к его уху:

— Делай, что говорю. Всегда — если хочешь улететь с нами… даже просто быть с нами.

В нем сразу победил другой инстинкт. Юлиан впорхнул в одежду, как синица в скворечник.

— Теперь ходить только прикрывшись, — вдогонку шепнул я. — По нужде — уходя из видимости или исключительно с мужчинами.

— Хорошо. А можно спросить почему?

Я закатил глаза.

— Тома, подойди на минутку. Объясни товарищу…

Остальное было передано на ухо. Томино лицо вспыхнуло. По дороге она долго переговаривалась с нашим спутником, горячась и что-то втолковывая. Когда, наконец, раздался вздох облегчения, я снова позвал ее.

— Чуть не забыл. — Говорить приходилось на пределе слышимости, но мы уже привыкли, после бесед в пещере Тома понимала меня с полуслова и даже с полузвука. — Предстоят объяснения. Намекни Юлиану, чтобы не вякал поперк батьки, не болтал лишнего и ничему не удивлялся. Пусть, как в сериалах, память потеряет. Когда что-то спросят, он должен глупо скалиться и кивать на нас: мол, все вопросы к ним.

Уже светало, когда несколько человек с факелами, не найдя никого внизу, полезли вверх. Прямо на пещеру человолков.

Мы как раз добрались до запасного выхода из пещеры, где размещалась стая.

— Сюда, — скомандовал я.

— Уверен? — недоуменно застыла Тома.

Юлиан смотрел на меня как на сумасшедшего самоубийцу.

— Под горловиной есть пещера, — объяснил я свое решение. — Из нее к пропасти с узким карнизом ведет перекрываемый камнем лаз. В одиночку можно держать оборону в обе стороны, если кто-то полезет. Но кому придет в голову сюда лезть?

— А если придет?

— Больше нам идти некуда. — Мои разведенные в беспомощности руки сказали больше, чем слова. — Если только через гору в долину…

— В долину не надо. — Тома передернула плечами. — Давайте уже спускаться, что ли.

Снова первым послали Юлиана. С ним были отправлены вещи и оружие. Потом в лаз опустилась девочка, растопырив руки и ноги и легко перебирая ими. Мокрый обтекающий камень держал плохо. Приходилась прилагать больше усилий. Нет, не так. Не больше, а все, что имелись.

Третьей влезла Тома, стыдливо опустив глаза. Ей пришлось задрать рубаху, чтобы распереться в горловине ногами. То же самое пришлось сделать дяде Люсику со своей степенной псевдо-шотландской юбкой по колено. Псевдо — потому что расцветка не соответствовала. В отношении кроя не знаю, в этом деле я полный профан.

— Этому… человеку, — папринций осторожно указал вниз, — можно доверять?

— Как мне, — заверил я.

— Он тоже с причала?

— Не знаю.

— Вот как? — Дядя Люсик на секунду задумался.

Я с нетерпением махнул рукой вниз:

— Давайте. Надо.

— Надо так надо. Давно не совершал ничего подобного. С другой стороны, это не безрассудство, ведь ничего не делающий всегда рискует больше, — покачал он головой, садясь на край казавшегося бездонным провала и свешивая туда ноги.

Глава 5

Трофеи распределили так: один комплект из сапог, юбки, рубашки и кожано-меховой защитной амуниции достался мне, а также гнук со стрелами и меч. Сапоги болтались, рубаха оказалась заправленной настолько глубоко, что гляделась нижней юбкой. Немаленький лоскут верхней юбки пришлось учиться одевать правильно. Помог дядя Люсик.

— Запахивайся спереди двумя ровными сторонами. Складки должны быть сзади. Затяни вставленную тесьму. Вот так.

Юлиан, глядя на меня, справился со своей. Ни одежды, ни оружия парню больше не перепало. Зачем? Навыков нет, лишнее только мешать будет.

Помимо рубахи Тома обзавелась сапогами. То и другое тоже не по размеру, но, опять же, это лучше, чем ничего. Поверх она надела защитно-ременную сбрую второго рыкцаря.

Дядя Люсик взял второй меч, Тома и ученица — ножи. С неимоверным удовольствием Тома разрезала на части вынутый из распавшейся котомки предпоследний корнеплод. Прожевывая, все расселись вдоль стен: середину занимала лужа глубиной по щиколотку. Лужа медленно, но неумолимо увеличивалась. Останки Гиббона, которые я думал здесь обнаружить, Юлиан скинул в расщелину сразу, как спустился.

Настало время обмена информацией. Дядя Люсик положил руку на плечо девочки:

— Знакомьтесь: царевна Кристина Есенина, четырнадцать зим, средняя дочь цариссы Есении. Старшая уже окончила школу, младшая пока не доросла.

При слове «школа» он погрустнел.

— Моя мама — царисса рудничных шахт, — в обязательном порядке осведомила девочка.

— Меня вы знаете: просто дядя Люсик, еще — папринций по титулу и уже не распорядитель по профессии.

Его взгляд проскочил через меня, с намеком упершись в Тому. В присутствии посторонней я и он были не знакомы. В школе я был девочкой, здесь предстал в образе крепкого парня, высокого и мускулистого.

Вообще, зря мы стремились заполучить свою школьную одежду и доспехи. Не влезли бы. Оба. Разница в том, что я раздался вверх и вширь, а Тома вперед повыше живота и назад и в стороны пониже. Теперь никто бы не перепутал.

— Представь своих спутников, — осторожно попросил Тому папринций.

Кристина прижалась к нему, донесся шепот:

— Так похож на Чапу. — Ее лицо качнулось в мою сторону. — Только грубый. И голос другой.

Я сдержался, чтобы не улыбнуться. Дядя Люсик озвучил мысль громко:

— Молодой человек очень похож на ангела Чапу из школы.

— Ему все так говорят. — Тома спрятала усмешку за изрядно поеденной молью солидностью, спешно вытащенной из ненужного хлама — здесь она царевна все-таки, а не хвост моржовый. Нужно помнить и соответствовать. — Вот и я назвала его Чапой.

— Разве это мужское имя? — Ресницы Кристины изумленно хлопнули, ладони накрыли щеки с приоткрывшимся ртом.

— Прозвища пола не имеют, — сказала Тома, опередив меня и папринция. — Вот неряха — это он или она?

Продолжения не потребовалось.

— А это Юлиан, — представила Тома последнего члена команды.

Он скромно кивнул. Кристинин взор попорхал по его выпуклым кубикам пресса, по невероятным пластинам груди, по роскошной свалявшейся гриве, с которой по-прежнему текло, и она уточнила главное, пока упущенное:

— Они кто?

Дядя Люсик замер. Главный вопрос. От того, как справимся, зависит будущее. Убрать свидетеля — вариант только для маньяков.

Опустив взгляд, Тома объявила:

— Мои невесторы.

— А они не…

Девочка наслышана о причале. Мы неподалеку. К тому же, явились голыми. Она жаждала любого объяснения, только бы не услышать страшное слово «черти», которое ее губы не смогли даже выговорить.

— Местные, — успокоила Тома.

Дядя Люсик задумчиво скреб щеку, заросшую курчавой сединой:

— Слишком легко бросила слово «невесторы». Знаешь все, что к нему прилагается?

Позвоночник Томы совершил невероятное и выпрямился от удивления больше, чем от долгих упражнений.

— П-прилагается? — с неожиданным заиканием повторила она.

— Ясно, — серьезно проговорил дядя Люсик. — Думала, что как у н… вас. У ангелов.

— У ангелов не так? — Мелко заморгавшую Кристину просто распирало от нового и разного, нахлынувшего в таком количестве. — Но невесторы — это же здорово!

— Это уйма прав и обязанностей, — хмуро сказал дядя Люсик. — Произнеся это слово, ввергаешься в необратимую череду последствий.

Настала Томина очередь хлопать глазами.

— Каких?

Она вдруг поняла, что раньше чего-то не понимала.

— Как только слово выйдет в мир, завертится не зависящая от тебя машина семейного права. — Казалось, папринций забыл пальцы на щеке, продолжавшие протирать ее чуть ли не насквозь. Мысли при этом находились далеко и обратно не спешили. — Высокие инстанции начнут готовить необходимые процессу события. Для начала тебе придется расстаться с Чапой и Юлианом на длительный срок.

— Зачем?

— Их надо отправить на обучение.

— Чему?!

— Куда? — одновременно втиснул я.

— В невесторий! — радостно подсказала ученица.

— Обучению чему? — настояла на своем Тома.

— Быть правильным мужем, — объяснила Кристина. Весь ее облик сообщал, что в данном вопросе лучше нее специалиста не найти. — Научат этике, душевнике, радологии, искусству ловиласки, физике, способам утешения… Без невестория никак. Зачем тебе глупый неумеха, с которым не только хорошую вотчину не приобретешь, но и свою потеряешь?

Тома развела руками.

— У меня нет вотчины.

— Если определили в школу — есть шанс, что будет.

Папринций кивнул, одобряя логику девочки. Тома временно онемела — улетела в лабиринт грез, поперек которого грохотал бульдозер фактов. Юлиан с любопытным беспокойством ерзал, переводя взгляд с одного говорящего на другого.

— Где находится этот невесторий? — вернулся я к своему замыленному вопросу.

— Это отделение сестыря, — сказал дядя Люсик. — Недалеко от ее вотчины.

Кристина, на которую указали, радостно кивнула:

— Всего день пути. Можно в гости ходить. — Она надула губки. — Если бы пускали.

Ее пальцы принялись накручивать свисавшие на плечи темные кудряшки.

— Расскажите тогда, что такое сестырь, — попросил я.

Дядя Люсик с болью закусил губу. Тома перехватила его взгляд и решительно влезла:

— Да, я же не вы, я не знаю.

Ага, сестырь настолько известен, что не знать деталей для местного невозможно. Это как взрослому русскому спросить другого русского, что такое Москва.

Спалился, шпион инопланетный. Но — повезло: не обратив на промах внимания, Кристина принялась с жаром рассказывать Томе:

— Он как крепость, только маленький. Я проезжала мимо, все видела сама, своими глазами. Бывают просто храмы, которые в вотчинах, а сестырь — он такой один. Это сразу несколько башен-храмов, которые соединены общей стеной. Внутри — поселок и главная башня сестричества. Там живет архисестрисса — глава всего сестричества. И ежегодно собирается Совет сестер.

— Раз в год обязательно и по необходимости, — дополнил педантичный дядя Люсик.

Я представил нечто вроде замка-монастыря или кремля.

— Значит, невесторий… — начала Тома.

— Школа для невесторов, — четко сформулировал дядя Люсик. — На три месяца. В добровольно-принудительном порядке. Отдельный комплекс внутри сестыря.

— А сестрог где? — поинтересовался я.

— Зачем тебе? — насторожился папринций.

— Лучше в невесторий, — хихикнула Кристина. — Жизнь за женой, но на свободе.

— Просто спрашиваю, — уже пожалел я.

Дядя Люсик понял, что вопрос неспроста.

— Сестрог там же. А что?

— Крепостного западной границы Шербака, — сказал я, — по прозвищу Шурик… — тут лицо папринция побелело, — отправили в сестрог.

— О ком вы? — закрутила головой любопытная ученица.

— Он помог нам, — сказал я.

— Мы в ответ хотим помочь ему, — дополнила Тома.

— Сделаю все, что в моих силах, — сдержанно выговорил дядя Люсик, давя бурю внутри.

Состояние выдали только натянувшаяся кожа на лбу и задрожавшие пальцы. Но только мне, видевшему больше других, потому что знал, куда смотреть.

— Я тоже! — ликующе поддержала Кристина, которая не поняла всеобщего волнения, но всей душой выступала за любое совместное мероприятие. — Чем могу помочь?

— Подумаем, — сказал я.

— И обязательно придумаем, — уверила Тома.

— И сделаем! — лихо завершила Кристина.

Дядя Люсик почесал нос и проговорил, оглядев пышущую энтузиазмом компанию:

— Но прежде чем делать, еще раз… десять раз подумаем.

Не участвовавший в разговоре Юлиан опустился на колени, голова склонилась к воде. Я успел дернуть его за подол юбки.

— Тоже пить хочется, — сказал я, опускаясь рядом.

Ладони зачерпнули и поднесли набранное к губам. Юлиан все понял и повторил за мной. С другой стороны присоседилась Кристина. Компанейская девочка. Неважно, что делать, лишь бы со всеми.

Лилось из каменной дыры уже меньше. Свет стал ярче. Занимался новый день. А мы даже не ложились. Собственно, куда? И не до того.

— Расскажите, что с вами произошло, — попросил я, обращаясь к папринцию.

Подтекст: что вообще творится в мире.

— Сначала вы, — попросил мужчина. — Нам сказали, что ангелов использовали при взятии башни Варфоломеи, потом следы потерялись. Кто-то принес весть, что обо… обеих съели людоеды.

— Не съели, — улыбнулась Тома. Подумав, она скорбно скуксилась: — Не всех. Ангелу Чапе не повезло. Его… ангела, значит, больше нет. И меня чуть не съели. Обошлось. Потом расскажу, сейчас воспоминания еще слишком резкие и неприятные.

— Вы тоже были у человолков? — нараспашку раскрыв душу, глаза и рот, обернулась восторженно-изумленная Кристина ко мне и Юлиану.

— Ну, так получилось. — Я был сама скромность. — Пришлось провести в их обществе некоторое время.

— Некоторое! — негодующе фыркнула Тома. — Еще скажи, что небольшое. И что тебе это понравилось.

— Мне нет, — огрызнулся я, — чего не скажешь о некоторых моментах кое-кого другого.

Тома покраснела. Глаза превратились в два тире над горизонтальным двоеточием вздернутого носа: «Мстя моя будет ужасна!»

Юлиан сурово молчал. Молодец. Был приказ молчать, он и молчит. Если не накосячит, когда-нибудь похвалю его вслух.

Но ведь накосячит.

— Вы там и познакомились? — не унимался новый нестерпимо любопытный член комнды.

— Ага, — весьма обстоятельно ответил я Кристине.

Случившаяся затем пауза тянулась долго. Поняв, что продолжения не подразумевается, девочка обидчиво умолкла.

В школе я ее не замечал. Всегда где-то сбоку, на обочине — серенькая, средненькая, никакая. Как большинство. Сейчас, когда обстоятельства столкнули нос к носу, не получалось вспомнить даже, в какой комнате она жила. Мы ни разу не разговаривали, на занятиях никогда не пересекались в паре или группе.

Может, оно и к лучшему? Спаси мы с папринцием Варвару или хотя бы Клару, вопросов могло быть больше, и они были бы другими. Вплоть до мгновенного разоблачения. Наши истории шиты настолько белыми нитками, что не выдержат простого перекрестного допроса.

Значит, надо потренироваться, сделал я вывод.

Тренькнул звоночек: идея! Как говорил, отправляясь на плаху, двойник Мао Цзе Дуна: «Глазки-то я расщурю, а умище куда девать?»

— Мы преследовали стаю, — как ни в чем не бывало принялся я рассказывать Кристине, а у Томы взлетевшие брови едва поместились на лбу. — В запале погони забрались очень далеко. В какой-то момент роли охотников и дичи поменялись местами. Мы с Юлианом попали в плен. Сумели выжить. Увидев, куда попали, мы поняли, что теперь проще остаться, чем вернуться. Пришлось спасать уже себя. Заодно помогли спастись Томе. Так и познакомились.

Тома и Юлиан с удивлением внимали, впитывая информацию. В следующий раз версия должна стать общей, разницы в показаниях быть не должно. Поскольку я что-то придумал, они не встревали, ожидая подробностей.

Папринций понял и подыграл.

— Значит, вы издалека? — задал он главный вопрос. — Очень издалека?

Я кивнул.

— Ага. Из долины.

— Откуда?

Они не понимали. Я пояснил:

— С той стороны горы.

Кристина испуганно осела:

— Вы там были?!

Я развел руками. Как бы, что такого?

— Там никто не бывал!

— Мы сами оттуда, — поставил я точку в новой версии, которой теперь придется придерживаться всем. — По эту сторону впервые. Оттого многого не знаем.

Дядя Люсик облегченно выдохнул. От мелких проколов и досадных случайностей обезопасились. Он незаметно показал мне большой палец.

Тома показала язык. Но не злобно, не мстительно, а как-то задорно-ревниво. Типа, если б не опередил, сама бы додумалась и объяснила не хуже. Даже лучше. А я все испортил.

— Почему ваш товарищ все время молчит? — удивленно повернулась Кристина к Юлиану.

Действительно, он самый старший и самый могучий (на вид) в нашей команде. Подозрительно.

Моя рука приглашающе показала Томе: прошу, сударыня, мечты сбылись. Ваша очередь сочинять.

— Его сильно ударили по голове, — достойно выкрутилась Тома, развивая ранее предложенную мной идею — У Юлиана провал в памяти. Надеюсь, все пройдет. В остальном он изумительный человек, а это главное.

Она улыбнулась Юлиану. Он с чувством оскалился в ответ. За компанию разулыбались все.

— У нас все сложнее, — сообщил дядя Люсик. — В стране идет гражданская война. Отступников оказалось много — рыкцари, Деметрия с дружиной, некоторые поддержавшие ее царберы, войники и крепостные. Слова о свободе смутили многие умы.

— Во главе мятежников — властолюбцы и мерзавцы, — не удержал я мнение. — Каждый думает лишь о себе. Деметрия вообще никого за людей не считает. Врет в глаза.

— Да, она умный и трезвый политик, — согласился дядя Люсик.

— Не спорю. Но слишком цинична. Неприятна. Не понимаю, как люди ей верят.

— Говоришь, будто видел ее, — вырвалось у Кристины.

— Поговорили пару раз, — отмахнулся я. — Играет в фанатичную революционерку, но именно играет. Причем, переигрывает.

Кристина очумело глядела на меня. Кажется, мой авторитет в ее глазах вырос. Должна быть в мужчине какая-то загадка. Мудрое молчание снежногривого Аполлона уже проигрывало моей авантюрной исключительности. Тома метнула в меня злой взгляд и погладила по руке приятеля, тоже заметившего потерю недавней поклонницы.

Дядя Люсик вернулся к рассказу:

— Царские войска освободили почти все занятые территории. Остались разрозненные группы в лесах по всей стране и две башни.

— Две?! — изумился я.

— Варфоломеи и Евпраксии.

— Причал остался без надзора?

— Сейчас только башня Святого причала в руках отступников. — Папринций вытянул затекшие ноги. — Вокруг — войска Верховной царицы.

— Значит, поиски окончены, — обрадованно сообщил я. — Чтобы точно выйти к царберам и царице, нужно дойти до причала и сорвать сигнальный флаг. Они сами нас найдут.

Кристина радостно подпрыгнула на месте. Тома задумчиво кривила губы.

— Мы видели следы боя в одной из пещер, — сказала она. — Царские войска уничтожили большой отряд рыкцарей.

— Сейчас такое происходит во многих местах, — отозвался дядя Люсик.

— Почему не смогли отбить вас с ученицами? — не отстала Тома. — Значит, еще много территорий под мятежниками?

Дядя Люсик покачал головой:

— Территории контролирует царская армия, но под каждое дерево солдата не поставишь. Нас держали в башне Евпракии, которую взяли очень легко. Царисса с двумя мужьями и остатком войников сама пошла на прорыв в центр страны. Погибли все. Башню заняли отряды Таская, Сивко и Пеняйки. После разгрома школы туда доставили нас. Но царевен посчитали слишком ценным грузом, чтобы подвергать опасности в башне, которая готовилась к осаде войсками царицы. Деметрия прислала приказ спрятать нас в горах. Разбойничьи главари сначала возмутились. Они считали, что царица не даст приказа о штурме, пока царевны внутри. Потом, сообразив, что штурма не будет, пока Верховная думает, что царевны внутри, ночью нас вывели по выданному кем-то из мастеровых новому подземному ходу.

— Я правильно понял, — уточнил я, — что сначала главари отказались выполнять приказ Деметрии, чем нарушили субординацию и совершили фактическое военное преступление, а затем спокойно отдали вас, самую величайшую ценность, за которую можно выторговать что угодно?

Дядя Люсик выделил главное:

— Мы оказались лишними ртами.

— Не хватало продовольствия?

— Ни в башнях, ни в деревнях не держат излишков. В чрезвычайных случаях — пожарах, наводнениях, неурожае — вскрываются и централизованно распределяются запасы со складов крепости. Рыкцари пытались торговаться с Верховной царицей, но это дело бессмысленное. Поэтому нас увели в горы.

— Стоп, — сказал я. — Это было недавно. Расскажите, как все начиналось. С момента, когда рыкцари с Деметрией пришли к башне цариссы Варфоломеи.

Дядя Люсик привстал и с хрустом потянул суставы. Для немолодого организма долгое сиденье на камнях — мучительно, нет ни привычки, как у нашей человолчьей троицы, ни наплевательского отношения юности, свойственного Кристине.

— Царисса Варфоломея отправилась на помощь какой-то деревне, ее вместе с отрядом настигли вне башни, и вотчина осталась без хозяйки. — Рассказывая, папринций покрутил плечами, затем шеей, и снова сел. — Численный и оружейный перевес был на стороне отступников. Грозна Святая переоделась в Варфоломею, издали оказалось очень похоже. Угрозой жизни ей и как бы ангелам, которых не показали, оставшихся в башне защитников заставили открыть ворота. О том, что ангелов нет, выяснилось позже.

— Где Зарина? А то сказали…

Я не смог продолжить. Дядя Люсик начал издалека:

— Рыкцари никогда не держали слова. Сказанное царевной Деметрией проигнорировали. Я слышал, что в башне вырезали всех. И членов семьи, и работников.

— Это точно? — Глаза заволокло туманом. — Откуда узнали?

— От участников взятия башни. Теперь там засела Деметрия. Овладев башней, часть рыкцарей осталась там, остальные устроили второй поход на школу. Мы ничего не подозревали. На этот раз время нападения было выбрано идеально. Дарья с войниками отсутствовала. Когда прилетели первые зажженные стрелы, возникла паника. Вскоре школа загорелась. Защищаться было почти некому. Я вступил в переговоры. В итоге меня с девочками забрали, остальных отпустили. Школу разграбили и сожгли.

— Школы больше нет?! — ахнула Тома.

Кристина сочувственно пожала ее запятье:

— Будет. Верховная царица привела войска и везде громит отступников.

— Никто не предполагал, что за рыкцарями стоит Деметрия, — продолжил дядя Люсик. — Считали, что достаточно разобраться с сотней разбойников, и все вернется на свои места. Сейчас ситуация патовая. Деметрия с Напрасом засели у Варфоломеи, а Сивко, Таскай и Пеняйка — у Евпраксии. Верховная царица не торопится со штурмами башен, она сейчас наводит порядок на местах.

— А другие рыкцарские отряды? — поинтересовался я. — Например, некий Ваула Северный, о котором мы слышали от рыкцарей, или Грозна Святая, обряжавшаяся в Варфоломею?

— Ваула с Грозной после разгрома школы растворилась в лесах. Доходили слухи, что их отряды распались или уничтожены.

— А Кудеяр Лесной?

Собственно, к этому я и вел.

— Он не примкнул к мятежникам напрямую, но успешно пограбил далеко на севере.

— Рыкцари говорили, — поделилась Кристина, счастливая, что знает больше остальных, — что отряд Кудеяра уничтожен около сестыря.

У нас Томой одновременно погасли взоры. Словно кто-то выключил свет.

— Они радовались, — продолжила Кристина, — что так Кудеяру и надо. Если б вначале объединились, говорили они, все пошло бы по-другому.

— С этим трудно не согласиться, — сказал дядя Люсик. — Вместе можно достигнуть чего угодно.

— Можно горы свернуть! — восторженно отозвалась девочка. — Давайте всегда быть вместе!

— Давайте спать, — сказал я.

Глава 6

Человек спит треть жизни. Остальные две трети мечтает выспаться. Наш маленький отрядик мучился, расположившись на камнях вдоль стен. Подстилок не было, лежали прямо на мокром камне. Одежда пропиталась водой и прилипла. С центральной лужи долетали брызги от падающих с высоты капель. Отсыревшие стены тоже подтекали собиравшейся влагой. Лишь Юлиан чувствовал себя одновременно рыбой в воде и шмелем в полете. Это была его привычная стихия. Опрокинувшись на спину, он закинул руку под голову и через секунду мерно посапывал. Тома повозилась некоторое время и легла, положив голову ему на живот. Все удобнее, чем просто на камнях. Я сделал так же, опустив голову на нее, а руками обняли ледяные ноги, торчащие из-под промокшей рубахи. Хоть чуть-чуть согрею. По уму, надо бы раздеться, одежду развесить, самим прижаться друг к другу. Еще вчера мы так и сделали бы. Когда были не совсем людьми.

Ситуация изменилась. Человеческое общество диктовало свои законы. Адам узнал стыд и был изгнан из рая.

По моему примеру Тома обхватила ноги Юлиана — тоже в беспокойстве за его здоровье. Хотя с моей точки зрения парню могла повредить разве что атомная бомба. И то лишь при прямом попадании в голову.

Ладно, пусть хотя бы себя его горячими ногами погреет, решил я, опуская взгляд вниз.

Дядя Люсик кое-как расположился по другую сторону. Он ворочался, даже как-то поскрипывал, но жаловаться не позволяло достоинство. Кристина долго металась, в какую сторону приклонить голову: к папринцию, сделавшему жест рукой, что не возражает, или ко мне. Победила молодость. Пусть я невестор, но ситуация исключительная, и прямым текстом никто не запретил. Ученица с удовольствием сложила головку на моих открытых коленях и тоже принялась греть и греться. При первом касании она испуганно покосилась на Тому, но та уже отключилась.

Не сказать, что мы поспали, но отдохнули. Сознание плавало, попеременно то восходило на Эверест гениальных идей, то проваливалось в расплавленную бездну, не успев ухватить идеи за шиворот. Наконец, когда ворочаться начали все, папринций громко произнес:

— Нужно спасти девочек. Рыкцари загнаны в угол. Когда нечего терять, человек способен на все.

— Сколько рыкцарей в пещере? — не поднимая головы, спросил я.

— Четырнадцать. — Он сразу поправился: — Теперь двенадцать.

— Мы видели почти два десятка, когда они вели вас в пещеру.

— Тот отряд почти в полном составе ушел защищать башню, — так же, не поднимаясь, ответил дядя Люсик. — Но мог и просто уйти. Судя по разговорам, не все хотели гибнуть.

— Сколько мы сейчас спали?

Папринций подумал.

— Часа два. Может, три.

— Подъем, — объявил я.

Затекшие мышцы отказывались разгибаться. Дремавшее воинство с трудом встало, разгоняя кровь прыжками, наклонами и приседаниями. Умывались в луже. Из нее же, с другого края, пили. Тома раздала всем по кусочку последнего корнеплода. Затем я послал Юлиана наверх:

— Посмотри, как там.

Тот слетал птицей. Мы не успели до конца одежду поправить, а он уже вернулся:

— Никого. Вплоть до леса.

Мои руки уже распирали каменную горловину для вознесения, когда он добавил:

— Если не считать трупов.

— Каких?!

— Недоеденных.

Кристину вырвало в угол. Тома недовольно покачала головой. Дядя Люсик с недоумением покосился на нас:

— Кем недоеденных? Волками?

— Человолками, — объяснил я. — Мы сейчас в их пещере. В запасном выходе.

Взгляд Кристины куда-то поплыл, а тело безжизненной куклой свалилось на пол.

Тома подхватила ее, приводя в сознание.

— Вчера поднималось пятеро, — обрисовал ситуацию Юлиан, — прямо на основной вход. Их остатки с одеждой и оружием лежат перед центральным входом в пещеру. Прежний вожак обязательно распорядился бы выбросить с обрыва.

Я легонько ткнул его под ребро, сохраняя на лице доброжелательную улыбку. Он понял и заткнулся.

— Двенадцать минус пять равно семь, — сообщил я. — И внутри — пятнадцать учениц.

Посмотрев на медленно приходившую в себя Кристину, я поправился:

— Четырнадцать.

— Когда те пятеро не вернулись, — сказал дядя Люсик, — оставшиеся должны были повысить меры безопасности. У нас два пути: попасть внутрь не вызвав тревоги или выманить разбойников наружу.

— Как их выманить? — заинтересовалась Тома.

— Не просто выманить, — счел нужным уточнить папринций, — а сохранить при этом жизни и честь учениц

— Поручите мне что-нибудь. — Кристина поднялась и огладила руками одежду. — Я могу появиться перед входом снаружи. Пусть погонятся за мной, а вы…

— Могут догнать, — засомневалась Тома.

— Я быстро бегаю!

— Не быстрее стрелы.

— На месте разберемся, — прекратил я дебаты. — Дядя Люсик, вперед. То есть, вверх.

— Если поможете.

Юлиан легко подсадил его. Вторым ушел я — прикрывать наверху с дальнобойным оружием. Затем поднялись остальные. Кристину угораздило сорваться, но, пойманная на руки Юлианом, она быстро взобралась на поверхность вторично. Последним вылез парень и завалил за собой лаз.

— Вон они.

Останки лежали далеко внизу на площадке перед пещерой. Их, вооруженных до зубов мужиков, было пятеро, стая справилась с ними легко.

Нас тоже пятеро. Подавив вздох при виде оставляемого на горе оружия, я двинулся по склону вниз, сильно забирая влево — вчерашним путем.

— Чапа, — обратилась ко мне Тома, которой что-то шепнул Юлиан. — Ветер слева. Стая учует.

Я покраснел.

— Просто обхожу препятствие, — буркнул под нос. — Конечно, идем справа.

Больше разногласий не возникло. Кроме одного: как спасать царевен.

— Добраться до царберов, а там, с их помощью… — воодушевленно мечтала Кристина.

— Они справятся и без помощи, — отмел я, — и нам некогда ходить туда, а потом обратно. За это время либо разбойникам помощь подойдет, либо в пещере что-то случится. Нужно что-то делать сейчас. Именно нам.

Хныкал скупой дождь, мелкий, почти незаметный. Клубился полупрозрачный туман, сквозь который лес под горой исчезал в плотной дымке. Собственно, не туман, а очередное облако, захватившее нас своим брюхом.

— Кроме использования Кристины в качестве бегающей наживки еще варианты, как выманить, есть? — спросил я.

В ответ — тишина. Только звуки шагов и учащенного дыхания.

— Значит, полезем внутрь, — решил я.

— Но я очень быстро бегаю, — обиженно настаивала ученица. — Правда-правда.

Ее единогласно проигнорировали.

— Внутрь ведут два хода. Второй, наверное, уже обнаружили, — принялась рассуждать Тома. — Если мы через него ушли, то можем и вернуться, и сейчас там либо охрана, либо его заделали.

— Чтобы заделать такую дыру, нужно много людей и времени, — веско сказал дядя Люсик.

— У них ни того, ни другого, — согласился я.

У Томы загорелись глаза.

— Войти в центральный ход можно под видом рыкцарей, которые поймали беглецов, — упоенно вкинула она, вспомнив немерянную кучу боевиков с подобным сюжетом.

— А если нам не поверят? — возразил я. — Тогда получится, что пришли сами и сдались без боя.

— Как могут проверить? — не сдавалась Тома. — Рыкцари разных отрядов друг с другом незнакомы. Правда, дядя Люсик?

Папринций поскреб заросший подбородок. Лишь когда мысль была обсосана со всех возможных и невозможных сторон, он высказался:

— Раньше отряды вообще не пересеклись. Каждый окучивал свою территорию, у каждого имелись свои пароли, свои особые знаки, жесты, сигналы, свои способы опознавания свой-чужой. С вмешательством Деметрии все перемешались. Под ее началом отряды воевали плечом к плечу на одной территории. Они могли установить единые нормы или просто больше узнать друг о друге.

Логово стаи мы благополучно обошли по огромной дуге. С каждой минутой наша расширенная команда приближалась к нижней пещере. Назрел выбор: идти к верхнему входу или спускаться дальше к нижнему.

— Давайте сделаем так, — не успокоилась зациклившаяся на прежней идее Тома. — Папринция или Кристину ведем перед собой со связанными руками…

— Связанными? — ужаснулась Кристина.

— Ну, типа связаными, — поправилась Тома.

— Мы не умеем стрелять из гнука. Здесь только рыкцари умеют. Что если попросят выстрелить? — предложил ситуацию дядя Люсик.

— Умеем. — Тома поглядела на меня. — Чапа не зря несет эту палку именно на своем плече.

— Как мы представимся? — продолжил дядя Люсик.

Кажется, ему не хотелось связанным возвращаться туда, откуда с таким трудом бежал. А кому захочется?

— Назовемся Кудеяровскими. — Тому понесло. — Отряд ведь разгромлен? А в общих сражениях он не участвовал.

— Нет ли у кудеяровцев своего знака или чего-то в одежде, что отличает от других?

Тома обернулась ко мне. Я закусил губу, вспоминая встречу с Маликом в лесу, где видел расположившихся лагерем разбойников.

— Ничего особенного, — мотнул я головой, — ни в одежде, ни в оружии. У них Малик сошел за своего. Даже штаны ему простили.

— Какие штаны? — удивленно вскинулась Кристина.

— Какой Малик? — встревожился дядя Люсик.

— Еще один друг, которого, если жив, тоже нужно найти. Он упорно ходит в штанах.

Кристина улыбнулась:

— Наверное, устал от подначек насчет женственности.

Настал черед улыбаться мне и Томе:

— Увидишь его, обязательно подколи на эту тему.

Дядя Люсик думал дальше:

— Возможный вопрос, который могут задать: как выглядит Кудеяр?

Встревоженные лица вскинулись на меня. Ага, на кого же еще.

— Скажем, что мы новенькие, недавно примкнули. Причем, попали именно в отряд Малика. Его описать сможем. Еще опишу Иву, Хлыста, Грома и Сявку.

— Ты знаешь столько разбойников?! — восторженно ужаснулась Кристина.

— Главное, что они знают меня. Особенно последние. Таки-и-ие разбойники! — окончательно запутал я ситуацию, чтобы не возникло дальнейших вопросов.

Папринций вернул нас в действительность:

— Зайдем в пещеру, что дальше?

— По ситуации, — отважно заявила Тома. — Их всего семь. Нас пятеро и четырнадцать учениц рядом. Неужели не справимся?

— Со сколькими жертвами? — уточнил дядя Люсик.

— А если в этот момент я побегу, — закрыв глаза от смелости, предложила Кристина, — они отвлекутся на меня, тут вы их…

— Стрелы быстрее тебя, — напомнил дядя Люсик. — Вариант с запасным ходом не лучше?

— Мы уже идем туда, — озвучил я очевидное. Теперь это заметили и остальные. Лица стали задумчивее. — Предложение Томы мне нравится. — Она расцвела: чуть ли не впервые я не стал спорить, а похвалил! — Потому что другие идеи еще хуже. Сделаем, как она сказала, но через задний выход.

— Так обычно все и делается, — отвел взор дядя Люсик.

Я решил не отвлекаться на философию и продолжил:

— Из семи человек туда поставят одного-двух. С ними справимся. Потом силы станут равны, а мы будем уже внутри.

— Как собираешься связанных спускать вниз? — ехидно вставила Тома. Поняв, что из ее идеи я сделал совершенно другую, то есть собственную, она теперь искала в ней бреши. — Длинной крепкой веревки у нас нет. Вообще никакой нет.

— У нас много чего нет. К примеру, у тебя нет штанов, — хмыкнул я.

Тома зарделась:

— У меня рубаха длинная, этого достаточно.

— Для приличия да. Но хороша же рыкцарка без штанов. Вспомни Грозну Святую. Представь ее без штанов.

— Нечего других женщин без штанов представлять, — уколола Тома. — Она в любом виде была грозной.

— Вы и Грозну близко видели? — не сдержалась Кристина. — Я только со стены школы. Такая величественная…

— Не сотвори себе кумира. Тьфу, не сотвори себе идола, ни духовного, ни реального, — припомнил яв местную редакцию заповеди. — Она разбойница. Разбойнику разбойничья смерть.

— Она тоже Есенина, — тихо вымолвила девочка.

Но все услышали.

— Сестра?! — выдохнула Тома.

Индийский фильм, вторая серия. Значит, скоро будут танцы.

Сразу вспомнились слова дяди Люсика, что у Кристины есть старшая сестра.

Ученица отрицательно покачала головой.

Значит, войница. Или ниже. Они все в той вотчине Есенины, пока царисса не сменится.

— Не моя, — продолжила девочка. — Мамина сестра. Моя тетя.

О, как. Я промолчал. Тома не смогла.

— Говорят, она стала разбойницей из-за любви?

— Еще девчонкой влюбилась в сестрата, — подтвердила Кристина. — Но наша бабушка Степания, которая тогда была цариссой, насильно выдала ее за трех войников из нашей семьи. Войники были изумительные, другие мечтают о таких. Но тетя сбежала к любимому. Не знаю, что произошло потом. Тетю вернули, а ее любимый исчез. Тетя удалилась в сестричество. Там тоже не сложилось. Она стала разбойницей. Семья от нее отказалась.

Кристина явно была без ума от романтичной истории родственницы. Даже гордилась, раз уж такое рассказала.

— Почему имя такое — Грозна? — попросил я разъяснить, хотя любопытство разъедало на тему, какой смысл бежать к сестрату. Поинтересоваться вслух решимости не хватило. — Не благородное имя. Похоже на прозвище.

— Прозвище, — кивнула Кристина. — Потому что грозная.

— А у Напраса с Таскаем прозвища такие тоже потому, что они… — Мое лицо не сдержало усмешки.

— Потому что они из крепостных. У них такие имена. С детства.

— Нам тоже нужны прозвища, если спросят, — напомнила Тома. — Как нам представиться разбойникам.

— Кристина, предлагай.

Я видел, что Кристана просто ерзает от жажды привнести лепту-другую в кастрюлю общего дела. Кстати, насчет лепт. Доберусь до поисковика, все лепты и прочих цуциков на чистую воду выведу.

— Ну, женские: Сутырка, Чуня, Конюша, Чума, Ципирка, Другиня, Смиряйка, Некраса, Галушка, Прокуда, Торопка, Метла, Ищута…

Томины губки выпятились:

— Мне не нравится.

— На один раз сгодится, — оспорил я. — А то припечатаю на всю жизнь Чуней или Прокудой.

— Еще скажи Чумой.

— Будешь Ципиркой. Есть в тебе что-то ципиристое.

Дождавшись конца нашей перепалки, Кристина продолжила:

— Мужские…

— Давай! Скажи такое, — кровожадно подтолкнула Тома, — чтоб им на смертном одре икалось!

— Где?

— На кладбище, — пояснил дядя Люсик.

— Ну, Курдяп, Шелпяк, Улыш, Юмрак, Чечуля, Рык, Сугоняй, Кудаш, Весник, Лазук, Неждан, Ярец, Вардамай, Рябуха…

— Достаточно. Дядя Люсик, а нужны ли мне и Юлиану другие имена?

— Грозна свое меняла. Думаю, все свидетельства благородности рыкцари недолюбливают. Юлиана переименовать обязательно. Чапа — тоже имя спорное, уж очень издалека у него ноги растут.

Я принял решение:

— Юлиан будет Юмрак, тоже на «ю», чтобы не спутать, а я…

— А ты Курдяп! — отомстила Тома. — Есть в тебе что-то курдяпистое.

Мы приближались к лазу.

— Чем будем вязать руки? — Тома по очереди оглядела каждого. Остановилась на мне. — Твоей пращой. Как раз две веревки получится.

— А если еще пригодится? — Испуганно схватились за перемотанную голень, я отвернулся и оторвал подол длинной рубахи, убавив ее на ширину ладони. — Вот. На двоих хватит.

Мы пришли. Срочно требовался гениальный план с ошеломительным дебютом и матом в два хода, но голова оказалась пустой, как пивная бочка к концу Октоберфеста. Оставалось поверить народной мудрости, что не нужно жаловаться на отсутствие мыслей — вдруг это были бы плохие мысли?

Глава 7

Снаружи ход не охранялся. Все правильно, изнутри один человек с гнуком или просто с мечом сдержит вынужденное спускаться по одному несметное воинство.

— Есть кто? — проорал я вниз, стараясь не подставлять голову под прямую наводку. — Свои идут!

— Свои все дома, — донеслось из глубины горы.

— Новые свои, — крикнул я. — Едва пробрались.

— Сколько вас?

— Трое. И двое пленных. Поймали тут неподалеку.

— Старый хрыч и малявка?

Дядя Люсик и Кристина дружно поджали губы: обидно, в самом деле. Я развел руками и подтвердил в лаз:

— Они самые.

— А вы кто?

Дядя Люсик прошептал:

— Кто — в смысле чьи. Как в девяностые.

Он прикусил язык, но пронесло: Кристина, в полушоке от происходящего, не заметила нового слова, посчитав чем-то взрослым, до которого еще не доросла.

— Кудеяра Лесного.

— Видать, издалека?

Припомнилось, что Кудеяра разбили под сестырем.

— От самого сестыря.

— Сколько дней добирались?

В моих глазах мелькнула паника.

— Сколько? — умоляюще обернувшись к Кристине, шепнул я едва слышно. — Ты же рядом живешь.

— Неделю-две, — вымолвила она.

— Скажи — месяц, — шепнул дядя Люсик.

— Около месяца, — выкрикнул я.

— Как кличут? — донеслось снизу.

— Курдяп, а тебя?

— Вы пришлые, вы и представляйтесь. Кто остальные?

— Представимся командиру.

— У нас нет командиров, — донесся хохот. — Мы все равны.

— Старшему, — подсказал дядя Люсик.

— Старший-то у вас есть? — крикнул я.

— Должен же кто-то отвечать за безобразия. — У разбойника внизу было хорошее настроение. — Спускайтесь. Сначала добычу, затем сами.

Кристина отпрянула в ужасе.

— Вот еще, — крикнул я вниз. — А если ты не тот, за кого себя выдаешь? Вдруг засада?

— А вдруг вы не те, за кого себя выдаете? — донеслось в ответ.

Разумно. Дядя Люсик указал пальцем на себя и кивнул, потом на девочку и отрицательно затряс пальцем.

— Ладно, — крикнул я. — Спустим. Только как? У нас нет длинной веревки.

— Развяжите руки, киньте веревки мне. Пусть лезут сами, невелики бойцы, когда под присмотром.

Я сбросил в дыру первый лоскут. Дядя Люсик сел на каменный край и нырнул ногами вниз, распираясь в стены где-то ниже. Донесся стук ног об пол, затем удар.

— У-у, зверюга, а прикидывался доходягой.

Папринций мужественно снес. Его связали.

— Давай малявку!

Но в дыру уже лез я. Глава закрылись еще снаружи, заранее привыкая к темноте.

— По очереди. Мы себя подтвердили, хотим глянуть, с кем разговариваем.

Еще не договорив, я упал на дно каменного колодца. Веки медленно отворились: заслонясь связанным папринцием, рыкцарь угрожал мне направленной в грудь стрелой на взведенном гнуке. Страж входа был один.

Мои плечи расправились с показной невозмутимостью, вверх унесся крик:

— Все нормально, спускайтесь.

— Давай малявку, — потребовал страж, — или убью. Меня поймут.

— Девчонку, — крикнул я вверх.

Шаг вбок не изменил ситуации: рыкцарь диагонально шагнул за пленника, держа меня на прицеле. Не доверяет. Интересно, как он собирается вести нас к своим.

Или… не собирается?

Сверху прилетела длинная тряпочка, затем осторожно спустилась Кристина. Она растерянно заморгала, ничего не видя после яркого верха.

— Вяжи, — приказал страж.

Что-то меня напрягло. Вроде, все получилось, скоро все будем внизу, охранник один. Почему душа не на месте?

— Отойди подальше и вяжи, — вновь скомандовал страж. — А ты, дрянь, не шевелись. Любое движение — смерть.

Бледная как труп, Кристина протянула мне руки.

— Сзади вяжи, — донеслось от стража.

Точно, дяде Люсику он связал руки за спиной. Кристина развернулась, руки подались назад. Я принялся обматывать запястья.

— Крепче затягивай! — потребовал страж.

— Куда ж крепче-то? — огрызнулся я, делая вид, что тяну изо всех сил.

— Покажи. Нет, отойди, а она пусть покажет.

И меня пронзило: убедившись в надежности крепления рук пленников, он пристрелит меня. Затем как в тире расстреляет приземлившегося Юлиана, который уже лез сверху. Затем снизу одной стрелой расправится с Томой.

Дядя Люсик тоже понял. Он шагнул к разбойнику, чтобы заслонить меня или прыгнуть, сбив своим телом.

— Стоять! — Сдвинувшись в сторону, страж ударил папринция ногой.

Дядя Люсик полетел на стену, но у врага это отняло драгоценную секунду.

— Юлиан! — крикнул я, откидывая Кристину с линии огня.

Юлиан просто разжал руки и ноги, вмиг приземлившись на все конечности.

Разбойник выстрелил. В меня. Меньше чем с десяти метров. У меня не было времени даже дернуться.

Зато дернулся Юлиан. Рукой.

Тмм-вшш! — просвистела стрела вслед за ударом тетивы. И недосвистела. Рука парня сбила ее на лету прямо перед моим удивленно застывшим лицом.

Такое возможно? Оказывается, да. Имеется живой свидетель. Иначе был бы мертвый.

Юлиан прыгнул на доставшего вторую стрелу охранника. Папринций бросился под ноги, намереваясь подсечь и опрокинуть. Кристина собралась завизжать, но вовремя одумалась: громкий визг издалека могли услышать другие. В дыру приземлилась Тома со вторым мечом.

Стрела вылетела в лицо прыгнувшему Юлиану. Выставленная рука парня попробовала ее перехватить, тело в этот миг ударилось о врага. Подоспел я, рубанул мечом. Чавкнуло, хрустнуло, прыснуло. У поверженного противника откинулась почти отделившаяся голова.

— Где-то прокололись, — сообщил дядя Люсик, протягивая связанные руки под режущую кромку меча.

— Не обязательно. — Я протер клинок. — Стражник хотел получить добычу и избавиться от конкурентов. Может, даже сбежать хотел. Если мы пришли, значит, дорога открыта. Логично?

Папринций не спорил. Юлиан выдернул из плеча стрелу и подвигал рукой. Все работало. Только из раны хлестала кровь.

Тома вскинулась в поисках подходящего бинта.

— Одну секунду. — Отвернувшись, я оторвал от рубахи еще несколько полос.

Пока Тома перевязывала Юлиана, я раздевал убитого.

Кристине вернули нож. Второй занял ножны на моей портупее. Третий взял дядя Люсик. Юлиан напяливал на бугорчатую грудь кожано-меховую обвеску врага.

— Это на рубаху надевают, — подсказала Тома.

— Обязательно? — воззрился на нас умоляющий взор.

— Вообще-то, нет, — припомнил дядя Люсик — В башне некоторые именно так и ходили.

— Значит, можно? — воодушевился парень.

— Можно, Конан-варвар, — махнул я рукой. — Тогда уж и меч бери.

— Кто? — не понял парень. И не только он.

— Знавали мы одного, — подмигнул я Томе. — А тот, что в первой ипостаси, под старость даже вотчиной управлял в своей стране башен.

Юлиан подвесил на пояс меч. Дядя Люсик не стал забирать свой у Томы, видя, с какой отвагой девушка ринулась на врага. Он обошелся одним ножом. Тогда я вручил ему второй гнук.

— Не умею, — признался папринций.

— Принцип знаете?

— Еще бы.

— Вы правша?

— Да.

— Гнук в левую, стрелу слева на кулак. Руку с оружием вытянуть вбок, грудь держать параллельно стрельбе. Тетиву захватывать указательным и средним пальцами, стрела между ними. Оттягивать к уху. Потренируйтесь.

— Куда?

— У нас одна мишень, — сказал я, — вот лежит. В каменные стены стрелять не надо.

Все инстинктивно отошли в сторону.

Тмм. Почти одновременно: чванк.

— У меня по запястью кожу содрало, — показал дядя Люсик.

— Зато стрела — точно в цель, — похвалил я.

— С двух-то метров?

— Лиха беда начало, — провозгласил я. — Ну-ка, еще несколько раз, постепенно отходя дальше.

После трех выстрелов дядя Люсик выразил готовность больше не терять времени. К моим стрелам прибавились еще четыре, папринций обошелся тремя.

— Больше не успею при любом раскладе.

Я за это время поменял сапоги на новые, меньшего размера. Мои достались Юлиану. Его лицо уже не взмолилось, а заплакало:

— Как я буду в этом ходить?

— Как все, — чуть не рыкнул я.

— Можно потом, когда рядом не будет врагов?

С этим нельзя не согласиться. Сапоги отправились в котомку, сделанную из оставшейся рубахи. Юбку убитого одела Тома.

— Так смешно, — улыбнулась Кристина.

— Обстоятельства, — развела Тома руками.

— Можешь влезть ногами в рукава рубахи, — предложил я. — Почти штаны.

— А разрез оставить спереди или сзади? — съязвила Тома.

— Зато воротник очень удобен.

Томин взгляд предсказал, что жизнь коротка, память длинна, и однажды это пересечется не в мою пользу.

Мы выдвинулись во тьму. Горные внутренности поглотили нас, и появилось ощущение, что собираются прожевать и переварить. Неприятное чувство усиливалось, когда с потолка капало за шиворот, будто слюной, или клацали друг о друга задетые ногами камни. Мы шагали осторожно, след в след, иногда держась друг за друга. Юлиан — первым, постоянно принюхиваясь; в него намертво вцепилась Тома. Придерживаясь за ее силуэтом, я не выпускал из рук натянутого гнука. У меня на хвосте, держась за ремень, висела Кристина. Замыкал дядя Люсик, ориентировавшийся на всю колонну.

На одном из ответвлений Юлиан остановил нас запрещающим жестом, палец прыгнул к губам, ноздри затрепетали, втягивая воздух. Подняв меч, парень исчез.

Донесся шум борьбы. В темноте не понять: куда бежать, что делать и делать ли. Мы заняли круговую оборону.

Через минуту послышались мелкие шаги. Странные. Словно кто-то одновременно шел и топтался на месте. Из тьмы выполз многорукий многоногий монстр. Силуэт монстра приближался безмолвно, страшно, неотвратимо. У меня стрела подрагивала на натянутой тетиве. Инстинкт самосохранения вопил и требовал от пальцев разжаться. Страх разлился по венам, тоже требуя стрелять немедленно и бежать без оглядки. Больше всего мы боимся непонятного.

Когда уже можно было рубить мечом, когда стрела почти уперлась в грудь приблизившейся неизвестности, темный монстр расщепился в сознании на две половины. В той, что приклеилась сзади, распознался наш Юлиан. Передняя обрисовала девичью фигуру. Она осторожно перебирала ногами, чтобы замерший у шеи меч не совершил случайного движения. Чем ближе, тем узнаваемее становилась фигура.

— Варвара, — выдохнула Тома.

— Убери. — Я отмахнул меч от шеи царевны.

Узнав Тому, Варвара без сил свалилась на подставленные руки.

— Откуда ты? Как? — едва слышно шептала Тома в ухо Дарьиной дочки.

— Потом. Сейчас не могу.

Недавняя пленница еще не пришла в себя. Тело дрожало и не хотело держать себя. Ноги подгибались.

С прежних времен Варвара изменилась. Она повзрослела даже больше, чем все мы. Наши руки удерживали от желания упасть высокую широкобедрую девушку с лицом былой Варвары. Можно сказать — молодую женщину. Узнавались ямочки на щеках, притопленные большие глаза, чувственный рот. В остальном…

Крупные зубы потеряли белизну. Волосы из светлых превратились в серые, свисавшие на грудь кончики взвихрялись в стороны, остальные напоминали использованный веник. Штаны — грязные, в неприятных разводах, на них ниспадала еще более грязная незаправленная рубаха, мятая и порванная на спине. Обувка держалась на честном слове.

Юлиан сообщил на пределе слышимости:

— Там, ближе к главному залу, мужской труп.

— Это ты его? — склонился я к Варваре.

Она кивнула, лицо спряталось на груди Томы.

— Я отобрал у нее меч. Вернуть? — спросил Юлиан.

— Конечно! — распорядилась Тома.

Меч, что раньше угрожал шее девушки, перекочевал в ее руки. Клинок Юлиана так и висел в ножнах на его поясе.

— Давно? — Папринций кивнул в сторону трупа.

— Минуту назад, — с содроганием выдавила Варвара.

— Сейчас будет погоня, — сообразил Юлиан.

Тома уточнила у Варвары:

— Их осталось пятеро?

— Да.

— Сколько человек стережет учениц?

— Двое с гнуками.

— Всего двое?!

— Когда Кристина с папринцием исчезли, всем связали руки и ноги. Потом привязали друг к другу в одну связку. Ни двинуться, ни пошевелиться.

— Ты отпросилась по нужде?

— Больше не выводят.

— Но как же?..

— Никак.

Юлиан знаками показал, что уйдет вперед и спрячется над камнем в боковом ходе.

— Как же ты?.. — не терпелось Томе.

— Стала заигрывать со старшим, — еле слышно выдавила Варвара. — Он распорядился отвязать меня и повел сюда. Я улучила момент…

Вдали раздался шум, заиграли отсветы движущегося огня.

— Отойдите влево. Дядя Люсик, тоже, — скомандовал я.

Кристина спряталась за меня, мы с ней отступили вправо. Юлиана уже не было видно. Центральный проход остался чист.

Их было двое. У одного прыгающий по сторонам натянутый гнук, у второго факел в левой руке и меч в правой.

— Волк ему в глотку и второй в задницу. Говорил же я, что добром не кончится, — причитал факельщик, склоняясь над найденным телом.

Второй стоял, рыская взглядом по темноте. Прекрасная цель — подсвеченная, ненадолго замершая. Я выпустил стрелу по лучнику. Гм, гнучнику. Далековато, но у меня был опыт стрельбы. Я целился прямо в сердце.

Гнуковладелец чертыхнулся. Раскрывшаяся ладонь выронила оружие. Вторая вытащила мою стрелу из пробитого запястья. Рыкцарь заорал благим матом и побежал назад. Вот мне и опыт.

На убегавшую спину спрыгнул Юлиан. Оседлать шею не получилось. Раненая рука не удержалась, да и разбойник мощно дергался. Добавила проблем еще одна стрела, прилетевшая со стороны папринция. Вместо сидевшего рыкцаря она пробила вторую руку корчившегося гнучника и застряла острием в бедре Юлиана.

Факельщик ругнулся и помчался назад. Моя стрела ударила его между лопаток. Из левого отвода выскочили две фурии с мечами наголо и стали рубить обоих врагов на куски, превращая в кровавое месиво.

Режим тишины отменялся.

— Вперед! — скомандовал я, бросаясь к главному залу.

— Стоять! — зычно прилетело оттуда. — У нас заложницы. Еще шаг, и начнем резать. По одной. У вас на глазах. Если вам дороги их жизни…

— У нас тоже заложники, — громко сообщил я из-за последнего рубежа, стараясь не выглянуть под возможный обстрел. — Вы. Если вам дороги ваши жизни, советую быстренько убраться. Снаружи никто не ждет. Если вы этого не сделаете…

— Вранье, — донесся голос одного разбойника оставшимся двум другим. — Нас хотят выманить и расстрелять.

Судя по всему, они рассредоточились по разным углам зала.

— Тыря, что снаружи?

— Никого, минуту назад смотрел.

— Старший убит, — продолжил я капать на мозги разбойников. — Рядом еще три трупа людей, которые не умели договариваться. Повторяю. У вас последняя возможность уйти.

— Мы возьмем по заложнице!

Ага, уже не возражают, а обсуждают варианты. Лед тронулся, господа присяжные заседатели.

Позади меня скопилась моя маленькая армия. Перевязанный Юлиан хромал, его поддерживала Тома. Дядя Люсик разводил руками, пытаясь как-то оправдаться, гнук он отставил. А зря, в любую секунду оружие могло понадобиться. Варвара и Кристина до побеления пальцев сжимали рукояти неподъемных рыкцарских мечей, с которыми справлялись исключительно со страху.

— Никаких заложниц. Выход простреливается. Кто хочет уйти, имеет последнюю возможность, потом начнем стрелять. Считаю до десяти.

— Что ты можешь один? Пусть еще кто-нибудь подаст голос.

— Предсмертные голоса ваших убитых товарищей ничему не научили?

Я обернулся к своим:

— На счет три во всю мочь кричим «Ура».

— Ура? — удивленно глянули Варвара и Кристина.

Юлиану было все равно, что кричать. Хоть рычать.

— Да. — Мне было не до филологических разборок. — Раз, два…

— Уррррраа-а-а!!! — прогрохотало под сводами в шесть глоток, долго еще отдаваясь эхом.

— Кто это? — спросил один рыкцарь другого.

— Не царберы, не войники.

Задумчивая пауза не затянулась, я даже не успел ничего придумать.

— Вы не умеете стрелять, гнуком владеют только свободные рыкцари! — Обратившийся к нам голос был немного потерявшимся. Человек сомневался. Искал возможности. Заодно сразу искал оправдания. Он хотел жить. Нужно дать ему такую возможность, тем спасти жизни учениц.

— Видишь мешок у входа? — крикнул я в зал. — Смотри.

После двух раз рука и глаз уже пристрелялись. Тмм-вшш-чпынк. Кожаное оперение заколыхалось на воткнувшемся древке прямо по центру мешка.

— Итак, считаю до десяти.

— Мы не верим, что нам дадут уйти! Что предложишь, кроме своего слова?

Мелькнула идея.

— Выводите учениц. Пусть перекроют собой выход от нас. Через десять секунд начнем штурм. Раз. Два.

— Согласны! Не так быстро!

У меня задрожали колени — как всегда, когда взбесившийся адреналин еще бурлит, а мозг вдруг понимает, что все кончилось. И что могло кончиться совсем по-другому. И рисует картинки, как оно могло кончиться.

Чуть не с плачем толпа девчонок затопотала к нам в проход, норовя укрыться в темноте со спасителями. Сзади мелькнули тени. Они меня не интересовали. Я только убедился, что ушли все трое.

— Победа! — громко огласил я.

— Алле хвала!!! — завопили девчонки.

О, вот что надо было кричать вместо «Ура».

— Алле хвала, — скупо поддержал я, чтобы не выделяться.

Дядя Люсик улыбнулся.

Варвара с Кристиной принялись резать веревки. Освобожденные ученицы бросались обниматься с Томой и папринцием. Я выглянул наружу. Вот же блин недорезанный.

— Тревога! Всем хватать оружие, вещи, все, что найдете, и — через пещеру ко второму выходу! Бегом! Юлиан, веди.

— Он ранен, — ответила за него Тома. — Не может идти.

Я подставил плечи:

— Запрыгивай и показывай дорогу.

Упала внезапная тишина.

Глава 8

Наш резко увеличившийся отряд выползал вверх из сквозного отверстия и устремлялся по склону в гору. Юлиан на моих плечах изо всех сил помогал двумя работавшими конечностями. Тома держалась рядом. Все постоянно оглядывались: лес внизу заполонили рыкцари. Трое отпущенных из пещеры радостно неслись им навстречу. Неизвестно откуда взявшиеся орды направлялись к оставленной нами пещере. Не знаю, видно ли нас снизу. Скорее всего. Мы же их видим — все их неимоверное количество.

Уверен, людское столпотворение хорошо видно и человолкам из верхней пещеры на горе. Дозорный должен был подать сигнал, и далее новый вожак имел три возможности. Первая: выжидать, ничего не предпринимать. Вторая: выйти через главный вход и на виду у чужаков увести стаю в сторону. Третья: скрытно переправиться к вершине горы через второй выход, который находился намного выше. Оттуда, если враг не отстал, через скалистый можно перевал оказаться в долине.

Ученицы старались идти быстро, но постоянно спотыкались. Долго связанные организмы стонали от нагрузки. Через перевал им не перебраться, разобьются. Нужны хоть какие-то навыки или, в крайнем случае, надежное плечо рядом. Подставить плечо каждой я был не в состоянии. Тома больше переживала за Юлиана. Дядя Люсик едва передвигал ноги, устав за долгий день. Я догнал папринция.

— Нас видят? — спросил он.

— Должны.

— Дальше — скалы. Опять в тот лаз, где пересидели впервые? В запасной ход человолков?

— Нет.

— Это хорошо. А куда?

— В центральный.

Даже Юлиан за спиной проворчал что-то невнятное.

Тома всполошилась:

— Головой двинулся? В самое логово?

— Глядите вверх. Есть движение?

Все посмотрели.

— Вроде бы нет. Или есть. Там уже облако, не видно.

— Если вожак не глуп, то он увел стаю. Мы зайдем через главный вход и тоже выйдем через второй. Или отсидимся в нем, как утром. С одной стороны — высокая горловина, с другой — обрыв с непроходимым в темноте карнизом. Если кто полезет с факелом, можно отстреливать без риска для здоровья. Стоя спиной к скале, они даже гнук не натянут. Юлиан, сможешь провести нас там?

— В таком состоянии?

— Да или нет.

— Да, но с трудом.

Больше ни слова не вылетело из моего рта. Не было сил на объяснения. Я сам едва двигался с ношей больше своего веса.

В пещере, куда шли, имелась вода, меня же заботила проблема питания. Желудки всем подсказывали эту проблему. Особенно ученицам, которых в плену кормили от раза к разу и чем придется, под девизом «лишь бы не подохли». Встретившись с Варварой, я думал, что она выглядит плохо, но, увидев остальных, стало понятно, что Варвара выглядит хорошо.

— Туман! — радостно проговорила Тома.

Опустив Юлиана на камни, я вытер лоб. Наползала стена замечательного пушистого тумана.

— Облако, — поправил я.

Ученицы остановились, глядя на невиданное зрелище. Для них горы были чем-то вроде горизонта или края света, где-то существующего, но недостижимого. И вот они тут. Внутри облаков. Все растворилось в дымке.

— Держитесь ближе друг к другу, — скомандовала им Тома. — Не отставайте. Если что — кричите. Отсюда внизу не услышат.

— А человолки? — напомнил дядя Люсик.

— Он говорит, — Тома перевела стрелки на меня, — что они ушли.

— А если…

Я сам задавался этим вопросом. Дядя Люсик склонился ко мне, но заговорил на совершенно иную тему.

— Чапа, ученицы не поймут, почему командуешь ты.

— Можете взять командование на себя.

— Я не о том. — Дядя Люсик поскреб заросшую шею с перемежающимися клоками темноватых и седых волос. — Вспомни, в каком мы сейчас мире.

За время, проведенное в стае, это подзабылось. На первое место вылезли и отлично себя там чувствовали личные качества человека. Наивный. Где такое видано? Если не считать первобытного общества пещерных людей.

— Тома, — позвал я. — Принимай командование.

Она удивилась:

— Почему?

Тоже привыкла к логичному. С возвращением в женский мир, детка.

— Потому что ты женщина, — объяснил я.

Дядя Люсик кивнул.

— И официально представь всем своих спутников, это необходимо, — напомнил он.

— Но я не умею командовать…

— Я тоже, — сказал я.

— Учись, — заметил дядя Люсик.

— У него же получается! — указала на меня Тома.

— И у тебя получится, — уверил дядя Люсик. — А Чапа всегда рядом, поможет.

— Помогу, — не спорил я.

Поднявшись, Тома оглядела в изнеможении опустившихся на землю учениц. Многие перешушукивались, звездой была Кристина, знавшая больше и с восторгом рассказывавшая о невероятных приключениях.

— Хочу познакомить с вашими спасителями, — громко объявила Тома. — Раненого зовут Юлиан. А этого, высокого и вредного, похожего на нашу Чапу…

— Чапу съели человолки, — гордо втиснула всезнающая Кристина.

— …тоже прозвали Чапой. — Тома посомневалась, но, выдохнув, столь же громко добавила во всеуслышание: — Они мои невесторы.

Дядя Люсик тихонько похвалил:

— Умница, версии менять нельзя.

— Ой, Тома, поздравляю, я так рада… — приникла к ней Варвара.

Лишь бы поменьше обращала внимания на меня. Ведь проколюсь на какой-нибудь мелочи.

Клара, немало общавшаяся со мной в школе, долго и придирчиво приглядывалась. Но после объяснения потеряла всякий интерес. Чужой невестор. Вопрос закрыт.

С тех пор, как я взвалил на плечи раненого, мой гнук с колчаном перекочевали на плечо Кристины — царевна Есенина с удовольствием взяла на себя роль оруженосца. Папринций тоже сдал не пришедшееся ко двору оружие ученицам и обзавелся мечом. Теперь оружия было достаточно. Перед уходом мы собрали все, что нашли, и еще тащили мешки с разбойничьей добычей.

— Посмотрим? — предложил я.

— Да, вдруг еда, — встрепенулась Тома. Последовало громкое объявление: — Открываем мешки!

Еда нашлась лишь в одном — сухари и заплесневелый кобылий сыр. Но еда. Ее разделили и съели вмиг. Другие мешки оказались с оружием и доспехами учениц, их с ликующими восторгами разбирали владелицы. Повезло не всем. Доспехи самых мелких по росту и комплекции почему-то отсутствовали.

— Рыкцари брали только годное к использованию, — пояснил дядя Люсик. — Небольшие размеры их не устроили.

В одном мешке обнаружились мои с Томой доспехи. Тома радостно взялась примерять. Ну-ну. Я с ехидством наблюдал, как она быстро сникла: не влезла.

На свои я не стал даже смотреть. Это женские доспехи, теперь разбираюсь. У мужских грудь сделана и защищена по-другому. Зато на правах спасителя я забрал славный трофей: роскошный нож Гордея. Также из кожаной сбруи за намотанную пращу перекочевал маленький кремень. Мало ли. Вещь нужная.

Тома по-прежнему щеголяла в юбке, чем веселила учениц. Ее и бывшие мои доспехи были пожертвованы сборищу царевен, кому не хватило. Их расхватали частями: кому шлемы, кому нательная конструкция, кому наручи и поножи. Каждая понимала: частичный доспех в любом случае лучше отсутствующего полного.

— Чапа, насчет стаи отвечаешь? Они ушли?

Тома глядела мне в глаза, словно я был волшебником. Ясно, не хочет брать ответственность на себя. Или пока не умеет. Главное слово здесь — пока. Потом жизнь либо заставит, либо кончится.

— Стая должна уйти, если жить хочет, — поделился я соображением.

— Значит, идем по-прежнему туда?

Раззявленная пасть пещеры темнела бездонной глоткой. Никому не хотелось внутрь.

— Зачем? — Я показал на туман. — Нас уже не видно, теперь можно уйти в любую сторону.

— Кроме низа, — поправил дядя Люсик. — Там рыкцари.

— И кроме верха, — напомнила Тома, — там стая.

— На востоке кладбище, — добавил я. — Там волки.

Повисла тишина принятия Томой сложнейшего решения.

— Привал закончен, — громко объявила она. — Уходим на запад!

Выдвинулись. Где возможно, Юлиан прыгал на одной ноге, опираясь на меня здоровой рукой. Иногда приходилось его нести.

— Откуда взялись рыкцари в таком количестве? — спросил я дядю Люсика.

— Покинули одну из башен. Или сразу обе.

— Значит, их теснят к горам?

— Думаю, да.

— Она идут к пещерам. К одной или к обеим. Больше некуда. Могут потом уйти за стаей через перевал, если знают как и куда. Нам нужно обойти их сбоку.

— Резонно.

Вспомнилось, что привал называется здесь перекуром.

— Дядя Люсик, откуда столько неместных слов?

Папринций в очередной раз почесал бороду.

— Ангелы занесли.

— Их так много? Не слов, ангелов?

— Единицы. Но за ними повторяют. Слова уходят в народ.

Ничего нового, он лишь подтвердил то, до чего мы сами давно додумались. И все же. Почему-то приживаются именно ангельские выражения, становясь повсеместными. И язык почти современен нашему. Разве такое может произойти при долгой истории оторванного общества? Или все врут, и она не долгая, или… Или что? Черт его знает. А я хоть и черт, но не больший, чем до того — ангел. Кстати, логическая цепочка: если черт знает, а я нет, значит, я не черт. Как бы это донести до феминистической верхушки местной цивилизации?

Отвесную скалу по левую руку пришлось обходить понизу, спускаясь все ниже и ниже. Тома и Варвара по очереди помогали мне вести и нести Юлиана. Папринций сам еле шел. Остальная мелкота, достигшая лишь того возраста, в котором я учился с ними в школе, стыдилась своей усталости. Они спотыкались, шатались, но старались. Потом падали, но вставали и снова старались. Осталось спуститься совсем немного. Там снова будет подъем.

— А как поговорить с ангелами, — вновь обратился я к папринцию, — которые прошли визит в крепость и сохранили жизни?

Давно мучил этот вопрос. И не только меня.

— У самого была такая идея, — сообщил тяжело переставлявший ноги дядя Люсик. — Но я ничего не узнал, кроме взаимоисключающих слухов. Одно несомненно: после визита в крепость ангел перестает быть ангелом.

— Туман рассеивается! — понеслись панические голоса.

— Облако уходит!

— Рыкцари сзади!

Все были правы. Я опустил Юлиана. Все оказалось зря, мы не успевали. Один отряд рыкцарей давно отделился от утекавшей к пещерам общей массы и двигался за нами — вдоль горы, тоже на запад. Они шли быстро, помогая себе короткими копьями в каждой руке. Их больше, чем нас. У всех гнуки.

Спрятаться негде. Через какое-то время обязательно пересечемся.

— Быстро вперед! — прикрикнул я на застывших в ужасе учениц. — Не останавливайтесь! Если догонят — всем рассеяться. Главное — уйти. Как можно дальше.

— Слышали, что сказал знающий человек? — Тома встала во весь рост, чтобы все видели. — Уходите! Там спасение. Мы задержим.

Я опустился на камень. Понадеявшись на туман, увел девчонок от пещеры. Теперь — все. Моя вина.

— Моя вина. — Тома присела рядом со мной. — Мне не хотелось возвращаться в пещеру.

— Нет, моя, — возразил я. — Должен был предусмотреть.

— Командиром стала я, значит, ответственность на мне.

— Я самый старший и мог сообразить, — влез в наш спор дядя Люсик. — Но не сообразил.

Подошла Варвара.

— Я останусь, — сообщила она, вынимая меч.

— Нет, — сказал я.

— Нет, — повторила за мной Тома. — Иди. Ты нужна остальным. Ты самая взрослая. Самая опытная.

— Я никогда не была в горах. Никогда не командовала. Ничего не умею. Там я просто пропаду, а здесь хотя бы с толком.

Она поежилась, словно водой из ведра окатили. В глазах стояли слезы. Ей не хотелось умирать, взор по-прежнему жил надеждой. И вовсе не на чудо. Не обязательно же всех сразу поубивают, вдруг снова в плен? Кажется, рыкцарский плен для Варвары предпочтительнее прогулки по скалам.

Да и для нашей компании лишний меч совсем не лишний. Я бы ответил «да», если не думать про остальных девчонок. Они останутся предоставленными самим себе в трудных для выживания условиях.

В любом случае, теперь решение за Томой.

Юлиан проклинал свое ранение. Дядя Люсик отвел взгляд.

— Так. — Тома поднялась. — Я и Юлиан одеты как рыкцари. Мы останемся. Скажу, что гнались за школьницами, но из-за ранения остановились. Чапа, уводи остальных. Вы успеете.

— Я тоже останусь, — сказал дядя Люсик. — С молодежью не выдержу темпа. Здесь могу сказаться пленником — на разбойника-то не похож.

— Мне тем более нужно остаться, — вскочил я. — Единственный владею гнуком. Лучше всех договариваюсь.

— Чапа, время уходит, — сурово сказала мне Тома. — Командир — я? Приказываю тебе спасти царевен и доставить в безопасное место.

— Куда?!

— Сам решишь. Придумаешь. Давай, пока видимость плохая. Мы их задержим, сколько сможем.

Мой взгляд метался. Безысходность давила, как танк консервную банку. Хуже всего, что я понимал: Томин вариант — наилучший. Мало того, он единственный. Сам бы отправил ее и остался. Но… она не уйдет. Причина — на земле, с ногой.

— Где встретимся, когда все кончится?

— В крепости, — ответила Тома. Крепкие объятия и поцелуй завершили нашу сцену первого расставания в этом мире. — Ты же мой невестор, не забыл? Теперь мы и здесь как бы родственники.

— Если будут лишние вопросы, говорите, что вы из долины! — Я бросился за удалявшимися ученицами.

— Сообразим. — Тома прощально помахала рукой.

Это последнее, что взгляд видел сзади. Теперь я смотрел вперед.

Облако застряло на горе. Нужно было быстрее подняться по противоположному склону и снова нырнуть в него.

Первой я догнал Варвару.

— Ты с нами?! — обрадовалась она.

— До ближайших нормальных людей.

Часть шестая. Сухов

Прямо на ходу меня утвердили заместителем Томы и временным командиром. Без этой процедуры на подчинение царевен можно рассчитывать лишь при смертельной опасности, а так все сразу пошло как надо.

Долгое время я уводил учениц как можно выше. То и дело приходилось подгонять, учить помогать друг другу, особо уставших — почти тащить на себе. Еще одно распоряжение у одних вызвало радость, у других — категорическое несогласие, грозившее неповиновением. Смягченные условия устроили всех: я не приказал, а разрешил бросить часть доспехов и некоторое оружие. И шлемы, что сползали на лбы и затылки. Нас спасут не они, а скорость. Только скорость.

Дальнейший проход перегородила выросшая из тумана скала.

— Снова вниз? — горько спросила Варвара, которая все время придерживалась меня. Из-за этого на нее ревниво глядела Кристина, лишенная звания оруженосца после того, как я отобрал гнук.

— Вверх.

— Как?

— За мной. По правилу трех опор. Каждая внимательно смотрит и повторяет. Вперед!

Я полез по камням. Знакомые места. Мы были здесь со стаей. За скалой — низинка с корнеплодами.

Лучше мне было бы подстраховать снизу, для этого — лезть последним. А кто тогда покажет пример? Кто проложит путь?

Я карабкался, стараясь не смотреть назад. Чему быть, тому быть. Естественный отбор. Слабые гибнут.

Но я никому не мог позволить погибнуть. Приходилось делать вынужденные передышки чаще чем надо. С передними мы ждали, пока подтянутся последние.

Иногда снизу посмеивались. Пролетал ветерок веселых перешептываний. Обернувшись, я видел похожие на вспугнутых мышей взоры, прятавшиеся в ближайших щелях. Ученицы избегали глядеть мне в лицо. Но стоило отвернуться…

Делая дело, забылось, что я не в стае. Там все просто и естественно… а здесь мне не там. Но не падать же со скалы в угоду дурацкой этике, если ногу нужно задрать повыше.

Пришлось вспомнить, что значит краснеть. Наплевать. Стыд вторичен. Если нас догонят, об этом никто не вспомнит, проблемы будут серьезней. Оставалось смущенно гордиться, что я предстал в образе истинного шотландца. На вопрос, истинный ли он, настоящий шотландец поднимает килт, демонстрируя отсутствие, по его мнению, лишнего. Недавно тамошние власти даже закон приняли, что нижнее белье — обязательно. Надоело шокировать публику. Но разве навязанный закон станет помехой многовековой традиции? Насколько известно, его даже солдаты не выполняют. Истинные сыны своего народа.

Несмотря на смешки и переглядывания, влезли все. Великое покорение скалы, которую стая, не считая препятствием, пробегала ходом, отметили полуминутным привалом. Ученицы повалились на землю в одышке, осматривая расцарапанные руки.

— Молодцы! — Требовалось хоть как-то поднять дух поникшего воинства. — Справились. Если кто-то хочет есть, то вот это — еда.

— Где?! — встрепенулись все.

Я указал на ботву, тут и там торчавшую на полянке. Не дожидаясь пояснений, Кристина уже сунула в рот один лист. Ее лицо перекосилось, глазки наполнились влагой: «Кто же так плоско шутит?!»

— Фу! — Колючая масса вылетела в плевке.

— Не вершки, а корешки!

В другое время я бы посмеялся.

Варвара выдернула один клубень и с подозрением посмотрела на неизвестное науке чудо-юдо.

— Просто чистить и жевать. — Я показал пример. — Причем, в движении. Мы идем дальше.

Девочки принялись грызть странные корнеплоды. Да, вкуса нет, но есть питательность, а это главное.

Я помнил тропу, что ведет дальше. Когда рыкцари доберутся за нами сюда, путь раздвоится. Нужно пустить их по ложному следу.

— Все вместе, ну-ка, топчем тропинку, — объявил я, показывая как. — Глубже впечатываем ноги в почву там, где она есть. Тропинка должна уходить сюда.

Добравшись до голых камней, я резко сменил направление на верхнее:

— Теперь туда. Лезем, не забываем про правило трех опор, о котором я говорил. Никогда его не забываем. Варвара, веди всех курсом во-он на ту вершину.

— А ты?

— Завалю этот проход камнями, чтобы остался только протоптанный вниз.

— Вместе быстрее. Девочки!

По нескольку человек насели на каждый из огромных валунов, расшатали, опрокинули. Вдвоем с Варварой мы сдвинули самый большой. Да, вместе быстрее.

— Отлично. — Я снова повел всех за собой. — Как дышится?

— Холодно, — призналась одна из девочек.

— Это из-за высоты. Ничего, скоро начнем спускаться. Очень скоро. Но сначала влезем на соседнюю гору, еще пару обойдем сзади, выйдем на северный склон и вот там спустимся.

— Может, пройти еще дальше? — с сомнением выговорила Варвара.

Она боялась погони. Все боялись. Они не понимали, что туда, куда я показывал, добираться не меньше двух суток. Расстояния в горах и на плоскости несоизмеримы.

— Дальше нельзя. — Я развел руками. — Некуда. Там скалы почти отвесные. Только вниз.

Прошли еще энное количество километров. Девочки заслужили небольшой привал. Некоторое время мы выиграли у преследователей за счет маскировки пути. Если раньше мы опережали их на пару часов, то теперь могли вовсе запутать и отправить в другую сторону.

Поравнявшись с обрывом, наш сборный отряд остановился на небольшом пятачке. Здесь сильно продувало, но дальше вновь придется карабкаться. Единственное нормальное место.

— Перекур, — объявил я.

Кто-то упал навзничь, большинство привалились спинами к торчащей по левую руку скале. Варвара заглянула в пропасть.

— Что там? — крикнула Клара.

— Ничего.

— Совсем?!

— Не видно ничего. Туман.

— Облако, — поправил я. — Наше спасительное облако. Без него отсюда открылся бы изумительный вид на зеленые луга, могучие леса и догоняющих нас разбойников. Ну что, готовы идти дальше?

— Еще минутку.

Даже напоминание про погоню не подействовало. Нужно еще как-то воодушевить девочек.

— Изучали в школе молитву возвышения? — спросил я.

Брови Варвары удивленно поднялись.

— Да.

— Начинай.

— Кхм. — Она прокашлялась. — Алле хвала!

— Все вместе, ну? — подбодрил я остальных.

И они поддержали. Втягиваясь, проговаривая, проникаясь.

— …Я помогаю окружающим, ведь потом они помогут мне, — неслось над горами.

Мне не было страшно, что услышат. В облаке звук терялся, далеко вниз или назад никак не долетит. А если долетит, значит, враг настолько близко, что уже ничто не спасет.

— …Я не ною и не жалуюсь, я пересиливаю. Я не прошу, я действую. Для меня нет невозможного. Трудно — да, долго — может быть, но не невозможно.

Хорошие слова. Нужные. Особенно в такую минуту.

— …Я никогда, никогда, никогда не сдаюсь. Меня можно убить, но нельзя сломать. Я так живу и примером учу детей. Алле хвала!

— Алле хвала! — вставая, поддержал я концовку.

Все уже на ногах. Правильное слово в нужный момент творит чудеса. Как говорят солдаты у сурового командира, который умеет находить правильные слова: «Сначала бежим сколько можем, а потом сколько прикажут».

Не успели мы отойти, ко мне пробралась одна ученица.

— Когда будет остановка для… ну…

Она покраснела.

Как же я мог забыть. Стая делала это прямо в пропасть. Кому надо, останавливался и, не обращая внимания на посторонних… Дык, нормальное физиологическое явление. Никому в голову не пришло бы делать специальную остановку.

Отвык я от людей. На Юлиана ругался, а сам иногда зверь почище его.

— Скоро, — пообещал я.

Спрятав пылающее лицо, девчушка отстала. Что-то шепнула остальным. Ого, да она делегат целого объединения. Рыкцари в последние часы вообще не выводили учениц. В результате некоторые еще там обмочили штаны, если судить по разводам и запаху. Когда человек намертво привязан к соседу и на много часов оставлен в подобном положении… Это не стыдно, это логично. Стыдно должно быть тем, кто творит такое с людьми. Ничего, их старшего и большинство других справедливость уже настигла. В том числе моими руками.

По привычке глянув с обрыва вниз, я стукнул себя по лбу. Внизу могут оказаться враги. Наивно-хулиганистое моральное удовлетворение, свойственное лишь малым детям, не стоит демаскировки. И еще кое-что: как заставить девочек присесть на край пропасти? Ерунда полнейшая. Пусть оставим следы, но сделаем это по-человечески.

— Если кому что-то надо — делайте это здесь. — Моя ладонь показала на прикрывавшую от пронизывавшего ветра часть скалы. — Я пройду дальше и подожду там.

За скалой остались все. Может, мне давали минутку одиночества для подобной же надобности. Пусть не собирался, но, быстро оглядевшись, я все же полил камушек. Хорошо уметь делать это впрок. Потом, присев над обрывом, я смотрел в клубящиеся разводы. Дымчатые рваные щупальца пытались дотянуться до свешенных ног. Место снесенных ветром мгновенно занимали другие. Белая пелена пожирала все, до чего добиралась.

Всех теряю. Сначала спутников, с которыми попал в новый мир. Потом лучшую девчонку в мире. Теперь двоюродную сестру. После всего, что вместе пережили, это была больше, чем родственная связь. Из двоюродной Тома превратилась в родную, которой у меня не было. Теперь есть. И я перегрызу глотку любому, кто попробует возразить. Один широко известный в узких кругах полуклассик писал, что любовь, прошедшая испытание клизмой — настоящая. На нашу долю испытаний выпало больше, чем какая-то клизма.

Тома все сделала правильно. Она могла спасти Юлиана. И папринция заодно. Сейчас оба они — балласт, который тянул отряд к уничтожению. Она осталась защищать их. Я должен спасти учениц.

Рядом со мной, поочередно свесив ноги, присела Варвара. Любопытно, сделала бы она так, зная, в скольких сотнях метров находится дно?

— Странно. Если б Василиса Варфоломеина не погибла, я бы решила, что вы с ней сестра и брат, — сказала она.

— Настолько похожи? — буркнул я, стараясь не глядеть в глаза.

Но Варвара смотрела не на меня. Вдаль. В белую пену. В себя.

— Очень. Иногда даже страшно становится. Гляжу на тебя, а вижу ее. Ты точно из этого мира?

Не подловишь.

— Не совсем. Из долины.

— Да, Кристина рассказывала. Мы даже не знали, что за горами кто-то живет.

— Не за горами, — поправил я. — За горой. За горами живет еще кто-то, но туда пешком не добраться.

Тьфу, ляпнул же. Пеший пройдет даже там, где встанет конница, о телегах и не заикаюсь, а других средств передвижения здесь не знают.

Повезло, что собеседница думала о другом.

— Слушай! А если… — Ее лицо исказилось от какой-то догадки: — Нет, это невозможно. Хотя почему?

— А конкретней?

— Что, если нам все врут?! Никакие они не ангелы, а приходят из долины. Тогда Василиса вполне могла быть твоей сестрой.

— У меня нет сестры, — заявил я категорично.

— Тебя как звали по-настоящему? Имею в виду не имя, которое дала Тома.

«Вася» выдало бы с головой или навело на размышления. Выдумать новое не было времени.

— Мухин, — выплеснул я истинную правду.

И не соврал, и не забуду, если придется где-то повторить.

— Твою маму звали Муха?

Я едва не поперхнулся. Ноги при этом чуть не соскользнули в пропасть, кашель встал в горле комом.

— Нет.

Девичьи глаза округлились:

— А как?!

Подходили другие ученицы, располагались неподалеку. В разговор они не вмешивались, но прислушивались очень внимательно.

— Елена.

— Почему ты не Еленин?

Так шпионы и проваливаются.

— Я Еленин. Я… Мухин Еленин.

— А-а, — протянула Варвара.

— Можно просто Муха. Но лучше Чапа. Уже привык. — Я поднялся. — Идем дальше.

Руку, протянутую девушке, она приняла с некоторым удивлением. Помогая ей встать с края обрыва, я обругал себя последними словами. Снова прокол. Не лезть если не просят — когда запомню?!

— Вот эта трава съедобная. — Мах головой указал девочкам под ноги.

Сорвав первым, я принялся жевать сам. Остальные присоединились. Восторгов не выказывали, но жалобы на голод временно прекратились.

Благодаря разлитой вокруг сырости воды никто не просил. Уже хорошо. Плохо, что начинало темнеть. Я вглядывался вперед, насколько позволял туман. Даже привычные ко всему стойкие человолки в горах мерзли. Нужно спускаться к ближайшей нормальной зелени.

— Сюда. — Моя рука перенаправила растянувшуюся колонну на следующем уклоне.

— Вниз?! — не поверила Варвара.

— Надо.

Вниз двигались с радостью. Ветер утих, становилось ощутимо теплее. Нет, неправильно сформулировал. Не так холодно, как было. В глазах насмерть уставших девчонок зажглись огоньки надежды.

Облако закончилось внезапно. Под нами расстилалась каменная пустыня, в левой части которой виднелся укутанный скалами лесок.

— Наша цель, — уперся в него мой палец.

Чужих вокруг не было. Если рыкцари шли за нами, то мы с ними явно разминулись. Или они прекратили погоню. Им тоже нужно где-то ночевать, а потом спасаться от войск Верховной царицы. Я почти уверился, что мы спаслись. Но рассудок напоминал, что с такой уверенности начинаются девяносто девять процентов всех бед в мире.

Темнело быстро, как всегда в горах. Прекратив короткие перебежки с оглядыванием по сторонам, я просто пустил всех в сторону леса. Теперь никто нас не увидит — тьма заменила туман.

— Что в том лесу? — полюбопытствовала Варвара.

— Ночлег без проблем для здоровья.

— Там пещера?

— Ты ночевала в цекаде?

— Конечно.

— Там пещера?

— Там… а-а, понятно. Мы будем спать на земле, а деревья будут играть роль забора. Одно но. Сейчас зима.

— Уже? — поразился я.

Время-то как летит. Глядя на погоду, даже не подумаешь. Хотя… Полнолуние, которого боялся Фрист, должно было выпасть… то есть выпало… так-так, я ведь как-то уже подсчитывал… на тридцатое ноября. И прошло еще… Банан ему в сфинктер, а ведь точно зима.

— Декабрь, — подтвердила Варвара. — В цекадах выдают одеяла. От дождя ставят навесы.

— Если у тебя с собой есть одеяло и навес — можешь пользоваться, не возражаю, — проворчал я.

Варвара насупилась и отстала.

В лес мы почти вползли. Ноги заплетались и не держали, головы гудели от долгого недосыпа, желудки исполняли арии.

— Рубите ветви и накидывайте в кучу, — распорядился я.

Руки не желали исполнять приказ мозга. Одна ученица чуть не рубанула себе по колену. Треск, хруст и свистящие взмахи перемежались охами и стонами. Девочки — не дровосеки, увы. А мечи — не топоры.

Кое-как справились.

— Ты уверен, что костер нас не выдаст? — чуть ли не с издевкой осведомилась Варвара.

Дураку понятно, что огонь на склоне горы заметен отовсюду.

— Уверен.

— А я считаю, что костер видно издалека.

— И я считаю, что костер видно издалека.

Варвара застыла в ступоре.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Поэтому Тома назвачила командиром меня.

Я равномерно раскидал ветви длинной лентой между двумя крупными деревьями, на которых, вообще-то, можно было свить гнездо. Но сейчас не до фантазий.

— Теперь засыпьте листьями.

Пока большинство сыпало, собирало и снова сыпало, оставшиеся со мной во главе рубили еще, чтоб укрываться. Наконец, я скомандовал:

— Хватит.

— Наконец-то. Как ложиться?

— Как хотите.

Девчонки упали вповалку, мешая друг другу — кто вдоль, кто поперек. Ну, дети малые. Все нужно объяснять.

— Один индеец под одеялом… — начал я и врезал себе внутреннего тумака по мозгам.

Поздно. Сразу раздалось:

— Индеец — это кто?

— Человек, в выборе между своей землей и просвещением принявший неправильное решение и потому истребленный во имя гуманизма. Неважно. В общем, один индеец под одеялом замерзает. Два индейца под одеялом не замерзают.

— Почему? — с великой непосредственностью донеслось сбоку.

— Греют друг друга!

— У нас же нет одеяла.

— Будьте одеялами соседу. Сверху прикрывайтесь разлапистыми ветками, где листвы побольше. Грейте, грейтесь, спите. Красивых снов!

Я улегся под деревом, с самого краю десятиметрового ветвяного настила. Места хватит всем, даже с запасом, если расположиться правильно. Варвара, как старшая, взяла на себя функцию мамочки: укладывала, поправляла, накрывала, советовала. Постепенно разместились все. Около меня легла Кристина, к которой с другой стороны тотчас прижалась продрогшая Клара. Кристина вздохнула и обняла Клару. Я отвернулся к дереву. В образовавшуюся сзади щель тут же втиснулась освободившаяся Варвара и оплела меня собой сверху донизу — ее нога забралась мне на бедро, рука вокруг плеча обхватила грудь. Никакого почтения к чужим невесторам.

— Там девочкам не холодно? — бросил я назад, намекая, куда лучше приложить излишнее усердие.

— Ты сказал — будьте одеялами соседу. Я нашла единственного соседа. Остальные — соседки.

— Не цепляйся к словам.

— А к чему цепляться?

Вот же, колючка верблюжья.

Ее вторая рука продралась снизу сквозь ветки между моими шеей и скулой и замкнула кольцо.

— Девочек постесняйся, — шепотом выговорил я Варваре.

— С чего бы это? — удивилась она. — Они бы сами с удовольствием, просто я старше. Проявляют уважение.

Позади уже слышалось ровное посапывание. Одна за другой ученицы выключались, как мобильники, у которых разом кончилась зарядка.

— Не хватило приключений с рыкцарским старшиной? — ударил я в больное место.

Думал, что в больное.

— Не хватило, — со странным сарказмом согласилась Варвара. — Он как-то неожиданно упал на нож и умер.

Ее рука принялась разминать мои мышцы.

— Варвара, девочки все видят.

— Ничего они не видят, не придумывай. Мы с краю.

— Ну, слышат. Догадываются.

— Да пусть хоть запередогадываются. Их право.

— Не боишься, что все расскажут?

— Кому?

— Томе, — напомнил я.

— То есть, ты рассказывать не собирался? Отлично.

Шершавый язык влажно лизнул меня в шею.

— Пусть рассказывают, кому хотят. Пусть завидуют. Пусть пересказывают друг дружке, истекая слюной…

— Перестань. — Движением предплечья я откинул особо разошедшуюся руку. — Напоминаю последнюю заповедь: не возжелай мужа и дома ближней своей…

— Ты не муж!

— Я невестор Томы.

— Этого фальшивого ангела?!

— Почему фальшивого?

— Все ангелы — фальшивые! — пренебрежительно заявила Варвара.

— Тома — настоящий ангел.

— Слова, недостойные разумного человека.

— В таком случае, не желаю быть разумным.

— Когда стану цариссой, разберусь с фальшивостью ангелов. Всех прижучу. Камня на камне от их россказней не оставлю.

— Ты действительно решила, что они из долины?

— Откуда же еще?

— С того света.

— Ври больше.

Ее рука вновь стала бесчинствовать.

— Убери, — потребовал я.

— А то что?

На языке вертелось, что перелягу или выгоню к фальшивоангельской бабушке… В конце концов, высеку остальным в назидание. Но вспомнился спасительный параграф из семейного права:

— «Если кто ляжет с невестором чужим, то оба да будут преданы смерти. Мерзость сделали они, кровь их на них».

— Ерунда.

— Будешь спорить с законом? А как же заповедь «соблюдай закон»?

— Я закон никогда не нарушаю. Тем более, заповеди. Например, «не убий, если это не враг, посягнувший на твою жизнь». Рыкцарь был враг!

— А он посягнул?

— Еще как!

— На жизнь?

— Хуже!

— В заповеди говорится только о жизни. Толкуешь закон в свою пользу?

— И на жизнь тоже посягнул! Не морочь мне голову.

— Это я морочу? Это ты не согласна выполнять предписания семейного права про невестора.

— Потому что ты не полноценный невестор! То, что тебя так назвали, еще ничего не значит.

Я заткнулся. Неужели чего-то не знаю? Папринций начинал что-то насчет множества прав и обязанностей…

Тогда разговор увели в сторону обучения и местонахождения невестория. Значит, чтобы стать настоящим невестором, одного желания мало, нужна определенная процедура.

Вновь прокололся. Так до полного разоблачения недалеко.

Варвара заметила заминку:

— Вроде бы ты неглупенький мальчик, а не знаешь закона?

Мальчик?! Хотя да, если мне почти шестнадцать, то ей все восемнадцать.

Мальчик, ага. Сейчас посмотрим, тетенька. Я провернулся в ее объятиях и силой, преодолевая сопротивление, пихаясь и отдирая вцеплявшиеся руки, развернул соседку к себе спиной.

— Ты хочешь так? — еще и съязвила она, борясь со мной, но проигрывая по всем фронтам.

Вот тебе «мальчик». Теперь я спеленал Варвару так, что не пошевелится.

— Больше не звука! Спи!

— Красивых тебе снов, мальчик. — Она зловредно пошевелила кормой.

— Какие будут, все мои.

Варвара мягко расслабилась, почти растаяв в захвате, который нежданным образом превратился в объятья.

— Тебя там не будет в любом случае, — грозно добавил я, где-то в глубине души сомневаясь в сказанном.

Когда гормоны прут из всех щелей, а в руках — тако-ое…

— Уверен? А теперь? — только что мягкое податливое тело вновь нахально изогнулось и выпятилось.

Мое колено со всей дури врезало по выпяченному, а изогнутое руки скрутили в бараний рог.

— Ты чего?! Больно!

— Это еще не больно. Больно будет потом, если не утихомиришься.

Варвара затихла. Приподняв голову, я оглядел уснувший лагерь. Нашу возню никто не видел и не слышал.

Успокоив сердцебиение, я вытеснил реальность простейшим способом — вызвал перед глазами милый облик Зарины.

Меридианы сходятся лишь на полюсах — в самых невозможных для жизни условиях. В остальном они прекрасно уживаются друг без друга каждый на своем месте, иногда чуть ближе друг к другу (и к грозящему неприятностями жесткому полюсу), иногда чуть дальше. Посматривая с безопасного расстояния на соседей и показывая себя, они идут своей дорогой до крайней точки. А параллели никогда не пересекаются. Что они могут рассказать о жизни? Знают лишь свою собственную, а это — лишь узкая борозда на необозримом глобусе жизни.

Может быть, хорошо, что я попал сюда, в этот мир? Как бы иначе встретил Зарину? Параллели пересеклись. Так не бывает, но это произошло. Для чего? И кто это сделал?

Неважно, кто или что. Главное — для чего.

Попав сюда, я переосмыслил многое из того, что считал незыблемым.

Попав сюда, я стал отличать зерна от плевел, истинное от шелухи.

Попав сюда, я научился отвечать за себя и других.

Попав сюда, я встретил любовь.

Любовь, как и душа, — бессмертна. Поэтому, кто бы что ни говорил…

Подсознание оказалось не столь бесстыже, как мое представление о нем. Вопреки страхам, мне снилась Зарина и только она. Всю ночь. Единственное время, когда мы могли быть вместе.

И мы были вместе.

Герои "Зимописи", иллюстрации от Aite Aina:

Продолжение цикла здесь: https://author.today/work/24141

А пока несколько иллюстраций.

Чапа

Тома

Малик

Папринций

Пиявка

Юлиан

Content

Зимопись. Книга вторая. Как я был волком

Часть первая. Рыкцари

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая. Стая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть третья. Ровз

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть четвертая Халиф на час

Часть пятая. Третий лишний

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть шестая. Сухов

Герои "Зимописи", иллюстрации от Aite Aina: