Александр Забусов

Лабиринт. Феникс

Пролог

Все меняется, менялось и будет меняться.

Дана не была плохой или хорошей, она всего лишь молодая женщина, потерявшая своего мужчину. Так иногда бывает, что две семьи сговаривают молодых, и они, выполняя волю старших, обязаны заключить брачные узы. Любишь не любишь — это к делу не относится, главное два рода общей кровью повязать и воспроизвести на свет здоровое потомство. Им повезло, сразу друг другу понравились. Наверное, ошибка Варны сыграла в их судьбе немаловажную роль, в своих родах оба считались выродками. Ратмир не склонен был стать волхвом, а тянулся к стезе витязя, она не представляла себя ворожеей и после склок в семье, в конце концов, отдана была в учебу к амазонкам. Когда встретились оба, за плечами Ратмира были долгие годы изнурительной учебы, служба в армии, возвращение в родные края и княжеская служба в группе берсерков. Год назад вернулся из Афганистана, заматерел окончательно, выделился, встал в ряды карабов. Дана среди девиц-воительниц еще не успела заслужить уважение, слишком юна и строптива была. Иной раз взбрыкнет, непокорность проявит, за что мать-воительница потом уроком наделит. А урок тот хоть и по силам Дане, да только все соки на измор выжмет. Тем не менее по осени свадьбу сыграть должны были, и вящий и мать-воительница разрешение дали. Потому как славянскому роду не должно быть переводу.

Случившийся побег пленника внес в их жизнь свои коррективы. Вящий вызвал шестерых карабов и доверил свободную охоту. Условие только одно. Беглеца обязательно живым обратно в детинец привести. Задачу поняли и приняли. Все шестеро разошлись куда посчитали нужным. Дался же князю чужак! Дана и в глаза его не видела, а уже корила за глаза и ненавидела. Перед тем как уйти в поиск, лишь парой слов переброситься успели…

Ратмира нашли и принесли в огнище… мертвым. Криком кричала, нарушая все мыслимые заветы предков. И не потому, что ее витязь погиб. Знать, на роду так написано было. Потому как мстить оказалось некому. Беглец, убийца ее мужчины, собрав скорбную жатву, утонул в болоте. Как боги могли допустить такое? В себе замкнулась, нелюдимой стала. Лицо будто маска из воска, красивая, но непроницаемая, невосприимчивая к доброму слову. Да и нужны ли те слова, коли жизнь не мила? Коли мужчины для нее не существуют? Сама не девка уже, успели с Ратмирушкой помиловаться, вкусить запретного плода. Кто ж знал?

Времени совсем немного минуло, когда князь в столицу вызвал добрую половину карабов из своей дружины. Туда же и ведьманы с парой волхвов направились. В детинце и огнище толком никто не знал, зачем силовая поддержка вящему потребна. И мимо Даны сие действие пройти могло незаметно, амазонок к выезду не привлекли. Случайно услыхала разговор родного дяди с отцом. Нет, не стремилась подслушать, в соседнем помещении с кабинетом бати в этот же час обреталась. Чужаков в тереме нет, да и домочадцы по дневной поре своими делами заняты где-то. Посему дядя Глеб не слишком голосом таился. До сознания дошло, что старшие обсуждают что-то связанное с гибелью Ратмира. Затаив дыхание, превратилась в неподвижную статую у приоткрытой двери кабинета отца, прислушалась к разговору.

— …Присмотри за семейством, брат.

— Надолго едете?

— Кто знает. Не от нас зависит. Если честно, я бы того перевертыша собственной рукой на два метра под землю загнал. Закопать живьем — и вся недолга! Данку жалко. Какую пару разбил, гад ползучий!

— Глеб, тут ведь и мы сами виновны.

— Чем?

— Лишили человека свободы и хотели, чтоб он в нас врагов не видел. Так не бывает.

— Постарел ты, брат. Раньше бы так не рассуждал.

— Да нет, просто каждый ситуацию со своей горки видит. Мне было бы странно, воспринимай ты все случившееся по-иному. Я — волхв. Ты — ведьман. У нас разные понятия о происходящих под небом событиях. Да и не он это. Ведь какая проверка была? Утоп перевертыш, обознались сидни.

— Князь велел прибыть, значит, доподлинно выяснили, что жив. Все, недосуг мне языком трепать боле. Через два часа отъезд. Так что? Присмотришь?

— Вот именно, младший! Языком мелешь. Могло по-другому быть? Сам там осторожней будь.

— Буду.

Можно сказать в сознание пришла, дело появилось. Неужели боги услыхали ее призыв и дали возможность отомстить? Размышлять времени не было, по-тихому собрала пожитки и личное оружие. Мысль о том, что Млава, старшая над амазонками, будет метать громы и молнии по причине ее исчезновения, мелькнула на периферии сознания. Пусть!

— Разве амазонки участвуют в деле? — чуть кривя рот в улыбке, спросил кудеяр Всеволод, старший над карабами.

Ее выручила нехватка времени, колонна должна была уже выдвинуться на маршрут. Уверенно ответила:

— Вящий затребовал присутствие только одной из нашего отряда.

— Тогда занимай место в последнем УАЗе.

Теперь главное не попасть на глаза дядьке Глебу…

В охоте на перевертыша участвовала вместе со всеми. Москва, большая деревня… Но большая! Когда поймали беглеца, все прошло мимо нее. И потом близко подобраться к источнику всех бед в ее жизни так и не смогла. Охраняли обидчика, словно князя какого. Даже глазком увидать не позволили. Только знала одно: убить его должна именно она, и никто другой. Крутилась поблизости, так как все же из рода волхвов была, смогла отвести глаза охране. Глаза-то отвела… да только не тем. Свои повелись, а вот бояре из личной охраны племенного белоярового… гм, князя, наверное, на ее ведовство не купились. Ясно дали понять, что женщине на разборе вины изгоя делать нечего. Хоть и признали за свою, но постой, мол, в сторонке, когда судьбу боярина патриархи решают.

Отошла. Стала ждать. Действие все происходило в многоэтажном доме. В нем не живут, а куча учреждений обосновалась. Люди просто работают в гражданских госструктурах, относящихся к разным ведомствам, а весь шестой этаж каким-то непонятным образом под прикрытием центра связи под чужаками находится. Вон их сколько собралось! Тоже ведь божичи и тоже бояре ихнего же корня и их веры.

Ну почему она не ворожея? Ведь как бы дело упростилось! Знала за собой одну особенность. Если честно, не самое лучшее из освоенных от отца и матери умений. Ей, если нужно кому глаза отвесть, нельзя объекту даже в лицо смотреть. Почувствует ее присутствие. Проверено! Куда хочешь смотри, хоть в пол, хоть в потолок, в конце концов в грудь подопечному, только не в глаза, только не в лицо.

Дождалась. Когда повели эту сволочь на расправу, увязалась за конвоем. Судя по спине и манере двигаться, еще не старый, да и на затылке не лысина с сединой, а густой ежик светлых волос. Только бы не глянуть на конвоиров, себя не выдать, а там…

Ну и куда его? Чего уселись? Чего ждут?

Стояла рядом, слившись со стеной в коридоре, слушала разговор приговоренного с… палачом, как поняла, удивляясь пустопорожним словам. Ничего, потерпит. Возьмет свое. Главное момент не упустить. Из этого громадного домины он живым точно не выйдет. Любопытство разбирало, так хотелось взглянуть на обладателя молодого хриплого голоса. Но, кажется, то же любопытство сгубило кошку, значит, пока нельзя светиться. Парни крепкие, в один миг скрутят, даже дернуться не дадут. Нервничают, может быть, ощущают ее присутствие. Успокоиться необходимо. Дышать ровно, без нервов. Вот. Уже лучше. Охранники тоже перестали в пустоту пялиться, это она по их пульсу поняла, тоже папка научил, но стоят молча и отвлекаться не собираются. Только на лица не смотреть…

Когда старший «расстрельной команды» произнес слово «пора!», пододвинулась ближе, выпростала из складок одежды боевой нож.

«Вот сейчас!»

Четверка конвоиров будто опасность почувствовала, взяла подопечного в жесткое каре, не заметив, но в то же время оттеснив ее. Стоят так плотно, что руку не просунуть, а значит, силы удара не будет. Они, кажется, жертву сами побаиваются. Повезло, что вообще получилось в лифт втиснуться, вернее ей первой пришлось заскочить в него. Странные манипуляции с лифтовой панелью и появление незнакомки в лифтовом пространстве, считай, что не впечатлили, хотя как раз с ней-то не удержалась, заглянула в глаза «временной попутчице». Необычно. Облик человека, а по сути неодушевленный предмет. Момент исчезновения «женщины» прощелкала вместе с остальными, может потому, что в мозг единственная мысль стучалась: «Сейчас! Сейчас! Сейчас!»

С едва слышным стуком платформы под ногами лифт остановился. Дверь отошла в сторону. Все как по команде, не исключая и Дану, выглянули наружу. Ничего особенного, пустой коридор, панели стен которого окрашены в желтый цвет. Неподалеку лавочка, обитая синим дерматином. Из-под потолка свет струится от плафонов. Дана, воспрянув духом, напряглась для броска, готовая на то, чтоб раздвинуть охрану и ударить перевертыша в спину, а там будь что будет. Пусть руки крутят, пинают, пусть даже убьют. Ей все равно…

«Сейчас! Сейчас!»

Услышала голос старшего команды, обращенный к ее личному врагу, это было больше похоже на прощальное напутствие:

— Твоя остановка. Выходи.

Перевертыш, не поворачивая головы, переспросил:

— Уверен?

— Выходи.

Момент истины! Пора… Человек шагнул и визуально словно стаял при всех. За секунды толчком «раздвинув» чужаков, нарушая всю конспирацию, рванулась она следом за ним, еще успела услышать окрик: «Куда?»

От увиденного не сразу сориентировалась в ситуации. Только что ведь находилась в кабине лифта многоэтажного строения, только что видела из него уже привычные стены коридора и спину своего врага, а тут на тебе, словно ворожея пошептала… Вместо вечерних сумерек — ясный день, вместо коридора открытый природный ландшафт, и самое главное, парня, которому мечтала отомстить за смерть любимого человека, в обозреваемом пространстве не наблюдалось. Что за ерунда? Иллюзия? Обман зрения? Глаза закрыла в надежде, что все сейчас встанет по своим местам, открыла их снова. Видение не исчезло. Где она находится? Почему видит небо, пекло слишком жаркого дня, в пыльном мареве которого неподалеку от того места, где она стоит, по дороге упорно продвигаются, судя по солнцу, на восток колонны солдат и обозы. А по обочинам вместе с ними течет людской поток. Беженцы? Похоже на то! Их многие тысячи. Откуда?

Судя по всему, покинув родной кров, бросив все имущество, люди готовы на любые муки, лишь бы спастись от чего-то очень страшного. В какой-то момент будто кто звук в динамике включил. Услышала шарканье ног, скрипы колесных пар на телегах, голоса, стоны людей, жужжание двигателей машин, даже матюги. Пестрый людской поток двигался в одном направлении, огибая ее, застывшую, обалдевшую от невероятной картины происходящего рядом.

Если бы не изможденные, запыленные, искаженные болью и безысходностью лица, можно было бы предположить, что перенеслась на съемочную площадку фильма о войне. Старики и молодые, мужчины и женщины, дети разного возраста шли вперемежку с толпами красноармейцев, напоминавшими сейчас не воинские подразделения, а скорее всего бездумное стадо двуногих особей. Хотя нет. У многих в руках и за плечами оружие. Раненых на носилках несут. А уж если своих не бросили, значит, не опустились до состояния животных. Просто, судя по всему, ситуация для них так сложилась.

— Чего столбом встала, девка?

Пожилой солдат с треугольниками в петлицах вылинявшей гимнастерки, исходившей застарелым потом, наверное, с недельной щетиной на простом морщинистом лице, тронул ее за плечо, тем самым приводя в «рабочее» состояние. Спросила, толком не сразу поняв, что от нее хотят:

— Что?

— Очнись, говорю! Своих потеряла, высматриваешь теперь? Так это гиблое дело в такой-то неразберихе. Пошли. Того и гляди, немец догонит.

Кивнула. Пошла вместе со всеми, будто пыльным мешком прибитая. Сначала брела бездумно, потом в голову наконец-то пришла мысль о том, что с казнью изгоя не все так просто, как она ожидала. Оказывается, все это вокруг нее и есть произошедшее наказание для человека иной эпохи. Ну, а она теперь тоже получила толику того, за что можно было наказать строптивую, пошедшую поперек законов своего народа, глупую девушку.

Бабка рассказывала Данке еще в малолетстве, что Всевышний Бог богов — Род, проявившись в своем женском воплощении — Матери миров Ладе, наделил ее сокровенной силой, искусством творить гармонию — Родоладом. Он отдал ей часть своей силы и знаний, чтобы она могла насытить весь мир своею любовью и сотворить всеобщее счастье. Вторую часть — Родосвет — он отдал своему мужскому проявлению, Отцу миров — Сварогу, чтобы он своим Огнем и Свечением сварганил Вселенную в телесном виде. С того времени Отец творит, а Мать ладует все бытие. Только ведь невозможно прочувствовать все то хорошее, что есть в этом мире, когда вокруг тебя царит спокойная размеренная жизнь. Когда ты знаешь, что утро начнется с улыбки и новый день подарит тебе только добрые встречи. Ты здорова и юна. Ты счастлива. А вечером большая семья соберется в огнище, станет за широким, богато накрытым столом рассуждать о жизни, делиться впечатлениями и новыми познаниями. И только близкий приход Сречи заставит семейство разойтись по своим «углам». Ведь это лад, это счастье… Только раньше все воспринималось как должное, другого просто не могло быть. Оказывается, могло.

В уже более-менее привычных ей звуках жаркого, солнечного дня в воздухе вдруг возник гул, неизвестно откуда исходящий. Он все нарастал и нарастал, и показалось, что все кругом, даже земля под ногами, стало вибрировать. Вдали, в ясном небе, появилась армада самолетов. Они летели строем, на разной высоте, медленно, уверенно. Им явно не было кого бояться. Они даже не маневрировали, не меняли строй, словно не замечая того, что там творится внизу. Самолеты летели к цели. Четко видны желтые концы крыльев и черные кресты на фюзеляжах.

Усталый люд, как по команде, застопорил продвижение, задрав голову, завороженно наблюдал неприглядную картину немощи родного государства в своем же небе. Тишину среди людей нарушал лишь детский плач да стоны раненых. Прежний дядька в гимнастерке, стоявший рядом, со вздохом боли в голосе произнес:

— Киев полетели бомбить.

Кто-то из мужчин в толпе выкрикнул чуть ли не фальцетом:

— Где же наши хваленые соколы Сталина? Где?

Ответом ему было совсем не то, на что можно было рассчитывать. От армады больших черных «птиц» вдруг откололись мелкие «ястребы». Опустившись пониже, пронеслись над вставшим людским потоком, поливая его огнем и свинцом.

Ду-ду-ду! Ду-ду-ду-ду!

И видно было, как пули из пулеметов вдалбливали смерть в тела людей и живую плоть самой Земли, словно забивали гвозди в крышку гроба. Через крики и ор можно было разобрать чьи-то команды:

— С дороги! Ложи-ись!

— В лес давай!

И народ будто проснулся, порскнул кто куда смог, кто куда успел. И она, Дана, бежала вместе со всеми. Кричала, падала, поднималась и снова бежала, а потом, упав, свернулась калачиком, стараясь всем телом стать меньше в размерах, стараясь вжаться в землю, слиться с ней. Губы беспрестанно шептали одно и то же:

— Перуне, Отче наш!..

Словно услышав ее молитву, в небе появились самолеты со звездами на крыльях. Их было так мало, что сравнивать с махиной противной стороны даже не стоило. Пять ястребков ринулись атаковать строй бомбардировщиков, выпуская по нему струи пулеметного огня, и лишь один, вертясь и маневрируя, в смертельной карусели сцепился с истребителями, до этого момента дербанившими колонну беженцев… Сама эта атака очень походила на обиженный лепет получившего по шее домашнего мальчика-подростка, но не сломавшегося под гнетом обстоятельств и продолжавшего отмахиваться от привычных к драке дворовых хулиганов. Что могли сделать шесть маленьких, тупоносых самолетиков строю сотен ощетинившихся огнем пушек и пулеметов профессионалов войны?.. Ничего. Разве что умереть с честью…

С тем, что сейчас произошло у нее перед глазами, Дана столкнулась первый раз в жизни. Лицо войны мало того, что было отвратительным, оно было ужасным. Полотно самой дороги, в колдобинах и ямах, усеяно трупами простых, гражданских людей. По обочинам валялись десятки растерзанных тел…

Дальше была переправа. Перед ней огромные массы людей, машин, повозок скопились в узком лабиринте. Каждая фашистская бомба находит цель. Но и здесь нет паники, люди, кажется, свыклись с неизбежным. Пусть будет как будет. После бомбежки бойцы и командиры убирают тела погибших, разбитые машины и повозки, снова наводят мост, пускают паром. Беженцы, и она вместе со всеми, терпеливо ждут своей очереди…

Часть 1

При пиковом интересе[1]

…Может, прямо лучше не идти,

Отсидеться где-то в стороне,

Но другого нет у нас пути,

Без защитников не жить стране!

Наши предки долгие века

Лили кровь за эти рубежи,

Не иссякнет Родина, пока

Будут в бой мужчины уходить.

Олег Газманов. Два орла (из к/ф «Офицеры»)

«Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление.

В 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на Советский Союз, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключён договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что за всё время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что Германское правительство решило выступить с войной против Советского Союза в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы…»

Так впервые по радио прозвучало выступление Вячеслава Молотова о войне.

22 июня 1941 года гитлеровская Германия напала на Советский Союз. Начался новый этап Второй мировой войны. Сразу и весьма существенно изменилось соотношение сил на политической карте мира, но именно с этого времени все силы вермахта были брошены на советскую державу.

Лидер консервативной партии Уинстон Черчилль знал, что Советская страна летом 1941 года не только сняла бремя немецкого давления на Англию, не только спасала жизнь сотням англичан, но и вообще меняла ход войны. Уже вечером 22 июня Великобритания, а за ней и США заявили о полной поддержке борьбы советских народов с фашизмом.

Забегая немного вперед, можно сообщить, что в июле в Москве будет подписано англо-советское соглашение, оформившее союз двух держав в войне против фашистской Германии и положившее начало формированию антигитлеровской коалиции.

С самого первого дня войны реакционные круги Англии смотрели на сотрудничество с СССР как на вынужденное и временное. «…перспектива стать союзниками большевиков — нелепость… существуют большие сомнения и относительно их военной ценности» — так по этому поводу высказался лорд Исмей, начальник штаба при премьер-министре Англии.

В своем скупом замечании относительно союза, Черчилль не верит в то, что Советское государство сможет выстоять перед натиском бронетанковых армий Гитлера, только простому солдату РККА на веру английского политика было сугубо облокотиться. Шли первые часы войны, начинались ее первые дни…

* * *

Все у него как не у людей. Все через пень-колоду! Это же надо случиться такому: выпустившись из пехотного училища, попасть в конвойный полк. Почти год прошел, а все привыкнуть не может. Вот и сегодня именно его с самого утра отловил ротный командир…

— Придется тебе, Василий, съездить на границу. Возьми двух бойцов. Оружие. Заберешь у пограничников пойманного шпиона, доставишь во Львов.

— Олег Федорович, мы-то тут при чем? Есть же соответствующие…

— Отставить! Приказ на усиление застав поступил, а личного состава кот наплакал… Короче, действуй.

Считай, пропал выходной день, единственный в череде служебного времени. В закрытую зону добрались под вечер, а на заставу так и вообще затемно. Начальник заставы, приняв приезжих, не на шутку обрадовался, по лицу отчетливо видно было.

— Пойми, лейтенант! Ночью этого субчика взяли, можно сказать, на участке КСП. Если б наряд не задержался на том отрезке дистанции, так, может, пришлось утром по следу с собакой бежать. Чисто сработали, видно с той стороны давно за графиком прохода наблюдали.

— А чего ж тогда сорвалось у них?

— Малгобеков, боец молодой, да шустрый. По своей торопливости в темноте оступился, ну и сверзся с тропы. Склон покатый, но пока катился, своей бестолковой стриженой головой о ствол дерева навернулся. Пока спускались, пока в чувство привели, политику партии объяснили, от графика малость отстали. Начальник наряда из старослужащих заметил непорядок со стороны… Ну, это не важно. Нарушитель сам прямо в руки угодил. Скрутили. Обыскали. О задержании в отряд доложили. Оказывается, уже несколько дней по всей границе такое творится… У меня приказ: никого с границы не снимать, а за нарушителем, мол, прибудет соответствующая команда.

— Вот я и прибыл.

— Сейчас вас покормят, обустроят, а утром забирай задержанного и увози…

Наступавший рассвет нового дня и волнение дня предыдущего заставили Апраксина проснуться ни свет ни заря. Одевшись, вышел из помещения на воздух. Предчувствие беды глодало душу. Никогда с ним такого не было. Осмотрелся. На западе начало синеть небо, слышно, как в близкой от расположения заставы реке плескалась рыба. На самой заставе жизнь шла своим привычным чередом, зорко всматривался в противоположный берег часовой на вышке, бесшумно по тропе подошел пограничный наряд, встреченный прямо у ворот заместителем начальника заставы. Прислушавшись, услышал доклад:

— Товарищ лейтенант! Пограничный дозор в составе трех человек, выполняя приказ по…

— Замечания?

— На сопредельной стороне слышен гул работающих двигателей, отмечено мерцание света фар.

— Ясно. Сержант Коробко, наряду действовать по установленному распорядку.

— Есть!

Апраксин покачал головой. Ну и служба у погранцов! Не хотелось бы оказаться на их месте. Не понаслышке знал о постоянных провокациях на границе, а те не могли себе позволить достойно ответить «соседям». Н-да! Хотел вернуться назад, прилечь в одежде на кровать, да только до слуха дотянулся гул моторов, теперь уже сверху, с неба со стороны запада. Что за?..

А через некоторое время над головами пограничников, поднятых по тревоге, начали проплывать самолеты с уже заметными черными крестами на крыльях.

Война?

Почувствовал, как кто-то встал за спиной. Оглянулся. Его бойцы при полной экипировке с оружием стояли, беспокойно вглядывались в небо.

— Война, товарищ лейтенант? — спросил Гавриков.

Что тут скажешь, когда все небо в «крестах»?

И будто в подтверждение догадки, вдруг ожил весь западный берег, над головами прошелестели первые снаряды, раздались оглушительные разрывы этих снарядов и мин. Вся видимая глазу приграничная территория покрылась стеной сполохов, запылала казарма, склад, хозяйственные постройки. Горело все, что не должно было гореть…

Все трое оказались в отрытом неподалеку от горевшей казармы окопе, прижимаясь всем телом к земляной стенке. Вокруг все рвалось, дымило и стреляло в ответ на нападение извне.

— Лейтенант! Ты чего здесь? — сквозь невообразимый шум услыхал голос Зверева, заместителя начальника заставы. — Забирай своих и в тыл двигай!

— Нам шпиона забрать…

— Нет шпиона. Сгорел! Прямое попадание.

— Так, может…

— Уходи! Нечего вам здесь делать, без вас справимся. Скоро усиление подойдет.

От границы добирались на перекладных, шли и ехали на чем придется. То, что враг оказался сильнее, чем его представляли, для Апраксина и встреченных по пути некоторых командиров явилось неожиданностью. Все даваемые указания сверху — огня по немецким самолетам не открывать, семьи из приграничных районов не эвакуировать — сеяли неуверенность и подавляли всю инициативу у низших звеньев руководящего состава Красной Армии…

В боевые действия полк вступил, считай, уже с пяти часов утра, сразу с момента налета бомбардировщиков противника на город. Воинская часть была особой, конвойных войск НКВД. Поэтому майору Дмитриеву пришлось усиливать караулы в тюрьмах Львова и выставлять новый усиленный караул в тюрьме № 4, до этого охраняемой надзорсоставом самой тюрьмы, а уже к восьми часам, по распоряжению командующего шестой армии, полк принял под охрану и оборону пять важных городских объектов: электростанцию, радиостанцию, газовый завод, главпочтамт и нефтеперегонный завод. Только этим дело не закончилось. На полк возложили патрулирование всего города, куда выделялось каждую ночь по сто человек. Думать о том, что происходит, провокация это или война, времени не оставалось. В силу сложившейся обстановки, по заданию коменданта города, Дмитриев неоднократно высылал от отделения до роты, для выполнения оперативных задач. Его подчиненным пришлось усмирять арестованных в первом отделении милиции по улице Яхимовича, предотвращать ограбления магазинов в районе Клепаровской, обыскивать помещения на территории пивоваренного завода, откуда была обстреляна грузовая автомашина полка. Оцепление и обыск домов в разных районах города, из окон чердаков которых обстреливались проходящие части Красной Армии, подразделения и автомашины, стало привычным делом. Чувствовалось, что действительно именно война уже подбирается к окраинам Львова, и огромное, ни с чем несравнимое горе надвигалось на город. Но это ощущение было не у всех. Город затихал в состоянии тревоги и неопределенности, чтобы в ночные часы просыпаться выстрелами и взрывами обозначать свою неоднородность в отношении к власти, пришедшей к ним с востока. Склонность к предательству проявлялась у галичан во все времена существования этой народности. Они всегда ненавидели славян, евреев и тех же поляков. В Жовквивском и Янивском предместьях велась интенсивная перестрелка между военнослужащими Красной Армии и местными оуновцами, а также заброшенными за линию фронта диверсантами. Эти локальные бои повлекли в первые дни войны серьезную панику среди сотрудников НКВД и партаппарата, которые уже двадцать третьего июня начали покидать город. Глядя на все эти безобразия, Дмитриев, не став советоваться ни с кем из начальства, своей властью решил проблему семей своих подчиненных. В приказном порядке заставил жен и детей командиров с минимумом вещей посадить на грузовики и отбыть в направлении Киева. Знал, когда нет груза ответственности за домочадцев, мужчина воюет более умело и расторопно. Странно наблюдать, как женщины запирают квартиры и дают указания дворникам следить за порядком.

«Скоро вернемся…»

Может быть, но именно он верил в это с трудом. По стране коваными сапогами прогремел 1941 год — война. Именно война, а не конфликт или провокация. Она внезапно черной тучей надвинулась на отчизну. Немцы подмяли под себя всю Европу, а воевать они умели. Однако полк, освободившись от «груза», действительно воспрянул духом.

Между тем враг тоже не зевал. Активизировали свои действия боевые группы ОУН, на улицах началась стрельба. Была повреждена воздушная линия на Тернополь. Ремонтники с приданным взводом лейтенанта Апраксина выехали устранять повреждения, но два пулемета, установленных в костеле, не давали этого сделать. Только при помощи танка, который направил в распоряжение Дмитриева начальник пограничных войск, удалось подавить огневую точку и восстановить связь. Бои становились все более жестокими. Оуновцы обстреляли территорию управления НКВД, стреляли по отдельным военным, по частям, размещавшимся на улицах. В некоторых районах Львова еще до вторжения немцев завязались уличные бои. Уже на четвертый день сильные бои с задействованием большого количества танков с обеих сторон развернулись между Львовом и Луцком. Противник почти круглосуточно бомбил город, число жертв среди мирного населения росло с каждым днем. Среди военнослужащих были погибшие и раненые от выстрелов из-за угла местных националистических групп и просочившихся в город немецких диверсантов. Высокий Замок, городские газораспределительные станции, Лычаковский парк, костелы в центре Львова и трамвайное депо стали опорными пунктами бандитов, именно оттуда, а также с крыш и окон домов велся огонь по частям восьмого механизированного корпуса, который форсированным маршем передислоцировался в район боевых действий.

По «подозрительным» окнам и чердакам войска отвечали беспорядочной стрельбой из винтовок, автоматов, пулеметов и танков. Бои с повстанцами не прекращались круглосуточно, их вели подразделения Красной Армии, милицейские патрули и бойцы полка Дмитриева. Стремясь уберечь солдат от неожиданных обстрелов, военная комендатура Львова издала приказ всем обитателям центральной части города держать закрытыми окна, которые выходят на главные улицы и площади. Также запрещалось появляться возле окон. По городу разъезжали грузовые автомобили, заполненные солдатами полка, державшими винтовки нацеленными на окна и чердаки. Начались облавы в домах в центре города, при этом расстреливали на месте всех подозрительных. Между тем по улицам Львова проходили на восток все новые и новые колонны советских войск, уже выдержавших тяжелые бои, отразившиеся и на их поведении, настроении и внешнем виде.

Снова Апраксин со своими бойцами попали под раздачу. Интенсивный пулеметный огонь из-за стен монастыря отцов-василиан заставил залечь. Высунувшийся было из укрытия сержант Белый получил пулю в голову. Первая потеря в подразделении молодого лейтенанта. Как же так?

Людьми рисковать не стал. Знаками приказал Лукину, Гаврикову и Данилову отползти под укрытие ветхого строения, остальным оставаться на месте, имитируя ленивую перестрелку с закрепившимися бандитами.

— Я двигаюсь первым. Вам троим держаться у меня за спиной, контролировать ситуацию по сторонам и прикрывать, если придется. Понятно?

— Ясно, товарищ лейтенант.

— Тогда вперед.

Чтоб за стены попасть, пришлось Гаврикову пожертвовать противотанковой гранатой, а монахам лишиться окованной железом старой двери. Потому как сразу после взрыва метнулись внутрь, двор смогли пересечь без потерь. Националюги тоже воевать пока точно не умели, все свои силы направили на залегших красноармейцев. В тесных коридорах и каменных мешках старого здания Апраксину пришлось пострелять. Когда наверх взобрались, бандитов и след простыл. Вызвал взвод, поставил на уши насельников обители, в монастыре провел обыск, но боевиков не обнаружили. Только и положительного во всей этой кутерьме было, что за сержанта худо-бедно отомстили: когда штурмовали монастырь, смогли четверых оуновцев уничтожить. Только до расположения добрались, и на тебе, новый приказ. Полк переходит в подчинение начальника УНКВД по Львовской области капитана Дятлова. Необходимо снять из тюрем надзирательский состав, а также войсковую охрану, и в три часа ночи со всем обозом сосредоточиться у здания облисполкома. Командиры и бойцы в недоумении. Что? Город оставлять придется?

Уходили тревожно, будто ведьма нашептала налет самолетов на город и сильную стрельбу. Кажется, даже стены по ним стреляют. Стреляют из пулеметов, винтовок, револьверов, из окон, чердаков, закоулков и главным образом церквей и костелов. Местный контрреволюционный элемент разошелся не на шутку, догадываясь, что времени на полноценный ответ у конвойщиков нет. Очень повезло с тем, что люди бывалые, в панику не ударились, но потери понесли. При отступлении узнали информацию, что кроме самого Львова восстание националистов вспыхнуло почти во всех районах Дрогобычской и Львовской областей. Нападения оуновцев из Винникивского леса особенно донимали войска, так как осуществлялись на важных рокадных дорогах Львов — Золочев и Львов — Самбор, которые являются соответственно южной и северной границами лесного массива. Вермахт еще только на подступах был, а уже почти весь район контролировался оуновцами. Сотни молодых людей, которые присоединились к националистическим отрядам, добровольно помогали отделам вермахта и полиции в борьбе с разрозненными группами красноармейцев. Националистам удалось получить ценную оперативную информацию, которую немедленно передали наступающим немцам.

Стойкость 98-го пограничного отряда смогла дать немного времени армейцам, но сунувшись и потеряв более батальона солдат, противник обошел пограничников по сторонам, предоставив им возможность воевать в полном окружении. В районе Львова, где сражался четвертый мехкорпус, основная тяжесть арьергардных боев выпала на восьмую танковую дивизию. Частям ее, несшим потери и наносившим ущерб германцам, то и дело приходилось драться во вражеском кольце. Но вырвавшись, они снова преграждали путь фашистским войскам. Много часов в отрыве от основных сил вели бои батальоны восьмого мотострелкового полка, натыкаясь на мощный огневой заслон. Собранные в единое подразделение остатки рот пошли на прорыв. Без крика, без выстрелов двинулись бойцы, сбили вражеские цепи. Неся на руках раненых, герои пробились к своим.

В связи с общим отходом войск фронта, по приказанию штаба шестой армии, весь наличный состав полка, а если конкретно, то оставшийся один батальон, в течение дня двадцать девятого июня и до двух часов ночи тридцатого обязан был прикрывать отход частей РККА, заняв оборону у кирпичного завода, и после отхода всех частей отойти по маршруту Сихув — Бубрка — Рогатин — Козова — Тарнололь. Должен… Только как это можно сделать на практике, если даже станковых пулеметов по штату нет? Нет пушек и бронебойных ружей. Нет… Начальство усилило полк тремя танками и подтвердило свой же приказ — держаться на позициях…

Ротный обозначил рубеж для взвода Апраксина: примыкающую к главной магистрали дорогу. Мимо них и личного состава взвода, почти толпой стоявшего на обочине, не останавливаясь проезжали машины, телеги с гражданским и военным грузом, шел людской поток беженцев, в основном не относивших себя к исконно местным, смешавшихся с отступавшими потрепанными, измотанными недавними боями военными колоннами. Ротный, не отрывая глаз от всего этого безобразия, пояснил:

— По эту сторону дороги зона твоей ответственности, по другую — Бойко со своим взводом обороняться будет. Место удобное. Считай, открытое пространство перед фронтом подразделения. Вас вон, еще лесной массив прикроет. Щели рой. Гм! Пока время позволяет, бойцов не жалей, пусть окопы полного профиля копают и стены крепят, земля здесь мягкая.

— Ясно!

— Ясно тебе. А вот до меня не доходит, как танки останавливать будем, если придется?

— Так ведь гранаты есть.

— А твои бойцы их когда последний раз метали?

— При мне ни разу.

— Вот то-то и оно. Занятие проведешь. Вас ведь в пехотном училище этому учили?

— Так ведь когда?

— Жить хочешь? — посмотрел в глаза Апраксину, надеясь разглядеть в них хоть толику решимости. — Найдешь время. Я с третьим взводом тебя и Бойко с тыла подопру, чтоб хоть драпать не сразу стали, а немцев боем связали. Не боись, лейтенант! Может, командование сил и средств подбросит, повеселей воевать будет.

— Так точно, товарищ капитан.

Не успели толком оборудовать позиции, как ход события изменил немецкий летчик, скорей всего возвращавшийся после бомбежки города и давший крюк с целью разведки территории, на которую нацелен удар пехотных частей. Начало войны, народ не слишком пуган, все-таки по дороге в основном отступление происходит. Самолет стал кружить над колонной, его маневры выглядели угрожающе. Умная голова нашлась, опасаясь обстрела, дала отмашку.

— Укрыться!

Руководители в колонне остановили автомобили, лошадей и пеший люд, приказали прятаться в подлеске, за обочинами, в поле и под теми же автомобилями. Покружив над дорогой, самолет удалился. Очевидно, смертоносный груз и горючее были уже израсходованы. Некоторые индивиды предположили, что летчик — скрытый интернационалист, а потому пожалел беглецов.

Самолет улетел, и на короткое время по всей дороге стало как-то очень тихо. Апраксин услыхал, как Лепешкин сказал Серенко:

— …немцы нация культурная, ежели им не гадить, то и они тебе…

Окликнул:

— Лепешкин! Окоп готов?

— Уже обустраиваюсь, товарищ лейтенант.

— Проверю…

Где-то ближе к четырем часам вечера лейтенант заметил, что дорога стала более свободной, почти опустевшей. Прямо какое-то затишье.

Что, неужели все вышли?.. Да нет! Не может быть, чтоб уже… Ну вон же!

Наяривая лошадей, выжимая из них весь оставшийся запас сил и прочности, по дороге к позициям неслась вереница повозок, сверху укрытых брезентовыми пологами. Лейтенант еще издали по пестроте одежды на людях понял, что табор перекочевывает с места на место, может, уходит подальше от войны, стремясь остаться на советской стороне. Но почему такая спешка? Грохот от колес и поклажи, тревожный гомон и детский плач долетали до них на большом расстоянии. Где-то за спиной, со стороны основной магистрали, там, где прикрывал тылы роты основной состав полка, послышались артиллерийская канонада и ружейно-пулеметная перестрелка. Как все не вовремя!

Завидев красноармейцев, погонщик с первой же телеги стал кричать:

— Немцы! Немцы!

— Занять места в окопах! — отдал приказ личному составу. — Приготовиться к бою!

Что происходит в тылу, дело десятое, его позиции именно здесь, и защищать их придется согласно распоряжению старшего начальника. Апраксин, поднеся бинокль к глазам, всмотрелся в хвост тележного поезда, успевшего выскочить с перелеска на дистанцию засеянного пшеницей поля. Вот он, противник, с которым еще не встречался воочию в смертельной схватке. Из леса выкатились два мотоцикла, выкрашенных в серый цвет, с прикрепленными к ним боковыми люльками. В жаркую погоду солдаты вермахта в мышиного цвета гимнастерках, экипированы касками с очками. Встав на месте, оба пулеметчика в колясках приложились к прицелам ручных пулеметов и открыли огонь в направлении уходившего прочь цыганского табора.

— Товарищ лейтенант!..

Оглянулся на голос. Сержант Данилов взглядом задавал вопрос. Что делать? Стрелять или…

Стрелять в ответ пока нельзя, немцы вряд ли могли рассмотреть их позиции, а огонь по цыганам открыли, потому как не слишком спешили догнать «перекати-поле», играя с людьми, как кошка с мышкой. Азарт на лицах врагов. Отсюда в бинокль хорошо видно, что лыбятся в предчувствии охотничьего гона.

Спрыгнул в окоп, напрягая голос, чтоб услышали все, распорядился:

— Огонь открывать только по моей команде. Подпустим немцев на близкое расстояние.

Тем временем телеги цыган почти проскочили мимо отрытых и замаскированных окопов взвода, оставив после себя пыльный шлейф жаркого дня. Фашистские мотоциклисты, будто дождавшись выезда танков на обозримое взводным пространство, сорвались с места и, тарахтя моторами, покатили вперед.

Чуть привстав над бруствером, лейтенант, глядя в окуляры бинокля, рассматривал не их, а кромку леса за спиной немецкого передового дозора. Губы непроизвольно шевелились, произнося цифровой счет сил противника:

— Один… два… три… Нет, это бронеавтомобиль… Еще один…

Распорядился:

— Передать по ходу сообщения! Приготовиться к отражению атаки врага. По мотоциклам…

Мотоциклисты, считай, вплотную к позициям подрулили, сейчас их заметят.

— Огонь!

Бойцы, томимые ожиданием приказа, одновременно в восемнадцать стволов произвели винтовочный залп. Заработал «дегтярь», ручной пулемет, в руках Гаврикова.

— Прекратить стрельбу! Сержант, быстро одно отделение к мотоциклам, по возможности укатить их за позиции.

— Есть!

Звук выстрела и поднятый прилетевшим снарядом сноп земли тут же заставили изменить планы. Немцы не дураки.

Превозмогая страх, Апраксин отлепился от земляной стены, способной защитить от непрямого попадания.

— Отставить! Всем укрыться на дне окопа! Наблюдателям не зевать.

Утюжили снарядами их добрых минут десять, потом…

— Т-товарищ лейтенант! Т-танки на нас двинулись, — проорал Сечкин, один из выставленных наблюдателей.

Апраксин выглянул из окопа.

— Приготовить гранаты. Действовать, как учил. Гавриков!

— Здесь!

— Пехоту отсечешь.

— Знаю.

Да-а! Бойко в лучшем положении. Его взвод на той стороне дороги, только подальше метров на триста будет. Расположился уступом ближе к лесу. Его пока не трогали, а он «молчал». Тоже верно сделал. Ну!.. Ого! Вот и кавалерия! Не бросил майор своих, прислал-таки подкрепление.

Из лесного массива, свернув с дороги, прямо на поле разворачивались для ведения стрельбы три быстроходных бэтэшки. Бойцы их заметили тоже. Кто-то радостно воскликнул:

— Живем, братцы! Наши!

Перед взорами обеих сторон развернулась дуэль «железных кулаков», тяжелая и быстротечная. Апраксин первый раз в жизни видел, как горит железо. Все три танка пылали факелами за дорогой, неподалеку от их окопов, успев подбить лишь одного «немца», заставив его также полыхать огнем. Второй фашистский танк был лишен хода, по причине поврежденного катка и гусеницы на нем, но стрелять был в состоянии.

В процессе боя бронетранспортеры, выгрузив подразделения наружу, развернулись строем, пулеметами поддерживая собственную пехоту, неводом охватывающую пшеничное поле, стреляющую во все, что движется. А ведь заметно, что сейчас немчура допрет до выживших каким-то чудом танкистов, со стороны неприятеля прикрытых дымной завесой трех «костров». Им бы помочь! Только… мозолит глаз постоянно стреляющий последний оставшийся целым немецкий танк. И ведь вот он… рядом совсем, только голову не поднять. Немецкий танкист-пулеметчик беспрерывно долбит очередями по позициям конвойщиков.

— Ур-ра-а! — стройно, но жидковато пронеслось несколько сзади, с противоположной стороны дороги.

Бойко?!

Лейтенант, пригибаясь, виляя ящеркой, пошел по ходу сообщения. Голова гудела, как после сильного перепоя. Во всяком случае, и другие симптомы также не слишком отличались. После того, как пару раз приложило близким разрывом снаряда, соображалка работала туго, жутко и пыльно сушил слипшийся рот. Только обстановка не та, чтоб на себе внимание заострять, он не сам по себе, с ним его люди. Люди… Вот они… Лепешкин, Серенко… Оба, прикрытые тонким слоем грунта и пыли, лежат под ногами, невидящими взглядами уставившись в пустоту. Сколько же он бойцов потерял?.. Нет, бой не закончен, отвлекаться нельзя.

Скорее почувствовал, чем услышал близость железного монстра рядом с его позицией. Высунулся.

Банг! Шух!.. Банг!

Танковая пушка лупила в сторону поля, туда, где захлебнулось русское «ура». Когда только «немец» успел через окоп перебраться?

Танк, подставив половину кормы в распоряжение лейтенанта, перемолов траками насыпь окопа, казалось, огромной махиной перебравшись через ров, встал. Вот и можно наконец-то воспользоваться гранатой, которую, считай, весь бой проносил в руке, не выпустив ее, даже когда присыпало землей. Ага! РПГ-40, фугасная, противотанковая. Примерился. Отвел правую руку в сторону, так, чтоб свободно выбросить килограмм с гаком «живого» тротила на десяток метров. Бросок.

Граната сама после броска автоматически встанет в боевое положение, а при соприкосновении с машиной сдетонирует и взорвется. Апраксин, присев на дно окопа, прижался к его стенке.

Взрыв. Тряхнуло, сдвинув на лейтенанта земляное крошево и пылевую пелену. Обрадоваться не успел, как еще раз тряхнуло не по-детски, громким взрывом заставив вжаться в дно, превратиться в подобие эмбриона. Спасительная темнота наконец-то дала возможность расслабиться, уйти от проблем.

…Маршируя по плацу, подразделение напоролось на зама начальника училища, пристально наблюдавшего за передвижениями курсантов. Старшина остановил строй и после команды «смирно», как положено, старательно доложил старшему начальнику:

— Товарищ полковник, третья учебная рота следует на занятия!

— Не следует, а яйца по земле перекатывает, — был ответ…

Импульс от выговора недовольного начальника заставил вздрогнуть и… с трудом, но открыть глаза.

Что с ним? Все тело будто через жернова пропустили. Голова трещит неимоверно, а еще ноги. Постоянно ноющая боль. Где он?

Глаза ловили сплошной потолок из низко надвинувшихся ветвей деревьев, покрытых листвой, а до слуха доходило частое постукивание и скрип, вроде бы как тележных колес. Апраксин, схватившись за деревянные боковины той конструкции, на которую его положили и куда-то везли, попытался приподняться. Получилось только дернуться вверх и снова отвалиться на спину.

— Ай! — вырвался из горла крик боли.

Тут же, через новый поток этой самой боли, услышал:

— Тпр-ру-у! Сто-ой!

Лицо сержанта Данилова наклонилось над ним. Подчиненный, с любопытством визуально обследовав состояние взводного, уставился в глаза. Рот, растягиваясь в вымученной, ненатуральной улыбке, выдал вопрос:

— Товарищ лейтенант, оклемались?

— Что со мной случилось, сержант? — спросил, морщась, даже говорить было сложно, скорее прохрипел.

— Так это, на восток пробираемся.

— А взвод где?

После ненадолго повисшей тишины услышал тихий ответ:

— Нет взвода… Из всех только нас трое и осталось. Вы, я да Гавриков…

— Ум-м-м! — застонал, только уже не от боли, а от безысходности.

Данилов, будто совсем добить захотел, докончил невеселое повествование, окончательно лишив взводного иллюзии на хоть какое-то положительное восприятие действительности.

— Взвод Бойко тоже полег. Может, и вырвался кто, только разве теперь узнаешь? Взводный их в атаку повел. Так знатно поднялись! В штыки, на «ура»! Думал, сомнут немца. Только их из пулеметов, что на консервных банках стояли, как есть покосили.

Апраксин услышал, как кто-то у него в ногах всхлипнул, но рассмотреть — кто — толком не мог. Спросил:

— Плачет?

Данилов кивнул.

— То Тшилаба плачет. Весь их табор сгинул. Они до позиций ротного стремились пробиться, а там уже галичане хозяйничали. Подобрались лесом, гранатами третий взвод забросали, а опосля — кто жив остался, кого постреляли, кого зарезали. Только нам в спину ударить хотели, а тут цыгане… Тшилабу с дитем Михаил привел.

— Кто-о?

— Беженец к нам прибился. Кстати, вы ему тоже жизнью обязаны. Когда боеприпас у танка сдетонировал, товарищ лейтенант, вас и засыпало. Гражданский за карабином в окоп спрыгнул, стон и расслышал. Откопал. Вам оторвавшимся катком по ногам удар пришелся.

— И где этот гражданский?

— Они с Гавриковым тропу разведать пошли. Националистов по лесам много бродит, не хотелось бы нарваться на их засаду. О! Кажись, возвращаются.

Действительно, по тропе с поросшего лесом косогора спускался красноармеец Гавриков, ничуть не согнувшись под тяжестью «дегтяря» на плече. Молодой, но весьма крепкий парнище, широколицый, толстогубый, щекастый, курносый сибиряк, в рваном обмундировании. Сержант, не повышая голоса, задал вопрос:

— Второй где?

— Ща подойдет. О! В чувствие пришли, товарищ лейтенант? А то уж мы думали…

Сержант оборвал словоизлияния:

— Дорога как?

— Свободна. Федорыч, ты б видел, как Михайло по лесу крадется. Эт-то что-то! У нас так не каждый охотник сможет!

— Меня обсуждаешь, Витек?

Словно из-под земли из-за кустов появился молодой парень в испачканной рубахе, в штанах, пошитых из грубой синей ткани и по бокам прошитых желтой нитью, в туфлях на тонкой подошве.

Когда неизвестный ему человек встал рядом с повозкой и своим взором окинул его, раненого и увечного, Апраксин даже удивился показавшейся вдруг доброте и свету в его глазах. Удивительно! Обычно так смотрят на людей служители культа. Может, он из этих? Ну, там… обычный поп, что ли? Молод только очень. В руках парень держал короткий карабин польского производства, штык-нож от которого он заткнул со стороны спины за ремень на поясе. Если б это был боец их взвода, Данилов даже в такой ситуации запросто взгрел бы за внешний вид. Пижон городской, понимаешь ли! Но… как говорится. А еще, сержанта просто на подсознании поражала внутренняя сила встреченного на войне паренька. Вроде ничего особенного в словах и голосе, но только взглядом поведет и мнение выскажет, а хотелось принять сказанное к исполнению.

— Петр Федорович, метров через триста с тропы в сторону свернем. Чуть проедем, и привал объявляй. До ночи отсидимся.

— Чего так?

— Местные жители балуют. Немцы вперед ушли, а эти сволочи отловом красноармейцев и беженцев занялись, на тропах «рогатки» выставили. Сам видел, потому и Витьку назад отослал. Уж очень шумно ходит, как топтыгин в малиннике.

— Напраслину возводишь, Миша! — обиделся тот.

— Цыть! — Данилова другое беспокоило. — Ночью-то как пойдем?

Парень подмигнул.

— Ночью спать нужно. Перед самым рассветом двинемся.

Действительно, гражданский нашел место, забились, что называется, в самый медвежий угол. Пока Данилов сам раскладывал нехитрые пожитки и остатки еды, найденные в цыганской повозке еще первого дня, на тонкие ломтики резал сало и лук, пока Гавриков обустраивался в «секрете» по ходу колесных приметин в траве, а цыганка, оставив сверток с ребенком, скрылась по своим надобностям в кустиках почти непролазной поросли, парень встал у телеги с раненым. Наконец-то представилась возможность спокойно поговорить. Хотя сам Апраксин не торопился начинать разговор, отчасти и потому, что молодая цыганка перед тем, как уйти, что-то невообразимое с ним сотворила. Почти утихла боль, а ей на смену пришла апатия. Скорей всего, это состояние с ним подметил прибившийся к отряду парень, поэтому, постояв у телеги, отошел прочь, думая о чем-то своем.

За локоть тронули. Слегка прикоснувшись, парень даже не сразу заметил, что рядом стоит цыганка, на автомате спросил:

— Со ту камэс, Тшилаба?[2]

— Ты по-нашему говоришь, гаджо?[3]

— Слегка.

— Брешешь ведь?

— Слегка.

— Ту кацыр сан?[4]

— Издалека.

— Дай мне свою руку.

— Зачем? Свою судьбу я и так знаю.

— Дай!

Протянул ладонь цыганке. В глазах ни грамма сомнения и недоверия к молодой гадалке, не тот случай. Пусть смотрит, если желание есть. Сама Тшилаба, изучив линии на его руке, лишь рот хотела открыть, когда осадил:

— Не надо. Ничего не говори.

— Не веришь?

— Почему же? В жизни происходит много невероятных чудес. Ты даже не представляешь, сколько.

— Представляю, чужак. Ты даже не представляешь, насколько. Попросить хочу.

— О чем?

— Ребенка моего не бросай. — Мотнула головой в сторону повозки, на которой помимо лейтенанта находился сверток с мелкой, почти всю дорогу спавшей девочкой. Повела подбородком в сторону сержанта, закончившего с приготовлением пайки и в свою очередь прислушивавшегося к их разговору. — Данилову ее отдай, он пристроит в хорошие руки. Пусть хоть одна душа из табора живой будет.

— А ты?

— Я?.. Я скоро уйду… к остальным. Мами[5] Зара сей ночью приходила, сказала — пора мне.

— Так не слушай ее. Ко мне ближе держись, выберемся.

— Ты выберешься. — Снова мотнула головой в сторону Данилова. — Они выберутся, если тебя держаться будут. Я — нет.

— Глупо.

— Да… Мами Зара сильная шувани[6] была.

— Ладно. Твое дело. С лейтенантом что?

— Боль я ему сняла, но она никуда не исчезла. У него колени и кости ног раздроблены. Чужак, после того… ты документы его прибери… с Даниловым я поговорю.

— Выходит, и ты шувани?

— Я — Тшилаба, ищущая знания.

После того как поели, бабенка не успокоилась. Каретников не стал смотреть, как она окучивает Данилова. Взяв карабин, ушел сменить в «секрете» Гаврикова. Не просто улегся в освоенном красноармейцем месте, пробежался к тропе, а там и по ней прогулялся как раз в сторону, куда решил уводить неожиданно повиснувших на его плечах бедолаг.

Вот уж действительно наказали его патриархи… Когда приговор объявили, да и после, перед самой «отправкой», только одна мысль в голове и витала. Типа, что бы ни случилось, пора прекращать существование во второй ипостаси. Свою миссию он худо-бедно исполнил, смысла дальше небо коптить точно нет, без него с остальным сама реальность справится. А поди ж ты, как на войнушку угодил, сразу будто в башке выключатель перещелкнули. Сила привычки сработала. Не просто выжить, а еще и врага победить. Ну и кто он после этого? Вот то-то и оно…

Лес затих. Не слыхать ни шорохов, ни иных посторонних звуков. Птицы без боязни ведут привычный «разговор», а значит, поблизости чужаков нет. Он не в счет, Сириец вышколил, с лесом сроднил, для пернатых он все едино что добрый сосед.

Вернулся на место, устроился наблюдать, но больше «язык» леса слушал. Были бы гранаты, мог растяжки на подступах поставить, только их нет. Патронов и то мало, даже на пулемет полдиска боезаряда осталось, а приспичит, так хоть прикладом отбивайся. Чуть сумерки тронули чащу под сенью ветвей, Данилов пришел на смену.

— Как тут?

— Все спокойно. Петр Федорович, тебя твой боец сменит, после снова я сменю его, а там, если все удачно сложится, поутру в сторону фронта двинем.

— Ясно.

— Тогда бди. Если заметишь чего, тревоги не поднимай, а сразу в лагерь уходи, там разберемся.

— Понял.

Лейтенант мучился, скрипел зубами от боли. Скорее всего, Гавриков «перевел» его из лежачего положения в наполовину сидячее. Вот еще маета предстоит. По-хорошему его бы к хирургам… самодельные лубки не спасают.

Увидев Каретникова, Апраксин поманил рукой. Михаил, шагая, между тем вопросительно повел подбородком в сторону цыганки, расположившейся под телегой и баюкавшей ребенка. Тшилаба, поняв жест, ответила:

— Не могу я его постоянно в состоянии овоща держать, у самой силы не те.

Кивнул, соглашаясь. Встал у распряженной телеги.

— Терпи, лейтенант. Когда в путь тронемся, цыганка боль снимет.

Апраксин не принял объяснений, несмотря на боль и немощь, взыграло ретивое.

— Ты сам вообще кто будешь?

— Лейтенант Каретников, Михаил. Военная разведка.

— Разведка?.. Что ж вы так наразведывали, что драпать приходится?

Ничего. Оно и полезно для раненого, чем скулить, так пусть лучше возмущается. Каретников хоть и понимал, что все, что происходит, не изменишь, а этому молодому парню, ставшему калекой, не объяснишь, но что-то сказать надо. Что? Начало войны задало тональность целой цепи дальнейших событий. Известно, что в приграничных районах погибла почти вся кадровая армия первого эшелона. Потом Франц Гальдер напишет, что за две недели боев Красная Армия была полностью уничтожена. Но кроме потерь убитыми, РККА понесла просто колоссальные потери пленными. Счет шел на сотни тысяч. А именно для них все только начинается. Нет, сказать ему нечего.

— Отдыхай, лейтенант, завтра в дорогу.

Темень, а там и темнота, долго ждать себя не заставила, словно плотным покрывалом накрыла лес. Михаил, понимая, что завтрашний день будет нелегким, улегся на отдых. Спал не спал — понять трудно. Слышал, как Гавриков ушел на смену, как Данилов, придя, тоже улегся спать.

Вдруг в одночасье будто сон кто нагнал, вырубился. Только как через вату голос услышал. Далекий такой, на грани сна и яви.

«Минька! Минька, просыпайся, гаденыш! До тебя хрен докричишься. Глаза разуй!»

— Дед! Ты?

«А кто ж еще? Жинка твоя до тебя докричаться так и не смогла. Проснись. Беда в двери стучится!»

Проснулся. Голова тяжелая, такая, что не поднять. Сон в обратную сторону бросает, а у самого аж слезы из глаз от такого бессилия. Переборол наваждение, не сразу рассмотрел происходящее под боком. Увидел. Лошади, прядая ушами и подхрапывая, пытаются прижаться к стене кустов. Перед телегой встал женский силуэт. Тшилаба? Да нет! Вон же она — спит, к тележному колесу привалилась. Ребенок на коленях распеленался и орет. Как-то не замечал раньше, чтоб мелкая так орала. Мать тоже хороша, несмотря на крики дочери, без задних ног спит. Ё-о-о! А чужинка-то красивая!

С того места, где лежал, даже при призрачном свете луны хорошо разглядел, как молодая незнакомка в длинном белом платье, с распущенными русыми волосами по пояс, наклонилась над Апраксиным и поцеловала его в лоб, рукой так по щеке погладила, как пожалела.

Аут! Каретников в осадок выпал, в полнейшем ступоре наблюдал за ее дальнейшими действиями. А та шагнула к цыганке. Отбросив прядь волос, тоже прильнула к ее лбу поцелуем. Встряхнулся. Почувствовал неправильность момента, когда рука красотки потянулась к пеленкам, понял, что смутило. Шагов ее не слышал, а должен был, тут тихо, только храп Данилова достает до слуха. С него окончательно наваждение спало, вскочил на ноги, в пару прыжков рядом с барышней оказался, чтоб помешать к ребенку прикоснуться. Попытался за плечо ухватить. Куда там! Она прямо на глазах растворилась в воздухе, как и не было ее вовсе. Головой потряс.

— Ну т-ты, дед!..

Растолкал цыганку, Данилова, обоих в чувство привел. Обоим в ухо прошипел:

— Подъем! Подъем, кому говорю! Данилов, к бою готовься.

— А?..

— Тихо!

Крадучись, словно тень, скользнул в сторону «секрета». Отчетливо расслышал шепот в языковой западенской манере, слишком разнившейся с украинским языком, но понять можно.

— Москаля зныщилы?

— Жывый. Прыдушилы тильки, та по голови вдарыли. Потим з усима разом повисым.

— Добре! Чого ждэмо?

— Кикоть казав, трэба оподаткуваты та захопыть усих разом. Як свитло будэ…

Слушать дальше было некогда. Оставив карабин там, где выжидал подходящий момент для нападения, ящеркой юркнул между порослью. Обошел говорливых стороной. Два силуэта со спины. Оба вниманием обращены в сторону их лагеря. Два быстрых шага, с близкого расстояния бросок штыка в спину одной из «ростовых мишеней». Короткий спурт и… самодельная удавка уже наброшена на шею не успевшему толком удивиться человеку. Упор коленом в позвоночник, рывок концов крест-накрест в стороны. Хрип и стон прозвучали почти в унисон. Так же рядом легли в траву оба мертвых тела. Обыскать нет времени, лишь штык извлек из тела. Работать!

В ложбинке «секрета» застал неприглядную картину. Не то чтоб полностью рассмотреть все можно, но даже в темноте по определенным движениям и тихой матерщине понял, что человек, сидя над связанным пленником, развлекаясь, измывается над ним при помощи штыка, при этом посмеиваясь при очередном стоне, подошвой сапога надавливает на лицо. Что сказать? Ублюдок.

Выпрямившись и бесшумно подойдя вплотную к охраннику, от души сыграл его головой в футбол.

— Н-на!

Неизвестно, как выдержал череп, а вот шейный позвонок хрустнул громко.

Порезал путы на руках и ногах Гаврикова.

— Как же ты их прощелкал, боец?

— Честное комсомольское, не спал! — начал оправдываться Гавриков. — Подкрались незаметно…

— Спокойно! Двигаем в лагерь. Карамультук свой не забудь.

— Что?

— Пулемет бери и без приказа стрелять не вздумай.

— Есть!

— Нишкни! Да не топай ты так.

…В лагерь проникли тихо. Каретников едва различал посторонние звуки где-то на периферии восприятия. Эти звуки точно не принадлежали лесу, и, если б он спал или только отходил после сна, вполне мог не обратить на них особого внимания. Кто-то знающий и умелый, словно на номера, выставлял загонщиков на охоте. Бандитам сейчас тоже несладко. Может, и хорошо эту часть леса знают, так ведь ночь — она для всех одинакова.

По голосу и дыханию ощутил беспокойство Данилова и его радость от их возвращения. Спросил шепотом:

— Что?

— Берем лейтенанта и женщину, отходим по той же тропе, что сюда пришли.

— А лошади, телега?

— Бросаем.

— Как же…

— Данилов, на тебе баба… Гавриков…

На ощупь просунув руки под мышками, приподнял находившегося в полном сознании Апраксина. У основания черепа вдавил указательные пальцы в нужных местах. Когда тело лейтенанта, расслабленное и безучастное ко всему, снова оказалось на сене лежбища, отдал распоряжение тревожно переминающемуся рядом бойцу.

— Дай сюда пулемет. Командира на плечо и от меня ни на шаг не отставать. Сержант, замыкаешь движение.

Как ни старался, все равно понимал, что двигаясь, шумят, спотыкаются, срывая дыхание, обнаруживают след. Те, кто их выслеживал и собирался врасплох застать, именно по шуму определили пробуждение лагеря. Скорее всего, их командир выстрелом подал сигнал на ночной бой.

Началось! Каретников прибавил скорость. Таиться бессмысленно. Не забывал контролировать пыхтение Гаврикова позади себя и звуки впереди и по сторонам. Тишину вокруг будто прорвало. Наверное, так вело бы себя сорвавшееся с места стадо бизонов, вытаптывая и ломая все на своем пути. Такое ощущение, что стреляют отовсюду, а лесное эхо, подхватывая стрелковую канонаду, разносит ее, где-то гася звук, а где-то повышая его и распыляя по зеленым коридорам и ярам.

— Бего-ом!

Понеслись.

Показалось? Нет? По правую руку от прохожей стежки, по которой лишь недавно возвращались к лагерю, призрачно-темная прядь тяжелой нижней ветви на дереве вроде как колыхнулась. Подумать не успел, а тело сработало за него, подалось в сторону. Вспышка.

Бух!

Развернув раструб «дегтяря» в обозначившееся место, дал очередь на три патрона, сбивая листву:

Да-да-да!

— Ой!

Обернулся, но не останавливаясь и кося взглядом в темноту. После «иллюминации» в глазах плавали предательские мурашки, замыливая восприятие самой темноты.

— Что?

— Показалось, что камень прилетел…

— Ранен?

— Нет.

— Вперед!

При выходе на основную тропу снова напоролись на жидкий заслон. Похоже, их тут совсем не ждали, а опомнились после того, как двое беглецов проскочили удобный для выстрела отрезок свободного пространства.

Бух! Бух!

Данилов, споткнувшись на пологом подъеме, практически упал на цыганку, бежавшую перед ним. Давно проснувшееся от невероятного шума дите заходилось в крике у матери на руках.

— Тшилаба! Поднимайся!

В ответ молчок. Женщина лежала в неудобной позе, не подавая признаков жизни. Каретников как чувствовал, вернулся назад. Не экономя патронов, вколотил очередь в место, откуда стрелял враг. Позвал:

— Данилов! Живой?

— Да.

— Подъем! Что с женщиной?

— Погибла.

— Ребенок?

— Живой. Орет.

— Бери его. Уходим.

Топали, считай, без передышки. Впереди Каретников, в замыкании Данилов с ребенком на руках. Гавриков на плече нес лейтенанта, пыхтел, но скорее всего не от тяжести груза, а из-за того, что сам лось под два метра, силы немерено, только к длительным переходам непривычен.

Стрельба помаленьку отдалялась от них, стала редкой и ленивой. Ночью в лесу ориентироваться трудно, а если еще блукать со стрельбой, то и своих подстрелить проще простого. Каретников только по одному ему понятным ориентирам тащил их в восточном направлении, иногда перескакивая с тропы на просеку, с просеки на новую тропу. Удалось оторваться от преследователей. Сумерки утра в лесу позволили сделать привал. Михаил только сейчас смог выкроить время и поинтересоваться состоянием лейтенанта. Гавриков, поначалу скинув на землю тело, загнанно дышал, потом, выкатив глаза на лоб, заполошно хватал ртом воздух, не в силах вымолвить, чего хотел. Ясно! Каретников не удивился, Апраксин был мертв. Еще когда боец на бегу про летящий камень жаловался, объявил, что болезненно им приложили, догадывался, что это пуля в тело молодого командира попала.

— Как же это? — непроизвольно сорвалось с губ сержанта.

— А ты что, Петр Федорович, думал, он бессмертный?

— Но все же…

— Хотя…

Пришедшая в голову мысль была достойна внимания. Почему нет? Кто он на этой войне? Человек без прошлого, без имени и… возможно без будущего. Тот лабиринт, по которому он дошел до нынешнего тупика, имеет, оказывается, боковой ход. Если воспользоваться им, нырнуть в неизвестное отклонение в сторону, то можно попробовать очередной раз сыграть с судьбой в «подкидного». Вот только с попутчиками как быть? С ребенком? Ведь сам их вывел. Мало того, он не в чужом стане, а среди своих…

Отложил к ноге ручной пулемет, через голову перебросил ремень карабина, кладя его рядом, нагнулся над телом лейтенанта, извлек из нагрудного кармана погибшего все, какие были, бумаги. При таком освещении, как сейчас, фиг чего прочитать можно, но командирское удостоверение, вот оно, на месте. Осталось пару моментов решить.

— Отдохнули?

— Отдышались.

— Тогда человека по-людски захоронить нужно. Гавриков… — указал рукой, — вон там, штыком рой яму. Такую, чтоб тело уложить и землей прикрыть можно было.

…Все трое растянулись на траве. Отмахали на своих двоих километров двадцать. Туфли у Михаила держались на последнем издыхании, не для таких похождений предназначались хоть и были изготовлены на фабрике «Скороход», надежные, но дубовые, потому и ноги гудеть стали. Присел, с опушки леса окидывая взглядом далекий населенный пункт. Куда это он их вывел? Невольно посмотрел на лежащий рядом с Даниловым сидор, переделанный сержантом в своеобразную сумку для переноски дитяти. На удивление ребенок вел себя тихо, только глазами лупал и кряхтел. Заметив интерес, Данилов посетовал:

— Скоро орать начнет, есть запросит.

Каретников кивнул, только поинтересовался:

— А чего, когда двигались, не орала?

— Угрелась. А еще своей ходьбой мы ее вроде как баюкали.

Будто подслушав, что речь о ней, девочка захныкала, в конце концов разразилась ревом. Михаил поморщился. Вот так! И что теперь делать?

— Коза нужна, — глубокомысленно изрек Гавриков, как ни в чем не бывало подсунув ладонь на изгибе локтя под щеку.

— Почему не корова?

— Не. От коровьего молока поносить будет и животом маяться.

— Знаток.

— У нас в деревне…

— Заткнись. Здесь ни козы, ни коровы нет. Хоть приблизительно, где мы сейчас?

Сержант встрепенулся.

— Почему приблизительно? Вон же Золочев.

— Откуда знаешь?

— Приходилось с лейтенантом мимо проезжать. Дорога прямо по населенному пункту проходит.

— Уже лучше. Леса дальше будут?

— А куда ж они денутся?

— Тогда подъем. Золочев стороной обойдем, дальше видно будет…

К хутору вышли к обеду, когда уже невыносимо было слышать рев голодного горластого дитяти. Хутор прилепился к лесу, имел большой дом и кучу хозяйственных построек. Первым их унюхал дворовый кобель, лаем оповестивший хозяев о приходе незваных гостей.

Хозяин, мужик в летах, с многочисленными морщинами на простом костистом лице, худой как жердь, с вислыми седыми усами, в картузе на голове, одетый в домотканые штаны, рубаху с вышивкой по вороту и пиджак, без большой охоты предложил сесть за стол, поставленный на улице прямо под фруктовыми деревьями.

Чиниться не стали, есть хотелось, а голод, как известно, не тетка, а злой дядька. Выставленная на стол четверть с прозрачной жидкостью в стекле у сержанта и Гаврикова подняла настроение одним своим видом. Каретников пожал плечами, он им по большому счету пока что не начальник, а вот на порезанное ломтями сало, соленья и грибы, на чугунок с парящей картошкой и ломти хлеба на тарелке облизнулся.

— Хозяюшка, у вас козьего молока случайно нет? — спросил у дородной тетки.

Насколько хуторянин был худ, настолько его жена была округла. Посмотришь, прямо большая кадушка с виду. Она что, из него все соки пьет? Пообещала:

— Пригощайтесь. Сейчас молоко принесу.

Хозяин, не жадничая, по граненым стаканам разлил самогон, не обойдя и «тару» Каретникова.

— Будьмо! — поднял свой стакан.

Ну, коль предлагают… Михаил незаметно слил жидкость под стол, демонстративно крякнув:

— Хороша, з-зараза!

Захрустел соленым огурцом, пропихнув между делом в рот ломтик сала с хлебом. Потянулся за картошкой, наблюдая за галичанином и своими попутчиками. Хозяин, кстати, что-то не торопился пить, а вот бойцы как раз что-то быстро соловыми становятся. Кузьмич! Ты еще не родился, но где бы ты ни был, в каком времени ни находился, все равно спасибо за науку. Верить этому старому хитровану последнее дело.

Бум! — Глухо упала голова на столешницу.

Ш-шух! — Тело сползло под стол.

— Притомились бойцы, — кривя губы в улыбке, изрек хуторянин.

Бум! Это уже Каретников сымитировал сон, из-под приспущенного века кося глаз на хозяина. Что дальше?

— А шляк бы трафыв цих москаляк! Иванэ! Стэфан! Дэ вы там е? Йдить скориш сюды. Цых варьятив нэстэ до клуни к иншим. Жывиш! Скоро пан Возный прыйде з воями. Ха-ха! Такый трафунок. Сёдни вже трэти спиймалысь! Дэ моя газдыня?

— Так за молоком пишла!

— Якэ молоко?..

Дальше Каретников, которого благополучно взяли под мышки и потащили куда-то прочь от стола, понял, что если не слишком поторопится, то ребенка запросто могут взять за ножки и садануть головкой об угол дома. Ну, подожди, сморчок старый! Сейчас он разберется, куда именно стаскивают остальных бедолаг, и вернется.

Первым мужик с квадратной фигурой тащил Гаврикова. Не повезло ему, в бойце чистого веса больше центнера будет. Потому так пыхтит и ругается. Его «носильщик», наверное, родственник хозяина, такой же хитрожопый, взял не Данилова, а что полегче. Хотя они с сержантом оба не пушинки. Освоился, можно сказать, ветошью повис на сгибе локтя и кистей рук, взятых в замок. Из вредности подогнул ступни, стараясь носками туфлей цепляться за почву. Когда понял, что вот-вот прибудут к месту назначения, наконец-то сорвал с пояса галичанина давно мулявший перед самым носом армейский НР. Нож острый, сотворен оружейниками по типу финки. Извернувшись, всадил клинок в грудь «товарищу». Почувствовал, как острый металл между ребер прошел.

«С почином!»

— Ак-к-к!

«Именно так!»

Высвободившись, со стойки новобранца в тире, метнул добытый таким простым образом клинок в широкую спину «квадратному» работнику газды[7]. Метров пять, не больше. Не закрыться, не увернуться, а потому что не видит, что за спиной у него творится. Мастерство не пропьешь! Подергался слегка и затих, уронив Гаврикова на землю. Ну, пусть пока оба полежат, один другому не помешает. Ошлепал «своего» селюка, с удивлением обнаружил у него в кармане брюк потертый наган. Проверил. В барабане патроны есть. Ладушки.

Хозяин, когда его увидел, за столом привстал, рот открывает наподобие рыбы, на сушу выброшенной, чуть ли не в восторг пришел… Наверное, не ожидал такой картины. По собственному двору быстро шагает этакое гражданское, небритое мурло в цветастой грязной рубашке, которое давно в погребе отсыпаться должно… а тут идет, улыбается, мол, я не я и хата не моя. Хозяйка спиной к Каретникову стояла, но по одухотворенному лицу мужа поняла, что позади какая-то пакость происходит. Обернулась. Испугавшись, прикрыла рот ладонью.

— Ой, спасибо, хозяин, за хлеб-соль! Покушали, чуть не обляпались. Теперь бы расплатиться.

— М-мы… м-му!..

— Да ты не переживай так!

Каретников иногда сам себе удивлялся, насколько изменился, вновь став молодым. Ведь раньше, если нужда в боевой обстановке припрет, как говорится, без лишних разговоров и увещеваний ножом чик по горлу или пулю в лоб, и все. Все! А сейчас его, видите ли, молодость распирает. Хочется в легкие побольше воздуха набрать, выйти в такое место, где эхо погромче и… выплеснуть из себя… «О-го-го-го!»

— Я тут для девочки молочка от козы принесла. Вот в горшочке на столе стоит, — объявила добрая женщина.

Поблагодарил:

— Спасибо, хозяюшка.

Привычно вскинул руку. Выстрелил. Пуля попала газдыне точно в лоб. «Кадушка», скорее всего, и не почувствовала, как умерла. Зато хуторянин, увидав смерть жены, за нож на столе схватился. Еще выстрел. Результат прежний. Данилов продолжал похрапывать у стола, ему сейчас лучше всех на этой войне.

Прежде чем выпускать на свет божий известным образом попавших в ловушку бойцов Красной Армии, Каретников в темпе обследовал дом. Пусто, но надо отдать должное, хуторяне жили богато. Пробежался по двору, заглянул всюду, где не заперто. Скотина в хлевах отсутствовала, скорее всего, на пастбище, а вот свиньи на месте. По загону бегают, мясные прослойки на жирок нагоняют. Из двуногих снова никого не нашел. Топором сбил навесной замок с дверей сарая, со скрипом петель открыл створы ворот. Мама дорогая! Да здесь прямо оборудованный склад напополам с гаражом.

Под крышей стояла легковая машина, лоснясь черным лакированным боком, в довольно приличном состоянии, марки М-1. Внимательно и осторожно все осмотрел. Обнаружил довольно много различных продуктов и другого имущества, явно армейского. У самого входа у стены сложено оружие. Наше. Наверное, у бедолаг, любителей дармовой выпивки, изъятое. Среди продуктов и имущества оказались два ящика животного жира с фабричным клеймом, много мешков с мукой, более половины мешка папирос «Беломорканал». Ящики с тушенкой в металлических банках, громоздились друг на друге на верстаке, тут же, непонятно почему ящик с патронами стоит. Скупердяй! Все, что плохо лежит, в дом тащил. Ну и стоило оно того?

В дальнем углу, прямо на земляном полу, вязанки с одеждой и нательным бельем, связки ремней, в коробке фурнитура, в холщовых мешках обувь. Рядом огромная бутыль с наклеенной на стекло бумажной биркой «Спирт». Это он удачно зашел! Выходит, этот добрый хуторянин разбоем еще до войны промышлял. Не мог человек за столь короткий срок столько всего нахапать.

Недолго думая, стащил с себя все до нитки, надел все чистое. В коробке с фурнитурой наковырял четыре «рубиновых» кубаря, закрепив их в петлицах. Привычно намотав на ноги портянки, подобрал и надел «хромачи». Подпоясался. Стрижка соответствует. Порядок, только фуражки не хватает, ничего, в пилотке походит. Так даже сподручней.

Н-да! Любителей халявного самогона оказалось аж шесть душ. Глянув на них, сердешных, понял одно. Смело можно сказать, что раньше ночи они не оклемаются, а значит, и время тратить на это глупостью будет. Пусть спят, еще неизвестно, чего этот сельский «Менделеев» в пойло намешал.

В сарай вернулся с «блином» ручного пулемета в одной руке и куском хлеба с салом в другой, в душе коря себя за то, что близко боится подойти к орущему ребенку. Просто прострация какая-то! Многое может. Многое! Но пасует перед, казалось, обычной житейской ерундой.

«Зря „кадушку“ завалил. Думал, Данилов справится с ситуёвиной, а оно вон как вышло», — умело набивая патронами диск, думал Михаил.

Предстоявшая разборка с неизвестным ему паном Возным и его подручными особого беспокойства не вызывала. По изучению в академии материалов развединформации первых недель войны понятна была основная обстановка на этой территории края. Боевые части немцев ушли вперед, прихватив в запале и свой второй эшелон. Третий эшелон, тыловые части, как и тыловики, отстали, а в создавшемся вакууме шуруют местные националисты и бандиты всех мастей. Скорей всего, пресловутый Возный из этой когорты. Дорога на хутор одна. Бояться им некого. Вряд ли отряд местного «сопротивления» по численности больше десятка рыл будет. Что сложного, подъехать, забрать «алкоголиков» и уехать? Тут бы и работники куркуля справились.

Выйдя во двор, осмотрелся. Если ворота распахнуть, глаза не мозолить, самотеком запустить их внутрь хутора, то можно попробовать поработать с чердака дома?

Привел «дегтярь» в состояние боевого применения. Проходя мимо псины, прикованной цепью, выводившей руладу негромкого подвывания, повел стволом.

— На место пшел!

Загнал животное в конуру, закрыл сидушкой табурета отверстие, подпер. Напутственно изъяснился с четвероногим сторожем:

— Посиди пока так, потом на самопас отпущу, успеешь еще свободы нахлебаться.

По лестнице забрался на горище, обонянием сразу почувствовав запах копченостей с легкой, почти неуловимой примесью ружейного масла. Если окорока развешены были на балках, то маслом перло из разного вида зеленых ящиков.

Потом. Все потом проверит.

Ничего не получится. Крыша так устроена. Если вид на дорогу открыт и функционален, то на внутреннюю, дворовую площадку его не было вовсе. Собрался было спускаться, принюхавшись к одуряюще приятному запаху копченого окорока, да тут взгляд снова зацепился за рядком уложенные ящики. Отбросил крышку на длинном узком пенале. Застыл в трансе… Вот жук! Похоже, хозяин еще при Польше чем-то вроде контрабанды промышлял. Мафия, блин! В ящике лежал почищенный, готовый к применению пулемет MG.34, легендарное оружие. Более поздними образцами похожего изделия Каретникову приходилось пользоваться раньше, но так, чтоб «седлать» найденный мастодонт, такого не бывало.

«Етическая сила! Но красавец! Ага… Пока его десяток километров на себе не попрешь. Потом понимаешь, что за все надо платить».

Какими только эпитетами ни награждали эту машинку для убийств солдаты воюющих с Германией стран. Русские — «производителем вдов», американские и английские солдаты на Западном фронте — «циркуляркой войны». Прозвали так за характерный звук при стрельбе очередями, похожий на звук циркулярной пилы, разрезающей бревно. Немецкие солдаты MG.34 поэтично называли «Страдивари войны».

Выпрямляясь, небольно приложился головой о черепицу. Почему «нет»? Когда может быть «да»! Ньютон доморощенный! Отошел. Наметил примерное место. Прикладом «дегтяря» без особых проблем проделал дыру. Высунувшись наружу, визуализировал «мертвую зону». Порядок. Перенес MG, поставил его на сошки. Теперь можно было встречать гостей.

Как ни отговаривал себя, все же пришлось снова заходить в комнату, в которой оставил ребенка. От орущей маленькой фурии, так и находившейся в вещмешке, шел специфический духан, распространявшийся, казалось, по всему пространству.

«Фу! Ну и амбре! Засралась, наверное, по самую шею. Как же тебя кормить-то?»

Свернул лоскут полотна, погрузил в кружку с молоком, дождался, пока он пропитается, второй его конец сунул ребенку в рот. Чуть наклоняя кружку, почувствовал, когда голодная девчонка стала насасывать постоянно намокавшую материю.

— Ну, питайся…

Две телеги, запряженные лошадьми, ни шатко ни валко, никуда не торопясь, появились на проселочной дороге ближе к вечеру. Всего-то и дел, что пятеро мужичков в них ехало, из которых четверо винтовками вооружены. Ночевать на хуторе, что ли, собрались? Будет вам ночевка… вечная. Каретников даже разочаровался, он-то думал… Чего огород городить, пулеметом размахивать? Так управится.

В одном из ящиков, еще в первую ходку на горище, обнаружил десяток ТТ, ну и сменил, недолго думая, один наган на два более привычных под руку ствола. Сейчас стоял, поджидая подъезжавших нациков прямо у ворот, укрывшись за одной из деревянных створок. Тело расслаблено, затворы взведены, указательные пальцы наложены на спусковые крючки обоих стволов. Вдох, вы-ыдох! Вдох…

Звук колесных пар донес до слуха близость транспортного средства.

— Тпр-ру! Кляти…

Шагнув, появился перед взорами приезжих, не слишком ожидавших встретить свободно прогуливающегося по хутору москаля в форменной одежде. Культурно обозначился:

— Привет, селяне!

Горбоносая рожа на передке телеги в ответ подала голос:

— А газда дэ?

У гражданских владельцев гладкоствольного оружия в будущем появится пара упражнений, рассчитанных на скорость и меткость, а еще выработку необходимой стрелку реакции. Это стрельба по тарелочкам и «бегущий кабан». Когда начал отстрел двуногого зверья, получилось как в тире.

— А-а а! — подняли ор кто еще не умер.

Пистолеты в руках вторили людскому страху и нежеланию умирать:

Тыжжь! Тыжжь! Тыжжь!

Все. Кажется, хорош! Прошелся контролем по лежащим на земле телам. Настежь распахнул ворота, завел лошадей с телегами на подворье, туда же постаскивал тела новопреставленных. По причине долгой холостяцкой жизни, привычный к некоторому порядку, уложил их рядком. Ф-фух! Ничего сложного. Огладив зачесавшуюся вдруг щеку, хмыкнул. Точно. Где-то видел у хозяина в доме…

Бритье не по обыкновению заняло времени больше, чем всегда. Справившись, уселся за все еще накрытый стол. Теперь уже из своего нагрудного кармана достал «бумаги», взятые у Апраксина. Так, что тут у него?..

* * *

— Хозяин! — послышалось от ворот. — Эй, есть кто жи…

Голос сник, как-то сразу заткнулся. Каретников осклабился. Это новые гости, нацелившиеся на хутор, покойников разглядели. Можно поспорить, очередные окруженцы подрулили. Откликнулся:

— Есть живые. Подходи сюда!

Не сразу, но перед очами сидевшего за столом Михаила, сжимавшего рукояти пистолетов под столешницей, возникли трое военных. Еще на подступах отчетливо рассмотрел этих организмов в потрепанной, грязной армейской хэбэшке древнего образца, но вполне здорового вида. Наметанный глаз не пропустил манеру перемещаться по исходному пространству, со страховкой секторов. Кроме этого, еще пара особенностей тревожно оставила в душе зарубки. Первая казалась не такой и важной, но ведь была. Все трое успели где-то загореть до состояния черноты, будто специально под южным солнцем пару недель на пляже подставлялись. Кожа чуть ли не шоколадом лоснится! Ну, а вторая, точное попадание в лузу — вооружение. Только у одного винтовка в руках, у двух других немецкие автоматы и… превосходно видно, что пользоваться ими они привычны. Лейтенант и двое бойцов. Взгляды подозрительные, но уж слишком голодные при виде съестного богатства, маячившего в трех метрах от них.

Двойственное впечатление. С одной стороны, «Бранденбург-800» в полный рост нарисовался. Даже на вид бычки сноровкой и силой не обиженные. Другая сторона прямо вопит о нестыковке. Зачем командам разведки по собственным тылам гулять, когда партизаны еще даже организоваться не успели, а на линии фронта и за ней именно сейчас самый лакомый кусок пирога гансов их специализации дожидается? Нет. Здесь что-то другое. Если все сложится, то присмотреться к ребятам придется…

— Чего застыли, славяне? Вижу, что жрать охота, поэтому угощайтесь, потом говорить станем. Только чур к самогону не прикасаться, отравлен.

Заставлять не пришлось. От картошки до сала, за обе щеки наминали все, что под руку попадало, но при этом не рискнув отложить в сторону оружие.

«Ну, ты смотри, даже намека на бардак нет! Не детки великовозрастные, мужчины!»

— Наелись? Теперь рассказывайте, как докатились до жизни такой?

Лейтенант набычился, видно голод утолил, мозги в правильном направлении работать стали.

— А вы сами, собственно, кто?

— Резонный вопрос. Представляюсь. Лейтенант частей НКВД Апраксин.

При упоминании аббревиатуры все, включая лейтенанта, вытянулись по стойке смирно. Однако уважают ведомство-то! Лейтенант доложил, несколько меняя форму доклада:

— Военнослужащие семнадцатого саперного батальона. По приказу командира, отделением были высланы на подрыв моста через реку Золочевку. Велено было задержаться и пропустить максимально возможное количество отходящих частей.

— Взорвали? — без всякой задней мысли поинтересовался Каретников.

Лейтенант замялся, солдаты виновато потупились.

— Что?

— Там такое…

— Ну-ну? — подбодрил голосом с нотками неподдельного интереса.

— Заряды мы поставили, провода пробросили, подключились. На левом берегу реки прибывший стрелковый батальон должен был занять организованную оборону. Занял… Только у пехотной части бдительность подвела, а может, руководство неправильно сработало. Я так понял, что около роты немцев, переодевшись в наше обмундирование, переправились по мосту совместно с нашими войсками и открыли сильный огонь из автоматов прямо по нашим переправлявшимся подразделениям. Вы бы видели, какая неразбериха поднялась! Нашу проводку порезали, а к закладке пробиться не позволили. Когда наши опомнились, отпор дали, было уже поздно. Танки противника вышли к переправе и овладели ею. Мост оказался невзорванным, и противник воспользовался им для быстрой переправы танков на левый берег. Бои шли до наступления темноты. Ночью, кто смог, отошли.

— Н-да! Ну что ж, и так бывает. А когда все это было?

— Два дня назад.

Так это так выходит, что он не слишком и задержался в этих местах. Если темп передвижения ускорить, глядишь, и к своим пробиться получится. Не сразу понял, что лейтенант задал вопрос.

— Что?

— Откуда столько трупов во дворе? И кто все эти люди?

Усмехнулся.

— Да вы присядьте. В ногах правды нет. Хутор на отшибе стоит, и это для нас хорошо. — Наконец-то засунул стволы в кобуры, подвешенные на ремень, что не укрылось от внимания всех троих, объяснил ситуацию: — Вот этот, что у меня в ногах сопит, мой сержант. Хутор — ловушка националистов для отступающих бойцов. Голодные бедолаги подходили к хутору, радушный хозяин их привечал стаканом самогона, и после того, как они засыпали, подсобные работники их скирдовали в погреб. Дальше на эту перевалочную базу подъезжал пан Возный…

— Кто?

— Подозреваю, что местный руководитель националистического подполья. Так вот, что дальше должны делать с придурками, до выпивки падкими… у меня одни предположения. Разбираться не стал, приговор привел в исполнение согласно законам военного времени.

Один из бойцов поежился.

— Так это вы один их?..

Кивнул.

— Один. Если у подчиненных ума нет, приходится самому отдуваться. Видно, плохой начальник.

— Извините. Можно? — как будто из ниоткуда послышался молодой женский голос.

Вся тройка новых персонажей в пару секунд ощетинилась стволами.

Что за… Он ведь проверил все закутки в этом хозяйстве, а через высокий забор не всякий перелезть может. Из-за густых кустов смородины, в уголке двора с садочком, где под деревьями поставлен стол, по пояс материализовалось явление… гм… ясноглазого, растрепанного чучела, явно женского пола, и явно в армейской гимнастерке с треугольниками в полевых петлицах.

— Не понял!

— Старший сержант медицинской службы Егорова…

А глаза лучатся счастьем. Подслушивала, значит.

— …разрешите присутствовать.

Твою дивизию! Кивнул.

— Присутствуйте. Ну и как вам удалось остаться незамеченной? Вы ешьте и рассказывайте.

Не торопясь и стараясь не напихиваться, объяснила прописную истину, которая в двух словах заключалась:

— …все выпили, а я ведь не употребляю. Все заснули, а меня связали и тряпку в рот запихнули, к остальным бросили. Вы нас осмотреть пришли, ну я подумала, враг, а оказалось…

— Н-да! Старею!

— Вы-ы?

— Вы ешьте. Потом себя в порядок приведете и личное поручение выполнять будете. А вы, лейтенант, прошу показать документы, и ваших бойцов тоже. Сами понимаете…

— Понимаем.

Слишком придираться и присматриваться не стал, отметил лишь то, что скрепки на сгибе «книжек» ржавые, с остальным в процессе разберется.

— Лейтенант Иловайский, вы и ваши люди до перехода к нашим поступаете в мое распоряжение. Выставьте наблюдателя на чердаке дома, место там оборудовано, позаботьтесь о смене, выступаем завтра с рассветом. В процессе несения службы бойцов помыть и переодеть, пополнить боекомплект. Форму и боеприпасы найдете в сарае.

Вечер подкрался незаметно. Отрадно, что ребенок больше не орал, вымытый и накормленный, перепеленутый в чистые холстины.

«Молодец, девочка!» Одобрил сделанное медсестрой. Сама вымытая, переодевшаяся в новую форму, причесанная, сержант, вымотавшись и устав от переживаний, спала рядом с ребенком.

«Смотри-ка, из Золушки принцесса вылупилась! Была, как есть чучело, а тут красавица писаная. Этого мне только в отряде недоставало».

Бойцы спалились раньше, чем ожидал. Чисто случайно услышал такое, что и предположить бы не додумался. Пока лейтенант чем-то увлеченно занимался в сарае, решил прогуляться к погребу. Вдруг кто оклемался?

С чердака раздался едва уловимый свист.

— Чего звал?

Прижавшись к стенке, застыл притаившись. Светловолосый боец, по документам значившийся как Иван Музыка, задрав голову вверх, дождался, когда в пролом, сделанный им для стрельбы из пулемета, высунулся напарник.

— Серый! Выпусти собаку из конуры. Задрал он своим скулежом.

— Ща!

Действительно, пошел и выпустил из будки псину, из благодарности полезшего лизаться к спасителю. Тот не оттолкнул животное. Гладил по большой, лохматой голове.

— Пси-ина! Хоро-оший! Да ты на нашего Рейгана похож! Мо-ло-дец! Подожди, сейчас тебе чего-то вкусненького принесу.

Ё-о-о! Интересно девки пляшут! Ну и как это все понимать? Глюки? Или… стоит допустить, что кто-то еще каким-то чудом влетел из будущего в подобную жопу. Так-так-так!.. Разберемся.

Незаметно пересек двор и, шмыгнув в сарай, прикрыл за собой дверь. Лейтенант занимался делом, комплектовал банками и боеприпасом вещмешки по количеству бодрствующего и спящего личного состава будущего отряда. Каретников, встав рядом, наблюдал за процессом. Лейтенант отвлекся, почувствовал присутствие постороннего. Выпрямился. Спросил:

— Что-то не так?

— Все так, лейтенант. Все так…

— Тогда что?

— Да вот сомнение у меня закралось, что вы трое не совсем те, за кого выдать себя хотите.

— …

— Мы здесь одни. Колись, лейтенант. Рассказывай все как на духу, чтоб потом непоняток не было. Сейчас прокололись твои парни, а к своим выйдем, там такие секачи в «органах», вытрясут даже то, чего нет и никогда не было. Давай, продышись и как на исповеди.

Аж зубами скрипнул. Каретников пас любое его движение. Черт его знает, может на глупость решится… Вроде бы нет, видно, что в руки себя берет.

«Мужчина! Посмотрим, что скажет».

— Все равно ведь не поверишь?

Вот оно!

— А ты начни.

Вздохнул.

— Мы все трое из другого времени…

Смотрит в глаза, пытается определить, как абориген отнесся к сказанному.

У Каретникова лицо спокойное, выражение, как кирпич силикатный, мол, подумаешь, невидаль экая. Кивнул.

— Дальше. Что мне из тебя клещами тянуть все надо?

— Ты что? Не понял? Мы пришельцы!

— Все я понял. Рассказывай, из какого года попали, каким образом?

Вот так! Что это? Похоже, лейтенанту поплохело, на пятую точку плюхнулся, бледный весь стал, как поганка в расцвете зрелости.

— Тю! Лейтенант, ты смотри не отключись. Ну, давай, приступай к конструктивной передаче информации.

Пошло дело! Парни практически земляками оказались, залетели, что называется, из восемьдесят седьмого года.

— …С какого?

— Восемьдесят седьмого.

Каретников чуть ли дыхание не задержал, чтоб не выдать своего волнения. Справился. Казалось, без особых эмоций задал вопрос:

— А кто у вас там сейчас генсеком работает?

Автоматический ответ, как само собой разумеющееся событие.

— Воротников.

Ладони в кулак сжал.

— Имя, отчество?

— Виталий Иванович.

Летёха не очень понимал, зачем аборигену такие подробности из будущего. Его косой взгляд подводил к тому, что и в его мыслях бродят сомнения насчет любопытного энкавэдэшника.

«Господи! Неужели получилось? — Михаил на какое-то время почти впал в состояние раздумья, оставив собеседника наедине со своим подозрением. — Воротников… На Кубе послом был. Креатура Андропова. В восемьдесят втором спешно отозван и с подачи Юрия Владимировича избран „первым“ по Краснодарскому краю, сменив Медунова. Достойный управленец. Это при его участии в крае были исключены из рядов КПСС более пяти тысяч человек, причем полторы тысячи из них преданы суду. Бли-ин горелый! Неужели все же из-за его стараний…»

— А про Горбачева что известно?

Пожал плечами.

— Фамилию слышал, а так…

Открывшаяся дверь впустила внутрь бойца.

— Товарищи лейтенанты, у нас гости…

Лишь только солнце чуть показалось на горизонте, Каретников выстроил свое воинство во внутреннем дворе гостеприимного хутора. Прошелся перед строем, заглядывая в лица бойцов.

— Отоспались?! — то ли спросил, то ли констатировал нелицеприятный факт случившейся с ними оплошности. — Для меня по поводу вас есть лишь одно оправдание. Это то, что вы не в плен шли сдаваться, а двигались к фронту. С этой минуты вы поступили в мое полное распоряжение, и любой отданный мною приказ должен выполняться вами безоговорочно. Любое неповиновение или халатность с вашей стороны буду рассматривать как саботаж и предательство. Со своей стороны обязуюсь вывести отряд к своим. При следовании к фронту моим заместителем является лейтенант Иловайский. Передвигаться будем по территории, захваченной противником, а значит, скрытно, но при этом там, где будет возможно, отряд будет уничтожать врага. С правого фланга четыре человека выйти из строя.

Четверка окруженцев шагнула вперед.

— Красноармеец Музыка!

— Я!

— Вот ваше подразделение. Вы им не нянька, а прежде всего командир и обучающий военному делу. Бойцам предстоит освоить пулемет MG и расчету умело им пользоваться. При каждом привале можете их хоть через колено гнуть, но чтоб толк был.

— Ясно!

— Вавилов!

— Я!..

Худо-бедно в отряде навел порядок, слава богу, было на кого опереться, и через час, выслав Гаврикова передовым дозором, тронулись с места.

После уже утомившей всех жары к вечеру зарядил обложной дождь. Грунтовые дороги окончательно раскисли, но и по лесу не слишком находишься по такой хляби. Как ни хотелось Каретникову переждать летнюю непогоду, но время поджимало. А еще оконечность лесного массива сама дала понять, что какой-то отрезок пути им придется пройти по открытому пространству, так пусть это будет в тот момент, когда видимость ограничена стеной дождя, а тыл у немцев растянут. К тому же культурная немецкая нация еще придерживается, если «не горит», возможности отсидеться в оккупированных населенных пунктах. Отряду пришлось выбираться на шоссе, вымощенное крупным булыжником.

Повезло. Тыловая полоса у немцев еще не действовала по их законам. Проскочили. В такую погоду хозяин собаку на улицу не выгонит. Вымотались, будто километров пятьдесят отмахали. Карты не было, поэтому ориентировался только по направлению. До кромки очередного леса осталось совсем немного пройти, когда в шуме дождя явно послышались звуки двигавшейся техники. Машины и мотоциклы.

— Бегом!

Понеслись почти гурьбой, совсем непохожей на передвижение воинского подразделения. Если успеют, этот отрезок пути запомнится ему на всю жизнь.

— Всем вправо! Ложись! Приготовиться к бою! Страдивари, ко мне! Спица, со своими орлами, быстро оттянулся назад по ходу движения и занял позицию. Огонь откроешь только после нашего выстрела!

— Понял!

— Если промолчим, пропускай колонну!

— Понял! — еще раз повторил боец.

— Приготовиться!

Дорога вилась по склону высокого холма вдоль глубокой с крутыми скатами лощины. Легковушка черного цвета, за ней, тарахтя на всю округу, следовало сопровождение на мотоциклах с колясками. Не больше отделения, но вооружение серьезное, в каждой люльке мужик в каске, с пулеметом в руках.

Каретников отвернул голову от проезжей части, внимательно глянул на Качанова, лежавшего рядом, приникшего к прицелу винтовки. Жаль, у пацана оптики нет.

— Водилу завалить сможешь?

— Завалю, — не отрываясь от цели, ответил срочник.

— Страдивари, поближе подпусти. Дай возможность напарнику потом с байкерами разобраться.

— Ясно.

Шофер с разгона повел легковое детище немецкого автопрома на подъем. Тяжелая машина натужно гудела, вихляя из стороны в сторону и далеко разбрызгивая грязь. На повороте, почти на самой вершине холма, мотор глухо чихнул и заглох. Машина двинулась назад.

— Давай!

Выстрел. Машина сорвалась с дороги и, набирая скорость, заскользила по крутому склону, скатилась и замерла лишь после того, как под задний бампер попал первым следовавший за ней мотоцикл. Эх! Сейчас бы…

Оправдывая многие свои названия, Maschinengewehr 34 в умелых руках Вавилова застрочил, как швейная машинка «Зингер», увеличивая поголовье немецких вдов в Фатерлянде. А куда фрицам с дороги убраться, если так плотно пулеметчик их опекает? Да еще грязи по самое не балуйся!

— Огонь!

Получайте, гансы! Вас сюда не звали. Здесь вам не Европа, французами не пахнет! Чего с нас взять? Дикари-с!

Проорал:

— Отставить стрельбу! К машинам! Быстро-быстро!

Пассажир легковушки лежал у открытой двери, судя по всему, схватив чемодан с документами, попытался выпрыгнуть, а попав под раздачу, застыл там, где смерть застала. Мотоциклы в хлам, гансы на небесах, даже правки не потребовалось.

— Ну, кажись, с почином нас…

Пулеметчики с трудом выкарабкались на дорогу. Вавилов бросил ладонь к пилотке, доложил:

— Товарищ лейтенант, ваш приказ выполнен!

— Ай, молодца десантура! Так держать! Пополнишь запас патронов, и догоняйте на марше. Лейтенант Иловайский, портфельчик прибери, выстраивай личный состав в прежнем порядке следования.

— Есть…

Н-да! С этими тремя парнями ему подфартило. Сейчас двигаясь в замыкании, пока что контролируя прибытие не догнавших отряд пулеметчиков, размышлял над их судьбой, незримой нитью связанной с его лабиринтом.

Иловайский, он же, Сергей Голубев, старший лейтенант. «Там» был обычным взводным «Ванькой» в десантном разведбате. Женат, жену и сына имеет, и это его слабое место. Никак не может понять, что все в прошлом. Думает, что если сюда попал, то и отсюда выбраться сумеет. Наивный чукотский мальчик! На Каретникова постоянно оценивающе смотрит, потому как внешность командира, его молодость напрягает и вводит в смущение. Ничего, притрутся друг к другу.

Музыка Иван, как говорится — в девичестве Сергей Качанов. Рядовой, военная специальность до переноса — снайпер. Характер спокойный, рассудительный, но вовсе не флегма какая. По рассказу Голубева, из них троих, казалось, легче всего перенес «попадалово» в эту действительность. Лейтенант считает, что это оттого, что в прежней жизни никого не осталось. Мать с отцом еще в глубоком детстве в пожаре сгорели, а дед, который, в общем-то, и воспитал Качанова, перед самым окончанием школы преставился. И хоть родни в поселке, в котором жил, было полно, но это все для пацана не то.

Вавилов Олег, тоже рядовой, Генка Спицын. Склад ума технический. Кстати, и в армию из института загремел. Родители подсуетились, спрятали сыночка-проказника от какой-то там нехорошей ситуации с участием милиции, а он вместо службы на Дальнем Востоке со всей командой в Афганистан слился. Не посмотрели, видать, что из благополучной семьи, что незаконченное высшее, что спортсмен-дельтапланерист. Звери! Так полтора года в рядах непобедимой и легендарной и отпахал. Осенью домой бы уволился. Еще в «учебке», перед отправкой «за речку» сдружился с Сергеем. Может, потому как противоположности притягиваются. Генка — полная противоположность Качану. Веселый, шебутной, на руку скор. Иной раз может сотворить чего, а потом думать начать… На гражданке «родоков» полный комплект, с бабками, дедками, тетками, дядьками, даже племянниками обзавестись успел…

— Сто-ой! Привал.

А чего не передохнуть, если отрядная «обуза» уже давно орет, как заведенный будильник. Снова, небось, по шею засралась и жрать хочет. Данилов ее под плащ-палаткой за спиной несет. Они с докторицей оба за это сокровище ответственны. Кстати, и с документами пора ознакомиться, вдруг там интересного чего нароет.

Расположился под натянутым над головой плащом. Согласно обстановке, нанесенной на найденной карте, враг попытается отсечь наши войска от линии укрепленных районов. По стрелам и обозначениям боевых частей должен быть усилен нажим со стороны ударной группировки фашистов, наступавшей вдоль шоссе Ровно — Шепетовка. Предполагалось вынудить войска наших 5-й и 6-й армий двигаться в расходящихся направлениях и тем самым увеличить разрыв между их флангами. По замыслам штабистов, на стыке останется группа неизвестного Каретникову генерала Лукина, которую войска вермахта, якобы обтекая с обоих флангов и при полном окружении, должны были добить. Посетовал про себя на то, как у немцев разведка работает.

— Что скажешь? — спросил своего заместителя.

Десантник сказал то, к чему был склонен и он.

— Я, конечно, не великий стратег, но принеси мы сейчас карту в штаб фронта, положение не сильно бы исправили. Смотри. — Пальцем повел по изображению местности. — Прорыв вражеских войск сначала к Острогу, а затем к Ровно грозит нашим войскам тяжелыми последствиями. Вот направление удара танкового клина, который нацелен на вот этот… Такого обозначения не помню.

— Так обозначена армейская группа какого-то Лукина, — пояснил Михаил.

Зам, приняв пояснение, кивнул, продолжив размышлять вслух:

— Клин подперт дивизиями шестой немецкой армии. Острие клина фашистских войск сковано атаками наших мехкорпусов с флангов. Как-то странно наши построили оборону. Если части Лукина сомнут, дальше до самого Киева у нас ничего нет. При некотором раскладе, враг может выйти в глубокий тыл главным силам нашего фронта. Ну, а что нас касается, мое мнение такое, нам здесь пройти сложно будет.

— Что предлагаешь?

— Попробовать пробиться в расположение вот этого мехкорпуса.

* * *

Война застала табор к юго-западу от Львова. Раньше проще было, могли кочевать по всей Польше, Румынии, Венгрии и дальше на запад, если к тому душа лежала. А душа у цыгана вольная как ветер! Не сидится на одном месте. Да так уж получилось, что когда границу сместили и Советы, прирезав добрый кусок территории, выставили границу, табор промышлял в Бессарабии. Вот и застряли по эту сторону «нитки». Геза вспылил тогда на родовую ведунью, чуть ли не с плетью накинулся. Почему, мол, не смогла предостеречь? Теперь с закрытой территории с лошадьми, детьми, повозками вырваться ой как не просто будет. Ляля даже после того, как стегнули от души, не слишком обиделась. Чего с мужчины возьмешь? Мужчина мыслит по-иному, воспринимает не всегда так, как надо, делает часто по-своему, в угоду мужскому эго. Пояснила, все идет как надо. И табору помаленьку откочевывать на восток просто необходимо. Почему? Озарение у нее! Да-да! Обычно баро прислушивался к советам старой шувани, да только незадача в их отношениях случилась, будто кто специально ром золотом поманил, предоставив им неограниченный фарт. Где украдут, где погадают, а где и обмен в свою пользу проведут. Ляля чуть ли не на колени перед баро вставала.

— Э-э! Чем хочешь заклинаю тебя, уводи табор!

— Фарт! Сливки соберем, откочуем.

— Чтоб тебе повылазило, старый черт! Или не слышишь, чем воздух напитан?

Не послушал.

…Лошадей гнали, как никогда, да разве от судьбы убежишь? Их с самолета расстреливали, по полю, как зайцев гоняли, а солдаты чужой армии поизмывались, ограбили не хуже, чем разбойники на большой дороге. Но этим не кончилось. На полевой дороге попали в расставленную ловушку. Немаки с местными заставили повернуть и под стволами препроводили в большое село, а там вытаскивали из кибиток и, как скотину в хлев, загоняли в католический храм.

Вот оно — предначертанное! Когда увидела глаза главного чужаков, одетого во все черное, с меткой черепа с костями на картузе, поняла, что завтрашнее утро будет для всех их последним. Никого не пожалеют.

В большом красивом помещении костела народу нагребли разного, яблоку не упасть. Мужчины, женщины, дети. Кто ругается, кто плачет, а кто, участь свою чувствуя, молится. Ляля у стены уселась, в раздумье наблюдала за всем происходящим, перебирала в памяти возможные варианты выбраться из цепких лап смерти. Сама бы ушла. Только зачем ей такая жизнь, если весь род землею укроется? Закрыла глаза. Что делать, судьбу принимать? Или… Можно попробовать. Получится, вытащит остальных, а нет… так вместе со всеми…

Отрешилась от всего. Поднялась на ноги. Открыла глаза. Шагнула. Легко-то как! Давно в теле такой легкости не испытывала, словно помолодела. В теле? Обернулась. У стены, закрыв глаза и, казалось, не дыша, сидела она сама. Усмехнулась. Ну что ж, самое легкое, что умела, и, не пользуясь, давно подзабыла, она сделала, осталось правильно распорядиться этим. Оставив свое бренное тело, пошла в сторону больших дверей.

На улице вечерние сумерки встретили цыганку. Отметила про себя, что лошади исчезли, а площадь перед костелом так и заставлена их повозками. Кому они теперь нужны? В охране стояли и местные, и солдаты, видеть ее они не могли. Разве можно увидеть фантом? Ей пора, времени совсем мало.

Пересекла площадь, ощущая в астрале близость к селу места силы, но там вряд ли кого нужного ей найдешь, да и само место нейтрально. Оно не хорошее и не плохое. Может выручить, а может и погубить. Прошла по мосту, ускоряя передвижение. Как-то все непривычно и страшно! Неведомая сила все больше и больше наваливалась на нее, нагоняя страх, заставляя повернуть назад. Этого делать нельзя… Становится действительно страшно, тем более что с последними лучами заходящего солнца у самой кромки леса заметила двух, кажется, местных, но уж очень непонятных для нее людей, которые с интересом наблюдали за ее передвижением. Такого просто не могло быть, но оно было! Зашептала то, что первым пришло в голову:

— Силен мой дух, силен мой разум, Господь Всемилостивый, помоги, от всякой магии защити!

При упоминании имени Господа заметила, как скривились лица у непонятной пары, значит, по ее душу пришли. Ожидают!

Просто так от них не уйти. Нужно отметку места силы запомнить, чтоб самой не потеряться. Представила у себя в руке нож, будто даже гладкую рукоять в ладони ощутила. Сосредоточившись, клинком чиркнула воздух перед собой. Прямо в пространстве появилась прореха, словно в материи разрез. Так, да? Нырнула в нее… Чуть ли назад не шарахнулась. Куда око ни кинь, всюду ряды высоких коробок с окнами. Дома? Стояла у кромки дороги, заполненной приткнувшимися к обеим сторонам обочин рядами невиданных доселе машин разного цвета и размеров. На латинице прочитала некоторые названия: Chevrolet, Citroen, Ford, Kia… Люди вокруг странные, улыбаются, с собаками гуляют, кто спешит, кто прогуливается, детей много… будто и войны поблизости нет. Странно здесь все. Куда попала?

Шагнув на проезжую часть, протиснулась между машинами и уже краем глаза углядела навязчивую парочку знакомцев. Быстро же они за ней… Одеты совсем по-иному, и на лицах очки темные. Спешат, наискосок бульвара расстояние сокращают.

Побежала, понимая, что спастись можно, только если опередит их. Забежав в подъезд, снова чиркнула воздух перед собой, а в прорехе холод и темнота. Сейчас…

Темнота никак не хотела впустить ее к себе. Когда через стеклянную дверь заметила тех двоих, напрягшись, спиной провалилась в темную черноту непонятного пространства, тут же превратившись в маленькую искорку, лишившись астрального тела. Будь что будет! Потянулась по пустоте, полетела по слепку маркера места силы, едва ощутимого и такого далекого… Как вырвалась в свою реальность, сама не поняла, только знала, что появился тот, кто ей нужен, тот кто мог помочь. Он рядом, он здесь, вот на этой лесной поляне, будто на ладони, представшей перед ней.

Люди спали крепким сном, а вот сознание человека, заинтересовавшего ее, бодрствовало. Попробовала проникнуть в него, заставить действовать по своей подсказке и тут же получила отпор. Невероятно! Сознание простого смертного выбросило ее прочь. Как быть? И нужен ли ей такой? Слепок ауры пугал. Перед ней предстал хладнокровный убийца. Нет, не маньяк, не человек, испытывавший от своего деяния плотское удовлетворение. Его сущность убийцы возведена в профессию, сродни ее сущности колдуньи. Они оба явно не подарки для человечества, но такие, какие есть, а значит, годны для этого мира. Как же с ним быть?..

…На эту поляну они вышли уже в сумерках. Дождь кончился, но люди вымотались капитально. Каретников хотел это место стороной обойти, уж слишком оно походило на геопатогенную зону, да и сам лес ему не нравился, на заброшенный городской парк похож, со множеством нахоженных тропинок, только ведь люди чуть ли от усталости не валятся. Ну, ничего! Стерпится! Сегодня отоспятся, а завтра поднимет их ни свет ни заря, бог даст, к своим пробьются. Зато в примыкавшем к поляне распадке криница имеется. Распорядился:

— Лейтенант, места определи, два поста охраны выставь. Бойцам поесть и спать.

С первой же темнотой лагерь будто вымер. Каретников прикрыл глаза, но заснуть так и не смог. Теперь, когда появилась возможность в тишине осмыслить сделанные шаги по новому лабиринту, мысль снова соскочила на земляков и их появление в этом времени. Выходит, не только волхвы Бусова колена способны со временем шутки шутить. Есть! Есть люди, обладающие таким умением, и у других народов. Это ж надо было умудриться попасть такому самородку под раздачу! Как там старлей рассказывал?.. Выехали взводом на зачистку кишлака в горном Бадахшане, ну и не слишком уважительно отнеслись к старому деду, хозяину примыкавшей к скале хибары. Когда малость поприжали, старый перец и «поплыл», жестом указал схрон за саманной перегородкой хлипкого строения. Стенку проломили, а за ней нора, прямо в скалу уходит. Молодые!.. Показалось, фарт пошел, мол, это они удачно зашли и кое-кого за бороду ухватили. Сунулись втроем в «пещеру Аладдина» и прямиком в сорок первый год загремели. Как? Сами толком не поняли. Добрый дедушка их до дембеля на Родину спровадил, живыми и здоровыми… Ну, а для Каретникова ясно прорисовался вывод из афганской одиссеи попаданцев. Если возможен вход, то однозначно можно найти и выход назад. Только вопрос — нужно ли ему все это.

При таких мыслях какой сон? Поворочавшись, поднялся. Пошел проверить несение службы часовыми. Удивился. Как сурки оба спали. Растормошить так и не сумел. Ты их хоть ногами пинай — словно тряпичные куклы лежат, только что сопят.

Вот оно! Ведь не хотел же…

Цепляясь где ногой, где рукой за корневища, спустился к кринице, умыл лицо. На самого слабость валится, но перебороть ее может. Вот почему даже птицы тут не гнездятся. Дед говорил, по ночам в таких местах по-настоящему страшно. Мол, можно услыхать странные, будто с того света, звуки, да и вообще, увидеть нечто загадочное.

Хотел было подняться, лагерь-то кому-то охранять нужно, да только до ушей долетел шелест слов, будто бы ручей с ним разговор затеял.

«Помоги!»

Может, все же воспаленное воображение с ним шутки шутит? Нет.

«Убийца. Ты ближе всех к нам. Помоги!»

Почему убийца? Что за…

Глядя в темную «чашу» криницы, будто в глаза собеседнику, спросил:

— Кто о помощи просит?

«Чайалэ».

— Цыгане?

«Да».

Твою ж дивизию! Снова цыгане нарисовались. Им что, здесь медом намазано? С раздражением в голосе, непонятно к кому обращаясь, задал вопрос:

— Что нужно?

«Черный человек задержал табор. Считает, что мы животные, не люди. Утром убивать поведут. Убийца, помоги!»

Что он должен осознать под понятием «черный человек». Негр, что ли? Откуда здесь негры?

— Почему ты называешь меня убийцей?

«Слепок твоей ауры соответствует такому понятию… Нет, скорее тебя нужно назвать палачом. Да! Так вернее будет. Помоги!»

— Много вас?

«Весь наш род».

— Табор прихватили, что ли?

«Да».

— Один справлюсь?

«Не знаю».

— Мои все спят, не добудиться.

«Место такое. Сами виноваты, что здесь остановились. Местные его стороной обходят. Вынеси человека с поляны, он проснется, только больше одного забрать не получится».

— Как вас найти?

«Смотри».

Прямо над криницей, из ниоткуда возникла искорка, повисла в метре от его лица. Протянул руку, она отплыла от него.

«Иди за мной».

Поднялся наверх, по пути пришел к мысли, что ему потребуется пулеметчик. Гавриков или Вавилов? Скорее Спицу брать придется, с его MG-34, самое то будет.

Взвалив десантника на плечо, вынес с поляны, как бревно сбросил у тропы, тем самым разбудив молодца.

— Жди здесь, — распорядился без лишних объяснений.

Снова сходил в лагерь, принес оружие обоих…

В ночное время контуры населенного пункта выказывали его размер. Для восприятия Каретникова он тянет на поселок городского типа, только с поправкой на местное время. Смыкания окраины с лесом не было, потому как сразу перед опушкой находилось поле, перебравшись через которое уперлись в речушку, вот как раз на крутых берегах ее в призрачном свете луны и проявились отчетливо первые постройки. Как и большинство украинских городков, этот тоже весь утопал в зелени, только по темноте она глянулась темной массой и сейчас скрывала разрушения жилых кварталов от бомбардировок и прошедших не так давно боев.

Искорка, на которую всю дорогу ориентировался Михаил, потянулась вправо, заскользила вдоль берега речки. Пришлось и им последовать тем же путем. То, что шли по натоптанной тропе, хоронясь за стеной камыша, позволило заблаговременно заметить костер и три тени, сидя расположившиеся при его круге. Почему они находились здесь, стало понятно сразу. Мост. Тройка бравых вояк сторожила мост, а заодно под треск дерева в огне костра вела неспешный разговор.

Подходы к сторожам открыты, незаметно не подойдешь. Скорее всего, камыши еще до начала войны подрезали, тем самым оголив пространство для нормальной видимости. Хотя… Каретников прикинул вариант. Вся тройка сидела лицом к горевшему огню, а значит, глаз замылен и в темноте видеть они ничего толком не могут. Обстановку воспринимают на слух. Это не профессионалы.

Положил на траву у ног уже привычный карабин, туда же сбросил с головы пилотку и сбрую с двумя ТТ в кобурах. Пятерней мазнул по лицу влажной грязью, подхваченной ладонью у самого берега. Выпрямившись, обернулся за спину, где напарник, поставив на приклад свою тяжелую ношу, не проронив лишнего слова, тоже наблюдал за сторожами, отдал приказ:

— Спица, будь здесь, пока рукой не махну, жди. Да, и одолжи мне свой нож.

— Сами справитесь, товарищ лейтенант?..

Заботливый! Вдох-выдох, вдох-выдох… Кузьмич в привычку вдолбил, оказывается, это существенно повышает чувствительность и остроту зрения. А в темноте важное значение имеет внимание диверсанта, нельзя отвлекаться никакими посторонними мыслями, действиями, внимание исключительно на объект.

— Все. Пошел.

Генка, на время оставив свой пулемет, приник к прицелу карабина, с интересом наблюдая за происходящим. Очень удивился, когда командир без всякого шума будто растворился в темноте. В обычной обстановке шум даже тихих шагов люди различают метров за тридцать, а тут… раз, и человек в полном смысле исчез. Это ж где так учат?..

По тому, что вверх от костра вдруг сыпанул рой искорок, понял, что дров подкинули.

…Не торопится командир. Да и где он? Может, с подветренной стороны зайти решил? Правильно. Странный он человек. По виду моложе всех в отряде выглядит, а на поверку, как старый, умудренный жизнью, в нем не раз битый волчара проглядывает, вроде того мудака, который их троих из Афгана сюда законопатил…

Напряженное зрение различило лишь мелькнувшую на фоне отсвета костра тень у самых контуров фигур сторожей. Организм почувствовал прилив крови и желание поучаствовать в самой процедуре снятия караульных. Сна ни в одном глазу, усталости — ноль, кипучая жажда деятельности на пике подъема.

Наконец-то! Заметил, как на сторону отвалилось пятно одной из сидевших теней. Такое же пятно резко пошло вверх, наверное, человек попытался вскочить на ноги, да не смог, тоже свалился. А дальше… дальше почти не слышимый уху шум борьбы у костра. Спица сорвался с места. Несмотря на приказ, решил помочь товарищу.

Подобравшись на достаточное для ножевого броска расстояние, принял удобное положение. По разговору понял, что перед ним местный контингент. Ночь еще не слишком поздняя, поэтому заняты разговором, к шорохам и звукам почти не прислушиваются, а внимание уделяют больше в сторону поселковых построек. Примерился, пошел на контакт. Первый клинок, слышно острием прорвал материю, глухо вошел в широкую спину ближнего к нему сторожа. Бросок второго ножа не заставил себя ждать. Его заполучил в грудь шустрый малый, попытавшийся вскочить на ноги. Не дожидаясь, пока к третьему члену сторожевой группы придет осознание случившегося, стартанул к костру, прыжком преодолел малиновое пламя и всем весом обрушился на противника. Ладонью накрыл раскрывшийся для крика рот, второй рукой, как клещами, сдавил шею. Душил трепыхавшегося, сучившего ногами человека, пока тот не затих окончательно. Отвалился в сторону, увидел и услышал, как подбежавший напарник осматривает «поле битвы».

— Чего раньше времени сдернулся?

— Помочь хотел.

— Помог. Оставь карабин, дуй за шмотками.

— Понял.

Ночной поселок словно вымер. Даже собаки не лаяли. Только перебравшись через мост, Каретников снова заметил искорку-провожатую, будто ожидавшую их у темных зарослей кустов. Выложенная булыжником мостовая донесла до слуха равномерные шаги кованых сапог. Так мог двигаться только наряженный на ночь патруль, и маршрут его явно проложен к мосту. Еще одно препятствие на пути, которое придется убирать по-тихому. Пройдут рядом с ними, к бабке не ходи! Зашептал почти в ухо:

— Спица. По звукам — три человека. Хотел помочь? Товарищей берем в ножи. Один мне живым нужен. Сначала действую я, ты вступаешь, если увидишь, что помощь потребуется.

Слившись с местностью, затих, одновременно ощущая сопение десантника и приближение наряда. Нападать лучше всего сзади, пропустив мерно вышагивающих хлопцев на пару шагов перед собой.

Шаг! Шаг! Патруль поравнялся с местом засады. Шаг! Три солдата с касками на голове и винтовками за плечами. Немцы. Шаг! Бросок заблаговременно приготовленного камешка вперед и в сторону, в проулок по ходу движения патруля.

Звук падающего камня заставил размеренный шаг сбиться, переключить внимание в схеме контроля. Но… война еще только начиналась, а пребывание в «сонной» Польше расслабило немцев, поэтому их хваленая дисциплина взяла верх, чуть припозднившись.

— Halt!

Возглас, как призыв к действию. Шагнул на мостовую. До спины заднего из патрулей не больше пары метров. Прямой хват ножа в руке. С силой вогнал его в почку, чуть провернув клинок. Нашуметь не боялся, при умелом ударе противник мгновенно теряет сознание, поскольку происходит мощный выброс крови внутри тела. Он может скоро скопытиться, так и не придя в себя… Время! Как робот, не останавливаясь, вырвал клинок из плоти, сместился в сторону. Еще шаг. Поменял хват на обратный. Тут же произвел рубящий с зацепом удар по горлу спереди немного выше кадыка, для чего даже отгибать солдату голову назад не пришлось, сам шею удивленным жирафом вытягивал. Сонной артерии кирдык, ну и он кровью обляпался… Время! Левой рукой отбил в сторону ствол винтовки, готовой в любой момент выстрелить в упор, а чтоб этого не произошло, припечатал оставшегося в живых немца кулаком с зажатым в нем ножом прямо по переносице. Только бы не перестарался! Шум падающего тела за спиной, покатившаяся по булыжнику каска и звяканье оружейного металла — все слилось в один сплошной звук… Время!..

— Ну, вы дали стране угля! — восторженно зашептал Генка. — Товарищ лейтенант, я даже мысленно за вами не успевал.

— Не отвлекайся. Трупы в кусты, живого оттащи подальше, нам с ним поговорить еще нужно. Я пока дух переведу.

— Ага!

Лежа на спине, оклемавшийся немец при свете луны, казалось, водил по сторонам белками глаз, рассматривая склонившихся над ним двух обидчиков, прийти в себя уже успел.

— Nachname? — задал вопрос один из напавших на патруль бандитов, слегка уколов в шею ножом.

Больно! Зачем он так? И ведь действительно, на этой земле живут дикари. Он все скажет.

— Oh! Obergefreiter Kurt Kurtz!

— Brauchen nicht so laut zu sprechen[8].

Понятливый немец попался, рассказал все, что спрашивали. Все равно сволочь. Каретников без особых терзаний зарезал немца, на этот счет поллюции молодого организма прошли еще в прошлой жизни, тем более было за что.

Попутно с тем, что хотел узнать, где содержатся цыгане, как охраняются и численный состав местного гарнизона, если таковой имеется, выяснил ряд подробностей, которые к делу относились косвенно, но значение все же имели.

Сразу, как только войска перешли границу и углубились на чужую территорию, немцы взялись за евреев, коммунистов и цыган. Специальные Айнзацгруппы прочесывали города и села, рыскали по дорогам в поисках таборов, уничтожая все, которые только могли найти. Айнзацкоманда унтерштурмфюрера Херрманна за два последних дня могла похвастаться приличным уловом, смогли отловить целый табор цыган да два десятка евреев. Приданный команде отряд из батальона «Нахтигаль» нахватал асоциального контингента польской национальности, а местные жители сдали коммунистов и прятавшихся окруженцев. Всех свозили в городской костел и до поры до времени держали взаперти. Начальник распорядился поутру провести акцию физической очистки. Численность команды — двадцать активных штыков да еще отряд нациков — три десятка рыл наберется. Нехило! Да?

Вкратце напарнику перевел услышанное.

— Как они хотят поступить?.. — поинтересовался Спицын.

— Просто. К лесу выведут здоровых мужиков, те выкопают яму. Потом к ней подгонят всех остальных, расстреляют, предварительно раздев догола. Как только мужики засыпят трупы, застрелят и их.

— Жуть!

— А ты думал, в сказку попал. Нам к костелу идти нужно. Смотрю, провожатый уже заждался.

— Какой провожатый?

— Пошли. Потом объясню.

Какого-либо плана пока не было и в помине. Шел осмотреться, хотя и понимал, что вывести тихо за городскую черту уймищу народа практически нереально, как нереально двоим уничтожить почти полроты вооруженных людей. Они же не Бэтмэны?..

Назар Матвиюк к своим сорока годам подошел с багажом стойкой ненависти к полякам и большевикам. Цыгане ему были безразличны, как безразличны мухи на улице в теплый день. Ну, ездят себе по дорогам, подворовывают, так ты не зевай! А вот с москалями и пшеками разговор короткий — пуля в лоб. Лучше, конечно, до гиляки довести, чтоб на веревке потрепыхались. Хотя с цыганами тоже неплохо могло получиться. Вон, хоть как в прошлый раз! Бедные-бедные, а три кругляша царской чеканки у старой лярвы он все же нашел и даже утаить от остальных оглоедов смог.

Сотня Игоря, в которой служил Назар, наткнулась в Паридубском лесу на лагерь цыган, бежавших от войны. Доблестные бойцы «Нахтигаль» их ограбили и зверски убили. Резали пилами, душили удавками, рубили на куски топорами. Всего уничтожили полторы сотни цыган, включая детей.

Отогнав от себя воспоминания, левой рукой придерживая винтовку за ремень, правой перекрестился, потом вдруг осознав, что может и не помочь, в сердцах плюнул на мостовую перед самыми ступенями католического храма. В тот же момент, словно кара Божья, что-то тяжелое прилетело по голове, выключив все мысли из сознания караулившего двери галичанина.

— Оттаскивай! — шепот Каретникова мог услышать только напарник, все пространство у костела они добросовестно зачистили. — Какой по счету?

— Пятый.

— Медленно.

— Так что, за ними по всей деревне бегать?

— Прав. Согласен. Наши бандиты по хатам разбрелись, их не выковыряешь, а вот школу навестим. Немцы в ней что-то вроде казармы устроили.

На храмовой площади кучно стояли шарабаны и повозки цыганского табора без лошадей. Животину местные, скорее всего, по хозяйствам растащить успели. Обойдя «спонтанный парк», словно тени, проскользнули к одноэтажному зданию, похожему на длинный барак, огороженный низким забором.

Подкравшись к выставленному у входа часовому, мерно прохаживающемуся перед окнами фасада, Спицын некоторое время шел за его спиной след в след, примериваясь, как бы сподручней нейтрализовать немца. Когда тот обернулся, можно сказать, по-братски прижал его к груди, коротко, при согнутом локте, насадил солдата на нож, как мантру шепча в ухо обмякшему человеку:

— Тихо-тихо-тихо!

Стараясь не нашуметь, уложил покойника на землю. С непривычки, вот прямо так умерщвлять живую плоть, всем телом передернулся от отвращения. Это не из автомата пулять… Попал не попал. Ничего не попишешь, надо!

На освещенном пятачке появился Каретников. Повел головой в сторону двери.

— Входим. Работаю только я, ты с пулеметом меня страхуешь.

Сразу за дверью, в освещенном широком предбаннике, положив голову на стол, спал дежурный. Сморило бедолагу! Сунув нож в ножны, Михаил, обойдя стол, наклонившись над спящим, шустро ухватив, свернул ему шею. Уложив голову мертвеца на прежнее место, жестом указал порядок действий. Спицын кивнул.

Пустой, почти темный коридор. Всего четыре двери на все здание. Поманил к ближайшей. Один раз в Афганистане Генке пришлось увидеть картину, как из палаток выносили наших солдат, вырезанных «духами» ночью. Долго потом блевал, а принимать пищу начал только дня через два после того случая. Сейчас стоял у дверей, гася в себе рвотные позывы при дежурном освещении. То, что происходило, обычному армейскому командиру даже в голову прийти не могло, но они оба прошли через Афганистан, и уж Каретников точно не кексовал, когда резал спящих. Здесь главное уметь правильно это сделать, не допустить возни, так, чтоб остальные не проснулись. Колющий удар ножом в шею, горло — чуть ниже кадыка, либо сбоку, выше ключицы, в сердце — под левую лопатку, в почки, в печень — под правое подреберье или селезенку — под левое подреберье. Во всех этих случаях наступает мгновенная смерть.

— Все!

Ощущение, как на бойне. От него кровью сейчас за версту несет, а еще состояние сродни угару. Все-таки не просто почти два десятка душ в одночасье на небеса отправить.

— Уходим?

— Нет. Где-то начальство дрыхнуть должно.

В одном помещении нарвались на свалку парт и столов. Еще одно — пустовало. А вот крайнее у торцевого окна было заперто.

— Здесь он, голуба! — Ощупывая дверь легким поглаживанием ладони, Каретников приник ухом к дверному полотну. — Здесь.

— Ну, и как?.. — шепотом спросил Геннадий.

— А нам шуметь теперь не возбраняется. По сигналу вышибай дверь ногой.

— Понял.

Встал у противоположной стены, взяв нож за клинок. Продышался, будто готовился нырнуть в ледяную воду.

— Давай!

От удара десантника дверь чуть ли не с петель слетела. Каретников, оттолкнувшись, влетел внутрь. Не зря опасался, пойдя на кувырок, на выходе из него направленно метнул нож по контурам фигуры, готовой выстрелить.

— А-к-к!

Эсэсовец. Как он опасность почувствовать смог? Теперь уже не спросишь. Сунув парабеллум в руку напарника, сообщил, больше не таясь голосом:

— Держи трофей. Теперь уходим.

Большие двери с мягким, тяжелым «вздохом» открылись, в ранних сумерках явив внутри себя подобие зева, сотканного из сплошной темноты, внутри которой ощущалось присутствие большого количества людей. Шепот, скрипы, шорохи и плач, звуком гульнув по стенам ограниченного пространства, в людском волнении плеснулся к высокому потолку. Вошедшие световым лучом фонаря прошлись по округе церковного придела, заставив тех, кто хоронился в темноте, шелохнувшись, не ожидая от пришлых ничего хорошего, податься назад.

Голос, вплетавший в себя повелительные нотки, ночное и храмовое эхо, долетел до ушей каждого из собранных под эту крышу.

— Тихо, граждане! Мы свои, советские! Те, кто вас охранял, уничтожены, но неподалеку от костела находится отряд украинских карателей. Поэтому предлагаю без излишней суеты покинуть помещение и, не поднимая шума, уйти прочь из населенного пункта.

Из темноты кто-то выкрикнул:

— Вы нас отпускаете?

— Я же предупредил, тихо! Мы вас освобождаем, но за дверью свобода в ваших руках. Дальнейшую безопасность обеспечить не можем. Все! Выходим и разбегаемся кто куда. Советую идти через мост, там охраны нет.

Народ притих. Показалось, что даже дышать перестали. Не верят? Или настолько отупели в застенке?

Второй «освободитель», шагнув под свет фонаря, мелькнул красноармейской формой, в свою очередь поторопил людей:

— Выходим, товарищи! До рассвета времени совсем мало осталось!

Темной массой толпа вспучилась, качнувшись, хлынула прямо на свет фонаря.

— Генка! В сторону, снесут на фиг!

Схватив подчиненного за руку, Каретников оттащил его к стенке. Люди повалили наружу, совсем не заботясь о тишине. Свобода! Такое можно было предполагать изначально. Диалектика, характерная для любого типа людей.

Когда основная масса беглецов схлынула, Каретников окликнул задержавшихся, в надежде, что тот, кому положено, отзовется:

— Кто помощи просил?

И ведь действительно, откликнулся! Старческий, по-вороньи каркающий голос, с ощутимой усталостью, кажется, от самой жизни, изрек из темного угла:

— Я!

Свет фонаря, скользяще мазнув по стене, предметам культа и лавкам для молений, выхватил из темноты небольшую гурьбу людей, без спешки двигавшихся по направлению выхода.

— Те аве́н бахтале́! Кто ты? — поприветствовал, спросил, стараясь выделить просителя.

— Май лаши́ э ря́т, гаджо! — именно старая карга, которую под руки вели два крепких парня, прокаркала пожелание, чтоб эта ночь прошла по-доброму. — Меня Ляля кличут. А на тебя, палач, я насмотреться успела, пока сюда вела…

— Шувани? Х-ха! Настоящая.

— …молод, красив, удачлив, словно наследный баро богатого табора.

— Хватит. Пора уходить.

Шум, поднятый первой волной сбежавших людей, не мог остаться незамеченным. Подчеркнуть его старались вдруг проснувшиеся дворовые собаки. Оказывается, они в селе таки были.

— Быстрее! — подогнал Каретников, шуганул жадных. — Да, бросьте вы свои кибитки! Без лошадей все равно их не упрете. К мосту!

Где-то на периферии послышались первые выстрелы. Потом еще и еще. Началось!

— Бегом! Бегом!

Оглянулся. Цыгане компактно бежали за ним. И кажется, бежал не только табор. Через мост пронеслись, топая, кашляя и отплевываясь, дыша стадом изможденных после дальнего перехода баранов.

— К лесу!

Пока по полю бежали, темнота последовательно перешла из сумерек в хмурое утро. У опушки остановились, по-другому никак. Многие, особенно те, у кого ноша была, бросая узлы с пожитками, детвору, падали в стерню, не могли отдышаться. Табор одним словом. Старые, молодые, бабки с дедками, молодухи, кудрявые парни, цветасто разряженные тетки, дети. Все в себя приходили. Это пока они на свою судьбину жаловаться не в состоянии, времени думать нет, а вот потом…

«Носильщики», таранившие всю дорогу старую бабку на себе, наконец-то добравшись до остального коллектива, с облегчением сгрузили бабу Лялю прямо на полевую стежку. Она пеликаньей походкой тут же направилась к наблюдавшему за далеким поселком Каретникову. Туда же сунулся и дед в ярком одеянии с черной шляпой на седой лохматой голове.

Михаил отвлекся. Н-да! Нелегкая выдалась ночка и для них со Спицыным, и для беглецов, да и для проживающих в самом поселке. Нацикам и самим сейчас не до погони. Они-то в большинстве своем живы. Но это пока! За «вычищенную» под корень команду СД их по головке не погладят, немцы порядок любят, а значит, крайние найдутся…

* * *

С тех пор, как с цыганами расстались, несколько дней прошло. За это время он успел собрать под свою руку полторы сотни бойцов, пробивавшихся к своим. Отряд сколачивал жестко, без поползновений в анархию, выстраивал нужную ему боевую структуру, пополняя боеприпасы и продовольствие за счет немецких снабженцев. Хоть и торопился, но охоту на фашистские подразделения вел не спонтанно, а планомерно.

Может, права баба Ляля относительно его сути, но он такой, какой есть. Будет возможность исправиться, станет другим. Но возможности такой пока нет. Да и нужно ли ему это? Отдыхая на привале, невесело усмехнулся, вспомнив их разговор, произошедший перед тем, как расстаться с цыганами.

Не обращая внимания на мельтешение многочисленной родни у родника, сидя под деревом прямо на траве, смоля трубку, старуха уставилась на Каретникова, расположившегося рядом, отдыхавшего после трудов праведных. Солнечное утро окрасило красками все, до чего смогло дотянуться под густыми кронами «сказочного» леса. Как бы продолжая накануне прерванный разговор, шувани прокуренным голосом прокаркала:

— Да ты не беспокойся, ребенка мы заберем, развяжем тебе руки. Все-таки в ее жилах течет наша кровь.

Отвлекся. Как же, не переживай! Старая умна, слов нет, но ведь цыгане на захваченной территории и кто знает, что с ними завтра приключится? Для старой ведьмы и ее табора все трудности только начинаются. Вместе с немецкими передовыми частями тот же Шухевич привел во Львов батальон «Нахтигаль». Во дворе Святоюрского собора митрополит Андрей Шептицкий уже провел богослужение в честь «непобедимой немецкой армии и ее главного вождя Адольфа Гитлера». С благословения главы украинской греко-католической церкви уже началось массовое уничтожение мирных жителей Украины бандеровцами, нахтигалевцами, уповцами, не за горами то время, когда к казням подключатся вояки дивизии СС «Галичина». Каретников с отрядом уйдет, как ушла Красная Армия, а населению куда деться? Н-да! Но это не его проблема, он песчинка в бурном море разразившейся войны, которую с миллионами других бросает из стороны в сторону, и… он сам по себе.

— О чем задумался?

— Да так. Вспомнил, как ты меня в убийцы «покрасила».

— Э-э! Не в обиду тебе, но ты им и являешься. Других провести можешь, меня не обманешь. Душа у тебя выгорела, вместо нее одна сплошная бесчувственная головешка…

— Но вам-то помог?

— Помог. Сама удивляюсь. Но ты на нас, как на тех, кого уж давно в живых нет, смотришь. Взгляд колючий, холодный. Если посчитаешь, что кто-то тебе мешает, убьешь, а переступив, пойдешь дальше своей дорогой. Для тебя, кажется, и своих-то нет. Что люди, что тени! Шлейф смертей за собой тянешь. Почему?..

* * *

Осуществляя намеченный план, гитлеровское командование одновременно с нанесением главного удара по кратчайшим направлениям на Москву, осуществляло попытку быстрого захвата южной части европейской территории СССР. Важные экономические районы Украины, Донецкого бассейна и Кавказа нужны были военной махине как воздух. Именно из них фашистская Германия намеревалась черпать продовольствие, железную руду, марганец и нефть, необходимые ей для ведения большой войны.

Уничтожив силы Красной Армии в Галиции и в западной части Украины, командующий войсками группы армий «Юг», фельдмаршал Рундштедт бросил вперед свои танковые и моторизованные соединения, нанося главный удар левым крылом на Киев. Задача — как можно скорей овладеть переправами через реку Днепр в районе Киева и ниже его по течению с целью обеспечения дальнейшего наступления восточнее реки Днепр — не казалась слишком сложной. Непосредственно перед Киевским особым военным округом на фронте от Влодавы до Черновцов развернулись немецкие 6-я, 17-я армии, 1-я танковая группа и 8-й венгерский корпус, суммарно состоявшие из тридцати шести дивизий, в том числе двадцати шести пехотных, шести танковых и четырех моторизованных.

Шестой армии генерал-полковника Рейхенау во взаимодействии с частью сил 1-й танковой группы необходимо было прорвать оборону противника в районе южнее и севернее Луцка и, прикрывая северный фланг группы армий «Юг» от воздействия противника из припятских болот, возможно более крупными силами и возможно быстрее следовать за танковой группой на Житомир. Армии необходимо было сбить заслоны, укрепрайоны и, форсировав реку Днепр, повернуть крупные силы на юго-восток, чтобы во взаимодействии с 1-й танковой группой воспрепятствовать отходу противника, действующего на Правобережной Украине, за Днепр, а затем разбить его.

Местность в центральной и южной части полосы боевых действий допускала использование подвижных средств, в то время как северная ее часть, Полесье, была благоприятна для построения обороны противником, но не исключала и возможность ведения наступательных боевых действий на отдельных направлениях, способствуя осуществлению скрытного манёвра войсками обеих сторон.

Главной автодорожной магистралью, тянувшейся от границы до Днепра, было Брестское шоссе, проходившее от Киева через Житомир, Новоград-Волынский, Ровно, Луцк, Ковель, Брест, с ответвлениями от Ровно на Дубно, Львов и от Луцка на Владимир-Волынский, Устилуг и на Львов. Эта автомагистраль являлась жизненно важной артерией. Имелись также четыре автодорожные рокады: Овруч — Житомир — Бердичев; Коростень — Новоград-Волынский — Шепетовка; Дубровица — Рафаловка — Клевань — Ровно — Дубно — Кременец; Чернигов — Киев.

Предназначенный для наступления на ковельском направлении 17-й армейский корпус 6-й армии не смог успешно выполнить свою задачу, что послужило причиной замедленных темпов наступления и отставания 17-го армейского корпуса от главных сил 6-й армии. Это отставание, а также пересеченная местность затруднили действия танков и авиации противника в северной части полосы 5-й армии, создали ее войскам благоприятные условия для осуществления широкого маневра силами и средствами и нанесения фланговых ударов по главной группировке фашистских войск, действовавших на киевском направлении.

Пятидесятикилометровый разрыв между частями 17-го армейского корпуса и главными силами 6-й армии и отсутствие локтевой связи с южным флангом 4-й армии группы армий «Центр» обрекали 17-й армейский корпус на изолированные действия, и в силу этого он не смог служить связующим звеном между группами армий «Юг» и «Центр». Такое положение привело к утрате оперативного взаимодействия между войсками в ходе ведения всей операции, что дало возможность советскому командованию предпринять активные действия против северного фланга ударной группировки противника и сорвало замыслы немецко-фашистского командования захватить Киев с ходу. Немецкая военная машина застопорила свой ход…

* * *

Разведчики тихо вернулись, то, что смогли рассмотреть, внушало оптимизм на конечный результат их двухнедельной эпопеи хождения по чужим тылам. Даже Михаилу хотелось побыстрей оказаться у своих, но, несмотря на желание и близость цели, буром переть не хотелось, подвел для себя итог поиска, перед прорывом выстроил личный состав, окинул командирским взглядом людей. Видно, что доверяют, мало того, все хорошо понимают, что впереди их ожидают не те перестрелки, которые были накануне из засад. Время имелось, поэтому подошёл к каждому бойцу, посмотрел в глаза, подбодрил, пожелав удачи. Ничего, немного участия в судьбе доверившихся людей — дело нужное. Не все здесь безбашенные вроде Гаврикова и десантников, не богатыри — обычные люди. Видел, как у некоторых живот крутило от страха, может, кто-то и вообще обмочился. Фигня! Война все же, не позорно, главное, чтобы в самый ответственный момент не подкачали. Если тихо пройти не получится, то придется повоевать. Для многих из стоящих перед ним это самый настоящий первый бой будет. Он их понимает, сам хорошо помнит свой страх перед первым боем! В районе солнечного сплетения болит так, будто тебя ударили в пах. Ноющая и тупая боль, кажется, въелась в твое сознание навсегда, а сделать ты с этим ничего не можешь, «под ложечкой» так саднит, что кажется, терпеть мочи нет… Выдержат! Уже выдержали, не сломались! Теперь подбодрить. Не повышая голос, объяснил «политику партии». Перед преодолением немецких передовых позиций определил боевой порядок. Сначала идёт Иловайский со своими разведчиками — дорогу «чистит», потом за бруствером саперов вперед пропустит, а замыкает шествие уже он с основной частью отряда.

— Пойдем в полной темноте по тропе на стыке частей. Лес параллельно фронту посечен просеками, линия окопов не сплошная, отпочковавшаяся от главной магистрали, на ней армейцы все же смогли задержать рвущегося вперед противника. Тропа лесная узкая, даже телега не всегда проедет. Если кто-то шумнет, пусть даже раненый, то собственной рукой придушу засранца. Всем все ясно?..

Речь его поняли все, а многие заметили ее необычность. Комиссар так не скажет! Призовет к борьбе, товарища Сталина вспомнит, а командир «голую» задачу ставит, без лишней шелухи.

Вместе со сгустившимися сумерками выдвинулись. Летняя ночь коротка. Шли очень тихо. Даже если кто-то падал, максимум что было слышно, это невнятное мычание.

Во время марша Каретников не стал «исполнять танец Бобика на колхозном дворе», не бегал между авангардом разведки и арьергардом своей небольшой тыловой службы, доверив эту участь разбитному ординарцу. Одессит Цезарь Папандопуло вполне справлялся с ролью незримого командирского ока в рядах бойцов, пытавшихся не растянуть колонну на марше. Колонна встала. Выдвинулся вперед. Это лейтенант тормознул всех.

— В передовые части, считай, уперлись.

— Ясно. Цезарь! — позвал ординарца. — Командиров ко мне…

Крайний раз объяснил порядок действий.

Самое хреновое то, что основной лесной массив за спиной оставался. Впереди хорошо простреливаемое, широкое пространство, на котором немцы успели вгрызться в землю, использовав отвоеванные окопы. Даже ночью хорошо различимы обгоревшие остовы танков и по сей момент чадящие дымом и смердящие запахом горелого мяса. Чувствуется, перед приходом отряда здесь настоящая мясорубка была. Похоронные команды не отдыхают, ведут сбор своих павших.

Отряду, чтоб просочиться между фашистскими частями, понатыканными перед широкой полосой фронта, как селедки в бочке, готовившимися с началом нового дня ринуться вперед, ломать оборону противника, пришлось тихарясь пройти около двадцати километров. Вымотались до предела. Глядя на лица теперь уже своих бойцов, Каретников понимал, как сильно они сдали. Вон, даже Данилов плетется. Нужна передышка, для них все только начинается.

— Цезарь, пробегись в голову колонны, объяви приказ, передышка тридцать минут.

Видел, как сержант упал на землю и все полчаса лежал вообще без движения. А ведь не старый еще… Что говорить о тех, кто в возрасте? К отряду прибились пяток красноармейцев, которым по виду за сороковник перевалило. Но это лирика. Выдержат! Через не могу, через не хочу! Жить хотят — выдержат! Ну… пора!

И тут слева от них начался самый настоящий бой. Одиночные выстрелы сменились пулеметными очередями и взрывами гранат. В промежутках между хлипкой канонадой разрывов до слуха дотянулось русское «ура!». Видать такие же, как они, бедолаги, только в гораздо большем количестве штыков, на прорыв пошли. И что прикажете делать? Снова в лес уходить и хорониться до поры до времени? А перед отрядом в «полосе» стыка уже и гул слышится. Это танковые двигатели голос подают. Шоссе вот оно, совсем рядом, а у его основания скопление боевой техники врага.

Г-гух! Г-гух!

Немецкие танкисты гвоздят соседний с ними участок далекого леса. Это чтоб иллюзий у окруженцев не возникало.

— Командир! Что делаем?

Это десантник рядом с ним оказался, упал под боком. Ну и что?

— А хрен его маму знает, Серега! Бой только начался. У немцев основное внимание на другой участок направлено…

— Прорываться?

— Нет. Попытаемся тихо просочиться. Разведчиков своих вперед пусти, ну а мы следом. Если шумнешь, вот тогда когти только в сторону наших рвать будем. Понял?

— Да.

— Тогда начинай.

В раздраконенный муравейник немецких позиций крались тихо. Охранение — два человека — Иловайский со своими зачистил в ножи. Сидели, глазели в сторону, громко тарахтели о чём-то на своём языке, им бояться нечего, под боком танковая махина из всех стволов садит, наверное, так и не поняли, когда на небесах очутились. Вот дальше «жесть». Немчура не спит, чуть ли на бруствер не повыползала. Из блиндажей головы высунули, любуются, как «соседи» воюют. По большому счету им война хоть и не в новинку, но русские, как оказалось, это статья отдельная, на европейских солдат не похожи. Варвары!

Разведчики уже почти вплотную к окопам подползли, до солдат осталось метров пять. Рывок, и ты в траншее копошишься, а рядом танк выстрелом все звуки гасит. Назад хода нет! В такой ситуации побеждает тот, кто первым вражину окучит. Лейтенант первым воспользовался карманной артиллерией, закинул две гранаты в траншею и одну на бруствер. После взрывов, не скрываясь, рыкнул:

— Вперед!

Пошли. Побежали, разбрасывая приготовленные «подарки», поддерживая свой проход огнем. Кто-то умудрился закинуть связку гранат под танк, в ответ позади себя дождался большой «Бух!». Только не останавливаться, задние ряды знают, что делать.

Отряд компактно проник в созданную брешь, малость расширив ее, каким-то чудом умудрился завалить пулеметное гнездо, затаившееся в блиндаже. Они стреляли, в них стреляли. Ночь. Шум несусветный. Неслись, как кони на ипподроме, не обращая внимания на то, что кто-то, бегущий рядом, упал. Только так! Фортуна, лотерея! Под звуки немецкого «ансамбля» со световым сопровождением еще издали орать стали:

— Не стреляйте! Свои! Свои!

Слава богу, опознались. Нашлась какая-то умная голова, пропустила в свои окопы. Практически толпой сунулись вниз и некоторое время могли только дышать. Все!

Когда обиженный противник малость поутих, решив, что ночь не самое лучшее время для разборок, по ходу сообщения к вновь прибывшим протиснулось начальство.

— Старший кто?

Голос требовательный, начальственный. Его право!

Когда к своим вышли, на Каретникове снаряжения было килограммов под тридцать — карабин с хорошим боем, в сидоре, считай, два БК гранат, да все немецкие, полтора БК патронов, сухпай в банках, ну и так, кое-какие мелочи для смертоубийства, на поясе два ножа, тэтэшки. Прорываться тяжело, а бросить жаба душит. Бойцы нагружены так же, за исключением тех парней, которых в своем отряде озаботил переквалифицироваться в пулеметчики. Три «швейные машинки» вынесли, если по уму их на позициях расставить, это сила! И вообще, отряд на окруженцев совсем не похож, те обычно другой вид имеют. После прорыва раненых почти нет, все одеты, обуты и затарены, как хомяки, только обессилены переходом и прорывом и воняет от них, как от козлов душных. Однако спрашивают, отвечать нужно.

— Лейтенант Апраксин, конвойный полк НКВД.

— О как! Так это все, что от полка осталось?

— Нет. Здесь сборная солянка. Полк под Львовом остался.

— Ясно. Ну что, лейтенант? Как дальше поступим?

— Что, проблемы имеются?

— Хо-хо! Проблем полон воз. Я со вчерашнего дня командир батальона, и тоже сборного. Большая часть бойцов, наверное, только недавно винтовку в руки взяла. Местные.

— Это с западных территорий, что ли?

— Нет. Из-за старой границы призваны.

— Хоть так.

— По уму, мне тебя в тыл отправить нужно, только вот какая загвоздка, батальон неполного состава, находится на танкоопасном направлении, как и говорил, в боях еще не был. Сменили ночью часть, так их не потрепали, можно сказать почти уничтожили всех. Боюсь, попрет немец, мои побегут, ну и… с боеприпасами туго, а у тебя бойцы все как на подбор. Понимаешь, к чему это я клоню?

— Понятливый. А может, мы враги?

— Не блажи. Время не то, да и выхода у меня нет, а права какие-никакие имеются. — Из планшетки достал бумагу, сунул в руку Каретникову, осветив текст фонариком. — Читай.

Бумажка с печатью и подписями.

— «Во исполнение решения Совнаркома Союза ССР от 24 июня 1941 года в целях своевременного противостояния гитлеровцам и успешной ликвидации диверсантов, шпионов, забрасываемых на парашютах или вторым способом в прифронтовой тыл Юго-Западного фронта, по Житомирской области создать 35 истребительных батальонов войск НКВД численностью более семи тысяч бойцов и более 20 отрядов из студентов, преподавателей Осовиахима.

Истребительные батальоны к моменту занятия территории районов области противником передать в полное оперативное подчинение войск РККА — всего 20 истребительных батальонов численностью четыре тысячи бойцов…»

Прервал:

— Вот, читай… тебя касается.

— «Командиру второго Житомирского истреббатальона предписывается…»

— Нет, вот…

— Ага. «…имеет право в случае необходимости привлечь к выполнению боевой задачи любые подразделения Красной Армии, выходящие из окружения…»

— Понял?

Вернул приказ владельцу. Уже понял, что запрягут по полной, не отвертеться. Что ж, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

— Только и у меня условия будут.

— Давай. — Чувствовалось, обрадовался комбат.

— Моих по подразделениям не распределять, а оставить в моем подчинении. Участок нарежешь, и саперы потребуются.

— Так как же…

— Силы распылишь, а толку особого не будет. Бойцы сработались. Каждый свой маневр усвоил.

— Все?

— У тебя батальон отдельный?

— Да.

— Тогда нас всех документально через свою «канцелярию» проведи, чтоб люди бесхозными не были.

— Сколько вас прорвалось?

— Сейчас и узнаем. — Обернулся, позвал: — Папандопуло?

— Я, тащ лейтенант!

— Командиры взводов доложились?

— Так точно.

— Ну и…

— Девяносто семь человек вышло. Легкораненых — двадцать два, тяжелые и погибшие там остались. — Махнул в сторону бруствера.

— Понятно. Беги, взводных или тех, кто за них остался, ко мне.

— Есть!

Повернулся к комбату.

— Решил?

— Да. Доукомплектую до полной роты. Прикроешь магистраль. За тобой батарея сорокопяток окопалась.

— Это, «прощай, Родина», что ли?

— Нормальные пушки. Других все равно нет. Да и саперов тоже нет. Их в этом батальоне сроду не было.

Ушлый комбат отвел участок ответственности влившейся в батальон роте непосредственно на самой дорожной магистрали. Каретников сразу понял, что здесь они могут костьми лечь, и это еще не самое плохое, что их может ожидать. Вполне возможно, снова придется в окружении побывать. Пробежался по расположению, определил места огневых точек, напряг командиров на предмет дооборудования оборонительных укрытий, а сам до рассвета успел смотать к артиллеристам. Линий связи и в помине не было. После всех умозаключений от увиденного окончательно убедился, что вся оборона, и не только на участке батальона, но и соседних частей, — это всего лишь очередной рубеж заслона, для кратковременного удержания противника, возможности выиграть время, чтоб перегруппировать основные силы армейских корпусов. Короче, они смертники! За себя как-то не переживал, давно с мыслью сроднился, что под этим небом он не вечен, вот только людей, с кем хлеб в походе делил, жалко было. Война, будь она неладна!

Рассвело. День обещал быть ясным. Скорей всего, для очистки совести, прихватив с собой Серегу Голубева, по местным реалиям лейтенанта Иловайского, прошелся по окопам. Утомленный народ, привычный к ухваткам командира, работу по благоустройству закончил и сейчас, урвав толику времени, отсыпался прямо «на рабочем месте». Пусть отдыхают, кто знает что будет.

Теперь можно более детально в бинокль осмотреть позиции врага. Серьезно ребята настроены. Скорей всего, после завтрака за них и примутся. Передал бинокль заместителю, а когда тот закончил осмотр, спросил:

— Что скажешь?

— Без спецбоеприпасов танки можем и не удержать, — ответил лейтенант прямолинейно.

Хмыкнул.

— А удержать нужно. Сколько наш Страдивари снайперов подобрал?

— Снайперов, это громко сказано. Отобрал десяток хорошо стреляющих бойцов. Только при переходе трое на нейтралке остались.

— Великолепная семерка, значит. Распорядись, пусть оборудуют лежки по обеим сторонам дороги, между окопами и артиллерией. Их задача — отстрел живой силы еще на дальнем от наших позиций расстоянии. Я пока на правый фланг схожу.

Данилова, которого определил замкомвзводом к младшему лейтенанту Кожухарю, заметил сразу, как только завернул за изгиб траншеи. Всем хорош сержант, да только не пехотинец. Поэтому присмотреть за личным составом мог, справиться с ним тоже без проблем выходило, а вот воевать, в землю по гланды закопаться, этому, как и многим, учиться придется, если, конечно, этот день переживут.

Петр Федорович прижимистый, в некоторых вопросах даже скуповат, когда нужно, смелость проявит и на произвол судьбы не бросит. После того, как Каретников перед строем позиционировал себя лейтенантом Апраксиным, слова поперек не сказал, своего мнения глазом не выдал. Война. Она за какой-то час человека изменить может. Решил видно, что с Каретниковым возможность выжить шансом больше, чем не пойми у кого в подчинении.

— Как тут дела, Петр Федорович? Где взводный?

Сержант вместе с двумя находившимися с ним бойцами поднялся в окопе в полный рост.

— Норма, товарищ лейтенант. Вот красноармейцев на наблюдательных постах поменял. Младший лейтенант отдыхает в землянке.

— Умаялся, значит?

— Так точно! Час назад только и отбился. Разбудить?

— Не надо. Идем, по позициям взвода проводишь.

— Есть!

А ничего так зарылись! Впереди пересеченка, справа яр, только пехота пролезет, по левую руку есть небольшой отрезок, где танки проехать смогут. В утреннем, свежем воздухе издали разобрал голос своего ординарца. Папандопуло кого-то сопровождал по ходам сообщения, по обыкновению разглагольствовал на любую затронутую собеседником тему. Начальственным голосом кого-то спросил:

— Шо, ротный туточки?

Недовольный голос ответил просто:

— Нет.

— От же ж, понабирают не пойми кого в армию, потом удивляются, почему немцы уже у старой границы стоят! Сюда, товарищи командиры, ща найдем.

Раньше времени светиться с Даниловым не стали, подождали, когда Цезарь выйдет сам, приведя за собой комбата и незнакомого Каретникову лейтенанта-пограничника в выгоревшей гимнастерке, порванной в некоторых местах.

Добродушное лицо капитана Васильева будто лучилось оптимизмом. Как увидел, так с места в карьер и затараторил:

— Вот, командир роты, принимай пополнение. Пограничники. Двадцать человек. Они, как и вы, на участке батальона вышли, только столько шума не наделали, под ваш шумок проскользнули. Знакомьтесь.

Поднес ладонь к виску под срез пилотки, представился:

— Командир роты, лейтенант Апраксин.

В ответ услышал.

— Заместитель начальника восемнадцатой заставы, лейтенант Зверев, Леонид.

Услышал, как за спиной Данилов прерывисто задышал. Что это с Федоровичем? Рука сержанта сзади сжала предплечье. Между тем Васильев оповестил:

— Пограничники в твою роту вольются. Сам с ними определись. Бойцы боевые. Мне доложили, нейтралку чисто прошли. Ты их на самом танкоопасном направлении используй.

— Слушаюсь, товарищ капитан.

Как по заказу, со стороны неприятельских позиций расположение роты подверглось артиллерийской обработке, заставив даже в траншее пригнуться пониже.

— В укрытия!

Бросил взгляд на часы. Шесть часов утра. Что-то рановато начали. Комья земли, поднятой разрывами снарядов, обильно обсыпали одежду, приходилось дышать летней сухой пылью и гарью жженой взрывчатки.

— Папандопуло, уводи товарищей командиров на мой НП, я минут через пятнадцать сам там буду.

Оба привалились друг к другу, в самом низу вжались в стенку траншеи. Почувствовав, что основной огонь перенесли на другой участок, напрягая горло, спросил сержанта:

— Чего сказать хотел, Петр Федорович?

— Это… Так что разрешите доложить, товарищ лейтенант… Заместителя начальника восемнадцатой заставы мы с Гавриковым знаем лично. Гм!.. Мы на заставу с лейтенантом Апраксиным, то есть с вами, за перебежчиком ездили. Это не Зверев.

— Точно?

— Точнее не бывает. Не он!

Н-да! Теряет хватку. Ведь когда увидел, чуйка просигналила, да видать слабо. Количество пограничников смутило… ведь именно двадцать. По воспоминаниям немногих оставшихся в живых очевидцев, погранцов колбасили не приведи господи, как сильно. После такого редко кто заставу покинул, почитай, все там костьми легли. А здесь, о-го-го, сколько их удочки смотали! От всей роты потом прет, а от летехи на фоне пота чуть слышно земляникой попахивает. Ну и Данилов с пришлым организмом сразу определился.

Так что? Товарищ капитан, говоришь на танкоопасном направлении товарищей поставить? Ну-ну! Их поставишь, эти двадцать гавриков всю оборону изнутри напрочь снесут. Вовремя!

— Федорович, пока пушки по другим площадям долбят, забирай Гаврикова и мухой лети к Иловайскому. Все ему объяснишь. Скажешь, погранцов я по три человека на огневые точки у магистрали разводить буду, а вы следом тихо их зачищаете. Понял? Я торопиться не буду.

— Все понял. Исполню…

НП. Вот и пограничники его ожидают. Как на подбор, крепыши… Артиллерийский обстрел позиций враг прекратил, да и комбат из расположения роты ретировался.

Зверев, говоришь? Ну-ну! Сейчас посмотрим, какой ты Зверев.

— Лейтенант, твоих орлов по тройкам разбей, сейчас раскидаем их по огневым точкам у самого шоссе, как раз танки по нему попрутся.

— А не фронтом пойдут?

— Фронтом, это когда по первому разу по чавке получат и обломаются. Вот тогда по фронту и развернутся. Давай, назначай кого с кем, а мы с тобой на НП останемся.

Посмотрел на часы. Всего-то сорок минут с начала всей катавасии минуло. Время тянется неимоверно медленно. Когда чего-то ожидаешь, всегда так.

— Мы готовы.

— Вот и ладушки. Цезарь!

— Я! Тащ лейтенант!

— Проводи бойцов на позиции. Каждая тройка на основной выступ, на усиление выдвигается.

— Есть!

Оставшись вдвоем со «Зверевым», предложил пройти на «рабочее место». Полуземлянку ротного, НП, сооружали действительно умельцы, перекрыли ее в три наката, и такая она не одна, поэтому и смогли удержать позиции. Шоссе проходит чуть ниже в стороне. Как на ладони видны результаты предыдущих атак. Помимо пары сожженных «тридцатьчетверок» и бэтэшек, поле усеяно трупами наших и немецких солдат, десяток танков противника, среди которого эффектно смотрятся тяжелые четверки, уже давно переставшие дымиться. Видно, наши действительно насмерть стояли.

Чего немцы ждут? И ведь действительно ждут! По времени должны уже ломиться почем зря. Вдоволь насмотревшись в бинокль на выдвинувшийся для предстоящей атаки танковый строй у дальней кромки леса, обратился к лейтенанту, стоявшему рядом:

— Что думаешь, почему не наступают?

— Думаю, сейчас начнут. — Жестом указал в сторону шоссе. — Смотри, там не пехота ли двигается?

Чтоб глянуть в указанную сторону, нужно слегка подвинуться и как минимум отвернуться на полкорпуса.

«Парень, это ты что, решил на дешевую разводку меня подсадить? Ну-ну! Торопишься видно».

Повелся якобы, сделал пару шагов в сторону и повернулся в нужном направлении. В тот же момент пограничник, отступив, вроде бы дав место, сгибом локтя обхватывает шею Каретникова и пытается придушить. Зачем? Дурак, мог бы просто ножом в печень ударить, и вся недолга. Предсказуемо, но надежно! Правая рука взлетает вверх, ловя основанием ладони подбородок противника, левая виснет на удушающей конечности. Нажал нужную точку на предплечье «погранца», стараниями Кузьмича вбитую в подсознание. Резко присел, развернувшись на сто восемьдесят градусов, тут же поднялся. О выставленное колено от всей души приложил морду навязанному начальством помощнику. Аут! Товарищ в отключке, утыкается лицом в земляной пол. Это ненадолго. На всякий случай придавил шею, чтоб не орал и не вздумал взбрыкнуть, обе конечности завел за спину и стянул его же брючным ремнем. Вот теперь порядок!

— Т-тащ лейтенант, а шо это вы за кипеж устроили?

Ага! Папандопуло объявился, значит. Поднялся на ноги, чуть не хохотнул от выражения на лице своего ординарца. Умора! Не часто Цезарь такую ужимку корчит.

— Да вот, диверсанта стреножил. Задушить меня хотел. — Спросил: — Ты погранцов по местам развел?

— Ага.

Взгляд безотрывно следил за приходящим в себя вражиной.

— Развел, куда сказал?

— Ага. Тудой! — махнул рукой в сторону магистрали.

— Что ж, будем ожидать результатов.

Одернул подчиненного:

— Папандопуло!

— А?

— Взводных ко мне, срочно!

— Слухаюсь!

Первым на НП заявился Воронов. Его взвод ближе всех.

— Разрешите?

— Проходи, танкист. Как настроение у бойцов?

— Нормальное. Переполошились только, когда Иловайский с разведчиками пограничников кончали. А так все нормально, к бою готовы.

— Добро. Ты пока обожди.

Помимо взводных землянку заполнили и другие люди. На глаза попались два новых персонажа: седой майор с рубиновыми шпалами в петлицах и младший лейтенант, по возрасту совсем не мальчик. Никем в возникшей кутерьме толком не замеченные, они все же протиснулись вперед.

— Вот ты какой, лейтенант Апраксин! — пожимая и тряся руку Каретникову, говорил старший. — Не скрою, удивлен. Молод!

— Прошу прощения, товарищ майор…

— Батальонный комиссар Репин Иван Силантьевич. Вот пришли к тебе, так сказать, на усиление… — чуть развернулся в сторону своего спутника.

«Младший» сам шагнул к Михаилу, представился:

— Оперуполномоченный особого отдела, младший лейтенант госбезопасности Кастрюк Вениамин Сергеевич. — Повел подбородком в сторону связанного и сидевшего прямо на полу у стены «погранца». — Что у вас происходит?

Каретников, ничуть не смущаясь, при его-то напускной молодости, с некоторым нахрапом и безбашенностью объяснил ситуацию:

— Да вот, некоторым образом вынуждены вашими обязанностями заниматься. Командир батальона нам с барского плеча подарок сделал, два десятка пограничников в помощь прислал. Только на поверку все диверсантами оказались. Пришлось экстренно поправлять ситуацию.

Глазами нашел Голубева, вопросительным кивком головы уточнил выполнение отданного приказа. Десантник так же молчком кивнул. Узнал:

— Всех?

Не слишком обращая внимание на посторонних, уже в голос оправдался, прежде всего перед своим командиром:

— Пришлось. Чтоб потерь среди личного состава не было. На месте бойцам ведь объяснить некогда было.

— Ясно.

Особист, как борзая, взявшая след, не пропустил ни слова.

— О чем вы?

Каретников предложил выйти «на воздух». Без обиняков в быстром темпе рассказал все, что знал, сделав предположение:

— Подозреваю, «погранцы» после того, как вырежут личный состав взвода у магистрали, должны сигнал какой-то подать. Сам видишь, утро в самом разгаре, а наступления нет.

— Дай пару бойцов, я сам сейчас с диверсантом поговорю.

— Без проблем. Допрос провести можешь в хозяйской траншее у старшины. Распоряжусь, чтоб вам не помешали.

Комиссар, дядька контактный, когда ротный взводным накачку дал и распустил, объяснил Каретникову, что они с особистом только что прибыли из штаба нашей группировки. Оказывается, линия укреплений должна продержаться еще хотя бы до вечера. Поблизости от их позиций частями шестого стрелкового и пятого кавалерийского корпусов создается укрепрайон. Хотя они и выводятся из боя, но пока не могут использоваться. Шестой корпус только что пробился из окружения, потерял в боях много людей и значительную часть артиллерии. Сейчас остро нуждается в доукомплектовании. К тому же он только начал подходить к Житомиру. Чтобы сосредоточить его и бросить в бой, понадобится время. А 5-й кавкорпус по распоряжению Ставки может использоваться только с разрешения Москвы. Вспомнил о восьми противотанковых артиллерийских полках, которые забрала Ставка. Как бы они сейчас пригодились! Но война, всем трудно.

— …А нам сейчас самое главное не пропустить танки. Сможем?

— Мы будем стараться.

— Ты уж постарайся, Апраксин.

Отстранив в сторону с прохода Папандопуло, гревшего уши при начальстве, в землянку протиснулся озабоченный особист, с красной тряпкой в руках. Прямо с порога сообщил:

— Вот, вокруг тела под гимнастеркой прятал. Эти гниды должны были красный флаг над позицией поднять, тогда немцы в атаку полезут.

Каретников сразу мысль уловил.

— Вениамин Сергеич, давай так, через полчаса над НП поднимай флаг, мы к тому времени готовы будем. Ну, а я в первый взвод пойду.

Комиссар перехватил инициативу.

— Может, время потянем?

Особист покачал головой.

— Если в течение часа флаг не будет поднят, позиции накроют артиллерией, привлекут авиацию и только потом танки с пехотой попрут…

А особист-то дело знает, не тютя-матютя, бумажная душонка. Опять-таки из рассказов очевидцев, книг, других закрытых источников, обычно особистов, прежде всего, интересовало, не имели ли окруженцы хотя бы кратковременного контакта с немцами, во время которого их могла завербовать вражеская агентура. В строгих анкетах соответствующие вопросы детализировались. Типа при каких обстоятельствах вышли из окружения? В одиночку? Вдвоем? С разрозненной группой или со своим подразделением? Между тем вышедших из окружения следовало не столько допрашивать, сколько опрашивать. Живые свидетели по свежей памяти могли бы рассказать, кто из их однополчан пал в бою, кто ранен или эвакуирован в госпиталь, умер от голода либо болезни… Будь такая работа проделана и ее результаты где-нибудь зафиксированы, удручающая статистика пропавших без вести и неизвестных в братских могилах выглядела бы совершенно иначе.

Просматривая архивы, Каретников пришел к выводу, что в начале войны патологическая подозрительность Сталина наложила отпечаток и на стиль работы спецслужб Красной Армии. Вместо того чтобы действовать избирательно, военные следователи в каждом вырвавшемся из окружения воине видели потенциального шпиона. Будто все помыслы бойцов только и были направлены на то, чтобы незаметно от однополчан заскочить за куст или бугор и там дать подписку ожидающему именно его представителю абвера. Ладно, посмотрим, как дело дальше пойдет, сейчас главное до вечера дожить…

По ходу сообщения выбрался в расположение основного подразделения. Именно в него собирал тех, кто самый способный, шустрый и умеет думать. Можно сказать — самородки. Заметив прибывшего командира, Воронов поспешил навстречу.

— Товарищ лейтенант…

— Отставить! Что нового в обстановке, танкист?

— Сами гляньте, — пригласил жестом приподняться над бруствером. — Видите? Думаю, что скоро на нас попрут. В самом низу «свиньей» встали. Десять танков. Вон те две громады — это Т-4. Я уже раз видел, как такие с маху смешали с землей позиции пехоты, раздавили батарею трехдюймовок… За танками четыре бронетранспортера. Мотоциклисты. Все на виду. Они даже не прячут своих намерений.

— А чего им прятать?

Каретников, не отвлекаясь, наблюдал за происходящим в стане противника. Когда ночью переходили к своим, не слишком замечал, а вот теперь… Со стороны нейтралки легкий ветерок доносил запах мертвечины. Оглянулся на свой НП. Флаг особист еще «не засветил», значит, время терпит.

— Все сделали, как я приказал?

— Все. Но боязно как-то.

— А по-другому не удержим позицию. Сколько у тебя во взводе противотанковых ружей?

— Одно.

— Патронов к нему?

— Два десятка.

— Вот и думай!

— Так точно.

По траншее пара красноармейцев протаскивали ящики, звеня в них бутылками. Оглянулся.

— Что там у вас?

Доложили:

— Лейтенант Иловайский велел… Из Староконстантинова полуторка бутылки с горючей смесью привезла, вот комбат и распорядился.

— Прямо к позициям подвезли?

— Нет. У артиллеристов встали.

— Придурки. Демаскируют.

— Послать… — попытался сказать сержант.

Над НП взвился красный флаг. Начинается!

— Поздно. Все по местам! Приготовиться к отражению атаки! До каждого доведи, в мозг вбей, действовать только после того, как я первым брошу гранату.

— Ясно!

Снял пилотку, напялил на голову зеленую пограничную фуражку. Расстегнул клапаны на обеих кобурах. Противотанковую гранату затолкал за ремень на спине. Ф-фух! Поехали! Запрыгнул на бруствер и легким шагом направился прямиком к шоссе, наблюдая, как в их сторону стартовала немецкая танковая колонна. Впереди мотоциклисты в парах с пулеметчиками в люльках.

Стоял, ожидая, с одной мыслью, выгорит ли его афера?

Первый же «байкер» чуть дал газу, преодолел разделяющий их отрезок дороги, вырвавшись вперед, и лихо подрулил к нему. Каретников, улыбаясь, дал отмашку на дальнейшие действия передового дозора немцев:

— Grüße, genossen! Sie fahren weiter unsere Abteilung reinigte die Straße auf drei Kilometern[9].

Серьезный рыжий боров, одетый в фельдграу, подозрительным взглядом сверлил его, рассматривая с головы до ног. Руки на руле, кажется, помимо его воли, поддавали газку «железному коню». Скоро основная «конница» немцев подойдет, вон как спешат. Ну и чего тебе не так, дурилка картонная?

— Wo selbst der Leutnant Weißmüller?[10]

— Der Leutnant mit den größten Teil der Gruppe zerstört Befehl des Armeekorps. Ich habe Befehl, Euch zu treffen und убыть nach Ihrem Auftrag[11].

— Gut.

Немец рванул с места в карьер. Ну, скатертью тебе дорога! Подождал колонну. Пропустил танк. Второй, обдавший его выхлопом газов. Третьим шел Т-4. Действительно махина. За танком следовал мотоцикл с коляской с двумя гавриками в касках. Пора! Потянулся за спину, боек на боевой взвод, забросил гранату под днище тяжелого танка. До взрыва успел выхватить оба ТТ, из двух стволов расстрелял мотоциклистов и спрыгнул в траншею под ногами.

Г-гух!

Ух! Хорошо мозги прочистило! Нехило приложило! Показалось, отовсюду вспучился звук боя, ощущение, что всё над головой стреляет и взрывается. Дай бог, чтоб все в дело. Откуда-то из тылов отчетливо разобрал присоединившиеся к какофонии звуков слабые залпы «сорокапяток», звонкие и в то же время не такие резкие, как выстрелы танковых пушек. Получилось? Нет? Должно получиться! Выглянул.

Подбитый немецкий танк, считай, прямо над головой, стоял с распахнутым люком, из которого выплескивалось пламя и черный маслянистый дым. Из верхнего люка кто-то выскочил, скатился по металлическому чреву, показалась голова второго танкиста и тут же исчезла. И вот из обоих верхних отверстий танка выбивалось только пламя. С грохотом сдетонировали снаряды. Каретников вжался в стену окопа, из-под козырька чудом так и не слетевшей с головы фуражки, щурясь от пыли и земляного «дождя», наблюдал сюрреалистическую картинку. Башня, как матрешка, кувыркнулась набок, а из открывшегося чрева машины с ревом ударил и тут же опал столб пламени. Танк горел, потрескивая, как поленница дров. Тот, кто успел из него выпрыгнуть, далеко не убежал, в обгоревшем комбинезоне свесился с бруствера головой вниз.

Нужно было возвращаться в реальность. Вскарабкался на бруствер, ощущая нестерпимый жар от горевшей машины, перекатом ушел в строну, прополз за металлический остов, мешавший разглядеть, что в действительности происходит. Возле немецкого Т-3, дымившего как паровой котел, обнаружились трупы двух танкистов в черных комбинезонах. Один с непокрытой головой, светло-рыжий, другой — в круглом металлическом шлеме с торчащими проводами. Шуганулся за танк. Из окопа на той стороне шоссе длинными очередями строчил пулемет. Наш кадр гвоздит. Ушлепок! Патроны не экономит.

На шоссе остались догорать четыре немецких танка и самоходка «Артштурм». Но в действительности ничего еще не кончилось. Остальная колонна, съехав и рыхля траками мягкую землю рядом с магистралью, попыталась развернуться в боевой порядок. Неподалеку от того места, где пришлось задержаться, разглядел в окопчике две стриженые головы без касок, без пилоток. Высунув ствол в направлении развертывания, бойцы произвели выстрел из ПТР. Пуля попала в цель. Да и как не попасть? Немец подставил бочину, а находился от «Вильгельмов Телей» не далее как в тридцати шагах. На борту, прямо под башней вдруг вырос огненный куст. В своей прошлой жизни Каретников не раз наблюдал подобное, когда «выстрел» из гранатомета раскаленной бронебойной болванкой сильно ударял в броню бэтээра. Но там было во много раз мощнее. Тысячи мелких горящих кусочков, описывая дымные дуги, разлетались прочь. Здесь проще.

Задержался — глянуть результат. После попадания из дыры появился легкий сизый дымок, а вот сам танк будто споткнулся, встал на месте. Раздался возглас. Счастливые «охотники» орали в два голоса, как резаные:

— Ур-ра! Горит, сволочь!

Пули замолотили по башне и броне укрывшего его погорельца, с такой силой, что Каретников на секунду был уверен, сейчас прошьют его защиту насквозь и доберутся до его тушки.

Из крупняка огрызаются, сволочи! Ну вот как тут боем руководить прикажете?

Снова проснулись «сорокапятки». Батарея, постреляв, замолчала, так же внезапно стих и бой. Не желавшие умирать в грязи в бессмысленной жестокой драке с русскими, немцы отступили под защиту своих пушек и минометов.

Выпрямился. После боя слегка покачивало, но знакомое чувство переизбытка адреналина в крови побуждало к дальнейшим действиям, желание поспать отпустило полностью.

Из воронки неподалеку поднялся немецкий танкист с поднятыми руками. А что? Пленный не помешал бы! Можно из первых уст узнать, какие силы противостоят им…

— Komm zu mir! Die Hände nicht zu senken! Schneller![12] — позвал лишенца.

Но в немца ударили сразу из двух пулеметов. Он мешком свалился на дно воронки. Засранцы! Совсем распоясались, пока партизанили! Напрягаясь, стараясь перекричать шум, приказал:

— Отставить стрельбу! Передать по цепи, командирам взводов прибыть на НП.

Каретников в сердцах плюнул на землю, осознал, что в танковой мясорубке пленных не бывает. Подумал об этом равнодушно, видно пошел послебоевой откат. Прошелся. Ощутимо почувствовал запах горелого мяса. У брони других танков лежали обожженные, искромсанные осколками люди, танкисты, мотоциклисты и пехотинцы, как правило, мертвые или умирающие. Некоторые были так обожжены, что комбинезоны вплавились в тело…

Встретивший Каретникова комиссар, наблюдавший за боем с НП, поздравил с победой. Хотел собрать коммунистов и комсомольцев, похвалить всех за храбрость. Но, когда увидал брошенный на него взгляд ротного, тут же сдал назад.

— Товарищ батальонный комиссар, вот сейчас командиры взводов придут, можете сказать им пару ласковых… Все только начинается. Сами же сказали, нам до вечера здесь торчать, а сейчас только начало одиннадцатого.

— Я понимаю.

Повезло. Понятливый попался.

Крикнул на выход:

— Папандопуло!

Куда запропастился?

— Тут я!

— Цезарь, воды принеси, сполоснуться нужно. Да-а! Старшине передай, пусть по поводу котлового озаботится. Чтоб на обед горячее было, не все ж время всухомятку питаться.

— Понял.

Снаружи вопил наблюдатель, предупреждая бойцов об опасности:

— Возду-ух! В укрытия!

Этого только не хватало! Хотя предположить мог, но уж очень быстро немцы оклемались. По зубам получили и решили взяться за них всерьез. Выглянул из землянки, пытаясь хоть что-то разглядеть в ограниченном клочке неба. Разглядел. Тройка Ю-87 пронеслась над позициями, выставив напоказ торчащие конечности шасси, снизу похожие на лапти. Пилоты, убавив газ и выпустив аэродинамические тормоза, перевели машины в крен, в пике, выводя их на штурмовку. По всей линии окопов прошел сброс бомб, словно из швейной машинки пропахали строчки очередей снарядов и пулеметов. Называется, кто не спрятался, я не виноват. А как спрячешься, если лупят точно над тобой, при этом все взрывается и с неба воет голосами взбесившейся стаи волков?

Кто-то недовольный таким положением дел в свою очередь послал ответку.

Ду-ду-ду…

— А-а-а-а!

Сорок с лишним патронов, почти весь диск из «дегтяря», улетели в сторону «гостей». «Штука», самолет чистого неба, эффективный только там, где нет зенитного огня, а вот его-то на позициях как раз и нет.

Первый самолет, получив несколько пуль, не причинивших ему вреда, пронесся мимо. Второй и третий, отвернув, разошлись в стороны.

Музыка Иван, как говорится — в девичестве Сергей Качанов. Рядовой, военная специальность до переноса — снайпер. Характер спокойный, рассудительный, но вовсе не флегма какая. Каретников прозвал его Страдивари. Со своим отделением «закопался» в стороне от основных позиций роты. Когда началась штурмовка, осознал сразу. Место открытое, поэтому снижающиеся и увеличивающиеся в размерах точки в небе заметил как бы ни первым. Вылез из схрона, принял положение лежа на спине. Слегка нервировал вой, но не критично. Посыпавшиеся бомбы и взрывы от них погоду в настроении тоже не поменяли. Когда бомбёр отвернул в сторону артиллеристов, поднял ствол, тут же сделал упреждение, выбирая ход спускового крючка.

Выстрел!

Клацать затвором, выбрасывая гильзу и загоняя новый патрон, большого смысла нет. Либо пан, либо пропал! Целился-то по кабине, расстояние более-менее привычное.

Самолет вдруг завалился на нос, потом на крыло, вошел в штопор и, попытавшись зарыться в землю, взорвался, произведя много шума и сотворив собой огромную воронку. Серега про себя ухмыльнулся. Это он в пилота все же попал. От греха подальше нырнул в схрон…

Первые результаты долбежки с воздуха Каретникова не впечатлили. Потери есть. В подразделениях были и раненые и убитые, но могло быть и хуже. Когда Людмила докладывала о состоянии дел, вот только тогда о ней и вспомнил.

— Значит так. Товарищ сержант, грузите раненых в полуторку и отправляйтесь вместе с ними в Староконстантинов. В городе находите любой госпиталь и сдаете туда людей. Сами там же и оставайтесь. Ясно?

Старший сержант медслужбы Егорова Людмила. Миниатюрная, стройная молодая шатенка. На лицо красавица писаная. Но это — по мнению Михаила. По нынешним временам не является эталоном красоты, сейчас в моде большим успехом пользуются «бабцы в теле», как тут на Украине говорят, «визьмэш в рукы, маеш вэшч!». Идиоты!.. Для Каретникова самое главное ее достоинство — специальность. Людмила практически дипломированный медик. Перед самой войной направили на практику перед защитой диплома. Когда госпиталь на марше под бомбовую раздачу попал, а потом сразу же под танковый клин фашистской передовой части, ей чудом в лес убежать удалось. Прибилась к отступавшей части, думала, все самое плохое позади, оказалось… Жалко, если девку убьют!

— Ясно?

— А как же?..

— Вы приказ поняли?

— Так точно!

— Выполнять!

— Есть!

Когда ушла, комиссар покачал головой.

— Круто ты с ней…

Старый маразматик! «Круто…» Он, в отличие от доброго дяди комиссара, девочке жизнь спасти хочет. Хочет убрать ее подальше от крови, грязи и боли. Что он может?.. Только это. Круто…

В землянку ввалился старлей-десантник, всем видом на черта похож. Грязный, всклокоченный, чумной. Первым делом добравшись до ведра с водой, зачерпнул воду кружкой, большими глотками напился. Громыхая голосом, сообщил:

— Взрывом накрыло! Хрен чего слышу!.. — Помотал головой. — Потери у нас!

Стараясь докричаться до оглохшего офицера, Каретников сам напрягал голос:

— Полуторку с ранеными отправить успели?

— Ага! Понял! Отправили. Толку-то? Еще десяток раненых появилось. Убитые есть. Гавриков твой погиб.

— Как?

— Очередью прошили. Тут, рядом.

Вместе с комиссаром и особистом вышли из землянки. Оклемавшиеся после налета бойцы рассказали, как все было. Богатырь Гавриков и трое бойцов его роты лежали со скрещенными на груди руками. Кровь на жаре свертывается быстро. Голенище сапога погибшего друга было разорвано пулей. Строчка шла дальше, от ноги через живот, к голове. Самолетные снаряды его пощадили, пощадили и сброшенные бомбы, а вот пулемет…

Обычная смерть на войне. Боец из «дегтяря» стрелял по «мессершмитту» и даже мог его сбить. Только надо было укрыться, а не стрелять с открытого места. Жалко его, решил поиграть со смертью. Доигрался! Все не так…

Грустить о потере товарища не дали.

— Воздух!

Что? Снова?

— В укрытия!

Влетели под накат землянки.

— Откуда у немцев столько самолетов? Где же наши соколы? — из своего угла произнес комиссар.

Каретников скрипнул зубами, но промолчал. Где-где, в… том самом месте, на верхней полке! Довели страну до ручки, армию обезглавили, а теперь спрашивают!

Они налетали парами, тройками, девятками. Бомбардировщики Ю-88, со стеклянными мордами, плыли высоко в небе косяками без сопровождения истребителей. Часть из них, отколовшись от стаи, пробомбили позиции батальона и как ни в чем не бывало пристроились к остальным.

…Михаил с более-менее оклемавшимся десантником, оставив местных начальников на НП, пошли по траншеям. Поднимали людей, готовили их к предстоящему бою. Воронок враг «понасверлил» много. С обеих сторон траншеи словно специально кто накопал гигантских ям. Главное, в этом аду кромешном люди все же выжили, не погибла рота.

— Это не война, а черт знает что, — вслух озвучил мысли многих взводный Кожухарь, находясь под жутким впечатлением от бомбежки и обстрела, когда десятки пуль долбили землю и, казалось, проткнут еще и тело.

— А ты какую войну хотел? — насмешливо спросил десантник. — Как в кино. Наши бьют, фашисты удирают. Чушь не мели! На рожон не лезь, но и от костлявой не бегай, тогда, может быть, до победы доживешь. А если нет, то хоть перед потомками не стыдно будет.

Каретников потрепал по плечу младшого.

— Не надо о собственной гибели постоянно думать. Думай, как немцев бить. О родных думай…

Десантник скривился.

— Ротный, ты прямо замполит, отец родной. Учишь, о чем можно думать, о чем нельзя. Им всем, и нам тоже, здесь и сейчас врага останавливать придется. — Глянул на притихших бойцов кожухарьского взвода, изрек: — Парни, выбросьте все из головы, ни о чем не думайте, вредно это. Наше дело такое — бей, убивай, но все с умом. До ночи сдюжим, жить, значит, долго будем.

«Юнкерсы» разбили батарею вдрызг. Четыре человека были убиты, несколько — ранены. Две пушки-сорокапятки валялись по кустам.

До полудня самолеты постоянно пикировали, выли их сирены; использовав бомбовые запасы, они обстреливали позиции из пулеметов. Землю вокруг еще больше изрыли воронками, так, что немецкие танки не имели возможности быстро двигаться, автоматчики вслед за танками стреляли на ходу, шли в полный рост. Батальон снова вступал в поединок, огневая позиция «кастрированной» батареи находилась в боевых порядках роты. Сама рота была островками обороны, вокруг собирались и оборонялись пехотинцы. Казалось, всё — кранты!

— Танки сзади!

Теперь точно всё! И тут же новый возглас заставил воспрять духом.

— Наши!

Каретников присмотрелся, от усталости и легкой контузии не в состоянии сразу определиться в правдивости своего восприятия происходящего. А ведь точно. Бэтэшки, «тридцатьчетверки». Вовремя они подоспели.

Командир танкового подразделения прямо с марша пустил свои танки во встречный бой, раскинул построение «неводом».

— Ур-ра! — орала пехота, чувствуя, что близкая смерть временно откладывается.

Наши танки «перепрыгнули» окопы и сверху понеслись под уклон местности, на ходу стреляя из пушек и пулеметов, принимая удары судьбы на себя. Страшное дело — «разборки» боевых машин. Словно в топку кто дровишек подкинул. Одну бэтэшку на бок опрокинуло, у другого БТ-5 осколком передок вспороло, словно консервную банку, клепки торчат, и броня, как лист бумаги, скручена. «Тридцатьчетверки» по сравнению с ними громадины. Одну разбило прямым попаданием, еще одну крепко встряхнуло, баки сорвало, колеса выломало. Пятясь, в расположение батальона смогли выбраться только три машины, но танковую атаку немцам сорвали. Откатились под самый подлесок, туда, где не так давно «квартировала» артбатарея, встали. Пока затишье, Михаил сходил к новым «соседям».

Капитан в танковом шлеме и комбезе встретил его у попорченной попаданиями «тридцатьчетверки». Как младший по званию, Михаил представился первым, поблагодарил за своевременную поддержку огнем и маневром.

— Спасибо! Выручили! Думал, хана батальону.

— Все что смогли. Дальше от нас помощи, что от козла… разве что из пушек постреляем.

— Что так?

— В баках почти сухо.

— А тылы?

Махнул рукой, бросил под ноги окурок папиросы.

— Фашист обошел город с северо-запада и северо-востока, окружил дивизию. Со стороны Любара немецкая танковая дивизия полукольцом охватила 37-й корпус, заставила передовые части перейти в тыл в районе Казатина. Зыбин приказал отходить на новые рубежи. Город оставлен. Насколько знаю, дивизия должна занять оборону где-то в районе сел Ожаровка, Пышки, Мшанец, перехватить шоссейку Шепетовка — Бердичев.

— А Зыбин это кто?

— Ты, лейтенант, с Луны свалился, что ли? Зыбин — это комкор.

— Ясно. От самой границы, считай, иду. И везде одно и то же. Стоять насмерть. Бои тяжелые.

— Кому сейчас легко?

— Это точно. Вон, немцам тоже несладко.

— Да. Знатно вы их под орех разделали.

— Противотанковых средств мало. Слушай, капитан, так это получается, что нам здесь костьми ложиться никакого резону больше нет? Если в тылу уже противник хозяйничает.

— Выходит так. Только ведь и уйти не получится, немец на марше вас точно угробит.

— Н-да. Придется до ночи терпеть.

Немцы, судя по всему, уже тоже получили известия о том, что другие их части прорвали оборону русских, и в лоб не лезли. Зачем? Можно немного подождать и со стороны востока подойдут части вермахта и ударят в спину защитникам рубежа.

Каретников отправился к комбату, получать ЦУ. Оказалось, батальон жил сам по себе, его организм никем толком не управлялся. Комбат погиб. Погиб весь штаб и комиссар с ротным командиром. Первой ротой рулил старшина. Пора было брать бразды правления на себя, не ждать полного окружения. Михаил потихоньку стал отводить с позиций бойцов, формируя «кулак» и освобождая дорогу, как оказалось, теперь точно не нужную нашему командованию. В лес уносили раненых. Их было много. Танки подорвали, вывели из строя оставшиеся «сорокапятки». В веренице бойцов, тащивших на самодельных носилках людей, не способных самостоятельно передвигаться, заметил знакомую фигурку. Окликнул:

— Старший сержант Егорова! Подойдите ко мне.

Подбежала.

— Слушаю, товарищ лейтенант?

— Кажется, я вас с ранеными отправил в город?

— Так точно. Раненых я на машине отправила в госпиталь…

— А сама нарушила приказ.

Придвинулась к нему, почти к груди прижалась, схватилась за гимнастерку на его предплечье, прошептала, будто тайной делилась:

— Не сердись, Василек! Не хотелось потеряться. Война, могли бы и не увидеться больше.

Твою ж ма-ать! Ну как тут можно такими командовать? Решила она! Его спросила? Он, может быть, только сам по себе. Он одинокий волк. Так проще. Убьют, некому горевать будет. Она решила! Девчонка! Ну, и что делать прикажете?.. Пусть! Сама себе дорогу избрала. Он не с ней, он всего лишь бредет по своему лабиринту.

Сделал строгое лицо, показав тем самым, что телячьи нежности не про него.

— Идите. И постарайтесь на глаза мне не показываться.

Улыбнулась в ответ. Кинула ладонь к пилотке.

— Есть!

Со стороны головы колонны, мельтеша среди деревьев и кустарника, появился десантник. Встал рядом, бросая взгляд на растянувшихся по дистанции людей. Спросил:

— Куда путь держим?

— На восток.

— Х-хы! На восток это ясно. Командир, принимай конкретное решение, ставь задачу разведке.

— Прости, Серега, голова не варит уже. Выбирай маршрут так, чтоб к Житомиру просочиться.

— Понял. Думал про это. Нам нужно севернее забирать, там хоть и болота, а все ж не танки.

— Действуй и постоянную связь держать не забывай. Да-да! Посредством посыльных.

— Есть!

Каретников многое читал, многое помнил из рассказов очевидцев об этой войне, но отступление Красной Армии сорок первого года в киевском направлении было в его памяти чистым листом. Об этом умалчивалось, и даже в архивах отсутствовали бумаги. Он смутно мог только догадываться о событиях, происходивших рядом. Смутно представлял то, что на большом пространстве украинской земли, без связи с командованием и штабами, при нехватке боеприпасов, сражаются соединения 6-й армии. Под удар главных сил танковой группы генерала Клейста попали 19-й механизированный и 7-й стрелковый корпуса. А дивизиям 7-го стрелкового корпуса, прибывавшим по железной дороге из резерва Южного фронта, пришлось прямо «с колес» вступать в бой. В таких условиях собрать силы в один кулак было невозможно, дивизии включались в действие разрозненно, по мере их подхода к месту боя. Как результат — наши войска на этом участке были отброшены противником. Они попытались закрепиться на линии старых укрепрайонов, к югу от Новоград-Волынского, но противник своим стремительным наступлением, имея многократный перевес в силе и средствах, не дал нашим частям времени на организацию обороны.

На участке Новоград-Волынский — Новый Мирополь фронт был прорван, в обороне линии фронта возникла брешь, которая, словно трещина в плотине, вела к разрушению всего нового оборонительного рубежа. Передовые части 11-й танковой дивизии немцев захватили Чуднов, ворвались на улицы Бердичева. Ни в штабе 6-й армии, ни в штабе фронта об этом пока не знали…

Остаткам батальона и присоединившимся к нему другим частям и подразделениям приходилось несладко. Будучи обременены большим количеством раненых, они не могли быть маневренными. Двигались медленно, «занося хвосты». В первые же сутки похода, не получая квалифицированной медицинской помощи и лекарств, большая часть тяжелораненых скончалась, отметив проход подразделений холмиками братских могил. Ко всему прочему людей нужно было кормить… Каретников с большим облегчением передал управление более чем тремя сотнями бойцов в руки старшего по званию и по должности, подполковнику Таманцеву, начальнику штаба полка, так же, как и их батальон, выполнившему роль заградотряда на соседней магистрали.

* * *

По всему фронту шли бои. С беспримерным мужеством и стойкостью бойцы Красной Армии отбивали атаки врага и удерживали свои позиции на старой границе. Нередко встречалось дезертирство, особенно когда людей воевать призвали из западных областей Украины. Но еще не было той отчаянной безысходности тысяч километров постоянного отступления. Кое-кому из молодых страх был неизвестен, иногда они просто не понимали, не успевали бояться, не до этого было в горячем дыму боя, в свисте пуль и снарядов. Это была их работа, только риск здесь несоразмерно больший, чем у рабочего или хлебороба, при сложившейся обстановке было мало шансов остаться живым. Нужно успеть не просто умереть в бою, а попытаться выжить, накопить силы и ударить в нужный час. Отступали. Войска отходили с большими потерями.

На старой государственной границе остановить противника не удалось, мало того, значительную часть техники пришлось уничтожить, так как даже мелкую неисправность нельзя было устранить из-за отсутствия ремонтных средств. В одном только 22-м мехкорпусе подорвали шестьдесят неисправных танков. За двое суток немецкие танковые соединения продвинулись на сто десять километров и одиннадцатого июля приблизились к Киевскому укрепленному району. Только здесь, на оборонительном рубеже, созданном войсками гарнизона и населением столицы Украины, враг наконец-то был остановлен.

Решающим сдерживающим фактором для немецких армий была наша 5-я армия под командованием генерал-майора Потапова Михаила Ивановича, которая в силу своей исключительной отмобилизованности творила чудеса героизма. Уничтожение этой армии стало для Гитлера идеей фикс, приведшей в итоге к ослаблению ударного кулака немчуры на московском направлении и к потере нескольких месяцев накануне зимних холодов. Потапов же в последнем своем бою был тяжело контужен и оказался брошен вместе с другими погибшими солдатами, но… обнаружен живым и попал в плен…

С началом войны в Разведывательном управлении началась лихорадочная деятельность по подбору и подготовке разведчиков для работы в тылу противника. Наверстывались беспечные упущения мирного времени за счет ночных бдений, непрерывных поисков лиц со связями в оккупированных немцами районах. Создавались школы по подготовке командиров групп, радистов, разведчиков. Причем преподавателей от слушателей отличало лишь служебное положение, так как ни теоретической, ни тем более практической подготовки все они не имели.

Подбирали добровольцев из числа знающих радиодело моряков Совторгфлота, Главсевморпути, Гражданского воздушного флота, а также членов Осоавиахима. Ставка делалась на массовость. Обучение продолжалось в зависимости от степени военной и общеобразовательной подготовки, а также длительности предполагаемого использования будущего разведчика в тылу немцев — от нескольких дней до нескольких месяцев. Дольше всех готовили радистов.

Недостатка в желающих стать разведчиками не было. Военкоматы наводнялись рапортами с просьбами направить немедленно на самый опасный участок фронта. Выбор представлялся в большом возрастном диапазоне — от пятнадцатилетних юношей и девушек до глубоких стариков, участников еще русско-японской войны. Предложение служить в военной разведке расценивалось как проявление особого доверия командования и, как правило, безоговорочно принималось…

Переброска отдельных разведчиков и целых групп в первый месяц войны проводилась преимущественно пешим способом в разрывы между наступающими немецкими частями. Многих организаторов подпольных групп и партизанских отрядов со средствами связи и запасами боеприпасов, оружия и продовольствия оставляли на направлениях, по которым двигались немецкие войска. Их подбирали буквально накануне захвата противниками населенного пункта из числа местных жителей, которым под наскоро составленной легендой-биографией в виде дальних родственников придавали радиста, а чаще всего радистку, снабженных паспортом и военным билетом с освобождением от военной службы, обусловливали связь, ставили задачи по разведке или диверсиям и оставляли до прихода немцев. Через несколько дней, а иногда и часов такие разведывательные и диверсионные группы и одиночки оказывались в тылу врага и приступали к работе.

Часть разведчиков, главным образом имеющих родственные связи в глубоком тылу, направлялась на самолетах и выбрасывалась в нужном пункте с парашютами. По большому счету во всем этом присутствовал элемент бардака. Потери были колоссальные. Разину в этом плане повезло больше, чем другим, его в числе тех, кто прошел боевое крещение в Испании, откомандировали на обучение в Академию имени Фрунзе, хотя учиться пришлось заочно. Уже на финской с помощью «своего куратора», сумевшего зацепиться на высоком посту РККА, он командовал группой, полностью состоящей из «своих». Молодые бояре Белоярового колена с младых ногтей готовились к воинской стезе еще в семьях, а потом пристраивались для службы на самых ответственных направлениях. Потому и удачлива была группа военной разведки, руководимая Разиным. Перед самой войной получил капитана, свою деятельность совмещал с работой преподавателя-инструктора разведшколы, дислоцировавшейся на территории Христорождественского монастыря, рядом с городом Слободским. «Монастырская» разведшкола готовила диверсантов для выполнения особо ответственных задач за кордоном. Бои на западной границе СССР шли уже почти месяц, но ни его, ни его группу пока не трогали, и это напрягало. Десять подготовленных бойцов могли многое изменить на узком участке театра военных действий. Неужели начальство в Москве этого не понимает? Или про них забыли?..

Группу подняли по тревоге. Не выдавая оружия и боеприпасов, спешно усадив в транспортный самолет, перебросили в Москву. Это был большой «Дуглас», и в течение пары часов они летели, казалось, над сплошным, нескончаемым лесом, пересекали реки и, пролетев еще некоторое время над более густонаселенной местностью, в сумерках достигли пригородов Москвы.

Вот оно! Наконец-то их решили использовать по прямому назначению. Во всяком случае, хотелось бы верить в это.

Прямо с аэродрома капитана Разина забрал легковой автомобиль, а его людей, как ему объяснили, на автобусе увезли на подмосковную базу Центральной школы Разведывательного управления ГШ РККА.

По ночной Москве, совсем не похожей на отлично знакомый, довоенный город, машина проследовала на большой скорости. Ему или казалось, или на самом деле, но чувство того, что война где-то рядом, присутствовало даже в воздухе.

Командиров в высоких званиях он знал лично. В кабинете находились Ильичев[13] и Виноградов[14]. Оба генералы. С Виноградовым мельком встречался во время финской кампании, он тогда начальником разведывательного отдела Ленинградского округа был, ну а начальника политотдела Разведупра РККА не знать было бы грешно. Присутствующего здесь же майора Разин не знал.

— Вот и для тебя, капитан, дело нашлось. Подходи к столу… — отмахнувшись от официоза, приказал Ильичев. — Две недели назад, при попытке контрнаступления на ограниченном участке фронта, в плен попал командир пехотного подразделения капитан Ласло. Его передали в армейский отдел разведки, потом вместе с полученными сведениями, по эстафете, нам. На допросе этот капитан показал, якобы в замке города Житомир содержатся пленные генералы Красной Армии. Эта информация дошла до Ставки Верховного командования, соответственно и до самого товарища Сталина…

Разин не сдержался, обратился к генералу:

— Товарищ генерал, разрешите?

— Говори.

— Считаю, что к информации, полученной от вражеского офицера, следует отнестись более критически. Ведь есть вероятность обмана в обмен на жизнь, или нашей службе хотят подсунуть заведомо ложные сведения, в попытке вытащить за линию фронта разведгруппу центрального подчинения, а через нее качать информацию. Можно ли устроить проверку? Или наша группа и должна это сделать?

— Молодец… Нет, для вашей группы задача другая. Даже при нехватке времени и критическом положении на фронтах, но информацию мы перепроверить смогли, задействовав житомирское подполье. В городе действительно собраны пленные генералы РККА, в большинстве своем комдивы Юго-Западного фронта. Кто конкретно, достоверно не установлено.

Не о таком использовании своей группы думал Разин.

— Дело скорей политическое, но находится на контроле в самом верху. Товарищ Сталин поставил задачу начальнику Разведупра, а тебе придется ее реализовать. — Генерал Ильичев был серьезен и собран, похоже, это он нес персональную ответственность за исполнением приказа. — Майор Петров изложит суть командировки за линию фронта. Докладывайте, майор.

— Есть! Прошу к карте.

На столе, на разложенном листе карты левобережья Киевской области была нанесена обстановка боевых действий Юго-Западного фронта. Судя по нанесенным обозначениям, фашистские войска подошли близко к Киеву, и перспективы на отражение удара противника по самому городу были весьма не радужные.

— Вот, смотрите, — майор галопом пробежался по общей обстановке, перешел к конкретике. — Помимо в основном немецких войск на фронте присутствуют части союзников Германии, откуда соответственно к нам попал венгр, капитан Ласло. Помимо того, что товарищ генерал уже озвучил, капитан сообщил, что в подвалах Житомирского замка размещается важный немецкий административный штаб, а также хранятся ценные документы. В связи с эвакуацией и подготовкой к обороне документы просто не было возможности вывезти или уничтожить. Конечно, могла сгореть документация органов власти, управлений, заведений и организаций района и города, только по имеющимся данным этого не произошло. В руки фашистских передовых частей также попали партийные архивы центральной части области. Местные архивы не успели эвакуировать. Из-за отсутствия транспорта подвоз совершался с большими трудностями, а уж вывоз… Эвакуация раненых велась попутными грузовиками и случайными телегами. Из-за налетов авиации и диверсий в нашем тылу железнодорожное сообщение прервалось по всей дистанции…

Майор на короткое время смолк, передохнул и закончил пояснения:

— Командование отдало приказ любой ценой уничтожить документацию. К городу примыкают лесные массивы, которые с незначительными разрывами тянутся до самого фронта. — Обвел окружностью зеленый участок на карте. — Вот леса украинского Полесья. Группу решено сбросить в этот квадрат. От города не слишком далеко, населенных пунктов поменьше, в сравнении с другими районами области. Кроме того, в состав диверсионной группы включен проводник, хорошо знающий местность и сам город. Капитан Стеценко. Он вас выведет к объекту.

Генерал Виноградов задал вопрос Разину:

— Вам ясно, что от вас требуется?

Чего ж тут не ясного? Если здраво рассудить, его группу посылают на убой. В свою очередь задал вопрос:

— А разбомбить замок нельзя? Представляете, какая там охрана?

— Представляем. — Генерал перешел на официальный тон. — Я понимаю, что у вас возникают большие сомнения, а удастся ли кому после такой операции вернуться? Сможете ли перейти линию фронта? Но другого решения поставленной перед нами задачи на данный момент просто не существует. Приходится рисковать. Не все так плохо. Группа подготовлена в боевом отношении на достаточно высоком уровне. Густые леса — прекрасное убежище для нее. А ситуация в прифронтовой и фронтовой полосе очень нестабильна. Ко всему, с территории противника на нашу территорию пробиваются с боем много окруженных частей, просачиваются массы одиночек. Что касается бомбардировки объекта… На бомбардировку Сам приказ отдавал. Два авианалета, как вода в песок! Зенитный огонь настолько плотный, что наши бомбардировщики прорваться не могут. С десяток самолетов потеряли. Истребители словно ждут наших летчиков.

— Понятно. Как поступить с генералами?

Ответил Ильичев жестко и непреклонно:

— Обстоятельства сильнее нас. Генералы, попавшие в плен, должны быть уничтожены.

— А если их к тому времени, как я попаду в замок, куда-то переведут?

— Разрешите? — попросил слова майор. — По нашим сведениям, их там собрали для одной цели. Когда гитлеровские войска войдут в Киев, генералов хотят выставить на всеобщее обозрение и осветить парад в покоренном городе с большой помпой в источниках прессы. Так что их вряд ли куда денут.

— Ясно.

— Если ясно, то с майором Петровым обговорите детали плана операции «Прогулка». На подготовку даю сутки, — подвел итог генерал Виноградов. — Идите…

Утром, следуя на базу, попросил на короткое время остановить машину в центре города. Странно! Москва выглядела, как обычно. На улицах толпился народ, в магазинах все еще было полно товаров. По всей видимости, недостатка в продуктах питания не ощущалось. Люди все еще покупали продукты свободно, без карточек. Молодые москвичи в летних костюмах отнюдь не выглядели бедно одетыми. На большинстве девушек были белые блузки, на юношах — белые, желтые или голубые спортивные майки или рубашки на пуговицах и с вышитыми воротниками. Люди жадно читали наклеенные на стенах плакаты, которых, надо сказать, было множество. Советский танк, давящий гигантского краба с усами Адольфа Гитлера, красноармеец, загоняющий штык в горло огромной крысы с лицом все того же Гитлера. «Раздавить фашистскую гадину!» — гласила подпись под этим плакатом. Обращение к женщинам: «Женщины, идите в колхозы, замените ушедших на фронт мужчин!» На многих домах в рамах под стеклом вывешены полосы «Правды» и «Известий» с полным текстом речи Сталина, и повсюду толпы людей перечитывали ее. Нужно было ехать…

Если не повезет, так сразу. Летняя ночь не слишком темная. Линию фронта пересекли неудачно. Кажется, лишь свои окопы перелетели — и сразу с земли светящееся море огня. Справа. Слева. Самолет ощутимо тряхнуло. Еще раз. Еще. Темно. В отсеке завоняло горелым.

— Ой-й!

Разин напряг голос:

— Все живы?

Ответили сразу.

— Командир, в Горыныча попали.

— Сильно?

— Кажется на последнем издохе.

— Кто рядом?

— Корень!

— Ломай ему медальон!

— Есть!

— Я тоже ранен. Командир, прикомандированный капитан, кажись, того…

— Что?

— Погиб.

Узнал голос Тихого. Вот и нет проводника, придется самим выкручиваться. Что скажешь? Подбодрил:

— Крепись, бояре!

Летчикам в кабине пилотов было не до скуки. В самолет несколько раз попали. Повреждения толком не известны, но в кабине стало ощутимо дымно.

— Командир, выше возьми.

— Машина плохо рулей слушается.

— Маневрируй!

— Н-не получается! Заклинило! Лейтенант, линию фронта перелетели. Скажи пассажирам, что до места не дотянем, машину в сторону повело. Долго не удержу. Сам с ними прыгай.

— Я…

— Это приказ.

Двигатель то выл надрываясь, то глох… чтоб на какое-то время вновь запуститься.

Появившийся в грузовом отсеке летун, оповестил:

— Падаем! Нужно прыгать!

Просеменив, настежь открыл металлическую дверь прямо в ночь.

— Пошел!

Группа выбросилась на лес…

* * *

На захваченной территории СССР еще не развернулось широкое партизанское движение, но первые группы и отряды народных мстителей стали действовать уже в конце июня — в июле 1941 года. Вместе с отступавшими частями Красной Армии они наносили удары по тылам немецких войск, пытаясь отрезать их от источников снабжения, уничтожали живую силу врага и его технику, создавали для противника невыносимые условия, которые потом сказывались на боеспособности его частей и соединений.

Один из первых приказов по проведению боевых действий против окруженцев появился в июле. В нем требовалось поддерживать в воинских частях состояние боевой готовности, запрещалось передвижение одиночных солдат, военнослужащим предписывалось всегда держать оружие наготове для открытия огня. Предусматривалось также создание специальных конных патрулей для охраны дорог, проведение внезапных и повторных налетов на населенные пункты и прочесывание местности.

Сразу за фронтом двигались специальные jagdkommando, «охотничьи подразделения». По инструкции в команды «охотников» следовало отбирать опытных, бесстрашных и хорошо подготовленных солдат и унтер-офицеров, способных успешно действовать в любой обстановке. На должности командиров рекомендовалось назначать инициативных офицеров, знакомых с тактикой партизанской войны и увлекающихся спортивной охотой. Однако практика расходилась с инструкцией. В команде фон Мансфельда почти все солдаты были набраны в штрафных частях. Да и сам он… гм… обер-лейтенант люфтваффе, еще в Польше переведен в сухопутные войска за грубые нарушения уставного порядка и воинской дисциплины. Можно подумать, что морду командиру штаффеля он начистил исключительно по причине, что был пьян. Нет! По другой причине… Ладно, не в этом дело! Так вот, при отборе в «охотники» потребовался совершенно иной подход, чем при формировании боевых подразделений. Его лучшими бойцами были так называемые «отчаянные» солдаты, в их характеристиках, как правило, значилось замечание — «не поддающийся воспитанию». От этих людей не требовалась хорошая военная подготовка. В таком деле необходим был инстинкт, навыки человека, близкого к природе, поэтому предпочтение отдавалось солдатам, работавшим до войны егерями и лесниками, ну и, конечно, деклассированному элементу. Куда без бандитов и убийц? Держал он их в крепкой узде, может потому, что в душе сам таким был. Численность его ягдкоманды не превышала роту, около восьмидесяти закоренелых негодяев, способных на любой отвратительный поступок, на захваченных территориях получивших возможность делать с местным населением все, что захотят. Четыре группы по двадцать бойцов. Каждая группа имела на вооружении три ручных пулемета МG-34, одну снайперскую винтовку, самозарядные винтовки G-41 и пистолеты-пулеметы МP-38 и МP-40. Радиостанция была в каждой из групп. С таким арсеналом парни резвились на полную катушку. Кто там разберет — перед тобой баба или замаскированный большевик?

Рассвет вот-вот наступит. Суматошные выдались прошедшие сутки. Только вернулись в Житомир, а из местного отделения СД уже звонят. Нюхом чувствуют, что ли? Дежурный одуревшими от недосыпа глазами вытаращился при виде начальства, протянул трубку полевого телефона.

— Господин обер-лейтенант, вас!..

Буркнул, с неохотой взял в руки ненавистный предмет армейского обихода.

— Кому там ровно не сидится?

Знакомый смех из телефона еще больше испортил и без того не слишком хорошее настроение. Весело ему! Сидит в кабинете, тяжелее ручки в руки ничего не берет. Мясник-теоретик! Пятеро подручных всю грязную работу за него делают.

— Слушаю!

— Привет, Йоганн! Не поверишь, чувствую, как ты меня костеришь почем зря, даже по проводам от тебя ко мне гул недовольства идет. Ха-ха!

— Чего хотел, Отто? Говори быстрей, только что с выезда, устал как собака, спать хочу.

— О-о! Дружище! Тогда спешу сразу расстроить…

— Что опять?

— В районе Кхо-рофи-но, — в угоду собеседнику коверкая название деревни, хотя русский язык знал идеально, стал объяснять цель звонка, — наши доблестные зенитчики транспортник сбили. Так вот из него около десятка парашютистов успели выпрыгнуть.

— Не мои проблемы. Это, считай, на передовой…

— Вот-вот. Солдаты их от позиций отогнали, те скрылись в лесу. Наступление идет полным ходом. А ты представляешь, что может сделать десяток диверсантов у нас в тылу?

— Шайзе! И что?

— Твоим ублюдкам командование предлагает заняться их отловом, в крайнем случае уничтожением.

— Ага! А ты в это время будешь ожидать, когда мои «ублюдки» подвезут тебе материал для допроса?

— Каждому свое.

Видно, никуда не деться. Не прощаясь, бросил трубку на тангенту рычага отбоя. Иногда оберштурмфюрер СД Отто Кёлер его просто бесил. Давно знали друг друга. Когда-нибудь Мансфельд свернет ему шею, от таких, как Отто, одни только неприятности. Бросил злобный взгляд на дежурившего по подразделению рядового Фило Леманна, хитроватого пруссака, явно уже понявшего без лишних слов, что сейчас будет.

— Команде в полном составе экипироваться и через… — глянул на циферблат наручных часов, — …двадцать минут быть готовой на машинах к выдвижению на задание. Я к себе — переодеться.

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант.

Через двадцать минут, злые не меньше командира, «охотники» на четырех машинах покинули место расположения…

Рассвело. У этих варваров дорог почти нет, одни направления. Чуть съехал с магистрали, и даже когда сухо, можно найти колдобину, в которой застрянешь. Занесла же этих парашютистов нелегкая в болотистую местность, на машинах не проехать, только ногами… На карте сделал пометки. Последний раз объяснил командирам групп:

— Эти квадраты. Разобраться по группам, держать связь. Вперед!

Не первый раз в душе ощутил чувство, из-за которого такая работа была по нраву, будто гончих с поводков спустил. Предстояла большая охота. Ату их! Ату!..

В этом году лето жаркое, но эти болота, наверное, никогда не пересыхают. Все здесь наизнанку, на светлые леса Фатерлянда не похоже. Именно его группа «плясала» от обломков почти догоревшего самолета. Пришлось всем временно разойтись, чтоб отыскать хоть какой-то значимый след. Сам он ждал результаты на месте.

Его доблестные ублюдки гуляли не меньше часа, потом собрались, вновь объединившись в подразделение.

— Докладывай.

Фельдфебель Эб Биккель, в прошлом лесник, его правая рука в группе, доложил подытоженный результат поиска:

— Парашютистов здорово разметало. На деревьях насчитали восемь куполов парашютов. В группу, в которой имеются раненые, собрались все. Чего-либо выжидать не стали, пошли в юго-западном направлении.

— Все?

— По следу можно сказать, что против нас выступает слаженное подразделение, имеющее навык хождения по лесу. Только один след выбивается из общего рисунка поведения.

— Летчик?

— Я и ребята думаем, что так.

— Отставание?

— Часов пять назад приземлились, пока собрались, определились, сунулись в сторону деревни, бой с нашими солдатами не приняли, ушли назад. По ночному лесу пошли с ранеными в выбранном направлении. Думаю, часа на полтора, максимум два, отстаем. Но нагнать вполне реально.

— Хорошо! Шютце Ян.

— Здесь!

— Связь с группами…

* * *

Множество речушек с их поймами, рукавами аппендиксов создавало в этих местах болотину. Пройти можно, но вымотаешься, словно три смены в горячем цеху отпахал. А еще постоянное чувство безнадеги, сырости и… поджидающей тихой, коварной ловушки, из которой не всякий сможет выйти. Если бы не война, можно найти среди этого лесного царства своеобразную красоту, очарование тишины и покоя. Болотный край будто очаровывает, влечет к себе. Цветут мхи. Стрекочут кузнечики в шелестящей траве. Отвлечешься, а шелковая трясина у тебя под ногами примет, обнимет и не захочет расстаться с тобой.

Когда понял, что из кучи народа только он может провести окруженцев по таким лесам, пришлось брать на себя авангард отряда. Объяснил подполу, что нужно делать всем остальным, как по гиблым местам тащить раненых. «Своих» передав на попечение Кожухаря, не смущаясь, не обращая внимания на косые взгляды со стороны, размашисто перекрестился. Чего терять? А так, лишняя помощь не помешает. Словом сподвиг на «подвиги» тех, кто идет с ним:

— С Богом, славяне! — Прежде чем двинуться в путь, окликнул Папандопуло: — Цезарь, твое дело не бегать с вытаращенными глазами, а без всякого куража исполнять роль передаточного звена между нами и отрядом. Зря не рисковать. Суть понял?

— Так точно, товарищ лейтенант.

Между кустами и деревьями травы зеленеют густо, аж глаза от той яркой зелени на солнце режет. Его группа авангарда следует за ним, чуть отстав и растянувшись по дистанции. Каретников со слегой в руках, иногда тыкая ею, иногда смело шагая вперед, умело определяет проход, «торит» за собой дорогу, по которой должны пройти более трехсот человек с ранеными и легким стрелковым вооружением. Обогнул стороной стоячую воду с покрытым илом дном. Не надо такого счастья, лучше небольшой крюк сделать. Болото, оно как бы само по себе, не обращает внимания на тех, кто его понимает. Что с них взять? Скоро полдень, живущие на болоте птицы устроили концерт. Это они на присутствие людей так реагируют. Чужие, видите ли, потревожили места гнездовья, зашли на их территорию. Ну, пусть!

Оглянулся. Как там сопровождение? Десантура не подводила. Шли будто бы без устали. Вот что значит выучка! Остальные послабее будут, и видно, что вымотались, грязью испачкались и отчего-то многие в промокшей под самую грудь одежде. Где они искупаться успели? Но привал здесь не объявишь. Серега взглядом ловит его взгляд. Поднял в сжатом кулаке большой палец. Порядок! Кивнул.

Только решил продолжить движение, когда вдали, в направлении их движения, шумнули из «стрелковки». Знатно шумнули. Качественно. По звукам можно понять, что шмаляют из наших и чужих стволов. Пару взрывов дополнили картину.

— Командир! — окликнул Голубев. — Реально бой впереди. Наши дерутся с немцами. Окруженцы выходят?

— Похоже. Передать Цезарю, пусть в отряд уходит, доложит командиру о бое по ходу нашего движения. Остальным продолжить движение! Шире шаг!

По некоторым приметам совсем рядом твердая земля. Нужно туда добраться, а там посмотрят, кто есть кто.

За убитой ряской заводью четко выделялся твердый береговой склон с растущим на нем более мощным, чем в болоте, смешанным лесом. Напрягаясь, всем организмом почувствовав, что хотя бы на время остовы болотных берез и сосен, стоящие в кислой дурной воде, остались за спиной, люди, вдыхая пахнущий травами влажный воздух, гуськом за командиром, разбрызгивая поднятую взвесь, пересекли заводь и сразу же рассыпались в оборонительный боевой порядок. Голубев отдал распоряжение:

— Спица, Танечкин, контроль местности. Жду доклада.

Разведка, епархия Сереги, именно Каретников так установил. Голубев своих людей вышколил, ему видней, как поступить именно сейчас. Между тем перестрелка не утихала, лишь сделалась более вялой и, судя по звукам, приближалась к ним.

Растворившиеся в кустарнике разведчики вернулись раньше, чем Каретников мог предположить.

— Что?

— Впереди фрицевская пехота. Скорей всего, окруженцев загоняют на нее.

— Количество?

— Заметили шестерых. Там радист с развернутой переносной «погремушкой». Сначала его галдеж услыхали, потом остальных приметили. Нападения с нашей стороны не ждут.

— Понятно.

Посмотрел на рядом лежавшего Голубева.

— Что скажешь, Сергей?

— В этом медвежьем углу их не может быть слишком много. Предлагаю сползать и уменьшить наличность немецких лесовиков.

— А если нарвемся?

— Отойдем к своим и поменяем маршрут отряда.

Подумал. Решил.

— Давай…

По зарослям двигались, как беременные тараканы. Каретников запретил торопиться, даже в случае если бой среди окруженцев и немецкой пехоты завяжется до команды Голубева на уничтожение противника. Подразделение десантника, вот пусть им и командует, принимает решения, если первым озвучил предложение на боевой контакт. Сам он выдвинулся вперед. Так приучен. Сириец готовил диверса-одиночку, и вытравить это уже невозможно.

Действительно, вон он связист с коробом радиостанции в кустах окуклился. Антенна, длинный провод, заброшенный на верхнюю ветку березы. Вряд ли такая «музыка» больше чем километров на двадцать связь поддержит. Рядом маячит, скорее всего, спина командира. Да, именно командира. Потому что поблизости еще один персонаж рисуется. Снайпер. Х-ха! Именно из этого времени в такой расстановке сил в «принимающей» группе ноги растут. Задача снайпера в том, чтобы уничтожать пулеметные расчеты противника, командный состав того же партизанского отряда, а также тех, кто первым успел опомниться при внезапном нападении и пытается организовать сопротивление. Точно! Так ведь это же самая настоящая ягдкоманда.

«А мы-то… — прикинул в уме. — Значит, на позиции сейчас не более пятнадцати-двадцати охотников расставлены по номерам, в противном случае не получится обеспечивать скрытность передвижения и маскировку подразделения. Три пулемета, классика жанра, к бабке не ходи…»

Время поджимает.

Если бы лейтенант Ортвин Гутцайт мог хотя бы на миг почувствовать, что за ним наблюдают, кто знает, как бы все повернулось. Его взвод не мальчики из песочницы, не подразделения СС, а профи, хоть иногда и с гнусными замашками людей, по которым в мирное время тюрьма плачет. Рота довольно быстро изучила тактику партизанских действий, нередко сводившуюся к тому, чтобы избегать открытого боя с полевыми частями. Русские бандиты нападали преимущественно из засад, небольшими группами, уничтожали личный состав, подрывали военную технику, а затем отходили из района, в котором наследили. Вот и «ублюдки» обер-лейтенанта Мансфельда быстро научились применять против дикарей их собственную тактику. Они скрыто выслеживали «болшевикоф», внезапно атаковали их с близкого расстояния, расстреливали или захватывали «языков». Когда было нужно. Но это редкость!.. Словом, действовали так, как действуют охотники. В случае встреч с превосходящими силами противника члены истребительной команды уклонялись от боя. Сегодняшний выход обещал быть не слишком напряженным. Противник известен. Количество установлено. Справятся двумя группами. Группы Шпора и Куша застряли в этом непролазном зловонном месте под названием лес. Ох, и задаст им командир!

Боковым зрением Гутцайт заметил, как ефрейтор Гоц Мильх, снайпер его группы, допустил небрежность, позволив винтовке выскользнуть из рук. Не успел осознать неправильность в поведении своего солдата, когда…

Подобравшись вплотную к тройке основных фигурантов засады, уже с близкого расстояния бросил нож в спину снайпера. Сорвался с места, пока не опомнились остальные, на ходу перебросил в правую руку саперную лопатку. Выдохнул:

— Н-на!

Рубящий удар заточенного полотна металла пришелся в шею, казалось, медленно поворачивающемуся к нему рыжему немцу в пилотке и фельдграу с лейтенантскими погонами на плечах, с блеклыми глазами под белесыми ресницами, посмотревшему на него последний раз в своей жизни. Не только почувствовал, но и услышал хруст расчленения шейных позвонков. Связист попытался вскочить на ноги, открыть рот, но и он получил свое. Каретников концом саперного инструмента «вгрызся» в его плоть чуть выше грудины, заставив подавиться собственным криком. От теплой крови на руках брезгливости не испытал, давно прошло то время… Пригнулся, спрятавшись за ствол сосны, прислушался к звукам со стороны. Ф-фух! Кажется, все тихо. Разведчики должны уже на подходе быть. Не расслабляться.

Вогнав инструмент в грунт, в обе руки взял ТТ. Удобно, когда пистолеты идентичны, вес и форма стволов одинакова, а значит, и работать легче. Змеей проскользил в сторону едва пойманного на слух звука. Буквально в десяти шагах от места своего боевого контакта углядел сразу двоих немцев, с комфортом устроившихся под боком у командира. Пулеметчик со своим напарником, вооруженным винтовкой. Долго поразмышлять не дали разведчики, не смогли, значит, тихо сработать, нашумели. Что ж теперь? Встал на одно колено и с двух рук расстрелял забеспокоившихся вдруг немцев, решивших сменить положение для боя. Аллес!

Немецких «охотников» добивали с помпой, не слишком озаботившись дальнейшим сохранением маскировки. Если кто и ушел… Не гоняться же за ним по болотам и буеракам? Значит, фортуна улыбнулась засранцу.

Довольный Серега раздавал «люлей», чтоб подчиненные не слишком ржавели на лаврах победы.

— Потери есть? — спросил у десантника Михаил.

— Ты знаешь, хоть и толклись, как слоны в посудной лавке, но Бог миловал. Двое легко ранены и все.

— Когда пулемет услышал, думал, вас там покрошат.

— Это Яшка Мулерман немца подрезал, ну и воспользовался его инструментом, когда гансы попытались сопротивление оказать. — Отвлекся, как показалось, на одного из праздно шатающихся героев. — Сидоркин, чего уши греешь? Пробегись, может, трофеи где прощелкали. И не нужно мне тут кривиться, словно девушка в первый раз перед минетом! Я с тобой потом потолкую.

— Чего на парня наехал?

— Мудак потому что! У него на поясе нож, а он немца душить полез.

— Может, так сподручней?

— Ага, немец под центнер весом, еще тот боров, а Сидоркина ты сам только что лицезрел. Глиста недокормленная.

— Замри!

А ведь действительно стрельбы в стороне, откуда была не так давно слышна, нет. А вот своему слуху он верит.

— Всем, сбор! Рассредоточиться по фронту. Готовиться встречать нового противника.

Расслабленность улетучилась быстро, и уже отряд, заняв позиции, на которых не так давно «квартировали» немцы, готов был к бою. Если Каретников верно предугадал действия окруженцев, то те просто обязаны были выскочить на стволы взвода разведки. Если выйдут немцы, сил и средств теперь точно хватит. Бойцам лишний раз не повредит поиграть в тир с движущимися мишенями.

Внезапно под боком зашумела забытая всеми рация. Каретников чертыхнулся, напялил наушники, буркнул в микрофон что-то нечленораздельное, услыхав в шуме помех.

— Франц, что там у вас происходит, не дозовешься?

— Норма. Меняли позицию.

— Зови своего лейтенанта. Передаю микрофон командиру.

Дождался, когда в эфире прорезался другой голос, сильно подверженный помехам.

— Ортвин, здесь Мансфельд. Как у вас?

Снова ответил:

— Ждем.

— Что там за стрельба была?

— Уничтожили передовой дозор русских.

— Какой дозор? Ты часом не выпил?

— Трезв. На нас окруженцы напоролись, потому и позиции менял.

— Черт побери, этого только не хватало! Готовься, сейчас на тебя выгоню диверсантов. Осторожно там, они парни серьезные, у меня половину взвода уничтожили. Мы несколько подотстали от них. Бей на поражение, в плен никого не брать.

— Понял. Жду.

— Конец связи.

«…Выходит, будем иметь дело с диверсами».

Подал команду:

— Огонь не открывать!

На поляну перед их позициями выбежал парень в комбинезоне, похожем на танковый, но болотного цвета, на голове матерчатый шлем. На груди советский автомат, за спиной рюкзак, на РД совсем не похожий. Сделав пяток шагов, словно собака повел носом. Прикольно со стороны посмотреть. Каретников поднялся, чтоб не смущать парня, со своей стороны вышел на поляну.

— Эгей!

Парняга плюхнулся на живот, выставил ствол автомата в его сторону, но не выстрелил. Уже хорошо!

— Ты кто?

Ответил на вопрос:

— Командир Красной Армии. Со своим подразделением из окружения выхожу.

В ответ «гость» тоже прокричал:

— А чем докажешь, что свой? Может, ты фашистский наймит?

— Так и я в тебе пока что своего не признаю. Иной раз такие свои в канаве лошадь доедают.

Голубев даже при такой обстановке ухмыльнулся, узнав знакомое выражение. Что скажешь, лейтенанта-энкавэдэшника знал не так давно, но успел, кажется, пуд соли с ним съесть на военных дорогах. Каждый раз не мог не удивляться иным его вывертам речи и действиям в любых обстоятельствах. Молодой совсем, а мозг, как у убеленного сединами военного профи варит. Времени поразмыслить над тем, почему так, у него никак не хватало. Нормально поспать и то не всегда выходило.

Между тем…

— Подходи сюда. И без глупостей, на мушке тебя держу.

— Иду. Не стрельни только со страху.

Озираясь назад, тыкая стволом в спину, но при этом не заставил отдать находившиеся в кобурах ТТ, товарищ вывел Михаила с поляны. Только в лес вступили, сразу же напоролся на стоянку этих клоунов. Двое вполне способных к бою военных, настороженных и готовых ко всему, у которых под ногами стояли самодельные носилки, на скорую руку изготовленные из подручного материала. На носилках раненый, по некоторым признакам явно не жилец. Чуть в стороне, направив все внимание в сторону, с которой пришли, сидел в траве еще боец, «светивший» бинтами в области правого предплечья.

Каретников представился первым, чтоб не терять времени, объяснил диспозицию. Закончил чуть ли не настоятельно:

— …Предлагаю отбросить недоверие и поторопиться. Совсем скоро здесь будет та группа «охотников», которая вас в западню гнала.

Не сказать, что радостно, но вняли, поторопились за ним. Груз недоверия растаял, когда увидали трупы фашистов и опознались с бойцами взвода. Зато уж оторвались, вместе с разведчиками огнем встретив на поляне обидчиков.

Подполковник Таманцев отдал распоряжение на привал. И без того замотанный, серый от недосыпа и волнений, после разговора с капитаном, «прибывшим» с Большой земли, стал туча тучей, вызвал Каретникова, почему-то отсутствовавшего после доклада о боестолкновении. Разговор подполковнику давался с трудом. Своих проблем полон рот, так нет же, на его шею, чуть ли не в приказном порядке чужих собак вешают. И как он дальше без этого молоденького лейтенанта с повадками мудрого удачливого вояки обходиться будет? Кто дальше дорогу окруженцам торить будет? Капитан этот, с-сука такая, именно на лейтенанта упор делает. Нужен! Вынь, да положь! Всем нужен! Послать бы его куда подальше, так коли выйдут, вони не оберешься. Если б только вони! Повоняло и выветрилось. За неоказание помощи представителю Верховного командования и к стенке поставят. С них станется! В такое время разговор короткий.

Без обиняков рассказал все как есть. Все же странный этот лейтенант. Будто предполагал такой поворот событий. Когда озвучил приказ, бровью не повел. Если честно, кроме того, что придется доукомплектовать группу Разина и в Житомир идти, подробностей Таманцев не знал. Спросил только:

— Кого возьмешь с собой?

— Из разведвзвода троих и местного жителя из своего батальона подберу, такого, чтоб город хорошо знал.

— Ясно. Кого тебе на смену посоветуешь?

— Кожухаря. Младший лейтенант пообтерся, в боях с рефлексией распростился, люди его уважают. Вы не волнуйтесь, товарищ полковник, дальше болот почти нет, а по лесу выйти возможно. Главное разведчиков вперед пропустите и про боковые дозоры не забывайте. Линию фронта на ура пересекать не советую, тихой сапой проскользнете.

— Кого учишь, лейтенант?

Натянул на лицо дебильное выражение, извинился:

— Прощения просим. Виноват!

Таманцев устало, совсем не весело посмотрел на временного подчиненного, махнул рукой. Кто знает, увидятся или…

— Удачи тебе, лейтенант.

— Прощайте, товарищ полковник.

Поправил молодого:

— Подполковник.

С веселыми искорками в глазах, будто и не на серьезное дело шел, пояснил старому служаке, еще в Гражданскую воевавшему.

— Я вас как командира и человека уважаю, а по старой, еще царской традиции, если уважение есть, приставка «под» из звания убирается.

— Умник! Откуда ты старые традиции знаешь? Иди уж, не помни лиха.

— И вы…

У выставленной заставы уходившую прочь цепочку бойцов догнала Егорова, еще издали призывно крикнула:

— Подождите!

Встали. Расслабленно созерцали, как медичка, ускорив бег, огибает кустарник. Каретников уже понял, что по его душу, как понял и Голубев. Скалится, зараза. Приколист хренов. Ведь толком не въехал в реалии этого времени, мыслит понятиями конца двадцатого века, а у девчонки любовь на уме, может быть — первая.

Подбежала. Обратилась к капитану:

— Товарищ капитан, разрешите поговорить с лейтенантом Апраксиным?

Разину не до сантиментов, о своем думу думает.

— Две минуты.

Отошли.

— Уходишь?

— Служба.

— Мне Игорь сказал.

— Кожухарь — хороший парень, ты присмотрись к нему.

— Я люблю тебя.

— Люда, мы вряд ли когда увидимся. Забудь.

Вцепилась. На глазах слезы, вот-вот градом покатятся.

— Прости. Забудь. Война идет. Сейчас главное выжить.

— Я…

— Прощай…

* * *

Глядя на дома, по большей части находившиеся в состоянии полуразвалин, на улицу с площадью, примкнувшей к ней, в душу закралось смутное чувство, что-то вроде узнаваемости места. А что? Все может быть. На фасаде дома разобрал слова на табличке, где значилось: «Ул. Большая Бердичевская». Только вот номер не прочесть. А нужен ли он? Будто угадав промелькнувший вопрос в голове своего командира, Ланда, обернувшись, повел подбородком в сторону развалин:

— Педагогический университет. Я здесь учился.

Каретников кивнул. Был университет, теперь что от него осталось — только под снос. Но все же как-то здесь…

Несмотря на трагизм окружающей картины действительности после бомбардировки городских кварталов, память подсунула воспоминание. Еще в своей первой жизни, в период лейтенантской, юношеской непосредственности, со своим другом Вовкой Тополевым «по вертушке» привезли из Германии в Союз дембелей. Самолет приземлился в Озерном, на военном аэродроме, а это, считай, пригород Житомира. Должны были забрать команду «молодых» и лететь обратно, только произошла загвоздка. Команду скомплектовать не успели, и вылет отложили на следующий день. Помыкавшись, махнули в город, а там… В общем, два молодых офицера в ресторане сняли женщин с не слишком выраженной чертой социальной ответственности. В подвешенном состоянии от принятого на грудь алкоголя ближе к полуночи оказались в частном секторе. Ладно… Так вот площадь, которую они миновали, он запомнил лишь потому, что увидел, как ночью, при свете фонарей, по ней тогда, гремя колонками из открытых окон, проезжал «Запорожец», хозяин которого не поленился впердючить в салон своего зверя… цветомузыку. Зрелище еще то! Вот отзвуки прошлой памяти и воспоминаний подсунули Каретникову узнаваемость мест, по которым сейчас шли.

Заслышав стрекот приближавшегося мотоцикла, оба шуганулись в развалины здания, не так давно бывшего двухэтажным. От коробки строения осталось лишь две стены с проемами окон. По кучам мусора и битому кирпичу, надеясь только на удачу, чтоб не свернуть шею в темноте, выбрались на задний двор. Остановившись и прячась в кустах, молодой Изя фонил по́том, дыша, как загнанный мерин.

— Далеко еще?

— Нет, уже совсем рядом. Как Пизанскую башню увидим, считайте, пришли.

— Откуда Пизанская?

— Это водонапорная башня. Строители при возведении накосячили, завалили, вот и прозвали так. Идемте. Кажется, все тихо.

Каретников в одно мгновение обнажил ствол ТТ. Из темноты рядом с ними неожиданно прозвучал хрипловатый голос.

— Изя, это ты, что ли?

Проводник, по-видимому, сразу узнал говорившего, ответил:

— Я, тетя Фира!

— Вернулся, значит?

— Вернулся. Вы-то что ночью тут караулите?

— Ай! Не спрашивай! Мои все эвакуировались, а я дура старая с ними не поехала. В доме одной страшно, немцы лютуют. Нас за людей не считают. Вдруг заявятся, вот и хоронюсь рядом с домом. Кто с тобой?

— Хороший человек.

— Гой?

— Да.

— Это ничего, Изя, главное, что не немец.

— Дядя Лева жив?

— А что ему сделается? Полукровка. Полукровки, они сильные, они в любых обстоятельствах выживают.

— Тетя Фира, то мы пойдем. Спешим очень.

— Сейчас все спешат…

Бубнеж старой женщины остался за спиной. Такому восприятию жизни Каретников не удивился, уж слишком часто сама жизнь сводила его с людьми этой национальности. Люди есть люди. Были среди евреев и плохие, и хорошие…

Добрались. Стук в ворота, казалось, эхом разносится по всему кварталу частного сектора. Услышали, как внутри двора в доме открылась дверь. Судя по всему, прямо от порога мужской голос спросил:

— Кто?

— Это Изя! Дядя Лева, открой!

— Сейчас.

Житомир, город испокон века населенный определенными национальностями. Здесь проживают поляки и русские, евреи и украинцы, армяне и татары. Притерлись давно друг к дружке, уживаются без особых проблем. Оказавшись внутри хаты, отделенной от улицы высоким забором, Михаил чуть расслабился. Напившись воды, огляделся. А тетя Фира права, хозяин точно полукровка. Причем не признанный по понятиям полукровка. Евреи считают его гоем, потому как мама украинка, а хохлы — жидом, потому, что папаша еврей. По поведению чувствуется, мужик давно привык к такому положению дел. Смирился. Не обращает внимания на косые взгляды и тех и других. Он вроде того же Каретникова, сам по себе. Изя — его племяш, только двоюродный.

Поговорили. И Каретников и «дядя Лева», на каком-то непонятном обоим уровне почувствовав родство душ, прониклись доверием. С Каретниковым такое редко бывает. Объснил, что нужно.

Спокойно выслушав молодого командира, Лев Яковлевич, ничему не удивляясь, бросил осуждающий взгляд на племянника, задал вопрос:

— Изя, ты дурак?

— Дядя Лева…

Перевел взгляд непосредственно на собеседника.

— Скажи, лейтенант, те, кто отправлял людей на задание, они в своем уме?

— А что не так?

— Про какой замок идет речь?

— Про Житомирский, который на Замковой горе находится.

— Ясно.

Побарабанил пальцами по столешнице, раздумывая о чем-то, снова спросил племянника:

— Объяснить не мог?

Изя потупился.

— Домой попасть очень хотелось.

— Шлемазл, — беззлобно изрек хозяин дома. — Одно верно сделал, что ко мне привел.

— Проблема-то в чем? — не понял происходящего Каретников.

— Проблема? Замок тот уже лет четыреста, как срыли. Парк остался. Может… Не местные замком тюрьму кличут.

— Значит…

— Ничего не значит. По слухам в городе, пленные генералы имеют место быть. От народа такое не утаишь. И документы вывезти не успели. Партийные шишки с семьями сдуться умудрились, а документацию и архивы не сожгли, понадеялись, что Красная Армия врага в город если и допустит, то совсем ненадолго. Отгонит и будет воевать на чужой территории, освобождать рабочий класс от засилья капиталистов. Н-да! Так я вот о чем… Те, кто вам нужен, вместе с архивом, находятся в костеле иезуитов.

— Где-е?

— Лет двести назад, как неправославный, Иезуитский монастырь был снесен. Остались только кельи, которые по сей день используются в качестве тюрьмы. Тюрьма от бомбежки не пострадала, когда пришли немцы, не стали заморачиваться и используют строение по прежнему назначению. Удобно, центр города, все под боком.

— Это что, нам центр города штурмовать придется?

— Штурмовать не нужно. Я вас по подземным ходам в тюрьму проведу, а уж там сами разберетесь. У меня, кстати, фонарей штук шесть припасено. Только это… после того, как все сделаете, меня с собой возьмете.

— Договорились, — согласился Каретников.

— Ты оставайся, а этот шлемазл за остальными вашими сходит, — распорядился Лев Яковлевич. — День перекантуемся, а вечером, когда еще засветло будет, спустимся под землю. Вход в подземелье отсюда неподалеку.

Пусть так. Во всяком случае, именно для него появилась возможность наконец-то отоспаться за все те дни и ночи, в течение которых он сжигал свой молодой организм в пепел. Заснул как убитый. Разместившаяся под крышей дома группа его не потревожила. Сам поднялся к обеду, послушал рассказ Разина, сходившего посмотреть иезуитскую постройку со стороны.

— …Двухэтажная, длиннющая громадина с высоким цокольным этажом. Нам бы в такую вовек с боем не войти. Там полк нужен, в крайнем случае — батальон. Охраны до черта. На окнах сплошные решетки. Забора нет, только колючей проволокой обнести успели, насчитал девять пулеметных точек… А еще немцы, куда смогли, напихали авиационные, полуавтоматические пушки.

Жесть! Н-да, нынешняя военная разведка у наших на низком уровне, постарались Советы, еще до войны опустили ее ниже плинтуса.

Вечереет…

— В боковые ответвления не соваться.

Шли медленно, как ходят минеры со щупом по минному полю. Проводник свое дело знал и вел уверенно, освещая свой путь факелом вместо фонаря.

«Так привычней и огонь живой».

— Что, потеряемся? — спросил Разин.

— Башку потеряете, — беззлобно, как несмышленышу, ответил Лев. — Здесь ловушек немерено. Вас проведу по тем тоннелям, которые знаю. В неизвестные даже соваться не рискну. Не боись, капитан, до тюрьмы доведу.

Действительно, редко такое увидишь: под Замковой оказалась целая сеть подземных ходов. Когда вниз попали, Разина и остальных очень впечатлило. Их проводник только хмыкнул, пояснив, что давным-давно, когда строили город, если сверху была улица, то и снизу строили улицу. — Назначение подземного города — это спасение от кочевников, которые несколько раз сжигали Житомир. В иных местах подземные ходы расположены даже в три уровня и необязательно связаны друг с другом.

Насколько серьезен по жизни капитан, а здесь словно в сказку попал. Впереди кровь и смерть, может, поджидает, а он нору разглядывает, норовит лучом фонаря подальше боковой ствол осветить. Как же! Первопроходец великий. Блин! Время нашел.

— Откуда все знаешь, признайся, Яковлевич?

— Э-э, капитан. Будешь знать, когда многим не мил в этом городе. А вообще-то, меня в подземелья дед водил. Суровый мужик был, казачьей породы. Все дочери простить не мог, что замуж за еврея выскочила. От деда и знания перенял и… нелюбовь ко второй половине родни. По чести, они меня тоже не жалуют.

Каретников не удивлялся. После похода с дедом в штольни его таким не впечатлить, здесь продвигаться даже проще. Ширина и высота ходов хоть и разная, но не шахтные лазы. Проходы широкие. Где один человек пройдет не нагибаясь, а где строем шагай в восемь рядов, локтями за стены не зацепишься. И вообще идти было не напряжно, ко всему прочему вентиляция работала, как отлаженный механизм. Стоялого воздуха не ощущалось совсем. Единственно что! Чуйка свербела, когда мимо «боковушек» проходили. Опасностью за версту перло, а по душе так, легким сквознячком страха обвеивало. Не к добру.

Шел, контролировал поведение и состояние группы. Голубев, как всегда, собран и деловит. Он сам за своими десантниками присматривает, но это скорее по привычке. Страдивари флегматичен, Михаил подозревал, что пребывание в этом времени для него в тягость. Тихой сапой ищет смерти в бою. Только с его специальностью ее можно получить или нарвавшись на засаду, или столкнувшись с вражеским снайпером. Конечно, можно на поле боя под обычную раздачу попасть, но в ближайшие часы и, он надеется, дни этого не представится.

Дальше Спица. Сейчас он очень схож с капитаном. Идет, всему удивляется, даже оружие опустил стволом вниз. Пропустил его мимо себя, одернул.

— Рот закрой, муха залетит. Не расслабляйся.

— Понял.

Ну вот, теперь на вояку похож стал.

В замыкающих двигались Изя и Кузнец, тот диверс, который при первом знакомстве взял Каретникова в плен. Интересно, на каком парашюте его, такого слона, сбрасывали? Кажется, грузовых еще нет. Остановился, спросил:

— Чего ожидаешь, лейтенант? Отставших нет. Мы с Изей за тылами приглядываем.

Только хотел отшутиться, да с головы колонны фонарем подали сигнал: «Всем собраться вместе».

— Тюрьма НКВД почти над нами, — оповестил собравшихся начальников Лев Яковлевич.

Разин засомневался.

— Что-то не похоже.

Проводник первый раз за все время вспылил. В общем-то, понять сугубо гражданского человека можно, волнуется. И возраст тут роли не играет, не наработана привычка смертельно рисковать.

— Похоже — не похоже. Вот это боковое ответвление от главной улицы к ступеням наверх и ведет. Если б не ночь, сейчас могли бы услышать, как по Чудновской улице машины и телеги проезжают…

Многие как по команде направили лучи фонарей в боковой коридор, все равно толком ничего не увидев там.

— …саму тюрьму огибает Острогская улица. Вот этот проход выводит к ней.

— А выберемся куда? — попытался определиться Михаил.

— Извини, мил человек, сие мне неизвестно. Обещал довести? Довел. По лестнице подниметесь, в дверь упретесь, а дальше не ведаю. Во всяком случае, помог. Не с голой сракой на пулеметы попретесь. Сейчас ночь, охраны в тюрьме мало…

Ну да. И на том спасибо. Под мерцающим светом факела и тусклым фонарей установилась напряженная тишина. Можно представить, как скрипят мозги в черепных коробках.

— Пошли, что ли? — предложил Разину.

— Да. Пора. Время уходит.

И пошли. Только, как говорится, дверь поцеловали… Все.

— Выходим на поверхность, — предложил Каретников.

— Не понял? — набычился Разин.

Даже в темноте, при свете фонаря, было видно, как он зол. Каретников ладонью похлопал по металлу тяжелой двери.

— Чего ты не понял, капитан? Мы еще до цели не доберемся, как нас всех положат.

— И что предлагаешь?

— Штурмовать тюрьму завтрашней ночью, а до этого кое-что проанализировать и наметить. Ты ведь не думал, что нам изнутри дверь откроют, мол, заходите, люди добрые, берите, что хотите? — оглянулся. — Яковлевич! Найдешь человека, который тюрьму знать может?

— Дед Мойша… — подсказал Изя.

— Точно. Только он вор и сидел в ней, еще в году так девятнадцатом, чтоб не соврать. Пока живой и еще крепкий старик.

— Да мне без разницы, кто он, лишь бы маразмом не страдал и своими ногами ходил.

— Пока в уме и ходит.

— Во-от! Погнали до дому. До утра еще поспать успеем, а вы деда пред ясны очи представьте…

Как ни дергался Разин откараскаться от вторых ролей, но кто на что учился. Михаил смог доказать расстановку сил, после разговора с дедом предоставив подробный план нападения на тюрьму. Поделили силы. Капитан слинял со двора сразу после обеда, задача у него как бы не посложней каретниковской будет. Михаил со своими ушел в то же самое время, как и вчера. Сейчас они вшестером — он, десантники, Яковлевич и любопытный старикан-вор — стояли в коридоре, сразу за изгибом по лестнице ведущим к пресловутой двери. Каретников наблюдал за стрелками на циферблате наручных часов. Время не то чтобы тянулось, но напрягало, создавая внутренний мандраж.

Когда до ушей долетел едва уловимый звук канонады взрывов и… кажется, стрельбы, Михаил дал отмашку:

— Спица, пошел!

Пулеметчик, оставив прислоненный к стене пулемет, метнулся по лестнице вверх, назад прискакал чуть ли не быстрее, кажется, скатившись по ступеням.

— Есть!

Все пооткрывали рты, прикрыв ладонями уши. Взрыв противотанковой гранаты, хоть его и ждали, в закрытом коридоре наделал шума. Сверху посыпалась невидимая в темноте пыль, заставив людей кашлять, но землетрясения не случилось.

— За мной!

Картина маслом. Дверь с петель не сорвало, но, выбив замок, повело внутрь. В освещенную электрическим светом прореху отлично было видно кирпичи и мусор с той стороны. Похоже, дверь тупо заделали, заложив кирпичом и поштукатурив стену, но уж очень давно, что даже дед не помнил.

— Навались!

Общей массой и усилиями проделали проход, теперь отчетливо слыша что-то похожее на бой где-то за стенами заведения. Это Разин со своим напарником, ну и Изей, буянят. Отрадно! Звуковая завеса им сейчас как воздух нужна.

— Дед, где мы?

— Цоколь. Карцерный блок, камеры для особо опасных заключенных, комната надзирателей цокольного этажа, спецхранилища, предназначенные на случай заварухи в городе.

— Веди к надзирателям.

Не цоколь, а длинный заглубленный подвал, искривившийся буквой «Г». Широкий коридор с односторонним расположением помещений. На совесть строили. Стены кирпичные, оштукатуренные, укрепленные контрфорсами, перекрытия из крестовых кирпичных сводов, перемычки над проемами клинчатые кирпичные.

А бой-то почти утих. Зато на шум бегущих по каменному полу ног, ну и, наверное, по поводу сотворенного шума, из-за поворота материализовался немец в черной, кажется, эсэсовской форме. Каретников бежал первым, зная, если потребуется, дед под боком. Не стал ждать, когда от такой наглости упитанный вертухай придет в норму, из ТТ всадил в него пулю.

— Быстрей!

Среди надзирателей спящих не нашлось, да их и было-то всего трое на этаже. Все с миром направились на встречу с Богом. Пусть сам разбирается, кого куда определить на постой.

— Ищите ключи!

С ехидной усмешкой прорезался дедов голос:

— Ключей не нужно, начальник. Так сподоблюсь.

— Давай! Спица, с пулеметом занимай позицию у лестницы наверх. Чтоб муха не пролетела!

— Понял.

— Дед, первым делом спецхран.

— Вот это по-нашему! Начальник, ты случайно в детстве вором не был?

И этот туда же. На его молодость намекнул или?..

— Работай, дед! Работай.

— От работы кони дохнут.

Щелчок замка на двери.

— Готово!

— Шуруй к следующей. — Припахал Голубева и проводника. — Смотрим бумаги, если это то, что нам нужно, сразу доклад.

Н-да-а! Бардак у фашистов! А еще культурных из себя строят. Стеллажи завалены макулатурой. Бумаги, перевязанные бечевой, свалены прямо на бетонный пол. Долго же разбираться придется… Первым голос подал Лев Яковлевич:

— Лейтенант. Это архив областного комитета ВКП(б).

— Уверен?

— Папки с подписями партийного начальства, приказы, распоряжения, фамилии. Все с печатями и штампами.

— Поджигай!

Пламя занялось быстро. Языки огня и едкий дым заполонили комнату. Только выскочить успели, а дед с докладом:

— Готово!

— Камеры отпирай! Парни, уже ясно, что нашли то, что нужно, жгите все. Серега, мы с тобой к сидельцам.

Карцерный блок оказался небольшим узким коридорчиком в подвале, где расположились около десятка камер. Первый карцер — маленькая комнатенка, в которой прямо на деревянном полу сидели горемыки в военной форме со звездами в петлицах. Сколько их? Восемь. Удача!

При их появлении народ безучастно развернул лица к открывшейся двери. Беготня по коридору и стрельба их не слишком впечатлила. Мало ли что происходит у немцев!

Представился:

— Лейтенант Апраксин, военная разведка. Товарищи генералы, предлагаю покинуть помещение, по приказу командования, обязан вас вывести к своим.

Поднялись на ноги, неверящими глазами смотрели на одетых в гражданку людей. Один из них спросил:

— Вы уверены, что это у вас получится?

Каретников, при необходимости торопиться, спокойным голосом сказал:

— Ну, сюда же мы как-то смогли проникнуть, значит, и выйти сможем.

Со стороны лестницы послышался громкий стрекот пулемета, десантник скупыми очередями затыкал проход. Голубев не смог сдержаться, скомандовал:

— На выход!

— Лев Яковлевич, сводите товарищей генералов вниз, — приказал проводнику Михаил. — Ожидаете нас в центральном коридоре.

Между тем дед успел выпустить из остальных карцеров еще человек двадцать, но все были местными жителями. Разбираться, кто есть кто, Каретников не стал, в конце коридора вовсю шел бой. Вооружившись автоматом, Страдивари присоединился к Качанову.

— Дед, выпускай всех, кого успеешь, мы прикроем, сколько сможем.

— Сделаю, сынки! Мне времени много не нужно, но вы уж…

— Давай, старый!

Взрывы сотрясли спертый воздух на этаже. Немцы использовали карманную артиллерию. Им сверху сподручно бросать гранаты.

— Ё-о-о!

— Ты чего?

— Осколком зацепило! Ой, жжет!

— Сейчас. Принесла тебя нелегкая, сам бы управился!

— За угол, обормоты! — наехал Голубев.

Коридор длинный, хорошо освещен. Двери многих камер открыты. У дальнего края еще копошился дед. Вырвавшиеся на волю заключенные бежали по коридору, подальше от звуков стрельбы, толпой пробиваясь к заветной дыре в стене. Куда бегут, никто из них не думал, главное подальше от камер и пыток.

— Страдивари, давай сюда автомат. Хватай напарника и тащи к лазу, оттуда нас из снайперки прикроешь, когда по «взлетке» бежать будем.

— Понял.

Голубев на дыбы встал, прополосовав очередью из пулемета, держа его на весу.

— Васька, беги с ним, я прикрою.

— Нет.

— Не валяй дурака!..

Новая очередь.

— …люди без тебя не выйдут.

— Нет!

«Снял» сунувшегося вперед немца.

— Пошел на… баран упертый! У меня скоро патронам кирдык!

Ладно. Метнулся. Нагнав десантников, помог Страдивари дотащить до дыры напарника.

…Пока Каретников с товарищами на поверхности прикрывали отход освобожденным из камер людям, в подземелье случилось трагическое для всех событие. Лев Яковлевич, как мог, сдерживал напиравшую толпу, сгрудившуюся при выходе из подземного зала, находившегося рядом с коридором, ведущим к поверхности. Вообще-то, само место здесь было уникальным, два больших зала один за другим, а потом разветвление на три входа. Только собравшаяся толпа составляла сборную солянку человек под двести с гаком. «Освободители из Фатерлянда», когда в город вошли, людей пачками хватали, благо подсказчики нашлись, и, повязав, свозили в тюрьму. Люди разные, но у всех глаза и уши имеются, а когда рядом с тобой, вернее над тобой, идет бой, нервы могут и сдать. Нашлось пяток человек, которым пофиг все твои уговоры и увещевания.

Один крендель, схватив лежащий у стены фонарь, бросил клич:

— Чего ждать? Айда, братва! Выберемся.

Сунулись в темноту коридора. Лев бросился за ними.

— Куда-а! Зачем?

Обернувшись, крикнул в сумрак колыхнувшейся было на призыв толпе:

— Стоять на месте! Ждать!

Попытался догнать торопыг. Побежал, освещая лучом фонаря спины беглецов. Через десяток шагов услыхал слитный щелчок, почувствовал толчок во всем теле, мгновенную боль и тут же беспамятство. Ноги подкосились, и он упал на пол. Это стало последним в его жизни чувством…

Как раз генералы-то толпу и сдержали. Люди в форме, привыкшие командовать, иногда «брать на горло», практически грудью перекрыли проходы.

— Назад! Стоять, ждать!

Толпа подчинилась, а вскоре среди нее, подсвечивая дорогу фонарем, появились спасители.

— Где проводник? — Каретников с вопросом обратился к генералам.

— Там! — высокий дядька, один из восьмерых подопечных, указал в проход.

Не обращая внимания на звуки стрельбы где-то позади волновавшихся людей, это Голубев, заняв оборону, очередями из автомата сдерживал напиравших немцев, сунувшихся в узкий лаз подземелья, пошел по коридору. Совсем немного прошел, когда ногами напоролся на мертвого хозяина их житомирского пристанища. Сразу понял, проводника у них больше нет. А ведь сам Яковлевич о ловушках-то и предупреждал!

Наклонившись, осмотрел тело. Металлические стрелки, похожие на арбалетные болты, во многих местах пробили плоть. Рядом с телом валялись такие же вестницы смерти, не нашедшие своих жертв. Кто-то из беглецов, наступив ногой на спусковой механизм ловушки, тем самым убил всех. Значит, этот проход «заряжен», и по нему не пройти. Остаются два других. Какой из двух?

«Да, без проводника труба дело! Но выбираться нужно…»

Время для них как бы остановилось. Шли уже долго, но «дорога» кончаться даже не собиралась. Ведущим был он. Шел вперед, не обращая внимания на гомон, недовольство и стенания толпы. Неоднократно видел на стенах загадочные условные обозначения в виде стрелок. Под ногами встречались обрывки старых дореволюционных газет, даже попадалось ржавое старинное оружие. Когда их провожал Лев, проходы были иными, а в этих напарывался на завалы, узкие коридоры с нишами одинакового размера, на одинаковом расстоянии. Чесно сказать, устал уже от давящей на мозг темноты, сводчатой кирпичной кладки над головой, воздухоотводов и тупиков, в которые неоднократно заводил «страждущих». Стены в основном каменные, но были проходы и из глины, а уж мусора, как на свалке. На глаза попадались даже бутылки. Значит, люди здесь ходят.

«На привале» попробовал подкатить к деду, на что получил отлуп.

— Начальник, я специалист несколько другого профиля. Это Лева знал ходы и выходы в этих катакомбах. Я сюда первый раз с тобой сунулся.

— Жалеешь?

— Чего жалеть-то? Я свою жизнь худо-бедно прожил, вот другим хреново. Многие уже пить хотят, а водицы нет. Того и смотри, бунт поднимут. Опять же, Спица твой поранетый. Ребятки на себе тащут. Концы отдаст, не заметишь когда. Мыслю, по «чертовым кругам» ходим. Темно, как в жопе…

А еще руку «доброжелателей» почувствовал. Сунулся в проход, а он прямо перед ним обвалился, обдав всего пылью и мусором. Нет, все-таки был хозяин у подземелья. Был! И этот хозяин почему-то не хотел их выпускать на поверхность.

Фонари почти сдохли. Тело в холодный пот бросает, хотя температура стабильна. Чуть не попали в хитрую ловушку. Как почувствовал, сам не понял. Чуйка!

— Бойсь!

Ничего не успел, лишь брюхом на пол плюхнулся. Ветер смерти над головой пролетел, обдав потоком легкого воздуха.

— А-а-кх!

В темноте неразбериха и чуть ли не паника.

— Прекратить выть! На месте стой! Разберемся.

Тусклым светом окинул действительность рядом с собой. Жуть!

Бревно, ранее подвешенное под сводом, заостренное книзу, прошлось по узкому людскому потоку, сокрушив пятерых, в том числе и одного из генералов, расставленных по колонне таким образом, чтоб в случае чего могли повлиять на дисциплину в рядах беглецов. Мало того, что бревно кого-то проткнуло, оно некоторых собой и задавило. Веревки от времени подгнили, вот и не выдержали тяжести. Ну, кому это надо?

Подошедший к месту гибели один из подопечных покачал головой. Всмотревшись в мертвое лицо «коллеги по цеху», как бы подвел итог:

— Командир двадцать второй танковой дивизии генерал-майор Пуганов Виктор Павлович. Двадцать третьего июня в бою с танками третьей немецкой танковой дивизии в бессознательном состоянии в плен попал. Выжил. А тут…

Оставив мертвецов на месте, ушли. А вскоре наткнулись на скелет человека, возле одного из завалов, потом на остатки кострищ. Пришла мысль в голову покричать: «Люди-и! Ау-у!» Может, кто отзовется?

С каждым шагом ход становился все шире. Спустя сто метров вошли в широкую галерею с высоким сводом. Вдоль стен стояли лавочки и стойки для факелов. Но самое главное, в них торчали самые настоящие факелы.

Неужели спасутся?

По бокам были расположены ниши и воздухоотводы. До народа тоже начало доходить кое-что, но с запозданием, как до жирафы. Распорядился:

— Разобрать факелы. Зажигай! Фонари выключить.

Сразу повеселей стало. Много ли человеку нужно? Разве что воды напиться? Пить хотелось неимоверно. Только в очередной зал вошли, когда Каретников отчетливо услышал звук шагов с дальней стороны подземного помещения. Различил свет в норе прохода. Им навстречу шел человек.

Чисто на автомате отстегнул застежки на клапанах кобур. Наука Сирийца никуда не делась, а старый свое дело знал.

«Не доверяй никому! Ты одинокий волк, когда находишься на задании. В стае тебе работать трудно, но обязательно придется. Будь ко всему готов».

Распорядился:

— Привал! Можно оправиться, кому приспичило.

Сам направился навстречу с неизвестностью.

…Сидевший перед ним человек, если этого организма можно назвать человеком, каким-то безразличным, даже скучающим взглядом изучал Каретникова.

Одет по-людски, в ничем не примечательную от нынешней моды одежду. Правильные человеческие черты лица. Сидел, расслабленно развалясь в кресле, в обстановке, могущей найтись в любом доме небедствующего гражданина Страны Советов. Но… Но вместе с тем Михаил ощущал какую-то, пока не понятную ему чужеродность, исходящую от неизвестного. Год, прожитый в одной семье с дедом, изучение дневников и хорошая память давали свои плоды. Когда его привели сюда и вот такой же деятель, только, скорее всего, рангом пониже, попытался влезть к нему в мозги, то как и прежние его «коллеги», больно получил «по рогам». Следовало ожидать! Снова сработал дедов наговор на его удачу и защиту, вот от таких умельцев. Потом появился этот… И чего так пялится? Может, немой?

Товарисч осознал! Товарисч просчитал! Товарисч понял!

— Ты мне мешаешь, — хозяин подземных апартаментов изрек скучающим голосом. — Ползаешь со своим выводком по лабиринтам моего сектора и мешаешь работать.

— Так выпусти на поверхность, и дело закрыто. Там война.

— Да, там ваша война. Вы грязные, низкие дикари, которым постоянно хочется воевать, уничтожать себе подобных. Из-за вас на земле постоянно происходят катастрофы. Так зачем мне помогать горстке отщепенцев, оказавшихся в чуждых для них условиях?

Каретников по крупицам черпал информацию. Будучи развит на уровне того отрезка времени, когда многое не утаишь и с космических аппаратов приходится шпионить не только за потенциальным врагом, вроде тех же США и его карманного блока НАТО, но и за НЛО, не слишком шифруясь, в глаза высказал предположение:

— Надо думать, вы те, кто считает себя умнее нас? Этакая раса древних существ, населивших мир за миллионы лет до гомо сапиенс. Считаете себя безгранично мудрыми, научно продвинутыми и культурно развитыми существами, в силу обстоятельств загнанными под землю страшными катастрофами. Создали там собственную цивилизацию, дающую все самое необходимое. Так, что ли?

Существо снизило контроль над собой, удивленно уставилось на него. А расслабленность-то напускная! С лица исчезла скука, и Каретников чуть ли не поперхнулся, когда увидел, как моргнул собеседник. Это было похоже на то, как устроен глаз пресмыкающейся твари. Так может сморгнуть змея или ящерка.

Во встрял! Кто же перед ним?

— Неужели люди так поумнели?

— Не все.

— Вот и мне непонятно. Откуда ты такой взялся?

— Как все. Мама от папы родила. Так что? Может, не будем нарушать паритет? Мы о вас ничего не знаем и соответственно не мешаем, а вы нас выпускаете и продолжаете заниматься своими делами. В общем, живем мирно, дружно, но каждый сам по себе.

— Вы не можете жить мирно. Постоянно нарываетесь на неприятность.

— Лично от меня вам неприятности не грозят. Уж слишком разные ценности мы исповедуем.

— Разве что. Только и помогать большого смысла нет. Мы можем на время выйти из системы, вернувшись в другое измерение, а через десяток суток снова вернуться… Результат подсказать?

Каретников в раздумье молчал. Древний не выдержал первым.

— Ну?

— Наверное, не можете.

Собеседник поднялся с кресла, прошелся по застилавшему бетонный пол ковру. Улыбка тронула губы. Произнес:

— Умник какой. Развлек старика, сбросил скуку от пребывания здесь. Странно, почему такие, как ты, среди людей большая редкость.

Старик! Ха-ха! Да ему на вид не больше сороковника. Крепкий, как мамонт. Старик!

— А хочешь, человек, я скажу, когда и чем кончится война на поверхности земли?

— Зачем?

— Будешь знать, как построить свою карьеру, на кого ставку сделать, к кому прислониться.

Каретников пожал плечами, произнес:

— Война кончится девятого мая сорок пятого года. И что с того? Да! Забыл уточнить, победит Советский Союз.

Удивлен. Видно, что удивлен. Звук работающих машин за стеной направил мысли Каретникова по другому руслу. Интересно, что они здесь производят или добывают?

— Ты?..

— Да.

— Значит, известно, что система подземных коридоров и подземные города существуют в четвертом измерении?

— …И предполагается, что в период изменений в электромагнитном поле планеты вы не всегда можете открыть врата в иные измерения и пройти сквозь время. — Михаил просто озвучил статью какого-то умника, напечатанную в научно-популярном журнале и, в свое время прочтенную им в аэропорту чисто со скуки, пока ждал рейса. Пригодилось.

— А вы можете?

— Только некоторые представители человеческой расы. Их мало, и они себя не афишируют.

— Есть доказательства?

— Могу представить хоть сейчас.

— Доказывай.

Э-э! Друг ситный. Ты хитер, но и мне, даст бог, клок твоей шерсти поиметь нужно.

— Если пообещаешь и мне помочь.

— Выпущу. И без того хотел это сделать.

— Нет. Другое.

— Наглец.

— Тебе это ничего не будет стоить, обычная рутинная операция.

— Загадками говоришь. Конкретика где?

— Будет конкретика. Так что?

— Ну, если не будет стоить, ладно, выполню. Показывай.

— Мне к своим сходить нужно. Троих человек приведу.

— Кого нужно привести? Ты скажи, их доставят.

— Голубев, Качанов, Спицын.

Собеседник бросил вопрос в устройство на столе, схожее с селектором связи:

— Слышал? Доставят.

Вот только теперь до Михаила дошло, что он под полным колпаком. Потому и оружие не отбирали, что точно знали, воспользоваться не успеет. А хозяин-то жук хитрый, змей подколодный. Одним словом — существо. А может, и тварь, если уговор не исполнит. Всякое может быть.

Пока за десантниками ходили. Змей Горыныч и сам отлучился, на время оставив Каретникова одного куковать в «апартаментах».

В сопровождении проводника порог кабинета переступили Голубев с товарищами. Видно было, как плох был Генка Спицын. Ведь может и не дотянуть до квалифицированного медика. А делать-то что?

Местный «черт» из своей коробочки появился тут же, будто ждал. Спросил, разглядывая пришедших:

— Ну и зачем их привели?

— Смотри и слушай.

Стал задавать вопросы десантникам, акцентируя внимание на том времени, из которого они сюда попали. Ничего лишнего. Прошелся по голым фактам послевоенной истории. Отвечал Голубев, по привычке сразу доверившийся командиру. Хозяин положения слушал и пока молчал.

Закончив беглый опрос, Михаил повернулся к вынужденному собеседнику, уже предполагая скользкие вопросы с его стороны.

— Удовлетворен?

— Почему они здесь?

— Профессиональный проект. Они историки. Машина переноса во времени сломалась, вот и пришлось задержаться.

— Что-то в той эпохе, откуда они прибыли, я не слышал, что люди смогли машину времени изобрести.

— Секретная информация, не подлежащая разглашению. Вы ведь прекрасно знаете, какие трения между СССР и США.

— Ты тоже из их времени?

— Нет. Я местный житель. Ну что, поможешь вернуть товарищей назад?

— С чего бы это? Пусть сами выкручиваются.

— Договор. Ведь обещал помочь?

— Так ты это имел в виду?

— Да.

— Раз пообещал…

Помог. Вызванное сопровождение свое дело знало. Твари в личинах людей, явившиеся на вызов главного по сектору, быстро разобрались с людьми. Каретников хоть и был настороже, только все едино прощелкал момент, когда его первым обездвижили чем-то похожим на электрошокер. Мышцы свело. Тело чуть ли не дугой выгнуло. Боль мгновенная, адская. Мозг тут же словно пеленой окутало, но отпустило, потому как дедов голос в голове отчетливо произносил слова наговора, и с каждым словом боль отступала, а сознание прояснялось. В тело не сразу, постепенно возвращалась эластичность. Значит, принцип у устройства иной, не похожий на электрошокер. Будучи пока в пограничном сознании, видел расправу над товарищами. Самое главное разобрал в шипении тварей смысл, будто со все тем же наговором перешла к нему возможность перевода языка иномирян или наоборот древнейшей расы Земли.

— Претор, — зашипела над головой скотина, которая его и приложила своим устройством. — Какие дальнейшие приказания будут?

— Иммун, прояви самостоятельность. Насколько знаю, ты мечтаешь стать аквилифером. Ведь так?

Напряжение в помещении спало, люди-рептилии, застыв столбами, безучастно слушали разговор большого начальника с их предводителем.

— Ты прозорлив, высший. Но в чем подвох?

— Научись мыслить и не выпрашивать приказ, а попробовать дать ценный совет.

— Не все это любят, претор. Ты совсем недавно принял этот сектор, до тебя…

— И уже знаю всех вас как облупленных. Ну… так я жду?

— Если позволишь? Этих, — указал на обездвиженных людей, — в карцер. Думаю, что ты еще захочешь пообщаться с ними…

Начальник сектора удовлетворенно кивнул.

— Тех, кто в лабиринте, осмотреть. Изъять самцов и самок, увести вниз, приставить к делу. Рабочий скот нам не помешает. Старых особей пустить по плану «Дурман». Это неподалеку, грязные дикари совсем не много не дошли до места, заблудившись в чертовом колесе…

Каретников вспомнил о рассказе покойного проводника про чертово колесо. Значит, они попали в ловушку, потому и не могли выбраться. Чертово колесо — это подземный ход в виде круга, к нему под углом примыкает проход от основного подземного хода. Человек, попадая в эту ловушку, постоянно ходит по кругу. Для того чтобы выбраться из этого чертового колеса, необходимо руками двигаться вдоль стены, так как, учитывая освещение от факела или фонаря, глазами выход невозможно увидеть.

— Напомни.

— Камера с дурманящим воздухом. Если в него попадает живое существо без спецсредств, то остается там. Периодически трупы убирают.

Претор кивнул. Он действительно совсем недавно получил этот сектор, многого еще не понял, о многом не знал, но он был профессионалом и от наставника взял лучшее, как и присказку, что кадры решают многое. Вот и этот…

Иммунами были легионеры, которые обладали специальными знаниями и навыками, дававшими им право на привилегии, освобождавшие от повседневного воинского труда и сторожевой службы, но при этом они имели каждый свое воинское подразделение, состоящее из молодняка.

…Этот, служака. Приблизить, возвысить, не подведет. Кстати, клетка аквилифера — вакантна. Почему бы и нет?

— Если мы поймем друг друга, в скором времени быть тебе аквилифером. Рассудил мудро. Поддерживаю. Действуй.

Каретников рассмотрел, как десантников освобождают от оружия. Кстати, не слишком проверяя. Словно деревянные колоды потащили в коридор. Пришлось и самому напрягаться, сжав мышцы, преображаясь в такую же колоду. Ох, спешить нужно! Ой, нужно! Люди погибнуть могут, иные и вовсе без вести канут. Будут тащить рабскую лямку, пока не подохнут. Словно и не родились и не жили никогда.

Коридоры пустые, изредка попадались двери в стенах. Сухо. Прохладно. Подток воздуха свежий. Как только втащили в помещение, тянуть не стал, еще по дороге извлек из голенища сапога нож. Своего носильщика упокоил первым. Ему что? Без разницы, люди перед ним или пресмыкающиеся в личинах людей. Перехватил сонную артерию на шее, и, как говорится, дальше дело не его, от чего враг загнется, от поноса или кровопускания. С двумя остальными повозиться пришлось, изворотливые гады, верткие. Ф-фух! Ну ничего, управился.

Снова по коридору, теперь уже в обратную сторону. С десантниками возиться не стал, время пока терпит.

В «апартаменты» не запёрся, как слон в посудную лавку. Чуть дверь приоткрыл, огляделся в щель. Пусто. Вошел. Действительно пусто. Оно и к лучшему. Опоясался своим же ремнем с двумя ТТ, брошенным у стола вроде хлама. Вот радость-то! Теперь можно и местного пахана дождаться, за вымя подергать.

Только сейчас Каретников смог как следует оглядеть место обитания твари другой расы. Когда попал сюда первый раз, показалось, что помещение ничем не отличается от людского. А вот уж дудки! Оно только внешне похоже. То ли по прихоти прежнего начальника сектора, то ли для контактов с людьми, но именно эта комната была стилизована под подобие людского кабинета. Мебель. Плотная штора. Ковер на полу… Провел рукой по поверхности стены. Пластик. Не, ну точно пластик. Сунулся за штору… Дверь, как у шкафа-купе. Интересно, а на самом деле зачем такой антураж?.. Стол хозяина оказался с секретом. Чисто на любопытстве нажал кнопку рядом с селектором, и отодвинувшаяся столешница явила подземному миру поднявшийся на лифте экран с клавиатурой. Значки на клавишах непонятны, так что в любом случае воспользоваться гаджетом не удастся. Убрал его от греха подальше, сделал все, как было раньше. Надо признаться, вовремя. Успел прошмыгнуть за штору, когда после щелчка именно из-за купейной двери вышел субъект в знакомой одежде. Только внешность малость изменилась. Личина человеческая будто стерта, а на месте лица морда уродская чешуйками отдает. Мама дорогая! Страшен, аки война атомная. Рептилоид… Да пофиг! Ну подумаешь, отродье! Так ведь из крови и плоти, и умирают они вполне по-людски.

Два быстрых шага. Клиент будто почувствовал опасность, почти успел развернуться мордой к скрытому шторой Михаилу. Рука, кажется, очень медленно поднимается в попытке прикрыться от вероятного удара. Захват за предплечье у самого локтя, большой палец без каких-либо поправок на то, кто перед ним, привычно находит нужную точку, надавливает на нее, создавая болевое удержание, и отталкивает вправо… Как и предполагал, нервная система ничем от нас не отличается. По морде видно, что весь мир для особи съежился до маленькой точечки возле локтя, где крепится наружная мышца предплечья и где живет всепоглощающая боль, заставляющая подкашиваться ноги и делающая его абсолютно послушным воле Каретникова… В удушающем захвате придерживая товарища, семенящей походкой подвел к столу, усадил в кресло напротив «селектора». И все это проделал молча, и даже после всего не торопился начинать разговор, хоть время и поджимало, но психологически воздействовал верно.

А взятый в заложники «хозяин» оклемался быстро. Знакомое чувство, когда по сознанию вдруг сквознячком потянуло, почувствовал. Ощутил воздействие чужого «прикосновения»… и эти такие правильные, необходимые всему живому и мыслящему слова, западающие в самую душу, словно зерна в почву сеющие спокойствие и уверенность в необходимости подчиниться своему собрату, а с каждым словом пошел поток информации…

«Отец, мать, Бог-Творец, именем Духа, во имя Духа приказываю восстановить и наладить ментальную, эмоциональную, эфирную и духовную связь. Гармония. Поток эмоций. Эйфория. Образ. Коррекция памяти моего физического тела на благо Вселенной. Ты — это я. Я — это ты. Это сделано, это сделано, это сделано».

Повело, в мозгах действительно происходила перестройка сознания. Почувствовал ассоциацию перемены. Он был одним из древних. Он стал высшим существом. В мозг пришла очередная команда: «Повинуйся мне. Повинуйся…»

Бамс! Отторжение приказа. Сам же и почувствовал миг невыносимой боли и возврат своего собственного сознания, а вместе с этим прекратилась и подача информативной составляющей.

«Спасибо тебе, дед! Пусть там, где ты сейчас есть, тебе будет хорошо».

А вот рептилоиду стало действительно хреново.

«Ты смотри, что творится? — В кресле в полусознанке полулежал близнец самого Каретникова. — Еще миг, и в обморок бухнется. Эк его сила приложила! Однако!»

Поплескал по щекам, можно сказать, сам себя, ощущая прохладу шероховатой плоти под «маской» лица.

— Эй, отморозок чешуйчатый! Не вздумай в прострацию впадать. У нас работы непочатый край. Давай! Связывайся со своим бобиком! Прикажи людей пока не трогать. Пусть и сам сюда возвращается.

Для пущей убедительности слегка заехал по челюсти кулаком, заслышав возмущенное шипение «собеседника».

Пока команда выполнялась, пленника не трогал, лишь стоял у того за спиной, да из подручного материала удавку тому на шею примастырил. О чем с нелюдью болтать? Только без дела не остался, анализировал невольно полученную через ментальный контакт информацию.

Оказывается, когда-то давно лирианцы колонизировали планету Нибиру, а уж потом пришли с нее на Землю. В отличие от гуманоидов Лиры, чешуйчатые начали свою эволюцию в другой галактической системе и мигрировали в галактику Млечный Путь. Сначала обосновались преимущественно в звездной системе Альфа Дракона. Подобно всем сознающим жизненным формам в этой вселенной, они были наделены свободной волей. И, как и большинство существ, наделенных свободной волей и исследующих внешние миры, пали в вибрации и начали отождествлять себя с более низкими плотностями.

Из-за уплотнения тел разные группировки драконовых деградировали, начали воевать друг с другом, боролись за физическое выживание. Обычно войны рептоидных цивилизаций велись из-за так называемой «нехватки» ресурсов, по крайней мере, на поверхностном уровне. Но на более фундаментальном состоянии сознания войны велись за то, кто завоюет и захватит контроль над конкретным миром или группой миров. Ненасытное стремление эго к власти и превосходству было главным фактором их упадка. Лишь нескольким представителям расы удалось сохранить память о чистом сознании, и еще меньшему числу удалось обрести мирное существование среди воюющих группировок.

Огромное большинство драконовых, пришедших на Землю, было изгоями среди собственного народа. Часто это были преступники, изгнанные из родных миров и вынужденные искать жизнь где-то еще в космосе. Эти ящероподобные существа проложили путь к нашему сектору галактики и сначала попытались высадиться прямо на Землю в ящероподобной форме. Когда они впервые высадились, то напугали землян своим динозавроподобным обликом и воинственным, агрессивным характером. Однако атмосфера и гравитация Земли настолько отличались от условий их родной планеты, что адаптация рептоидов была практически невозможна. Многое в их организмах претерпело изменения. Воплощенные драконы с трудом приспосабливались к новым телам, активно скрещивались с уже существующими гибридами Плеяд и Ориона, и их потомство проявилось в разных формах и конфигурациях. Несмотря на то, что популяция драконовых на Земле сравнительно невелика, их влияние на нашу планету огромно. Рептилоиды в тонких телах стали прилепляться к воплощенным душам гуманоидов, овладевая их волей. Под влиянием драконовых оказалось большое количество государственных деятелей и мировых лидеров Земли, многих из них просто подменили допелями. Вот и с Михаилом тварь хотела проделать подобный фокус.

Все националистические, шовинистические и «патриотические» идеи принесены на Землю драконовыми. Рептилоиды привили человеческим цивилизациям кредитно-денежную систему все с той же целью — управлять людскими массами и питаться негативными энергиями опечаленных землян. Но не все так гладко, как им изначально казалось. Поскольку Земля в последнее время возносится в вибрациях, драконам уже сейчас стало намного труднее обитать на эфирных и астральных планах, окружающих планету, вот и подтолкнули людей Запада к очередной мировой войне. Только и среди древних у драконов имеется исконный враг, сильный враг, принудивший хотя бы внешне соблюдать паритет и физически не вмешиваться в процесс военных действий. Выходцы с Лиры, по понятиям Каретникова, — это «крыша» славянской цивилизации. И если чешуйчатые считают людей низшей расой, воспринимая их примерно, как люди воспринимают стадо скота, то у лирианцев отношение совсем другое. Только эволюцию Западной Европы в сторону ценностей, навязанных ей рептилоидами, лирианцы все же прощелкали, теперь пожинают плоды такого попустительства проискам конкурентов, пытаясь спасти народы на территории России… Вот такие пироги с котятами.

На вызов начальства бобик прискакал даже раньше, чем рассчитывал Каретников. Иммун сразу понял некоторое несоответствие ситуации. Осознал угрозу жизни для начальника сектора. Н-да-а! Недооценил он дикарей. Если что-то пойдет не так, с повышением можно будет проститься и, наверное, навсегда. На смену претору пришлют нового ставленника, а его задвинут в дальний угол, а может и вообще по временному отрезку вышлют на пару-тройку тысячилетий назад, туда, где его навык и опыт покроются пылью и паутиной. За свою жизнь он уже видел такое. Ошибки не прощаются. Что предпринять?

Совсем не удивился, когда общение пошло на людском языке. Значит, взять под контроль сознание захватчика, подсадить ему сущность не удалось. Теперь именно от его расторопности, знаний и ума зависит нейтрализация хитрого дикаря. То, что в коридоре в боевом положении уже встал слепок эвокатов — подразделения профессионалов-воинов, ничего не значило. Пока ворвутся в модуль, пока набросятся на дикаря, он десять раз успеет прикончить претора, а заодно и его, иммуна. Нет. Нужно работать тоньше.

Получив приказ привести в чувство остальных дикарей, отправленных в карцер, и доставить их сюда, кивнул. Выйдя в коридор, уже точно знал, что нужно делать…

Когда тройка чешуйчатых, под присмотром все того же бобика, втащила десантников в «апартаменты» и аморфных, едва шевелящихся и чумных в плане способности адекватно мыслить, бросила их на ковер, Каретников распорядился:

— Всем выйти за дверь.

Не перечили. Вышли.

— Тебя тоже это касается.

Бобик с видимой неохотой покинул помещение.

Чтобы не рисковать, Михаил большой палец вдавил в точку на шее твари, на время выключив того из реальности происходящего. Хозяин без чувств лбом уперся в столешницу. Теперь можно было немного расслабить и свои нервы. Метнулся к двери, заблокировал вход механическим запором. Только повернуться успел, как едва смог увернуться от удара Спицына. Все трое набросились на Михаила. Спасало, что втащили их сюда безоружных. Думать о чем-либо, в частности о промывании соратникам мозгов, уже не было времени.

Поворот. Блок. Отскок. Блок. Снова разворот и блок. Отскок. Уперся в стену спиной. Блок ногой и рукой. Прорываясь из западни, после удара оттолкнувшись от стены, ушел в прямой кувырок. Ё-ё-о! Больно. Чувствительно по ребрам достали-таки. Но боль потом, сейчас выжить! Рывок с перекатом через стол. Пока в темпе вальса перегруппировывались, успел вздохнуть. Глядь, а ведь перед ним вовсе и не десантники. Обновившиеся личины представили уродские ящероподобные морды, вместо привычных лиц, а вместо рук… гм… руки, только когтистые и серого цвета. Только все равно некогда раздумывать. Успел выхватить ТТ, произвести выстрел. Пистолет отлетел в сторону, а кисть руки занемела…

В дверь долбили, будто с внешней стороны помещения подтащили бревно, а теперь развлекались, пытаясь вышибить железную створу, в крайнем случае проломить дыру в «полотне», чтоб рука к запору просунулась.

Умудрился ногой толкнуть в обидчика кресло с находящимся в нирване «председателем», это дало возможность и каплю времени, чтобы переключиться на другого бойца. Х-ха! А ведь сделанный выстрел не пропал даром. Третий член «адской» команды без признаков жизни лежал на столе животом вниз. Хоть так! Все же с двумя легче, чем с тремя.

Блок, второй рукой отвел клешню чешуйчатому, почти без замаха, сколько дури хватило, впечатал лбом в харю противнику, туда, где на лице у нормальных людей район смертельного треугольника находится. Этот удар очен-но урки уважают. Хватка мгновенно ослабла. Только телиться не стоит. Рывком крутнул тело противника, меняясь с ним местами. Надо сказать вовремя, так как подставил его калган под удар товарища, а когда тот от души приложился к черепу напарника, оттолкнул тело на него же. Вот так! Выхватил из кобура второй ТТ, чтоб уж наверняка, тремя патронами завершил дело. Как результат, расчихвощенный вдрызг кабинет. А ведь каким лепым был? Приторный запах крови, пота и жженого пороха, витавший в воздухе. Три трупа, долбежка в почти вырванную с места установки дверь, он, живой и здоровый, только слегка помятый и побитый, ну и пресловутый пахан, валяющийся на полу без сознания.

Поднял чешуйчатого, кстати, утратившего его лик и находившегося в своем обычном виде, усадил в кресло, привел в сознание. Посеянную где-то на полу удавку разыскивать не стал, извлек из-за голенища нож, приставил к горлу. Когда дверь все же вышибли и перед ясны очи вновь засветился расстроенный бобик с десятком таких же зеленовато-серых красавцев, застывших изваяниями за плечами и спиной шефа, спокойным голосом произнес:

— Значит так, попытка не засчитана, начинаем все сначала…

Каретников пинком заставил чешуйчатого тварину приложить кисть когтистой пятерни к считывающему терминалу. Пленник был подавлен, и все действия, требуемые от него, производил медлительно, аморфно, будто надеялся, что его подчиненный со слепком эвокатов ринутся в бой. Дверь-купе отошла в сторону, пропуская в соседнее помещение. В подсознании Михаила всплыла подсказка, полученная при от твари при попытке «вербовки». Вот она!

Машина, скорее, напоминала лифт. Но это только его личные восприятия, по ассоциациям из прошлой жизни. Нет, это именно временна́я капсула, инструмент, перемещающий путешественников во времени в темпоральном поле. Знал и умел ею пользоваться. И включалась она перемещением вот этого специального рычага, а темпоронавты при этом находились внутри, в специальной лифтовой капсуле, компенсировавшей перегрузки при старте и торможении. Способ перемещения он знал, а вот принцип действия устройства в голове начальника сектора отсутствовал, равняя его с обычным пользователем-лузером, в подчинении которого находилось десятка три инженеров на все случаи жизни.

Когда чрево капсулы отворилось, кроме ограниченного пространства внутри ничего особенного визуально не представив людям, Голубев, уже вполне адекватный и способный анализировать происходящее, глянув на командира, спросил:

— Ты уверен?

Задрал! Упертый, до всего сам дотумкать желает. Каретников мотнул головой Качанову, приказал занести Спицына в «лифт». Эти парни попроще: велено — сделают и особо разбираться не будут. По плечу хлопнул Серегу.

— Не боись, десантура. Действуй, как дядя Вася завещал. «Никто, кроме нас!»

Настырный старлей уперся как баран.

— Василь, а ты вообще кто?

Вместо ответа обнял друга, на прощание высказался:

— Свой! Свой я, Серега. Удачи вам.

Тот как клещ вцепился в него, мешая контролировать нелюдь. Гад!

— Может, с нами?

Оторвал от себя, втолкнул в «лифтовую камеру».

— Пошел ты… у меня дел здесь… Вон, еще генералы на шее сидят. Все! Год выставлю одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмой, месяц сентябрь, число семнадцатое. Правильно?

— Да!

— Думай только о том месте, из которого вас сюда забросило, представляй его как можно отчетливей. Прощай!

— Прощай, брат!

Дверная створка схлопнулась, судя по щелчку, встала в стопоры. Что-то вокруг ящика, в котором они находились, загудело, постоянно наращивая звук и вибрируя коробом.

— Качан, держись! Господи, спаси и сохрани нас грешных… Пой-ехали-и!

На грани потери сознания представили местность той провинции, в которой они тогда находились, горный кишлак, затерявшийся высоко в скальном пейзаже.

Вибрация, кажется, дошла до максимума. В глазах сплошная муть.

Нет. Не то. Халупа. Скудное строение с крышей, непонятно из чего сделанное, стоящее наособицу от остальных, одной стороной приткнувшееся к скале. Вот! Уже теплей. Занавеска в единственной комнате, в которой присутствовал старикан с козлиной бородой, с лицом, напоминающим печеное яблоко, весь в морщинах на коже цвета коричневого пигмента, с хитрой недоброй улыбочкой, седой, в засаленном халате… Да! Спицын отбрасывает занавеску, и они втроем видят в скале неровный, широкий проход. Скорее даже нору. Удача? Взвод на зачистку вертушкой сбросили… Может, в этой норе склад оружия или чего ценного содержат? Может, туда сначала гранату забросить? Так ведь вдруг свод обрушится. Втроем, как телки, туда и сунулись.

Перед мутным взором предстала нора в скале. Темная, с шероховатой поверхностью стен. Ничего не видно. Темнота, как у негра в том самом месте, что в корме пониже пояса будет. Почему тишина? Где вибрации?

— Товарищ старший лейтенант, вы где? — Это Качанов.

— Здесь. Спицын с тобой?

— Тут. Кажется, он без сознания.

— После такого, не удивлен…

Чиркнул спичкой. Ага! Вот они, совсем рядом. А пламя огонька отклонилось в сторону едва различимого в темноте коридора. Подвинулся.

— Давай, помогу на плечо загрузить… Значит так, я впереди, ты не отставай. Винтовку твою я понесу. Двинули.

Шел семеня, ладонью ощупывая стенку. Сторону выхода подсказало пламя спички. Прошли-то совсем недолго, когда лицо уткнулось в плотную ткань. Резко отбросил препятствие в сторону, чуть не опупел. Ба-а! Да это же халупа с единственным подслеповатым оконцем и… знакомый дедулька, застывший в крепком удивлении с открытым почти беззубым ртом. Хватанул за бороду, притягивая к себе. «Иди сюда, шакал!»

— Дельта раша! Рапасэй раза! — что знал, выдал на пушту.

Хотели вытащить старую сволочь на свет божий. Встряхнул. Уже и за шкирку перехватил, да вдруг передумал. На хрена козе баян, она и так веселая? Ну, вытащит, попинает. А дальше-то что?

С хрустом свернул шею подвывавшему старику, отбросив костлявое, почти невесомое тело обидчика в сторону. Оглянувшись, позвал Качанова:

— Уходим.

Когда его бойцы увидели командира, встали в ступор, помалу бросив дело зачистки, стали собираться в бестолковую гурьбу удивленных великовозрастных мальчишек. Старший лейтенант, одетый, как и его двое подчиненных, в форменную одежду и обувь времен начала Великой Отечественной, грязный, оборванный, почему-то успевший за пару-тройку часов обрасти щетиной на лице, с ППД на груди вместо «калашникова», безапелляционно отдал приказ, будто ничего особенного не случилось:

— Медик! Спицына ранили, оказать помощь. Рыбкин. Связь с бригадой…

* * *

Местом сбора стало одно из сел Житомирского района, раскинувшееся под боком у города. По рассказам все того же проводника, сейчас бывшего в группе Апраксина, вход в подземный город начинался от церкви и коридорами вел к кладбищу, с необычными для сельчан каменными крестами и старой каменной часовней. Под часовней еще один вход под землю. Местные прекрасно осведомлены про подземную систему переходов, но давно не имеют охоту лезть вниз. Все, кто страдал любопытством, давно пропали без вести, вычеркнутые родней и соседями из списков живых. Когда три года назад в подземный ход провалилась лошадь с телегой, возницу вытащили, а провал тупо засыпали от греха подальше. Сровняли с землей и постарались забыть.

Свою часть, чего греха таить, спланированной Апраксиным операции группа Разина исполнила. В положенное время рядом с тюрьмой взорвали заложенные закладки взрывчатки, устроили показательное нападение на охрану. В общем, чуть не погибли, наделали много шума и на заблаговременно взятом у немцев напрокат мотоцикле с коляской, периодически постреливая в основном в воздух, по узким улочкам житомирского частного сектора смотали с «места преступления». Когда почувствовали, что фашисты плотно присели на хвост, транспорт бросили и Изя одному ему известными тропами вывел их за городскую черту.

Когда расположились квартировать у Изиных знакомцев, Разин держался, стараясь не выказывать волнение остальным. Проводник заверял, что максимум за восемь часов доведет Апраксина и его подчиненных до места. Уже сутки прошли. Вторые свой отсчет повели, а от группы ни слуху ни духу. Только со стороны новых «хозяев» захваченных территорий какое-то нездоровое шевеление ощутимо. Дороги перекрыты, полицаи в селе как на иголках крутятся, вынюхивают, выспрашивают, всюду суются. Капитан осознал, если не уйти, их либо сдадут соседи, либо вычислят предатели… Деревня, все всё друг о друге знают, лишь пока что выгоды в предательстве не видят, потому молчат. Только стемнело, перебазировались на кладбище. По прикидкам именно к часовне должна выйти остальная часть группы.

Ожидание ничего хорошего не сулило. Судя по времени, выходить из-под земли было уже некому. Разин, смурной и раздраженный таким подозрением, понимал это как никто другой. Спекся лейтенант! И еще неизвестно, сгорели ли документы? Успел он генералов уничтожить? Корил себя. Зачем юнцу доверился? Однако случившегося назад не вернуть. Решил с рассветом покинуть скорбное место и пробираться к линии фронта, а там хоть под трибунал, хоть на передовую…

Ночь ясная и тихая. Кругом заросли кустарника и крапивы. Высокие деревья при яркой луне отбрасывают тень. Брошенный на молодого бойца взгляд указал, как жутко здесь еврейскому пареньку. Вот у соратника нервы железные, он, наоборот, душевным покоем пышет.

«Не о том думаете, товарищи, в нашем положении живых надо стеречься!»

Помимо воли прислушался к своим ощущениям. Отпустило. Даже думалось легче. Не было ощущения, что поблизости кто-то есть, никто не пялился в спину, но разговаривать с бойцами не хотелось. И спать не хотелось. Разве уснешь, когда на нервах весь, и не от того, что покойников боязно… задание провалил. Лично он провалил.

Так и лежали в траве между надгробьями и крестами, время коротали. Скоро утро наступит, сумерки уже. Неожиданно со стороны, где проселочная дорога огибает погост, прямо на глазах, нарушая темень, из травы быстро поднималась пелена тумана, внешне похожая на сметану в стакане.

— Т-товарищ к-капитан!..

— Вижу!

Накрыло волной страха и уверенностью, что надо немедленно уходить отсюда. Даже Корня пробрало, вон как стволом пулемета в том направлении повел. Разин услышал знакомый с детства наговор, оберегающий от темной волшбы и нежити. Это Корень. Сейчас полегчать должно…

Именем Сварога — Отца, Небесного Кузнеца,

Именем Даждьбога, Трисветлого Солнца,

Именем Перуна-Громовержца!

Ты, Сварог, борони Правду от Кривды,

Ты, Даждьбог, борони день от ночи,

Ты, Перун, борони Явь от Нави!

Силою Огня Небесного,

Силою Огня меж Небом и Земью,

Силою Огня Земного заклинаю!

Да сгорят чары темные…

Туман будто разметали, словно полотно, какая-то сила рвала его в клочья. Тишина отступила и проявила звуки… Треск мотоциклов, шум двигателей машин, далекий говор, разносимый ночным эхом далеко, на грани восприятия, лай собак… А ведь немцы, когда вошли, в селе первым делом собачек постреляли.

Немцы!

Выходит туман и тишина — это не волшба и не возможное появление гостей из преисподней, это само кладбище, как могло, пыталось от чужаков защититься…

Значит, все же кто-то из соседей их попытался сдать. Получилось ли? Судя по звукам, им с кладбища не выбраться. Сумерки так поредели, что уже видно, как пасмурным днем…

Сильный бой с пехотой противника. Части тыловые, потому-то и рисковать непривычные, но кладбище в кольцо взяли грамотно, патронов не жалеют. Бронированная каракатица на колесах из станкового пулемета полощет, что из брандсбойта водой поливает, только близко к часовне подобраться не может. Бой начался в пять утра. Сориентировавшись, Разин распорядился:

— Корень — на левый фланг, Вальцман — на правый!

Корень дело знает. Поставил сошки в упор на надгробие, стволом пулемета пока что просто водит, прикидывает, куда стрелять придется. Изя из-за креста винтовку выставил, но тоже еще ни разу не стрельнул. Голову в плечи втянул, глаза прищурил, скукожился весь, а потому что щепки и каменная крошка во все стороны летят, пули траву под боком шматуют, будто машинка волосы в парикмахерской Познера. Нащупали их конкретно. Дальше тянуть нечего, скомандовал:

— Огонь!

Первую цепь Корень из пулемета скосил качественно, не дал подобраться со своей стороны. Разин тоже не оплошал, да и на Изино направление пару гранат закинул. Выросла вторая цепь немцев. Настырные!

Что там за дым клубится? Меняя позицию, мельком глянул. Деревня вся пылала. По злобе, что ли, пустили фашисты красного петуха?

— Ой! Ой! Ой!

Оглянулся на голос. Изя ранен в ногу. Ну этого следовало ожидать, они с Корнем в постоянном движении, а этот застыл на месте, голову поднять сил нет. Срезал приподнявшегося немца, с гранатой в замахе.

Бумс!

Отрадно! Своих пощипал покойничек. Знал бы точно, где вход под землю, может, туда бы пролезли, а так, как говорится, «За Родину, за Сталина!». Где-е! Хоть лопату бери да копай! Так ведь не дадут!

Переполз. Все штаны порвались, колени в крови, саднят.

Грохнул взрыв. Это Корень в своем секторе обороны мечется. Трое солдат остались лежать на земле, еще один был ранен. По непонятной причине сдетонировала граната в чужом стане. Пока немцы разбирались, что к чему, один из них, рослый, молодой и здоровый, как битюг, охнул, схватился за сердце и упал замертво. Чего разбираться. Сосед, неумеха, с боевым средством некачественно сработал.

— К часовне отходим!

Полоснул очередью. Сволочи! Как подошли близко. Патронов мало осталось. Две последние гранаты улетели по назначению, освобождая проход к невзрачному строению из камня.

Обороняя, предоставляя проход командиру, Корень, стоя на ногах, держа «дегтяря» на весу, лупил по пехотинцам на распыл ствола, рыча сакраментальную фразу:

— Хр-рани Господи Белояр-рово племя!

Значит, ва-банк пошел, разломав свой родовой науз.

— Удачи тебе, боярин, в следующей жизни! — прошептал Разин.

Не видел, как сломанной веткой сложилось простреленное во многих местах тело боярина Корнеева, как солдат в мышиной форме приколол штыком Изю Вальцмана. На входе в часовню пуля клюнула в правое плечо, придав ускорение, заставив развернуться на бегу. Выронил автомат, считай с пустым диском. Рванул ворот гимнастерки, освобождая доступ к своему медальону. Кажется, все! Здоровая рука потянулась к кобуре с ТТ.

— Храни…

Плотно пригнанная к полу плита с противным скрежетом отодвинулась в сторону. В проеме появилась голова приснопамятного лейтенанта. Апраксин позвал:

— Ныряй вниз, капитан…

* * *

На этой улице частного сектора пересуды соседей вызвал неожиданный брак молодого приезжего, красивого блондина с привлекательной девушкой, жившей довольно замкнуто с матерью в небольшом деревянном домишке. И мать, и дочь обосновались здесь тоже недавно, выкупили усадьбу у Степана Полторака. О девушке соседям было известно, что она нигде не учится и не работает. Ее общительный молодой муж, одетый в неопределенную полувоенную форму, вроде как сотрудником органов госбезопасности был. Хороший человек, легко сходился с людьми и даже предлагал хлопотать за репрессированных соседей. Где-то в мае месяце семейство съехало. Думали, дом продан, ан нет, новых хозяев не видно. Только вот какая закавыка! С первых дней войны Житомир подвергся бомбардировке, а после ухода из него советских войск немецкие войска захватили город и установили здесь жестокий оккупационный режим. Центр города представлял собой руины. Разрушены целые кварталы, а частный сектор в их районе не особо пострадал. Сразу же после оккупации города на улице появился красивый сосед в офицерской немецкой форме.

Навестил, значится, соседей. Не забыл. Не большая беда была бы, ежели сам проявился. Не-ет! Он же, сволочь такая, на грузовых машинах с солдатами подъехал. Улыбается, а народ со дворов, как скотину, в стадо сгоняют, собак стреляют.

Закончилось все тем, что на кого указал, в машину погрузили и увезли, а найденных по хатам раненых красноармейцев просто постреляли и у забора так и бросили. Вот такой сосед, понимаешь ли! А звать его теперь по-другому — оберштурмфюрер СД Отто Кёлер.

Город, казавшийся тихим и безропотным под грузом немецкого сапога, вдруг взбудоражился взрывами и выстрелами по ночной поре. И все это в центре. Когда в плен попали несколько генералов Красной Армии, сначала думали переправить их в Польшу, заточить в один из концлагерей, только скоро падет Киев, как значилось, мать городов русских, а потому вмешалось Министерство пропаганды. Ведомство Геббельса убедило фюрера до поры до времени придержать большевицких военачальников, дабы представить их «культурному сообществу» всего мира на обозрение именно в покоренной столице северных варваров, как бы подчеркнуть мощь Германии и неотвратимость гибели славянских территорий, а также рождение новых земель Фатерлянда.

Большевиков определили в житомирскую тюрьму, место суровое, с крепкими стенами и охраной. Вот тогда и подключился Ausland-SD, VI отдел Шеленберга, решив провести параллельно операцию по выманиванию и захвату возможной группы из центрального аппарата военной разведки русских. О том, что нужная информация дошла до адресата, можно было понять после того, как бомбардировочная авиация противника, теряя самолеты и их экипажи, упорно пыталась разбомбить житомирский замок, вернее бывшую обитель отцов-иезуитов. Значит, скоро должны были появиться и гости…

И они появились. Те ли это, кого ждали? Уж слишком прямолинейно пошли на штурм… Оказалось, что те! Операция летела в тартарары. Их банально перехитрили. И пока охрана отражала ожидаемый удар, назначенная команда выдвигалась на перехват, пока всех заинтересованных в деле лиц поднимали на ноги, привлекали агентуру, подтягивали резервные части, а потом гонялись по ночному городу за «тенью» чужих разведчиков, основная группа русских пришла, откуда ее уж точно не ожидали — из-под земли. Кто же знал, что под Житомиром существует второй, подземный город?..

Вымотанного за ночь Кёлера вызвали на ковер. Штурмбанфюрер СД Дейс, по всей видимости, успел получить нагоняй из Берлина, со всеми вытекающими последствиями, был немногословен и понур. Шеф упрекнул подчиненного:

— Когда вас внедрили в местные условия Житомира, рассчитывали на то, что вы многое узнаете о месте вашей будущей работы… Почему о подземном городе вам не стало известно?..

Хороший вопрос. Ответа нет. Молчал, как на допросе у врагов.

— Именно из-за вашей нерасторопности мы вынуждены бить по хвостам. Я сомневаюсь, что облавы и захват заложников изменят сложившееся положение дел. Маршевая рота и передовая, вот то место, на которое в случае провала вы можете рассчитывать. О предпринятых мерах мне уже доложили. Этого мало. Напрягайте агентуру, подключайте местных помощников… Город перекрыт, но кто знает, где бандиты могут выйти на поверхность. Доклад каждый час. Я вас не задерживаю…

Отто из шкуры лез. Напряг все резервы. И действительно, кое-какой результат был, бой в соседнем с городом населенном пункте доказал это. И снова проклятые катакомбы… Часть русских смогла прямо с кладбища уйти под землю. Сунувшиеся было вниз солдаты из спецкоманды СС сначала взяли след, а потом пропали и на поверхность больше не выходили. Казалось, все… в его жизни маячит передовая. Кроме двух трупов большевиков, других результатов не нашлось.

Пожив некоторое время в СССР, Кёлер как болячку подцепил некоторые привычки русских. В расстроенных чувствах вошел в кабинет, из тумбы стола достал бутылку водки, ее содержимым до половины наполнил граненый стакан. Примерился к дозе. Выдохнул воздух из груди, готовый заглотить «горькую», поправить нервы… когда звонок телефона вырвал его из сакрального действия аборигенов захваченных рейхом территорий. Чертыхнулся почему-то на русском языке.

— Слушаю, Кёлер! — буркнул в трубку.

Услышал:

— Господин Кёлер, вы еще хотите поймать сбежавших русских?

— Кто говорит?

Фраза строилась на отличном немецком языке, но с преобладанием шипящего звука, будто у говорившего во рту выбиты передние зубы.

— Это не важно. Если мы с вами договоримся, то укажем место, от которого необходимо пустить проводников с собаками, а следом бывалых солдат.

Это может помочь и в корне меняет расклад.

— Чего вы хотите?

— Я хочу, чтоб все… Подчеркиваю, все, за кем поведет след, были не взяты в плен, не задержаны для допросов, а уничтожены.

Интересное предложение. Главное, зачем это кому-то нужно? Гм! Только другого выхода он не видит…

— Я согласен.

— Отлично. Тогда запоминайте координаты местности и ориентиры, по которым вы найдете выход из подземных лабиринтов…

Странный звонок, трудно верится в доброе отношение кого-то к их ведомству, но попробовать нужно. Все равно других предложений нет. Как там русские говорят: «На безрыбье и рак рыба».

Набрал номер на телефоне, связываясь с фон Мансфельдом.

— Привет, Йоганн!

Услышал в ответ:

— Опять ты?

— Дружище, нужна помощь твоей ягдкоманды.

— Кого на сей раз ловить?

— Тех, кто от вас смог улизнуть.

— Это не смешно, Отто! В городе черт знает что творится. Нас напрягли по несвойственным для подразделения делам…

— Прежние задачи для вас отменяются. Твоя рота усилится проводниками собак, добавим маршевую часть. В общем, поступаешь в распоряжение СД.

— Сколько у нас времени на подготовку?

— Через час я буду у тебя…

Мансфельд в свою очередь не слишком искал встречи с противником, который чувствительно потрепал его роту и, соединившись с выходящей из окружения частью, смог выжить и уйти. А ведь так получается, что не ушел. Мало того, задачу свою выполнил. Только рота… вернее оставшихся от полноценного подразделения сорок восемь солдат сможет ли нейтрализовать такого хищника?

Погрузившись в машины, прихватив с собой прибывших проводников-кинологов с их четвероногими тварями, десяток представителей СД, одетых в полевую форму и экипированных, как для длительной обороны спецобъекта, с их неугомонным начальником, охотники выехали в сторону лесного массива за городской чертой. Туда же должна прибыть пехотная часть, выделенная для прочесывания квадратов прилегавшей территории.

Вход под землю обнаружили быстро. Кёлер с облегчением вздохнул, не соврал наводчик. Но это ничего не значило, пока первичный этап не дает желаемого результата.

Собаки взяли след, усиленно дернув поводки, потащили за собой проводников, оглашая окраины леса лаем. Мансфельд поморщился. Основными условиями успеха любого специального мероприятия ягдкоманды являлись полная секретность, маскировка и терпение, а тут лишних, как на бульваре… Кивнул оберфенриху Шпору, поведя подбородком в сторону убегавших проводников. Разобравшись с подразделениями, в затылок друг другу, стараясь даже ступать след в след, охотники отдельными колоннами двинулись к лесу.

— Ну что? Нам тоже пора, — ерничая, пригласил оберштурмфюрера с его сворой проследовать в лес.

Так и двинулись, сложившимся построением. Проводники с собаками, «рота» охотников, Мансфельд со связистом, за плечами тащившим ящик радиостанции, в сопровождении десятка эсдэшников, ну а следом до батальона пехоты, развернутой в цепь…

Не все оказалось так просто. Через четыре часа от основной группы поисковиков откололся батальон. Нечего пехотинцам делать в лесу, когда «дичь» направляется по определенному маршруту, не прячась, не устраивая засад и пока что привалов. Прет, будто кабан по своим угодьям с целью пищевой надобности. За пехотой почувствовали свою ненадобность представители контрразведки. Честно сказать, эти циркачи уже начали Мансфельда напрягать. Ходить по лесу не умеют. Слоны, наверное, тише ходят… Вместе с эсдэшниками послал подальше собачников, свою роль они выполнили. Оставшись исключительно со своими, почувствовал охотничий азарт. Кураж! Теперь можно было работать.

Боевые группы команды, как правило, передвигались в ночное время, а днем личный состав отдыхал, тщательно замаскировав свое место стоянки. Чтобы исключить внезапное нападение противника, выставлялись боевое охранение и наблюдатели, но на этот раз они исполняли роль гончих. Бежали по следу, давно определив количественный состав преследуемой дичи, как и то, что вел беглецов умелый проводник.

Странное дело, но диверсанты на своем пути не оставляют ни сломанных веток, ни вытоптанной травы, пару раз попадались кострища, да один раз наткнулись на схрон. Пустые сплющенные консервные банки враги закопали под корнями дерева.

Трое суток погони в лесной, болотистой местности не наложили на лица солдат отпечаток усталости, для них это дело привычное. В ходе выполнения боевой задачи фельдфебель Эб Биккель на ночевке отловил рядового Закса в момент перекура и не стал откладывать наказания до возвращения в расположение родной роты, кулаком, размером с пивную кружку, нарисовал синяк под глазом. Ублюдок мог выдать место отдыха. В лесисто-болотистой местности запах табачного дыма можно уловить на расстоянии до восьмисот метров. Об этом знает каждый лесник, как и о том, что ночью на открытой местности огонек горящей сигареты виден с расстояния до трех километров.

— Герр обер-лейтенант, они от нас близко, — под вечер следующего дня доложил Хонеманн.

— Уверен?

Раздвинул ветви кустарника.

— Точно. Вот, смотрите. Все-таки их проводник не углядел, как на привале кто-то в кустах опростался. Видно подперло. Дерьмо свежее.

— Что ж так оплошал?

— Кто знает. Не удивлюсь, если он их коллективно в речушки высаживал, чтоб экскременты течением снесло.

Утром рота напоролась на лесную деревушку, через которую прошли беглецы, не став задерживаться в ней, лишь пополнив у местных жителей запас продовольствия.

— Далеко они?

— В двух переходах от нас, — доложил Хонеманн.

— К вечеру догоним?

— Сомневаюсь. Проводник их прямиком через болота ведет, а мы вынуждены эти болота обходить.

Появившийся фельдфебель с иезуитской улыбкой оповестил ротного:

— Господин обер-лейтенант, в деревне прячут коммунистов. Выходящая из окружения в сторону линии фронта воинская часть забрала с собой лишь часть солдат, оставив тяжелораненых на попечение жителей лесной деревни.

— Много нашли?

— Больше двадцати человек, все ранены.

Вот еще напряг! Почему людям в лесу не живется спокойно, все себе проблемы выискивают. Дикари.

— Фельдфебель, времени возиться у нас нет. Выбери строение попроще, всех врагов загнать внутрь, двери заколотить и поджечь.

— Слушаюсь!

— Да, совсем забыл. Местных жителей не трогать…

* * *

В течение нескольких недель после начала войны немецкая армия смогла завоевать часть территорий под Смоленском, операции проходили успешно, поэтому Гитлер решил перенаправить часть войск в сторону Киева, чтобы в скором времени завоевать Украину. Согласно его планам, к зиме Украина должна была быть взята. Кроме того, необходимость взять Киев была продиктована тем, что немецкое командование не хотело допустить отхода советских войск в глубину страны, так как это могло позволить армии СССР получить подкрепление и усилить оборону столицы.

Руководствуясь планом стремительного захвата «Барбаросса», Гитлер хотел к зиме захватить и Донбасс, где находились угольные месторождения. Это позволило бы немецкой армии обеспечить себя теплом и продовольствием для дальнейшего продолжения войны на территории СССР. Задача советского командования состояла как раз в обратном — не подпустить немцев к Киеву, поэтому уже к середине июня командование начало перебрасывать войска в эту область, чтобы создать единую мощную линию обороны по всей старой государственной границе 1939 года.

После захвата Житомира для немецких войск по Житомирскому шоссе открылась прямая дорога на Киев. Более централизованное и мощное наступление на Киев началось лишь в августе. Немецкое командование предприняло несколько попыток штурмовать город, которые провалились в результате молниеносной реакции командования и войск, защищавших столицу Украины. Ожесточенные бои у стен города, а также по линии фронта продолжались уже несколько недель. К середине месяца немцы смогли завоевать практически все территории по течению Днепра от Херсона до Киева, а также территории около Припяти. Линия фронта встала, войска с обеих сторон ожидали подхода резервов и подкреплений, исчез «слоеный пирог» в местах расположения частей и на линии соприкосновения армий. Пересечь эту линию стало сложно.

Выходом к своим номинально руководил раненый Разин, а фактически решение двигаться по медвежьим углам принял Каретников…

Разин наконец-то мог отдохнуть. Вытянув ноги и прижавшись спиной к шероховатой коре на стволе дерева, мог позволить себе бездумно пялиться на синь неба, на яркое солнце и зелень вокруг. Слегка мутило. Пулю из раны Апраксин достал, чем-то вонючим и травянистым ее замазал, забинтовал, при этом как-то уж очень удивленно, но со своей навязшей уже в зубах хитроватой улыбкой смотрел то на капитана, то на медальон на его груди. Странно! Обычно те, кто видели его науз, задавали вопросы. Что да как, почему носит на груди, не предмет ли церковного культа? Этот же словно воды в рот набрал. Лыбится гаденько и молчит.

Только что из болота выползли. Надоели эти болота хуже горькой редьки. Не успеешь из одной полыньи выйти, как тут же в новой клоаке оказываешься. Ничего не поделать — Житомирское Полесье во всей неприглядной красе. И находится оно в междуречье Уборти и Болотницы, потому и грунтовые воды близко к поверхности земли подходят, потому и болота… а если не они, то уж заболоченные луга, окруженные лесом с мочарами. В болотных заводях живность вьется, трепещет, охотится, плавает, летает меж упругих стеблей водяных лилий, над их изъеденными улитками листьями. Всех болота достали, а вот Апраксину хоть бы что. Будто лучших мест на всей земле нет. Разин как-то не стерпел, высказался, а в ответ услышал от лейтенанта:

— Болото не для всех гибельно. Живёт своей особенной, скрытой от постороннего взгляда жизнью. Живёт, чтобы потом умереть и снова возродиться. И в этом его невероятная сила. — Глянул хитро так, спросил: — Никого не напоминает?..

Что это он в виду имеет? Не понять.

— Вот и принимай его, какое оно есть. Тебя и меня оно же терпит.

— Как это?

— У каждого болота хозяин есть. Болотняник, старикан с глазами цвета болотной воды, с водорослями в мутно-зеленых волосах да с хвостом ящерицы. Бездонные трясины он устилает свежей травой. Может, именно сейчас, он смотрит на нас, скрываясь в ряске.

Смеется над ним, что ли? Сдерживаясь от грубости, задал вопрос:

— Шутишь?

— Ха-ха! Шучу…

Глаза холодные, словно две ледышки. Поднялся на ноги, направившись к костру, где генералы, как простые солдаты в походе, колдуют у казана. Обернулся с серьезным выражением на лице, добавил к сказанному:

— А может, и нет.

Вот и понимай его, как хочешь! Им всем только бы до своих добраться, а там уж…

Когда на поверхность выбрались, лейтенант тоже темнил. Спросил его, кто такие их провожатые и почему он одного из них ни на секунду от себя не отпускает? Отшутился. Мол, люди хорошие на пути попались, взялись проводить по лабиринтам, чтоб не заплутали не ровен час, в ловушках не сгинули. Как же! Взгляд у этого молоденького паренька, словно у змеи подколодной, холодный и безжалостный. Видел не раз таких людей, прожженных жизнью, опасных и непонятных ему. Только те как минимум полвека прожили, всякое повидали, а этот… молодой, улыбчивый, добрый… убийца.

Когда вывели их, он того, которого опекал всю дорогу, вместо благодарности вдруг в грудь пальцами ткнул. Разин едва услышал, каким напутствием простился.

«Есть у меня большая надежда, что не свидимся больше».

И такой же непонятный капитану ответ.

«Посмотрим».

Проследил за взглядом молодого командира, брошенным в спину провожатому. В глазах безразличие плещется. Будто на вражеского покойника смотрит.

Вот! Смущало такое поведение человека, воспитанного в Советской стране. Сам Разин не мог быть «советским», исключительно потому, что в родах Бусовых бояр мужчин готовили несколько по другим законам. И любовь к родной земле не самый главный из них. Они, прежде всего, воины, им воевать. Были еще рода волхвов. Если на нынешние реалии перевести — комиссары, пропагандисты целостности и защиты пределов Отечества, оставленного на попечение Белояровых бояр и волхвов предками… Только про себя Разин знал все, а вот Апраксин являет собой загадку. Загадки Разин не любил, хотя бы по роду своей деятельности. Вот и сейчас, сидя под деревом, наблюдал, как молодой лейтенант вращается в коллективе седых генералов, отчего-то принимавших его как равного… И здесь успел войти в доверие, расположить к себе тех, кого обязан был прикончить. А генералы-то все боевые, не кабинетные черви, людей на гниль чувствуют.

Взглядом прошелся по лицам людей, вырванных из лап гитлеровцев. Лично знал только генерал-майора Ткаченко, командира 44-й стрелковой дивизии. В финскую кампанию с Семеном Акимовичем пришлось тесно поработать, как и с командирами его штаба, ну и подразделений соответственно. С остальными только здесь познакомился. Все в званиях генерал-майоров. Командир 58-й горнострелковой — Прошкин Николай Игнатьевич, 141-й стрелковой — Тонконогов, 146-й — Герасимов, 173-й — Верзин, кажется, Сергей Владимирович, 226-й — Неретин[15]. Гвардия! Эк, сколько частей фашисты обезглавить смогли. А еще неизвестно, что с генералами «дома» будет. Если довести смогут.

Однако, если вернуться к Апраксину… Ох, не прост парень! Может, из старообрядцев? Маскируется умело. Может быть. Повадка выдает, но не докажешь. Да пока и не нужно.

Скривился от осознания личного прокола в операции. Оттого, что он сам, хоть и частично, но виновен, прежде всего, в гибели группы, в гибели четверых бояр и двух волхвов. И не важно, что самолет подбили, что на охотников нарвались… Совет патриархов похлеще НКВД все по косточкам разберет и резолюцию наложит…

Оставив Разина в непонятках, Михаил подошел к обществу, которое с некоторых пор стало для него подопечным. Боевые генералы, способные управлять войсками, в повседневной жизни давно оторвались от народа, о себе-то толком позаботиться не способны. Им бы коня лихого да шашку наголо, а вокруг ни души — лес и болото. Молодого лейтенанта в нынешних реалиях воспринимали на уровне между коллективным личным адъютантом и начальником штаба с правом решающего голоса. Ну и Каретников соответственно развлекался, нутро-то у него, чай, не юнца восторженного, давно за полтинник перевалило. Очередной лабиринт его жизненных исканий, попадание в 1941 год выгоревшую было душу каким-то образом подлечило. Чувствовал, оживать стал. Интерес появился. По его прикидкам, завтра должны у наших быть.

Из-за голенища достал ложку, в расступившейся компании протиснулся к казану. Глазами найдя неформального лидера генеральской шараги, испросил разрешения:

— Ну что, товарищи генералы, готова уха? Николай Игнатич, разрешите пробу снять?

Командир 58-й горнострелковой дивизии генерал-майор Прошкин по-простецки подмигнул.

— Пробуй, Василий Маевич.

Зачерпнул насыщенный взвар, состоявший из воды, соли и рыбы, наловленной вот в этой же речке, что несла свои воды в десятке метров от заводи, у которой они обосновались, подул и отхлебнул, прищурив глаза от горячего, но духовитого бульона.

— Ну, как?

— Хороша!

— Яков Иванович, головешку в варево сунуть забыли!

— И так сойдет. Еще пара минут и сербать будем. Лейтенант, зови своего капитана. Чего он там один сидит, как сыч надулся?

— Я мигом!

На полдороги в сознание закралась навязчивая мысль — что-то не так. Опасность! Но откуда она здесь?.. А ведь фронт рядом. Не то! Что-то другое. Что? Птицы смолкли, затаились. Лес тоже будто приснул, притаился.

Метнулся к Разину, подхватив, помог на ноги встать.

— Ходу. К реке, быстро! — зашептал в ухо.

Капитан понял его без особых слов. Не возражал. Подбежали к костру. Каретников приказным тоном скомандовал всем.

— Костер не трогать, казан пусть остается. Все быстро, друг за другом входим в воду.

— Зачем?

— Все потом. Опасность! Исполнять. Николай Игнатич, к камышам уходим. Тише шагать.

Подчинились. Что он мог предпринять? Ситуация экстренная, времени на размышления чуть. Веткой проелозил по песку, убирая след. Всего не уберешь, натоптали, но хотя бы тот, что в реку вел… Вода на реке не быстрая, насквозь прозрачная.

— За косу заходим! Срезайте стебли на камышинах. Верхушку не трогать… Шомполом внутри прочистить. Смотрите, вот так…

Показал.

— Получилась трубка. Ее в рот суем и на дно укладываемся, через нее дышим под водой до тех пор, пока не подниму вас. Исполнять!

Люди военные, жизнью битые, понимали, что то, что делают, не блажь лейтенанта.

Осмотрелся. Вроде бы нормально. Среди густой поросли речного «тростника» дыхательные камышины не смотрелись чем-то чужеродным. Люди под воду компактно улеглись. С берега их увидеть не должны, от пляжа увел в сторону. Если немчура не обладает познаниями пластунов, то может, и проскочат. Сейчас им нужна удача, без нее никуда. Из-за песчаной косы, поросшей камышом и осокой, наблюдал за обстановкой.

Эх, хорошо, если б туман поднялся с воды да закрыл хотя бы частичку речки! Так ведь откуда ему взяться, когда теплынь стоит и солнце в зените? Ко всему прочему, несмотря на белый день, над ним замершими изваяниями посреди прохлады водяной ленты нависла тучка комаров, словно поднявшаяся с аэродрома эскадрилья «мессеров», вылетевшая из камышей на поживу. Горячей кровушки захотелось! Отчетливо пахло травой, почему-то лесной прелью и болотиной, но мысли запахом не перешибешь. Как оно будет на самом деле? А то глядишь…

Было тихо. Прежние звуки, едва пойманные им на грани слуха, и скользкий, словно ненавидящий взгляд со стороны исчезли бесследно. Почудилось? Так ведь и птицы, привыкшие к их соседству, они тоже смолкли. Нет. Тут точно что-то не так!..

Дождался! Вот и гости.

На полянку с заводью, прямо к потухавшему костру с подвешенным на рогульки казану выходили немцы. Каретников мельком рассмотрел их. Неужели знакомцы пожаловали, с кем не так давно пришлось повстречаться, отбивая разинских парней? По повадкам и одежде вроде как они. Охотнички! Погрузился в пучину. Замер, дыша через трубку. Только б пожилые генералы выдержали.

Представители ягдкоманды действовали, как отлаженный механизм, чуть ли землю носом не рыли. Их фельдфебель даже в воду зашел, вглядываясь в окружавший пейзаж. А вот обер тот сразу до чего-то дотумкал. Прошелся по бережку взад-вперед, с задумчивым видом посидел у костра, казалось, смотрел точно в то место, где они блогополучно «растворились» в воде.

— Хонеманн! — Неуемный фельдфебель подозвал товарища, поинтересовался: — Заметил что приметное?

Тот как-то расслабленно держал в руках автомат, будто не собирался им пользоваться, ответил не по уставу:

— Тут все приметное, Эб.

— Ну? Не тяни.

— Да сам посмотри. Следов много, все разные, а в воду точно строем заходили. След в след. Зачем? Теперь костер… Его даже потушить не удосужились. В емкости рыбный суп готов. То ли впопыхах уходили, то ли неведомая сила их прибрала…

— Спятил?

— В лесу такое бывает. Бильвизы[16] — не вымысел, это в городе вы в них не верите, а леснику за свою жизнь не раз с чем-то подобным встречаться приходится.

— Дачс, ты хочешь сказать, что я должен обер-лейтенанту доложить, что лесной черт прибрал к себе русских?

Панцеробершутце, по комплекции и внешности сам походивший на лешего, разве что вместо бороды на лице за долгий рейд по лесам отросла щетина, пожал плечами. Мол, сам решай, ты старший.

— Может, в камышах попрятались?

— Эб, уже проверили. Нет их там. С противоположной стороны реки тоже все чисто. Одного в толк не возьму… Эб, мы идем по следу который день, точно выявляли подходы к стоянкам, наличие и расположение секрета, порядок смены. На каком-то этапе нам будто кто помогал, дорогу стелил. Чувствовал?

— Что-то подобное в голову лезло.

— Вот! Сейчас я больше чем уверен, что нас специально уводили прочь от русских генералов. Не удивлюсь, если они уже у своих. Вот такое мое мнение. Можешь передать его командиру.

Обер-лейтенант поднялся на ноги, направился к подчиненным.

— Биккель, ничего передавать не нужно. Я все слышал. Командуй сбор. Уходим.

— А как же приказ?

— Начальству доложим, что группа уничтожена. Предупреди наших ублюдков, если кто рот откроет, захлопнет его навечно.

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант.

Михаил еще долго лежал на речном грунте, прислушивался к ощущениям, ловил шум извне. Ошибка может дорого стоить. Рискнул. Приподнялся на локте, встав на колено, выпростал ухо из воды. Тихо! А может быть… Нет! Главное услыхал. Лес ожил. Птичий концерт не выдавал фальшивых нот.

С души будто камень сняли. Получилось…

* * *

Тяжелый, трудно проходимый лес, наполненный оврагами, буреломом и болотами, наконец-то остался позади. Маленький отряд Михаил повел теперь по лесному массиву, больше похожему на парковую зону. Здесь даже кустарник и тот рос эстетично, не нарушая своей компактности, не покушаясь на соседей другого вида. До слуха ветерок доносил далекий шум человеческой деятельности. Еще не поняли, куда их вывели лесные пределы и что впереди. Усталые, голодные, люди пошли веселей и не больше чем километра через три выбрались к косогору, спускавшемуся к реке и густо поросшему ополицей и редким лесом. По правую руку во всей красе виднелся железнодорожный мост, выкрашенный в серый цвет. Картина впечатляла. Вокруг моста по обоим берегам были нарыты окопы, суетились люди в красноармейской форме. На подступах к объекту можно было рассмотреть дзоты с проволочным заграждением в два кола. Судя по густо изрытой оспинами от взрывов земле и покалеченному лесу вдоль насыпи и полотна железной дороги на той стороне реки, немецкая машина войны дотянулась и сюда, но только бомбардировочной авиацией, совсем не желавшей разрушить сам мост.

Все увиденное ими свидетельствовало о том, что они при движении слишком отклонились на северо-восток, обойдя очаги боевых действий. Здесь не было тыла, но и танковые клинья вплотную к этому месту не подходили, не хватало для них оперативного простора. Железнодорожный мост стоял в двухстах пятидесяти метрах от вершины высоты, правый берег был сам по себе выше левого, который вдобавок был еще и пологим. А вот попытки захвата моста все же осуществлялись. Сотни устилающих луговую траву неубранных трупов в мышиных мундирах наводили на эту мысль. Скорей всего, немецкие войска здесь чувствительно получили по зубам и откатились, пытаясь осмыслить положение и подпитаться подкреплением. Каретников посмотрел на Разина, подводя итог пройденного, изрек:

— Дошли, капитан?

Тот кивнул, ответил:

— Похоже на то. Да. — Скомандовал подопечным, горящими глазами смотревшим на своих и нетерпеливо переминавшимся на месте: — Идемте, товарищи.

Пока стояло затишье, командование не стало тупо ожидать нового удара, у моста бодро проводились инженерные работы.

Они, оказывается, не одни такие бедолаги, к мосту подтягивалась струйка и других, выходящих из окружения бойцов, блуждавших по лесам. Не обращая внимание на общую обстановку у моста, пехотный капитан, с расстегнутой кобурой, вертел в руках красноармейские книжки, пристально вглядываясь в грязные, осунувшиеся лица людей, а двое бойцов с винтовками и примкнутыми штыками враждебно наблюдали за происходящими манипуляциями командира и проверяемым контингентом.

— Сбор в подлеске, сразу за мостом, — оповещал капитан. — Следующие. Документы.

Пристроились к общей массе выходивших из окружения, замечая повышенный интерес окружающих к лампасам на бриджах генералов. Это ничего, сейчас они одним миром мазаны. Стерпят товарищи генералы, может, ближе к солдатам будут в дальнейшем, если Сталин после случившегося командовать войсками доверит.

Как и предполагалось, их пеструю компанию тормознули. Капитан ошалело лупал глазами, не мог никак в толк взять объяснения Разина. Каретников первым услышал нарастающий гул самолетов, вот-вот подлетящих с западного направления, а еще почувствовал навязчивый взгляд в свой затылок, мозоливший его на протяжении всего пути. Того, кто постоянно беспокоил его этим взглядом, уж очень переполняла ненависть персонально к нему, поэтому и мог чувствовать это. Не стал ждать, пока начнется бомбежка, во все горло заорал:

— Воздух!

Метнулся в сторону, чтоб убраться с открытого полотна моста хотя бы на тот берег, с которого пришли…

Все попытки вывести одних дикарей на след других пропали втуне. Ничего не вышло. Хитер гладкокожий оказался. Все старания прахом пошли. Видит Высший, он действительно старался. Торил след к беглецам, когда понял, что представители западной армии вот-вот потеряют след, в кустах «наложил» кучу шлака, продукта деятельности своего организма. Помогло, но ненадолго. От безысходности стал ветки ломать, в траве протаптывать след. Пока отвлекался на это, по непонятным причинам потерял обидчика с его подопечными. Те как сквозь землю провалились. Западные пришлецы, покрутившись на местности, отвалили восвояси ни с чем. Правду сказать, он и сам уже подумал отступиться от данного слова, как вдруг, словно нечаянно, нашел врага. Как? Сам не понял. Вот так и шел за дикарями, выбирая момент. Рисковать нельзя. Претор рискнул и… умер. До сих пор перед глазами стоит картина того, как враг его расы пальцами руки, будто бы прощаясь, ударяет претора в область сердца. Даже иммун не сразу понял пагубность такого расставания. Ну не мог обычный дикарь знать смертельного прикосновения древней расы. Оказалось, мог. Поэтому… Если сейчас не сделать этого самому, то приказ умирающего претора будет не выполнен.

Рептилоид в оптический прицел человеческой машинки для убийства, в перекрестье оптики поймал загривок дикаря, спустился чуть ниже, так, чтоб уж точно не промахнуться. Когтистый палец, не приспособленный для пользования допотопным инструментом, потянул спусковой крючок, чуть выбирая свободный ход. Винтовка громко бухнула, отдавшись прикладом в плечо, доставляя стрелку болезненное ощущение в нервных окончаниях организма.

Зашипел, ругаясь по-своему, проклиная того, кто изобрел это чудо людской техники. Снова глазом приложился к неудобному окуляру трубки, приближающей на расстоянии предмет. Удовлетворенно прошипел. Дикарь неподвижно лежал на мосту, а рядом с его телом бесновались, бегали, шарахаясь очертя голову, и даже ползали при звуках приближающихся самолетов гладкокожие уроды. Вот так!

А на мосту разверзся ад. Самолетный вой звенел у людей в ушах. Стрекот зенитных автоматов, поставленных на берегах, долбил как в пустую бочку. Фугасные бомбы, сотрясая землю, рвались близко к мосту, а пулеметные трассы пикировщиков прошивали железо, как фольгу…

* * *

На финской повидал всякое, казалось, хуже уже быть просто не может, однако оказалось еще и как может. Одно дело, когда ты осознанно дерешься с врагом, в штыковом бою встречаешь его грудь в грудь, глаза в глаза, или по своей профессии добываешь «языка», взрываешь склады и мосты, из засады убиваешь захватчиков, и совсем другое — гадостное ощущение, что именно в этот час от тебя ничего не зависит, а само сознание на уровне животных инстинктов вопит: «Выжить!» Ты готов заползти в любую щель, забиться в канавку, свернуться, скукожиться, вздрагивая при каждом сотрясении земляного грунта, а сверху, с небес, именно тебя обсыпают бомбами, по тебе стреляют из пулеметов и авиационных пушек. Холодный, склизкий пот покрывает тело, а страх захватывает разум еще и от воя пикировщика и звучащих повсюду разрывов бомб.

С головы до ног обсыпанный пылью, скрипевшей на зубах, и крошевом сухой земли, Разин пришел в себя в окопе, вырытом на подступах к мосту. Все, что видел рядом с собой, вызывало отторжение в мысленном восприятии действительности. Кругом что-то дымилось, горело и даже плавилось. Возникшая было тишина одномоментно привнесла целую гамму звуков. Выкрики обезумевших людей, еще вчера не подозревавших, что придется столкнуться с таким, стоны и причитания раненых… Осмотрелся, поднявшись над изуродованным бруствером, пытаясь в сложившемся бедламе найти своих. Пора было возвращаться в реальность, ведь не зря же они проделали такой путь.

Пошел по позициям, как квочка цыплят, собирая «в строй» генералов. Они, в отличие от него самого, быстро вошли в норму, только… Потери коснулись и их маленького отряда. У самой насыпи, подводившей полотно дороги к мосту, лежал, раскинув руки, Верзин, командир 173-й стрелковой дивизии. Пустые, лишенные жизни глаза уставились в небо, с которого пришла за ним смерть. Речной ветерок шевелил совершенно седые пряди волос на его голове.

— Отвоевался Сережка, — произнес генерал Герасимов, хлопнул ладонью по плечу их провожатого. — Идем, капитан. Пора нам. Думаю, что о Сергее Владимировиче здесь и без нас есть кому позаботиться. Пока живы, нужно воевать, в бою кровью врагов его и помянем.

— Да.

Вдруг генерал остановился, тронул за руку Ткаченко, шедшего рядом.

— Семен, а лейтенантик-то наш где?

— Не видел. Помню, что первым о налете предупредил, а потом…

— Капитан! Апраксина не видел?

— Нет. Как бомбежка началась, так все смешалось. Товарищи, если жив, найдется. Нам на ту сторону.

— Это понятно. Пошли.

Разин отметил, что генералы, попав к своим, быстро в себя пришли, вон и командовать уже начали. Действительно пора. Командиры и красноармейцы давно занялись делами, а они все топчутся.

Лейтенанта нашли сразу же, как только на мост вступили, на первом арочном пролете лежал на шпалах между рельсами. Рядом с ним в окружении тел бойцов, прошитых пулеметными очередями, соседствовал и капитан, проверявший у окруженцев документы.

— Вот и наш лейтенант.

Присев рядом, Ткаченко пальцами коснулся шеи Каретникова, стараясь нащупать биение пульса. Подняв лицо на сгрудившихся коллег, оповестил:

— Да он живой!

Лейтенант словно услышал знакомый голос, открыл глаза, мутным взглядом посмотрел на всех.

— А ну, за руки за ноги взяли. Понесли. На том берегу разберемся, перевязку сделаем.

Потащили.

— Да-а! Понаделали фашисты дел!

— А где наши самолеты были?

— В заднице, Яша! — Ткаченко сплюнул. — Там я смотрел, палили. Сбили кого?

— Нет.

— Вот то-то. Армию готовить нужно было, а не напоказ выставляться. Чистки командного состава нам еще долго икаться будут…

Для Разина, как оказалось, ничего не закончилось. Территорию за мостом постоянно окучивали с воздуха. Раненых подвозили и подносили к санитарной летучке, вставшей бельмом для очередного штаффеля бомбардировщиков. По непонятной причине немецкие летчики в «санитарку» бомбы не бросали, и вряд ли это было выражением доброй воли. Оврагами и балками, а также по «лесному коридору», чтобы не заметил враг, бойцы стаскивали и сдавали на руки санитарам раненых и искалеченных людей.

Апраксина Разин смог впихнуть уже только в паровоз к бригаде железнодорожников. Хоть так. Уже легче. Подопечные разместились на открытой площадке последнего вагона.

Забив под завязку поезд из четырех вагонов, приняв на руки более ста двадцати человек, начальник летучки решил отъезжать. Не тут-то было! Пришла страшная весть: в тылу на парашютах противник сбросил большое количество войск, — пути для отхода отрезаны. Майор медицинской службы скисал на глазах. Как раз Разин в этот момент оказался рядом с паровозом.

— Майор, чего ждем? Ехать нужно!

— Куда? Немцы дорогу оседлали!

— Едем! Не бзди, прорвемся! Оседлали, не значит, что пути разобраны. Давай, родной! Сам видишь, что творится!

— Эх! Иван Иванович, — обратился к машинисту, — ехать готовы?

Тот, стоя на приступках своего железного монстра, ответил тут же:

— Воды в котел накачали, топку углем заправили, давление в норме…

Махнул рукой, заставляя машиниста занять рабочее место, подтянулся на металлических поручнях, споро наступая на приступки.

— Трогай!

— Понял.

Разин влез в металлический короб паровоза, переступая через троих раненых, в числе которых находился и лейтенант. Чуть сдвинувшись в нужном направлении, паровоз, набирая ход, без особых усилий потащил четыре вагона.

Присев рядом с Каретниковым, вглядываясь, казалось, в застывшие глаза лейтенанта, спросил:

— До госпиталя дотянешь, Василий?

Каретников, которому пуля пробила спину с правой стороны груди, прокашлялся, отвлекаясь от созерцания запачканного угольной пылью потолка, сипло ответил, стараясь через паровозный шум донести ответ:

— Не дождетесь!

Разин рассмотрел в глазах, полных боли, уже привычную саркастическую улыбку лейтенанта. Ну что за человек? Одной ногой… ну там, а все шутить пытается. Как он тогда смог? Задал мучивший все время вопрос:

— Апраксин, а ты вообще кто?

Ответа не получил. Лейтенант, смежив веки, тяжело дышал. Разин посетовал в душе, эдак товарищ в любую секунду кончиться может и не узнаешь… Хотя, что это знание ему даст? В этом поезде они все, как тот уж на сковородке… упадут фашистские коршуны с небес, и привет. Пишите письма!..

При подходе к какой-то маленькой станции Разин заметил на перроне группу гитлеровцев. Ага! Заслон выставили! На парашютах их сбросили? Десант явно хотел подсесть на паровоз.

— Иван Иванович, жми родной! Не подкачай!

Машинист скомандовал помощнику:

— Федор, продувной кран открывай!

Откликнулся:

— Понял, …ванн …ваныч!

Бежавших навстречу поезду фашистов обдало горячей водопаровой смесью. Раздались крики и стоны, затем беспорядочная стрельба. Разин из ППД прямо в клубы жаркого тумана добавил разнообразия в перестрелку. Как там его генералы? Ведь явно, что гитлеровцы по хвосту поезда обязательно постреляют.

На большой скорости санлетучка уже миновала станцию, выскочила из вражеского кольца.

Странные ощущения. Каретников сознания не терял. Кроме боли и слабости, впервые в жизни чувствовал себя беспомощным. Нет, не так! Ощущение сродни, как в том вертолете, в две тысячи семнадцатом году. Там он тоже ничего не мог сделать. Погиб и, по прихоти судьбы став перевертышем, получил еще один шанс на жизнь. А в обычной жизни все всегда крутилось вокруг него. Если не работал на страну, сам себе ставил задачу и выполнял ее, как приказ. Когда сунули в «лифт», назначив изгоем, даже не предполагал, где окажется, в какой лабиринт русская рулетка забросит глупого смертного. И вот… он ранен и, словно бревно, не может быть тем, кем всегда позиционировал себя.

Вспомнилось. В одной из книг военных мемуаров вычитал размышления одного из боевых генералов. Тот без объяснений заметил, что войну выиграли раненые. С ним согласился другой военачальник, мол, это в большой степени вероятности правда. Это как? Он немощный, сейчас лежал в железном чреве паровоза, даже при желании не мог почесать засвербевший кончик носа. Но… На пределе слуха снова уловил знакомую нотку далекого завывания моторов. Неужели не слышат? Через силу открыл глаза, взглядом нашел Разина. Хрипя и кашляя сгустками крови, привлек внимание.

— Виктор! Воздух!

— Что? — не сразу его понял.

— Самолеты!

— Ага!

По пояс высунулся в окно, в поток воздуха, вглядываясь в небо. Как этот блаженный мог что-то услышать?

Точно! Вон точки на синем летнем небе. Захотелось материться. Защищаться нечем — на военно-санитарных поездах, тем более летучках, установка зениток не предусмотрена. Противник знает, что можно действовать безнаказанно. Ну, и что делать?

Воочию видит, как девятка самолетов снизилась, поравнявшись с железной дорогой, встала на курс. Поезд не машина, свернуть не может… Сейчас! Сейчас!.. Снова Апраксин тужится, сказать хочет.

— Что?

Расслышал.

— Тормоз!

Понял. Обернулся к машинисту, бледному, как беленое полотно, приказал:

— Тормози!

— Не могу! Права не имею, по инструкции…

— Тормози!

Повел стволом автомата.

Машинист отмашкой перекрестился, манипулируя ручками механизмов, произвел резкое торможение. «Железный конь» будто на препятствие напоролся, на дыбы встал, скрипя и визжа металлом тормозов, чуть ли не юзом поехал. Сброшенные из бомболюков бомбы упали впереди, а поезд уцелел.

— Ходу!

— Там полотно могло пострадать!

— Иван Иванович, давай на русское авось положимся.

— А-а! Где наша… Все равно хуже уже…

Сознание Каретникова вновь уплыло в небытие.

Добрались. Разин кожей чувствовал прифронтовое положение в городе. Заниматься Апраксиным возможности не было, лишь при расставании спросил у майора:

— Раненых куда повезут?

— В госпиталь на Лукьяновку.

— Понятно. — Хотя Киева он не знал. — Ты это… за лейтенантом присмотри.

Всем коллективом добравшись до первой же комендатуры, капитан через пень-колоду смог дозвониться до разведотдела фронта, а уж оттуда его переключили на коммутатор родного управления.

— Товарищ генерал, капитан Разин. Докладываю, приказ выполнен. Через линию фронта удалось вывести пятерых.

— Живой? — в голосе начальника Разведывательного отдела юго-западного направления, генерала Виноградова, казалось, по проводам ощущалось удивление. — Пятерых? Гм! Это ты о тех, кого должен…

— Так точно. Троих можно записать в невосполнимые потери.

— Документы?

— Сожжены.

— Молодец.

— Куда нам теперь?

— Товарищам в штаб фронта… Тебе в разведотдел. Кстати, бойцы из твоей группы уже здесь. На излечении находятся. Сегодня ночью наш транспорт в Москву вылетит, вот на нем и ты доберешься. Я позвоню. Действуй.

— Слушаюсь.

Наконец-то он свободен… Парой слов перекинулся с дежурным помощником. В Киеве эвакуация, не все проходит организованно и гладко.

Партноменклатура пытается вывезти свои семьи, подчас с огромным количеством багажа вплоть до пианино и комнатных растений. При этом местные власти смешиваются с семьями партийцев из Западной Украины, едущими через Киев транзитом на восток. Бардак! Создание лишнего напряжения. Одна радостная новость: красноармейцы 37-й армии генерал-майора Власова перешли в наступление и в течение нескольких дней освободили Жуляны, Пирогово, Теремки и другие пригороды.

Да, действительно, такое услышать радостно, особенно после того, как сам едва выбрался в город. Когда это было? Десятого? Сейчас девятнадцатое. Кое-что успело поменяться.

В разведотделе встретил однокашника по академии. Радужные краски сошли с глаз, будто ливнем их смыло. К северу от города, как раз откуда он приехал в Киев, немцы зашли очень далеко. Вторая танковая группа Гейнца Гудериана и ряд других частей группы армий «Центр», наступавших на московском направлении, выполняя директиву фюрера, повернули на юг. Танки быстро дошли до Конотопа на Сумщине, в глубоком тылу киевской группировки. Навстречу им из района Кременчуга устремился Клейст. Наши войска на грани окружения. Военный совет фронта готов оставить Киев, чтобы выйти из кольца. Однако Москва это дело на корню пресекла.

— Все так плохо, Гена?

— Даже хуже, чем ты услыхал. Поэтому вот твои бумаги, чтоб чего доброго за шпиона не приняли, и улетай быстрей. Пробиться вполне возможно, немцы ночью летают редко.

— У меня проблема.

— Что еще? — усталое от недосыпа лицо майора скривилось, решать чужие проблемы, когда своих полно, не очень хотелось. — Ну?

— Я лейтенанта из своей группы сегодня утром в госпиталь определил. Ранили его. Мне бы машину… Увезу его на самолете.

— Зачем? Госпитали собираются эвакуировать. Где он лежит?

— На какой-то Лукьяновке.

— Х-ха! В центральном… В Харьков вывезут.

— Гена, мне нужно.

— Эх, ладно. Заболтался я с тобой. Жди на улице, машина подъедет, солдат сам к тебе подойдет. Ну и вид у тебя, как у шаромыжника с Подола.

Пожал плечами…

В ту же ночь транспортный самолет отдельного полка НКВД вылетел в Москву, увозя с собой вместе с грузом и определенными лицами Каретникова с Разиным. Разин не мог знать, что 11 сентября Сталин лично звонил командующему ЮЗФ генерал-полковнику Михаилу Кирпоносу и приказал удерживать город любой ценой. Уже через четыре дня немцы полностью окружили киевскую группировку, и лишь в ночь с 17 на 18 сентября Москва разрешит Кирпоносу отступать. В тот момент никто не думал о тех киевлянах, которые оставались, в городе начался короткий период анархии. На улицах и рынках властвовали мародеры, которые разбивали витрины магазинов, проникали в отделения банков и госучреждения.

Девятнадцатого сентября в Киев вошли немцы. Местное население настороженно встретило оккупантов. Жителей города поразил вид победителей — они излучали надменное превосходство. После полудня возле Бессарабки группа пожилых киевлян вынесла немецким офицерам хлеб и соль, пытаясь таким образом наладить отношения с новой властью. Но горожане напрасно надеялись на мирное сосуществование. Со следующего дня начались расстрелы евреев…

Часть 2

Джокер в колоде[17]

Мы ходим в гости не прошено,

Не извиняемся,

Делаем крошево и растворяемся.

Волчьими тропами, вражьими трупами

Разведка идёт…

ВИА «Взвод». Разведка идет…

Четвертого октября штаб группы армий «Центр» издал приказ на продолжение операции, в котором предписывалось 2-й танковой армии, 4-й полевой армии и 4-й танковой группе окружить Москву и, при возможности, дальше наступать на Ярославль, Рыбинск; другим объединениям наступать по расходящимся направлениям: Елец — Воронеж, Торжок — Вышний Волочок; уничтожить советские части в районе Ржева, Зубцова, Старицы.

Все были уверены в победе, в окружении Москвы назначенными для этого армиями. Остальные войска вермахта должны были добить остатки Красной Армии, очищая от нее территорию по всем направлениям от Москвы.

Основную роль в окружении Москвы должны будут играть 2-я танковая армия и 4-я танковая группа. Полевая армия генерал-фельдмаршала фон Клюге должна закрепить успехи танкистов. Фюрер не собирался принимать капитуляцию Москвы, решил обречь город на уничтожение. По одному из вариантов — затопить. Там, где сегодня Москва, возникнет огромное озеро, которое навсегда скроет столицу варваров под водой. По другому варианту, возникшему у Гитлера после окружения советских войск под Вязьмой, следовало Москву окружить, подвергнуть обстрелу и изгнать население в азиатскую часть России. Дальнейшее ее существование не предусматривалось. План военной кампании был более чем реален, занимать подготовленные москвичами позиции было некому. Войска, оборонявшие Москву, разбиты или пленены. По данным абвера, в окопы посылали всех, кто попадался под руку, в основном курсантов подмосковных военных училищ, вооруженных только стрелковым оружием и гранатами. Но, несмотря на потуги большевиков скомплектовать военные части, на то, что в окопы посылали даже нестроевых, не пехотинцев, всего удалось собрать 90 тысяч человек, поэтому недостроенная Можайская линия обороны быстро оказалась в руках немецких войск.

При сложившейся кризисной ситуации из Ленинграда в Москву срочно был вызван генерал Жуков, спешно принявшийся стягивать к основным магистралям, ведущим к Москве, любые возможные войска. Советская страна была на волосок от гибели. При прорыве немцев с любого направления Москва могла быть захвачена или оказаться в кольце вражеских войск. В любом случае она терялась как узел коммуникаций, политический центр, а главное как символ сопротивления врагу.

Командование и военный совет Московской зоны обороны занимались подготовкой новых частей. С 13 октября в Москве началось формирование рабочих рот и батальонов, численность вступивших в них добровольцев достигла восьми тысяч человек. На их базе создавались московские стрелковые дивизии. 15 октября вышло постановление ГКО «Об эвакуации столицы СССР города Москвы». 16 октября среди москвичей возникла паника.

Власик встретил Жукова у приемной Верховного. Поздоровавшись, сообщил:

— Иосиф Виссарионович болен, но работает. Ждет, проходите.

Сталин действительно выглядел плохо, был простужен. Встретил Жукова сухо. В ответ на приветствие кивнул головой.

— Докладывайте.

Прибыв с Ленинградского фронта в Ставку 7 октября, новый командующий Западным фронтом Георгий Жуков успел разобраться в обстановке. Действительность не радовала. Все пути противника на Москву, по существу, открыты.

— Товарищ Сталин, противник наступает по всему фронту. Взят Калинин, Клин. Танки — в Рогачеве, мы оставили Яхрому! Главная опасность сейчас заключается в слабом прикрытии на можайской линии. Бронетанковые войска фон Бока могут внезапно появиться в черте города. Нужно быстрей стягивать войска на можайскую линию обороны откуда только можно, иначе…

— Где сейчас 16-я, 19-я и 20-я армии и группа Болдина? Где 24-я и 32-я армии Резервного фронта? — прервав генерала, задал вопрос Верховный.

Сцепив зубы, прокатив желваки по скулам, Жуков сухо доложил:

— В окружении, западнее и юго-западнее Вязьмы.

— Сибирские дивизии?

— По всем прогнозам, сибирские дивизии подойдут только через неделю. Еще столько же времени уйдет на их развертывание по фронту. На Западном фронте срочно нужны пополнения.

Сталин пыхнул трубкой. По причине болезни делал это, скорее, по привычке, без всякого удовольствия. Надолго задумался, заставив генерала ждать. Наконец-то обратив внимание на застывшего у стола военного, скользнул по его лицу хищным взглядом, по-видимому, приняв какое-то нестандартное решение по выходу из сложившегося тупикового положения.

— Н-да! Выход все же есть. Если нет сил и средств, товарищ Жуков, попробуем помочь своим войскам другим способом!

На лице генерала явно проявилось удивленное выражение. Между тем Сталин нажал кнопку на переговорном устройстве.

— Пригласите товарищей.

В кабинет зашли трое гражданских. Верховный главнокомандующий повел рукой с зажатой в ней трубкой в сторону вошедших.

— Вот, товарищ Жуков, вам в подкрепление бойцы! Знакомьтесь: товарищ Федоров, товарищ Фрадкин, товарищ Жданов.

Жуков стоял, ничего не понимая и не зная, как реагировать на шутку Верховного. Но Сталин не шутил. На ковре перед столом для совещаний встали столбами начальник Иваньковской ГЭС Георгий Федоров, главный энергетик канала «Москва — Волга» Борис Фрадкин и главный инженер Владимир Жданов. Жуков ощутил волнение всех троих.

— Ну? Кто начнет?

Федоров, волнуясь, не сводя глаз с Хозяина и не делая поправку на возможную неосведомленность генерала, первым начал доклад:

— Если быстро сбросить воду Иваньковского водохранилища, лед будет проламываться и ледяная поверхность будет непроходимой не только для танков, но и для пехоты противника! Вода уйдет быстро. Напор — двенадцать метров. У Калинина — сто двадцать четыре метра, ниже плотины — сто двенадцать.

— Сбрасывая воду с подмосковных водохранилищ — Икшинского, Пестовского, Пяловского, Пироговского, Клязьминьского, Химкинского, мы таким же образом взломаем ледяной покров по всему зеркалу воды и обеспечим непроходимую для противника полосу от Дмитрова до северной границы Москвы, — поддержал коллегу Жданов.

— Куда будете сбрасывать воду? В Москву? — со зловещим прищуром оборвал его Верховный.

— У нас есть Яхромский водосброс. На реке Волгуше, это приток Яхромы, — подходя к висевшей на стене карте Московской области с нанесенной на ней обстановкой боевых действий, объясняя, стал указывать Жданов. — Если открыть тут заслонки, вода пойдет в пойму Яхромы. Напор еще больше, чем на Волге. Уровень водохранилищ — сто шестьдесят два метра, а в долине Яхромы — сто семнадцать. Но здесь, правда, стоят еще две плотины: Яхромского гидроузла, Икшинского…

— Плотины работают на подъем волжской воды. К сожалению, связь с нижним бьефом — только через насосы водоподъема, — отрывисто вступил в разговор Борис Фрадкин. — Но если мы откроем заслонки, насосы будут работать в генераторном режиме, пропуская воду в обратном направлении. Вода пойдет вниз из водохранилища, возвращая в энергосистему электроэнергию, затраченную на их подъем. Если открыть сразу обе створки четырех шлюзов, поток усилится.

— Так вода уйдет в Яхрому? Значит, река разольется и будет барьером для танков фон Бока? — улыбаясь в усы, Сталин подходит к карте. — А вот у Иваньковской плотины канал пересекает еще одна река — Сестра, так? Можем мы воду из Иваньковского водохранилища направить туда? Чтобы немцы не прошли дальше Рогачева?

— Река Сестра проходит в трубе под каналом и впадает в Волгу ниже Иваньковской плотины, — вновь вступают в разговор Фрадкин и Жданов. — В канале есть донные отверстия, предусмотренные для осушения канала между заградворотами, в ремонтных целях. Если запереть трубу и открыть донные отверстия, вода поднимется, дойдет до Рогачева и затопит все пространство от Иваньковского водохранилища до Яхромы. Но затворы есть только в западной части трубы.

— Сколько времени потребуется, чтобы поставить новые затворы? — спросил Сталин.

— Если напрячь все имеющиеся силы и нам будет оказана помощь со стороны инженерного управления фронта, за неделю, думаю, управимся, — предположил Жданов.

— Помощь окажут. Через два дня все должно быть готово! — особо не повышая голос, приказал Сталин. — Предупреждаю: вся операция должна проводиться в обстановке строгой секретности. О ней должны знать только те, кого она касается напрямую. Непосредственные исполнители не должны быть информированы о целях операции.

— Но… товарищ Сталин, — командующий Западным фронтом вынужденно перебил Верховного. — Мы же должны эвакуировать население из зоны затопления!

Прищур Хозяина:

— Чтобы информация просочилась к немцам? И чтобы они послали к вам своих диверсантов, а те не допустили осуществления намеченного плана? Это война, товарищ Жуков! Мы сражаемся за победу любой ценой! Я уже отдал приказ взорвать Истринскую плотину. Даже свою дачу в Зубатове не пожалел. Ее тоже может волной накрыть. Все! Приступайте к исполнению…

* * *

Ноябрь-месяц, операция проходила в обстановке строгой секретности. На протоках торфоразработок в пойме Яхромы разыгралось половодье. Бурные потоки с разломанными льдинами затопляли все вокруг, ледяная вода поднималась все выше. Жилые дома в населенных пунктах постепенно скрывались под водой. Немцы торопились уйти на линию своих укреплений на противоположном берегу разливающейся Яхромы, но многим частям и технике не повезло — утонули, замерзли. Жители многих сел и поселков в долине Яхромы и Сестры, на Большую землю выйти не смогли, остались под слоем воды или замерзли после разлива.

Как бы то ни было, ценою многочисленных жертв среди мирного населения в десятках поселков и деревень, Сталину удалось многое. Ему удалось, не обладая никакими резервами, на некоторое время сократить зону боестолкновений на Западном фронте практически до двух небольших точек — у деревни Крюково и на Перемиловских высотах, где немцев, пытавшихся прорваться через канал, сдерживал случайно оказавшийся там отдельный бронепоезд № 73 войск НКВД. Бронепоезд шел из Загорска к Красной Горке, но застрял у станции Яхрома после взрыва моста через канал. Пока не была сформирована 1-я ударная армия Кузнецова, немцев на Перемиловских высотах сдерживали бойцы 20-й армии под командованием генерала Андрея Власова. Несмотря на все, возможность захвата Москвы противником сохранялась.

Москва стала прифронтовым городом. Холодно. То дождь, то снег. По ночам крепкий мороз. Погода в этом году не баловала.

В общем-то, по нынешним меркам ничем не примечательный день. Один из дней страшной войны, но… трамваи и троллейбусы не вышли на линию. В депо прибыли военные саперы, минировать оборудование. А ведь в вагонах перевозили не только гражданское население города, но и воинские части, доставляли рабочих на строительство оборонительных сооружений. Не открылось метро… Закрытые двери наводили в душах москвичей панику, внушали страх, руша нить повседневности бытия, уверенности в том, что великий вождь, отец всех народов огромной страны не допустит захвата города фашистами. В одночасье весь облик города как-то мгновенно изменился. Магазины закрыты. Жалюзи спущены на витрины. Народ суетится возле домов. Горожане связывают пожитки, укладывают их на тачки, на детские коляски. Кое-где грузятся машины, выносят из квартир даже мебель. По улицам походным шагом двигаются красноармейцы, идут не в ногу колонны пожилых мужчин, из батальонов ополчения. Эти уже сегодня окажутся в окопах. Можно сказать, почти в колонну стекаются грузовики с эвакуированными. Мешки, чемоданы, ящики, даже подушки. Люди с поднятыми воротниками, по-старушечьи закутанные в платки женщины всех возрастов бредут с темными лицами и пустыми глазами. Чувствуется, что неизвестность их гнетет и гонит в никуда, только бы подальше от родного порога. Это была уже другая Москва, где не действует привычный уклад жизни.

Прошлым вечером на окраине слышна была артиллерийская канонада, и чиновники гражданской администрации города решили, что битва за столицу проиграна и немцы вот-вот войдут в город. Руководителей страны и города охватил страх. Думали только о собственном спасении, бежали с семьями и личным имуществом, бросали столицу на произвол судьбы. Организованная эвакуация превратилась в повальное бегство. Власти не стало дела до грязи на опустевших магистралях, до брошенного на улицах какого-то барахла, скарба. Прямо на глазах у людей происходил исход из столицы руководителей госаппарата. Большинство из числа данной категории «слуг народа», загрузив служебные машины вещами и продуктами, пробивались через контрольные пункты или объезжали их и устремлялись на Рязанское и Егорьевское шоссе. Все остальные пути из Москвы или уже были перекрыты немецкими войсками, или простреливались насквозь. По Рязанскому шоссе нескончаемой людской рекой шли толпы беженцев.

Однако сам город, агонизируя, все же подавал признаки жизни. Как в любом другом населенном пункте страны, были люди, не собиравшиеся бросать свои дома. Имелись и те, которых партия в случае чего… оставляла для работы в подполье, еще не зная толком, как поступить с самим городом. Если не удастся удержать хотя бы часть города, его придется взорвать и… затопить, так для себя уже решил Сталин, но озвучивать свое решение не торопился. Специальные команды, посланные Берией на соответствующие участки плотин и водохранилищ, уже давно отработали и этот вариант.

Как водится, рядовым жителям никто не сообщал, что происходит, и только слухи, один хуже другого, бередили умы.

— Немецкие танки в Одинцове!

— Не может быть!

— Точно. До центра Москвы рукой подать.

— Товарищи! Не верьте этим! Это провокаторы!

И начиналось…

На самом деле это было правдой. А еще, самое неприятное, что только может произойти, уже тоже случилось. На некоторых направлениях связь с фронтом была потеряна.

Вечер чуть тронул фасады городских построек. По набережным Москвы-реки на равном расстоянии друг от друга возвышались на привязи колбасы аэростатов. С наступлением сумерек они медленно, почти незаметно для глаз, беззвучно потянулись вверх к небу. Тихо в городе. Особенно центр будто вымер, напоминал кладбище. Казался пустым, холодным. Ночь ускорила свой приход снегом с дождем. Темнота кромешная. Уличное освещение давно отключили, ввели строгий режим светомаскировки. Окна домов, словно своеобразным трауром, затянуты плотной бумагой или тканью. День закончился. Такой тихой Москва никогда не была…

Пасмурным утром на одной из улиц столицы появился долговязый, худой, в какой-то мере изможденный, скорее всего болезнью, молодой мужчина в форме лейтенанта Красной Армии. Но даже при всем его болезненном виде форма сидела на нем органично, как вторая кожа, что характеризовало его как кадрового военного. А еще уверенное движение по городским улочкам выдавало в красном командире если не москвича, то человека, знавшего этот город.

С самого рассвета госпиталь подчистили от выздоравливающих, и вместе с остальными, подлежавшими выписке, Каретникову вручили в руки предписание: явиться в комиссариат одного из районов города для прохождения дальнейшей службы в нестроевой части до полного выздоровления. В какую именно часть его припишут, определит военком. По нынешним временам, кажется, таких воинских образований не могло быть и в помине, но кто знает…

Картина, которую Михаил увидел, поражала. В кошмарном сне такого не увидишь! Не думал, что сподобится на своей шкуре прочувствовать то, о чем когда-то читал в мемуарах давно умерших участников событий сорок первого года. Н-да!

По Бульварному кольцу к Ярославскому шоссе двигалась масса людей, нагруженных скарбом. Некоторые волокли тележки, детские коляски, наполненные вещами. Люди торопились уйти из Москвы. В воздухе клубился пепел от сожженных бумаг, а часть этих бумаг, листками с напечатанным на них текстом, ветер, играя, разносил по округе.

Отступив к стене дома, глазел, пропуская людской поток мимо себя. Из проходящей толпы вышла женщина, державшая за руку девочку лет одиннадцати, закутанную, наверное, во все, что под нее нашлось в доме. Видимо, форма на молоденьком командире располагала выяснить глодавший ее вопрос или от безысходности происходящего с ней обратилась. Подняв на него глаза, доверительно спросила:

— Извините.

— Да. Слушаю вас?

— А правду говорят, что товарищ Сталин уехал из Москвы?

Круто! Что тут сказать? Тем более сам ответ он знает наверняка. И ответ правильный, без каких-либо сомнений. Улыбнувшись ей, окинул взглядом людей, в одно мгновение скучковавшихся рядом с теткой. Как мог проникновеннее, но, не устраивая митинг, не повышая голос, именно ей объяснил:

— Не волнуйтесь. Иосиф Виссарионович в Москве. Я даю вам слово, он не собирается уезжать из столицы. Поверьте, Москву мы не сдадим и фашистов скоро отгоним. Добрый вам совет, возвращайтесь домой, нечего по чужим углам горе мыкать, а дома и стены помогают.

Кто-то из заднего ряда, где образовался затор в движении колонны, крикнул:

— А вот по слухам…

Михаил взглядом нашел задавшего вопрос. Дед. Х-ха! Такого одним словом на путь истинный не направишь. Знал такую породу людей. Но знал, как с ней бороться. Не нужно бодаться, в полемику вступать. Даже голос повышать не нужно, а говорить обязательно не с ним, а с теми, кто рядом.

— Провокационные слухи, чтобы вызвать панику. Видите, какую толпу слухи собрали. — Мотнул подбородком перед собой. — Как на демонстрации. Вот то-то и оно! Слухи… Если послушаетесь совета и домой вернетесь, только выиграете… И еще… Готовьтесь суровую зиму пережить. Очень холодно будет. Так холодно, что все армии Гитлера, как вши, вымерзнут, а мы их после лютой зимы на запад погоним. Клянусь!

— Спасибо вам, товарищ командир! — поблагодарила женщина.

С дочуркой и скарбом выбравшись на тротуар, она пошла в обратную сторону. Домой. Толпа колыхнулась. Шепотки перешли в говор, а там и в бурную полемику. Каретников осознал, что толкнул невидимый камень в пирамиде, выстроенной историей реальности. Еще одна победа, именно его маленькая победа местного значения. Колонна разваливалась на ходу. Кто-то шел в никуда, а кто-то, поворачивая оглобли, напрягая людское течение, возвращался восвояси, решив довериться сказанному. А по колонне уже гулял слух, товарищ Сталин на месте, и Москву врагу не отдадут.

Михаил тем не менее покачал головой, узнавая привычный ход истории. Власть, занятая собственным спасением, забыла о своем народе, а приказ об эвакуации спровоцировал панику. Что тут скажешь? Мудаки! Зато как в фильмах распинались? А в литературе? Каретников сплюнул. В нашей стране могут жить только те, кто в ней родился, так как в умах и менталитете народном, если не срачка, то обязательно пердячка. Если не коммунисты до абсурда все доведут, то демократы, вроде Навального, цветную революцию устроить захотят, территорию раздербанить желают и раздарить благодетелям. Да-а! А жить все равно нужно. Но один плюс все же есть. И он жирный. Чужой менталитет у наших людей не приживается, поэтому воспоминания про то, что Дальний Восток при правлении Путина, «аннексированный» китайцами, выкачивающими из страны ее ресурсы, в конечном итоге останется за Россией, а вырубленные и вывезенные леса вырастут вновь, вода в Байкале очистится. Хмыкнул. Так ведь после его вмешательства в ход истории этого всего может и не случиться. Мотнул головой. Не о том думает. Война! Раз выбросило в это время, воевать нужно, а не бередить душу пока еще не случившимися событиями будущего.

Голова кругом идет! Западный, Резервный и Брянский фронты, созданные для защиты Москвы, в результате окружения, разгрома и пленения их войск под Вязьмой и Брянском развалились, все пути-дороги на столицу открыты. В обороне появилась огромная брешь длиной по фронту около пятисот километров, это Михаил помнил точно, и закрыть ее было нечем. Войска, когда-то стоявшие на этой линии, уничтожены или пленены. Немецкие части уже к десятому октября вышли к можайской линии обороны, а к четырнадцатому, соединения 3-й танковой группы ворвались в Калинин. Отсюда и ажиотаж с эвакуацией, только непонятно, почему противник остановился? Как-то так получилось, что этим моментом из истории войны Каретников в свое время особо не озаботился. Теперь вот гадай? Н-да! Однако пора двигать. Передохнул, полегчало. Судя по состоянию организма, выписали его рановато. Прошел всего ничего, а одышка давала о себе знать.

Свернул в боковушку, дворами прошел на параллельную магистраль. Изредка проезжали машины, громыхая и дребезжа по булыжной мостовой.

Улица Горького была совершенно пуста, а в Столешниковом полно народу, и все чем-то в спешке торгуют с рук. По дороге заглянул в пустую парикмахерскую, побрился и постригся у седого мастера. Вот, теперь на человека похож.

— Сколько с меня?

— Пустое. За счет заведения. — Как-то отчужденно-заторможенно произнес дедок.

Отпад! Коммунизм, что ли? Или… Поблагодарил. Вышел. Кажется, где-то неподалеку нужный адрес.

Как говорится, спинным мозгом почувствовал липкий взгляд на своей скромной персоне. Так не может смотреть простой обыватель, значит, кого-то не на шутку заинтересовал именно он, родимый. Хотелось бы узнать, почему?..

* * *

Она действительно не знала, куда идти и что делать… С тех пор, как Дана попала в этот мир, вернее в другое время, она с головой окунулась в бремя войны. Несколько месяцев с колоннами беженцев и отступающей армии двигалась на восток. Несколько месяцев сплошного бегства от наступавших фашистских орд. Шла пешком, где-то ехала в теплушке, телегой. В зной или дождь, в жару или слякоть, днем и ночью, под звуки близкой артиллерийской канонады, под залпы авиационных пулеметов, не разделяющих гражданских от военных, с неба шматующих людскую плоть в лоскуты, и под разрывы бомб двигалась, имея перед собой цель. Через кровь и боль, окружавшую ее от самой точки перехода, она шла в Москву. А куда еще? Давно поняла, что в свое время ей хода нет.

Из рассказов стариков в семье отлично помнила много раз упоминаемый ими адрес в столице, где еще до войны, да и потом какое-то время, огнищане из Варны карабов и ведьманы, при правлении Милорада, деда их нынешнего князя, держали защитный круг, проще сказать, расположили штаб-квартиру службы безопасности и поддержки. Старики говорили, нелегко им тогда приходилось. Вертелись как угри на горячей сковородке, уж очень НКВД буйствовал, выпалывая из социалистического общества и правых и виноватых, уничтожая своих и чужих. Вот на этот адрес она и шла, словно мотылек, стремящийся к пламени свечи в ночное время. Куда ей стремиться еще? Кругом все чужое, так ведь и не привыкла к нынешней действительности. К родным огнищам своего народа не пробьешься, скорей под пятой захватчика окажешься, уж слишком быстро фронт откатывался от границ государства.

Только к концу октября в Москву попала. Среди девиц-воительниц Дана слишком юна и строптива была. Иной раз взбрыкнет, непокорность проявит, за что мать-воительница потом уроком наделит. А урок тот хоть и по силам ей, да только все соки на измор выжмет. Посмотрела бы на нее мать-воительница сейчас, может, здорово удивилась бы, не узнав в женщине прежнюю амазонку. Укатали Дану пути-дороги, да и ее личное горе почти совсем притупилось, душевная рана рубцевалась, кровоточить перестала. Вселенское горе русского народа поглотило боль. Вот она, Москва!

Шла пешком и видела, каким был город. Трудно себе представить! Противотанковый ров пересек шоссе, обогнул выходивший на него переулок. В окнах домов ни одного просвета, стекла заклеены полосками бумаги. Крымский мост охраняется военными. Около станции метро «Парк культуры» в рост человека навалены мешки с песком. На Дорогомиловской улице баррикады… В магазинах на улице Горького витрины тоже завалены мешками с песком. Прошла мимо дома, в котором не было четвертой стены. Все насквозь просматривалось. Под мокрым, липким снегом, который все сыпал и сыпал, встала, глазея на неприглядную картину. Стояла в луже в промокших туфлях, не ощущая холода, стояла в полном оцепенелом отупении посреди горы наваленных на тротуаре чьих-то чужих чемоданов, когда окликнули:

— Чего встала, корова? Вишь, пройти мешаешь. В сторону!

Отодвинулась под самую стену, пропустив толпу. Постояв, пошла дальше. Где-то в этом районе находился вожделенный адрес. Нечетные номера домов по правой стороне. Двадцать семь. Двадцать пять. Вот он, двадцать третий номер. Пришла.

…Дана взахлеб рассказывала обо всем, откуда она пришла, о решении князя Владимира захватить перевертыша, о случившемся побеге пленника. Ее слушали со вниманием, не перебивая, не задавая вопросов, пристально глядя на попаданку одной с ними крови. Военный, затянутый в ремни портупеи, левая сторона лица которого обезображена застарелым шрамом, полученным от пули, по-видимому, ранение затронуло лицевой нерв, заставив сам лик навсегда «заледенеть» в подобии маски, спросил, поднимаясь на ноги:

— Мы победим?

Боги! О чем он спрашивает? Неужели ее нельзя просто отпустить, переправить назад во время, из которого она попала сюда? Волхвы наверняка умеют это делать. Или не умеют и все зря? Догадка заставила поперхнуться, закашляться. Не могут. Точно не могут! Иначе не было бы этого вопроса.

— Мы победим? — повторил вопрос, скорей всего дальний родич из Варны витязей.

Новая догадка озарила ее разум. А ведь перед ней родной брат нынешнего вящего. Уж очень схож здоровой частью лица с лицом князя Владимира. Тот же нос, несколько горбатого профиля, разрез глаз, подбородок, усы над верхней губой и плотная шевелюра темных волос с густо пробивающимися «иголками» седины. Он… Он погибнет в сорок втором где-то в районе Харькова. Да. Точно!

— Победим. Война закончится в Берлине, девятого мая сорок пятого года…

— Так долго?

— Наших по самым скромным подсчетам погибнет двадцать семь миллионов человек.

— Сколько-о?

Дана промолчала, потупив глаза в пол. Боярин обратился к одному из присутствовавших в комнате:

— Олег, отведи ее в одно из подвальных помещений, пусть выспится. Да! Накормить не забудь.

— Понял.

Дана вскочила.

— Так вы поможете?

— Поможем. — Усмехнулся. — Война, дева. Единственное, чем можем помочь, так это переправить тебя в огнища. Ты нарушила заветы предков, обманула княжих людей. Своей ненавистью перешла границу дозволенного и потому подлежишь наказанию. Вящему отпишу, чтоб назначил тебе урок простой огнищанки. Варна девы-воительницы не для тебя. Рожать и ходить за скотиной, работать в поле, вот твой удел. С тобой еще ведьман побеседует, а сейчас уходи, не хочу тебя видеть. Олег, запри ее.

Как же, называется, к своим пришла! Заточили в подвальное узилище, теперь, небось, обсасывают ту информацию, которую за пару часов выжали из нее.

Действительно, апартаменты — настоящий застенок. Выбраться отсюда будет проблематично. Главное, за что сюда бросили? Дана отодвинула пустую миску, в которой ей принесли гречу с кусками мяса, выпила чай, сдобренный сахаром. Не голодная, но осадок… Судя по всему, брат вящего здесь рулит. И что? Положиться на волю этого самодура? Отправят к огнищам, и будет воительница коровам хвосты крутить.

Не хочу! Нужно как-то выбираться отсюда. Попытку вернуться или войти в свой род она сделала. Результат не тот, который ожидала. Война. Найдется место для амазонки. Ее кровник — изгой. Но даже за то короткое время, которое она была рядом, смогла понять: такой не пропадет. Она тоже в эту реальность впишется. Главное…

Шаги и отодвигаемый засов на двери прервали мысли, только ведь решение бежать созрело. В помещение вошел не Олег, приведший ее сюда, а совсем другой родович. Молодой парень окинул узницу взглядом.

— Поела?

— Да.

— Тогда поднимайся, тебя Владимир к себе кличет.

— Кто?

Хмыкнул, глянул как на несмышленыша, пояснил:

— Походный князь, младший брат вящего. Поторопись.

Что ее может ждать? Упреки. Выговор. Очередные расспросы о будущем. Мало им того, что уже поведала? По ней-то решение уже принято и озвучено. Вряд ли человек со шрамом на лице его изменит. Такие на попятную не идут. Глаза ей не завязывали, где выход и охрана она помнила, дурой ее никто никогда не считал. Нужно лишь слегка напрячься и сделать свой ход, вряд ли его от нее ожидают.

Парень отступил в коридор, пропуская ее на выход. Успела сделать по нему вывод. Молодой, наверняка только в службу входит. Телок телком, с волоокими глазами, и на нее смотрит, как на девку-чернавку. Вышла из комнаты, мигом успела обозреть пустоту длинного, тускло освещенного коридора. Без каких-либо уловок подшагнула к сопровождающему, натренированным приемом метнула руку, направив сведенные в копье пальцы выше груди молодца, в последнюю секунду будто почувствовавшего опасность. Удар в точку шеи был точным, сильным, но не смертельным.

— Хр-р-р! — захрипел «предок», закатывая глаза и заваливаясь. Подхватила тяжелое, ставшее безвольным тело, умудрившись ладонью еще и прикрыть ему рот.

— Тише-тише! — шипя шептала на ухо, будто тот мог ее слышать. — Сейчас!

Затащила в свое же узилище, уложив на сбитые из дерева узкие нары.

— Полежи тут! Прости. А за науку потом благодарить будешь.

Кажется, все это проделывала торопливо, понимая, что времени совсем не осталось. Выскочив в коридор, минуя ряд дверей с обеих сторон, на цыпочках понеслась в нужную сторону. Сейчас будет лестница наверх. Ступени из бетона, не скрипнут. Вот только сразу на выходе охранник для пригляда стоит.

— Помолюся богу Перуну всемогущему, покровителю воинов, славлю пречистую Макошь, праматерь родов славянских, и Триглаву… — шептали губы наговор отвода людских глаз, а параллельно в голову только единственная мысль лезла: «Только взглядом не привлечь внимания к себе».

Стоявшего в проходе Стаха словно ветерком обдуло. Сквозняк? Дверь открыли, что ли? Разгильдяи. Молодняк необстрелянный. Но тревогу никто не поднимал. Он на манер хищника потянул носом воздух. Почувствовал едва уловимый запах молодой женщины. С чего бы это? Откуда запах мог взяться? Если только… Еще толком не переварив мысль, ринулся к центральному выходу дома, превращенного в детинец. По шуму в той стороне, куда бежал, определил, что там возможна потасовка.

Выскочив, сжимая в руке наган, понял — опоздал. Какая там потасовка? Два тела порывисто шевелились у открытой настежь двери. Хочешь — плачь, хочешь — смейся. Сделала их девка. Сделала! Выглянул наружу в сумерки уходящего дня. Пусто. Тут и многие насельники «логова» появились.

— Что? — односложно спросил Владимир.

Стах, переведя дух, уже спокойно ответил:

— Не серчай, княже. Ушла девка. Глаза отвела и скрылась.

Лицо князя, вернее его здоровая половина, судорожно дернулось.

— Значит, поторопился амазонку в Варну смердов определить, — скорее себе высказал, чем остальным. — Да, поторопился. Стах, калитку закрой, сдует.

Обернулся.

— Олег, возьмешь одного из молодых ведьманов, волоха, слепок ее ауры есть, отловить и назад привести. Эта пигалица может таких дел натворить, что мало всем не покажется. Чужая она для этого мира. Действуй.

— Слушаюсь. Сделаем.

Не отходя с места, Владимир повел подбородком, тяжелым взглядом упершись в Тихона, невысокого крепыша в форме с кубарями старшего лейтенанта в петлицах, приказал:

— Виновных в побеге и плохом несении охраны наказать. Война у границ города, вот пусть и потрудятся на благо победы.

— В осназ?

— Нет. Выправь документы и добровольцами в пехоту забрить. Выживут, вот тогда и подумаем, возвращать ли в элитную часть. Мне с утра нужно быть в управлении, чтоб к вечеру их духа здесь не было.

— Есть!

— Девку до моего прихода содержать там же, откуда сбежала…

Дана все это время за углом дома стояла, восстанавливала дыхание. Получилось! Единственная неприятность, с вешалки успела схватить чужой мужской плащ, совсем не теплый и большого для нее размера. Ее пальто отсутствовало. Ну, и денег ни копейки. Пошла куда глаза глядят, в ночь.

Когда на ногах перебедовала темное время суток, замерзнув и проголодавшись, от пресловутого дома предков была далеко. Брела среди толп беженцев, еще не зная, как поступить. Вдруг встала как вкопанная. На одной из улиц ее глаза выхватили молодого военного, вышедшего из парикмахерской. Худой, бледный, совсем не прежний богатырь, но это был ее кровник. Он! Последние сомнения отпали совсем, когда лейтенант начал движение. Легкая, скользящая походка, вроде бы как у всех, но не совсем. Точно он! Когда обернулся назад, слишком поспешно отвела взгляд. Нет! Взять себя в руки. Зверь сам встал на тропу с поставленным на ней капканом. Ее капканом. Наконец-то… Пошла за ним, отпустив кровника на достаточное для слежки расстояние.

Перевертыш, казалось, совсем не контролировал возможную слежку. Ну, правильно. Чего ему бояться? Только передвигался несколько рвано. То ускорится, то замедлится, отвлечется на что-то постороннее, как человек настроения. Вот и сейчас, вдруг свернул в калитку храмового дворика. Пройдясь, поднялся по ступенькам, вошел внутрь православной церквушки, издали игрушкой смотревшейся в изгороди пустого приходского парка. Ветер и мокрый снег, холодно, прибавив шаг, пошла туда же.

* * *

Интересно девки пляшут! И что ей от него нужно? Ведь не просто смотрит за ним и идет следом. Насколько ему дед объяснял, такое состояние, когда ловишь флюиды и ощущаешь трепет под ложечкой, свойственно… За что эта молодуха, которую в первый раз видит, может его ненавидеть? В Москве недавно, точно ничего не успел сделать. Хотя-я! Женщина для этого города была явно чужой. Даже мужской плащ на ней, хм, размера на три больше ее габаритов, мешком висел ниже колен и среди одежды беженцев смотрелся неуместно. Откуда таким богатством разжилась? Стоптанные туфли-лодочки, для нынешней погоды вообще чужеродны. Не очень разумно в такой одежде выходить на охоту даже на полевых мышей, а уж на человека… Абсурд! Яркое пятно на фоне по-зимнему одетой толпы. А если честно, девушка мало того, что видная, она красивая. Особенно когда злится.

Незнакомка относилась к той категории женщин, на которую даже пожилые мужчины делают стойку и втягивают живот, а уж молодые обернутся без всяких сомнений. Даже в этом напяленном на тело недоразумении видна осанка и стройность, а также отличные формы. Густые длинные светлые волосы, доходившие до ягодиц, дополняли картинку. Червонная дама в молодости, никак не меньше. Но и это не все. В отличие от нее, торопящейся наскоком порешать какие-то свои заморочки, Михаил спешить не стал. Оглядевшись, понял, за девицей ведется охота. И это не просто домыслы. Еще в своей первой жизни подполковник ГРУ научился подмечать подобные мелочи, вычленять нестыковки в массе привычных ситуаций и вещей. В его профессии это необходимо, потому как частенько на карту ложится его жизнь и жизнь тех, с кем он работает. И если не уметь тонко чувствовать ритмы окружающего пространства, привычного течения жизни, не обладать повышенным вниманием к мелочам, тогда труба дело. Либо гроб заказывай, либо профессию меняй. Схарчат, еще и других подведешь.

Так вот, блондиночку пасли трое. На спецслужбистов не похожи, но намерения у них были самые что ни на есть серьезные. Готовились к захвату. Вот только место подобрать не получалось. Все время в движении, а народ не дремлет. А настроение у этого народа — отвратное. Под горячую руку попадись — порвут на британский флаг. Была бы иная ситуация, прошел мимо, он официально внедрился в местные реалии и подляны не ждал, но с подобным клубком змей хотелось разобраться. Лучшего места не найти, москвичам сейчас не до Бога и веры, тем более их порядком успели отучить от духовного, заменив его земным. Вошел в двери храма. В щель между створой и стеной наблюдал за фигурантами развернувшегося действа.

Ты смотри! За ним пошла! Х-ха! Товарищи словно на поводке у ворот прихода топчутся. Подождем.

Как только Дана переступила порог церковного придела, сильные руки втащили ее за угол. Локоть в замок обвил горло. Поняла, дернется, шею свернет. В самое ухо зашептал вопрос:

— Ты кто?

Промолчала. Пусть убьет, она к этому готова. Направляя перед собой, притиснул к краю воротины. Между стеной и кромкой металла почти лбом к щели притиснул.

— Смотри. За тобой идут. Кто они?

Разглядела знакомца. Свои ведь, а в ухо шепот:

— Сейчас войдут. Именно тебя брать готовы.

А-а! Пошло оно все… Не хочу!

— Тот, что постарше, крепкий, вихрастый, на вора похож — это Олег. Боярин княжеский, — зашептала в ответ. — Худого не знаю. Третий — волхв. От них не уйти.

— Гм! Суки! И здесь достать пытаются.

Каретников уже понял, кого видеть сподобился. Приказным тоном зашептал:

— Стой тихо. Уйдем.

Как же! Уйдешь от них! Хотя перевертыш может. Один раз уже доказал это. А погоня между тем стояла у приступок, через открытую дверь пыталась рассмотреть лестницу за порогом, коридором со сводчатым потолком ведущую в основную часть церкви. Каретников и Дана отчетливо услышали, о чем те говорят.

— Емельян, чувствуешь девку?

— Как, Олег? Церковь. Место намоленное, оно как шапкой-невидимкой прикрыло ее. Зайди она на наше капище, даже Воловик ее не заметил бы, а он у нас самый сильный.

— Ясно. Игорь, обойди храм, позади него должен второй выход быть. Я через эту дверь войду…

— А мне что делать?

— А ты, Емеля, ожидай здесь. Мы быстро, ей деться некуда.

Удовлетворившись услышанным, Каретников, отпустив, задвинул девушку себе за спину, чуть ли в крохотную нишу ее не втрамбовал. Даже не пикнула, видно не хотела попасть в лапы к соплеменникам. На слух определял местоположение идущего человека. Улыбка, похожая на хищный оскал, проявилась на лице. Ну не любил он этих…

Боярин, говоришь? Ну-ну! В нужный момент как черт из табакерки появился перед Олегом. Взгляд боярина тотчас выхватил девку за спиной неизвестного лейтенанта.

Воспользовавшись секундным замешательством, Михаил налег плечом, вытолкал противника, впечатал в противоположный простенок. Не дав собраться, с силой вогнал в солнечное сплетение локоть. Когда тот, ойкнув, стал оседать на пол, открытыми ладонями с размаха хлопнул по ушам. Ну не хотелось калечить, а тем более убивать мужика. Повернувшись, вытянул ладонь, потребовал:

— Руку!

Подчинилась убийце мужа, по лестнице стала спускаться за ним. Подивилась скорости, с которой он разобрался с ожидавшим волхвом. Перевертыш прямо с порога, на ходу махнул кистью свободной руки, и что-то подобное металлическому шарику от подшипника впечаталось тому прямо в лоб.

— Не останавливайся!

Вышли на улицу, повернули налево.

— Бегом!

В укромном дворике развернул к себе лицом. Дышал как запаленный конь. С парнем что-то неладно.

— Рассказывай!

А чего? Без утайки рассказала всё.

— Вот дура!

— Лучше убей здесь, — прямо глядя в глаза перевертышу, чуть ли не выкрикнула Дана, — или я убью тебя.

Усмехнулся.

— Дурочка. Значит так, из Москвы тебе уходить надо. Не уйдешь, они достанут. Кому-кому, а мне это известно. А сейчас прощай, мне свой лабиринт штурмовать нужно, у вас он уроком зовется, и в какой тупик попаду, один Бог знает.

Расстались. Только Дана все едино пошла следом…

Перед серым зданием военного комиссариата, бедным родственником приткнувшимся в широком дворе меж аляповатых построек сталинского ампира, шла суета. Уже на подходе к нему был слышен людской гомон, шум отъезжающих и прибывающих бортовых машин. Толпы мужчин и женщин в разномастной одежде заполнили пространство, а между ними мотались одетые в форму военные со списками в руках, выкрикивая фамилии, добавляя свою лепту в звуковой фон столпотворения. Когда протиснувшись, пробравшись через всю эту неразбериху, в двери учреждения зашел худой с бледным, казалось, воскового цвета лицом молоденький высокий лейтенантик, на его приход мало кто обратил внимание. Внутри здания мельтешили не менее, чем снаружи, отличался лишь контингент мыкавшихся людей. Сержант-дежурный, единственный кто справился о цели посещения. Кто знает, может, «сверчок», скорей всего бессменно находившийся на этом посту, в создавшейся обстановке, уже привычной для него, вычленив чужеродный объект, решил помочь собрату по кадру, а может, начальство именно его заточило на прибывающих в форме. Услыхав про имеющееся на руках предписание из госпиталя, мотнул рукой, направил в нужную сторону.

— Кабинет двадцать два. Капитан Яблоков.

Благодарный кивок за подсказку сопроводился грудным кашлем, но сержант пропустил его мимо своего внимания, занимался уже другим человеком, появившимся в поле его зрения.

Вдох-выдох, вдох-выдох. По широкой лестнице Каретников поднялся на второй этаж комиссариата. Отдышался. Если б не внешность, ну точно старик! Вот она, дверь с номером двадцать два. Постучавшись, вошел.

Седой мужчина с капитанскими шпалами в петлицах и орденом Красной Звезды на груди гимнастерки, сидя за массивным столом, оторвался от вороха бумаг, с интересом разглядывал вошедшего.

— Разрешите войти?

Вымученная улыбка мелькнула на уставшем лице капитана.

— Вошел уже. Проходи. Чего хотел?

Изучив предоставленные бумаги, отложил их в сторону, прижав протезом вместо кисти левой руки, облаченным в черную кожаную перчатку. Посетовал:

— Да-а! Что, выпроводили недолеченным?

Каретников кивнул.

— Снайпер в спину стрелял. — Махнул рукой. — Ребро повредил, пулю из легкого доставали. Живой и ладно, только слабость пока и одышка донимает.

— Понятно. Не боец, короче. Эх, а мне бойцы нужны! Сам видел, добровольцев откуда только можно берем, а кадровых командиров нет. На должности ротных и комбатов ставим партийных активистов, а чего они могут? В окопах собраний устраивать не нужно. Ох, они и навоюют!.. — речь сдобрил парой нелицеприятных выражений. Безысходность сквозила в голосе. Спросил то ли у Михаила, то ли у себя: — И куда мне тебя?.. По-хорошему, в отпуск отправить… Только город почти в кольцо взяли.

Михаил плечами пожал, мол, я пришел, а тебе решать.

— Ладно! Есть место. Думал инвалида вроде меня пристроить. Чтоб не голодал… Н-да! Пойдешь начальником охраны объекта…

Дана между тем не отстала от перевертыша. Понимала, кровник начеку и его сейчас убить сложно. Протиснувшись сквозь толпу, вошла в военкомат, окончательно потеряв того, за кем шла. В здании сплошная круговерть.

— Ты зачем здесь? — сержант с красной повязкой на рукаве задал вопрос.

— Так это…

— Что это? Документы есть?

— Да.

— Показывай.

Предъявила бумаги, взятые с тела убитой при бомбежке девушки ее возраста. Уже думала, не пригодятся, а оно вот как повернулось.

— Оксана Квитко, — прочитал военный. — Беженка.

— Да.

— Смотрю, далеко от дома ушла.

— Да. — Зацикленно, как автомат, повторила в который раз.

— О! Да ты курсы по снайперской стрельбе прошла! — удивленно вертя один из многочисленных бумажных листков, сказал сержант. — Почему не на фронте?

— Так получилось. Вот пришла.

— Молодец, что пришла. Ну, идем…

* * *

Лампы дневного света, мягко освещавшие длинный зал совещаний, после более чем двухчасового совещания в ночное время суток, все же напрягали присутствующих. Нервозная атмосфера витала в помещении. Казалось, что даже стены, обитые панелями из мореного дуба, давят на людей. Огромных размеров карта, повешенная на одну из стен, испещренная разноцветными линиями и условными знаками, изучена, а обстановка на ней разобрана досконально. Собравшийся за большим столом в центре зала весь генералитет Третьего рейха слушал слова своего вождя. На совещании также присутствовали Геринг, Гиммлер, Геббельс, а в среду генералов затесался адмирал Канарис.

Импульсивно поднявшись на ноги, Гитлер подошел к карте и, нервно грызя ногти, молча разглядывал участок фронта, обозначенный цветными карандашами широкий выступ, упиравшийся в Москву. Наконец, обернувшись к сидящим в зале, глазами нашел фельдмаршала.

— Кейтель, планировалось к концу августа закончить кампанию на этом участке фронта и взять Москву. На поверку, мы застряли и топчемся на месте. Что мешает войскам выполнить поставленную перед ними задачу?

— Мой фюрер, был ряд причин, которые не были учтены при планировании летней кампании в целом.

— Объясните.

— Протяженность России, отсутствие хороших дорог и фанатизм местного населения. К тому же войска перегруппировались и подтятнули резервы.

— Чушь! Это все отговорки!

На помощь шефу пришел генерал Йодль.

— Мой фюрер, одна пехота, артиллерия и танковая группа генерала Гудериана не могут прорвать оборону русских. Ко всему прочему войска столкнулись с силой природы. Холод и бездорожье, а иезуитский поступок русских, спустивших на наши войска и свои же населенные пункты тонны воды из водохранилищ, мы вообще не могли спрогнозировать. Много нашей техники и живой силы выведено из строя. Возможность наступать по фронту сильно сократилась, водная преграда встала непроходимой стеной. Разрешите напомнить, что в соответствии с вашей директивой номер тридцать три танковые армии переброшены на юг.

Кейтель опустил взгляд, желваки на скулах ходуном заходили. Зря Йодль вспомнил про директиву, свои ошибки фюрер никогда не признает. Еще в июле Гитлер, решив, что Москва у него в руках, своим личным решением определил Готу с его танками повернуть и наступать на север, а Гудериану — на юг. Слава богу, решение по Гудериану уговорили отменить, только без танков Гота напор на силы противника существенно ослаб. Крайним в плохом исполнении, как всегда, оказался Генеральный штаб…

Гитлер готов уже был конкретно определить виновного, истерично хватая ртом воздух, когда с места поднялся шеф Абвера, адмирал Канарис, обратился к вождю:

— Прошу прощения! Мой фюрер, есть мысль, каким образом захватить и уничтожить Москву.

— Выскажите вашу мысль, адмирал. — С интересом посмотрел на главу армейской разведки Гитлер.

— Мой фюрер, хотелось бы обсудить ее в приватной беседе.

— Хорошо! На два часа прервем совещание.

О чем говорил с Гитлером Канарис, не известно. Но только фюрер вышел к генералам определенно в хорошем расположении духа. Он даже не вспомнил о глупой выходке Йодля. Благосклонно спросил Геринга:

— Герман, сколько самолетов вы способны бросить на Москву?

Командующий люфтваффе сориентировался сразу, благоразумно не стал сетовать на погодные условия, ответил:

— В первом эшелоне — до трех тысяч. Почти полторы тысячи бомбардировщиков и чуть больше истребителей. Если понадобится, то могу и больше.

— Хорошо! Этого вполне достаточно. — С улыбкой едва заметно кивнув адмиралу, продолжил: — Пятидневная готовность. Через пять дней всю свою армаду бросишь на Москву.

— Слушаюсь, мой фюрер!

— Кейтель, через семь дней быть готовым по всему фронту отвести войска на двадцать километров от Москвы, перегруппироваться.

Стоявший навытяжку фельдмаршал попытался уточнить дальнейшие действия:

— Мой фюрер, хотелось бы…

— Это все. Совещание закончено, представителям ставки срочно вылететь в войска. Генрих, останься.

В опустевшем зале остались Гитлер и Гимлер.

— Генрих, на каком этапе германизация оккупированной территории?

…Адмирал Канарис давно рассмотрел план операции, предложенный подчиненными, поэтому уже на следующий день, прибыв в резиденцию Адольфа Гитлера, представил фюреру непосредственного исполнителя плана операции.

В зал приема сначала вбежала немецкая овчарка. Сделав круг по залу, крутнулась рядом со стоявшими на ковровой дорожке офицерами Абвера, присела у окна, застыв изваянием, наблюдая за чужими людьми. Через минуту скорой походкой вошел Гитлер. Приблизившись, внимательно рассмотрел высокого поджарого майора лет тридцати с хвостиком, отмеченного Рыцарским и Железным крестами второго класса.

— Хайль Гитлер! — в один голос поприветствовали лидера нации адмирал и майор, вскинув ладони в характерном жесте.

— Хайль! Канарис, представьте вашего офицера, — приказал Гитлер.

— Мой фюрер, перед вами майор Отто Хаймбах, один из командиров групп разведывательно-диверсионного батальона «Бранденбург-800». Несмотря на его возраст, успел отметиться в удачных операциях Абвера в Греции, Бельгии, Франции, Норвегии и Польше. В совершенстве владеет французским, польским и русским языками. Хм! От своих подчиненных получил прозвище Филин…

Гитлер улыбался, глядя на вытянувшегося по стойке смирно, молчавшего офицера, поедавшего его глазами. Спросил:

— Хотелось бы узнать, почему?

— Из-за особенности организма. Ночью он видит, как днем.

Кивнул.

— Продолжайте.

— Умеет оправданно рисковать. За линией фронта чувствует себя как рыба в воде…

— Майор, вы знаете, какое задание возложено на вас?

— Так точно, мой фюрер. Мне и моей группе поручено утопить Москву. И можете не сомневаться, мы сделаем это.

Гитлер был доволен, с пафосом произнес:

— Ну что ж. Я думаю, «дубовые листья» будут уместно смотреться в петлицах вашего кителя. Родина ждет от вас подвига, не разочаруйте ее. Хайль!

Аудиенция закончена, настало время действий. В девятнадцать часов этого же дня транспортный самолет люфтваффе, приняв на борт двадцать семь бойцов диверсионной группы, взял курс на восток. Когда «юнкерс», монотонно урча моторами, пересек границу генерал-губернаторства, команде Хаймбаха надоело лениво переговариваться и глазеть в иллюминаторы, наблюдая там только туманную дымку туч и облаков, и они в большем своем числе спали.

В отличие от подчиненных, сам майор заснуть не мог, вспоминал, анализировал последний инструктаж у Канариса. В кабинете адмирала они были втроем. Третьим присутствовавшим являлся куратор операции «Потоп», полковник Курц. Хотя сама операция спланирована еще две недели назад и группа диверсий собрана не вчера, но адмирал не хотел допустить осечки в мелочах и потом попасть в немилость «ефрейтора», поэтому заставил полковника последовательностью каждого элемента пройтись по этапам операции, заострив внимание на карте окрестностей, фотографиях аэрофотосъемки объекта. Хаймбах еще в первый раз поразился масштабности хода операции и возможных потерь врага.

— Ситуация на фронте достигла критической отметки. Наши войска практически окружили Москву: на западе взяты Можайск, Наро-Фоминск, Малоярославец. Армия Гудериана наступает с юга, дивизия Штеммермана встала у Тулы. Фронт вплотную подошел к Кашире, — водя карандашом по разложенной на столе карте, вещал Курц. — Когда армия Гудериана получила приказ двигаться в сторону Горького, чтобы замкнуть кольцо окружения Москвы в Петушках, произошло невероятное, то, что даже наше ведомство не смогло спрогнозировать…

Полковник обвел всех, тогда присутствующих на совещании. Тех, кого будущая операция непосредственно коснется и затронет.

— …По приказу Сталина большевики взорвали водоспуски Истринского водохранилища с целью затопить местность и сделать ее недоступной для прохождения наших войск. Огромная волна воды с ледяными осколками смыла танковые дивизии, пехоту пятьдесят второй армии. Правда, смыла не только противника, но и множество деревень вдоль реки Истры, окраины города Истры и поселок Павловская Слобода. Образовавшийся ледяной поток, высотой два с половиной метра, длиной до пятидесяти километров к югу от водохранилища не оставил ничего живого на поверхности. Попытка инженерных частей закрыть водоспуски к успеху не привела. Далее с основными пометками по будущей операции доложит подполковник Швинд.

Хаймбах помнил Швинда еще по Польше, поэтому серьезно отнесся к его докладу, тем более воплощать в жизнь все, что они тут напланируют, судя по всему, придется ему, раз командир батальона направил его в этот зверинец головастиков от разведки.

— По данным, полученным от нашей агентуры, если части вермахта войдут в Москву, принято решение взорвать Химкинскую плотину. Плотина отделяет Химкинское водохранилище от речки Химки в районе парка «Покровское-Глебово». При уровне водохранилища сто шестьдесят два метра и уровне Москва-реки в сто двадцать метров огромная волна цепочки шести водохранилищ может смести на своем пути все. Операция по взрыву плотины подготовлена силами НКВД. В тело плотин заложены тонны взрывчатки, провода от детонаторов выведены вот в это место…

Острым концом карандаша ткнул в кружок на карте с названием населенного пункта, рядом с большим пятном небесно-голубого цвета, характеризовавшим большое количество воды на натуральной территории.

— Деревня Иваньково, рядом система шлюзов и переходов… Сталин Москву не покинул, значит, подрыв основной плотины отменяется, но почему бы не воспользоваться тем, что сделано не нами? — Швинд обвел взглядом присутствующих на совещании, неторопливо доставая из папки фото, разложил на стол, чеканя слова, пояснял отснятый летчиками материал: — Длина плотины — полкилометра, высота — тридцать четыре метра, ширина у основания — двести метров. Плотина вобрала в себя свыше двадцати тысяч кубических метров бетона и железобетона, примерно полторы тысячи тонн металлического шпунта. У самого порога города собралось 28,5 миллиона кубических метров воды. Плотину пересекает донный водоспуск в виде железобетонной штольни длиной более двухсот метров, шириной понизу четыре и шесть и высотой четыре и три метра. Вот здесь его отлично видно… По расчетам вся вода может уйти через него за тринадцать суток. Со стороны Ленинградского шоссе здания Речного вокзала и водный стадион «Динамо», а по верху плотины проложено шоссе с двумя башнями-ротондами и с ограждением в виде бетонных тумб и металлических цепей. Вот, на аэрофото не слишком отчетливо виден откос плотины, он выделяется светлым пятном. Справа темнеет водный массив. В левой части внизу — бараки… Если разрушить всю плотину, объем воды освобождается огромный и затопит несколько районов Москвы. В зону затопления попадают районы Полянки, Строгино, смоет районы вокруг Кремля. Дома до тридцати метров высотой, зальет по крыши…

Моторы самолета убаюкивали. Чтоб размяться, встал на ноги, заглянул в отсек борт-стрелка, тот бдил, не спал. Прошел в кабину пилотов. За плечо тронул командира борта, добившись, что тот повернет голову, сбросит головные телефоны.

— Как тут у вас? — спросил у летчиков.

— Норма. Через две минуты старую границу перелетим. Наш полет на контроле, с земли ведут.

Кивнул. Вернулся на место. Умостился. Воспоминания вернулись к сегодняшнему инструктажу.

— …Ваш самолет сделает посадку на полевом аэродроме недалеко от линии фронта, — говорил Курц, — и операция «Потоп» полностью ляжет на ваши плечи, майор. Здесь будет сформирована эскадрилья бомбардировщиков, в составе которой полетит ваш «юнкерс». В этом месте, — полковник показал на карте, — вы пролетите над линией фронта и окажетесь в этом квадрате. Местность ровная, но встречается лес. На одной из полян наши люди разведут костры и подадут сигналы фонарем. Выброска. Приземление. После приземления — сбор группы на поляне. Работаете автономно, никакой радиосвязи. От этого квадрата до объекта не больше двадцати километров. Среди встречающих вас будет проводник, человек, хорошо знающий местность. Дальше все в ваших руках, профессиональным качествам учить не обязан, вы сами все лучше меня знаете.

— Знаю.

Адмирал пожал руку.

— Удачи, майор!..

…С началом войны в странах Европы карьера Хаймбаха поползла в гору. Его заметили, использовали и отличали после успешно проведенных операций. Кавалер «Рыцарского креста», майор, отличный послужной список — в его возрасте это немало. А еще, заслужил прозвище Филин у подчиненных. Только все это…

За двадцать семь лет до нынешних событий одна степенная бюргерша решила подкорректировать результат нужного ей дела, связанного с богатым наследством. Для этого ей потребовалось четверо детей в возрасте не старше пяти лет. Проехавшись по германскому захолустью, в смутное время революции, смещения кайзера и всеобщей депрессии и безработицы выкупила в сиротских домах трёх девочек и одного мальчика. Вернувшись, в своем скромном поместье в полнолуние провела ритуал черного колдовства. Удачно получилось. Девчонки умерли, а вот пацан выжил. Как и почему? Она и сама не знала, но факт остался фактом. Родственники благополучно отдали Богу душу. Наследство она получила, а парня пригрела. На случай, вдруг еще пригодится. Со временем к нему привыкла. Не то чтоб полюбила, но чисто по немецкой бережливости растрынькивать имущество посчитала нерациональным. Проведя ритуал, подсадила к мальцу молодую сущность и заставила кое-чему научиться. Пацан рос. Росла и сущность. И не заметила добрая тетушка, бывшая на деле черной колдуньей не из последних на слете Вальпургиевой ночи, как парнишка возмужал.

Отто не знал многого. Многого не понимал. Но со своим «внутренним братом» контакт наладил. И решили они тетушку под корень извести. Зверь хоть и подпитывался душой Отто, но меру знал. А для того чтоб не голодать, подучивал «сосуд» своего благоденствия, как по-умному некоторых своих сверстников в лучший мир направить. И так, чтоб Отто рядом находился, чтоб крови много было, чтоб ее эманацией питаться. С горем пополам в возраст вошли оба. При случившихся происшествиях с летальным исходом детей и некоторых взрослых в городе внимания на себя не обратили. Полиция искала возрастного маньяка, а тетку захватила новая горячка обогатиться за чужой счет.

Когда богатая бюргерша во всеуслышание объявила местному бомонду о своем отъезде по делам, сладкая парочка решила, что время пришло. В вечер перед поездкой Отто подсыпал в старухино питье лошадиную дозу снатворного, а когда та заснула, стащил ее в подвал дома. Пока копыта не откинула, уложил на пол, прямо в центр нарисованной ею же пентаграммы, и, воспользовавшись затертой книжонкой благодетельницы, провел ритуал, концовкой которого было отчленение от тела головы ведьмы. Сожитель балдел, нажравшись эманаций. Сразу явно подрос, так как пищей оказался и ему подобный старый козлина, живший в теле у колдуньи.

А жизнь-то налаживалась! Тетка, «уехав», не возвращалась. Отто Хаймбах, переехав на новое место жительства, стал учиться в университете Лейпцига. Правда, связавшись с плохой компанией, бросил учебу. Но и компания скоро распалась, гм… по причине непонятных смертей ее членов. Военная карьера спасла положение. И вот теперь…

При пересечении чужой территории с земли загавкали зенитки противника, но стреляли не точно, без толку изводя боеприпасы. Общая масса самолетов довернула к Москве, а их «юнкерс» взял курс на Химки. Через минуту полета штурман подал сигнал «Внимание». Майор уже и сам заметил внизу огонь от костров и слабое, прерывистое мигание фонаря. Потом был прыжок. Купол парашюта, раскрывшись, потоком воздуха сносился в сторону от площадки с кострами. Ну, это нормально. В случае чего будет время приготовиться к бою. Такой вариант Хаймбах тоже не исключал.

Приземлился в глубокий снег, уже понимая, что группу разбросало. Парашют тут же затоптал в снег, нагреб на него сверху сугроб. Неудобная красноармейская шинель, длинная и в некоторых местах сковывающая движения, выбивала из колеи. Как эти русские в них воюют? Определился с направлением и, торя снег всем телом, путаясь в полы длинной одежды, минут через сорок вышел на точку встречи. Его встретили двое агентов Абвера и фельдфебель Майнингер с пятью солдатами. Один из чужих обратился на немецком языке и тут же огреб порицание:

— На территории противника всем говорить на его языке!

Неписаный закон батальона.

— Что у вас?

— Все тихо…

Группа собиралась в течение полутора часов. Не критично. Никто не разбился, не потерялся, не вывихнул ноги. Нагруженных, словно мулы, диверсантов проводник вывел на маршрут. Вел уверенно, и потому уже поздним утром диверсанты были в нескольких километрах от объекта…

* * *

Из сельсовета вышли с поклажей ближе к полудню. Оборонное ведомство в своем репертуаре, особо заморачиваться не хотело, отправило передачку на адрес ближайшего населенного пункта, куда обычно продукты для подразделения доставлялись, отзвонилось, чтоб забрали, и успокоилось. Дальнейшие проблемы на командире. Вот и обеспечивай «самовывоз», если не в меру умный, что в такое тяжелое для страны время имеешь наглость отвлекать по пустякам. Дороги замело, продукты подвозили раз в две недели. Савраска, тащивший колхозные розвальни, вполне справлялся с такой задачей, но из-за пары-тройки мешков председатель скотину гонять не будет.

Иваньково вполне себе приличная деревуха. Правду сказать, в ней кроме председателя и пятка старых перцев только бабы, детишки да старухи остались. Мужиков война словно метлой вымела. Уже почти у околицы напарник закряхтел, и Каретников, успевший хорошо изучить свой контингент, понял, сказать что-то хочет да не решается перечить грозному командиру.

— Чего хотел, Петрович?

— Товарищ лейтенант, вон дом за крашеным забором…

— И что?

— Кума моя там обретается. Морозно. Зайдем, чайком угостимся?

Глянул в указанную бойцом сторону. Хмыкнул. Зайти-то можно, действительно мороз задрал, только… Его взгляд соскользнул с добротного забора, прошелся дальше по улице, заканчивающейся ивовым невысоким плетнем. Крайний домишко за ним отличался от добротных деревенских построек. Почти крохотная беленая хибарка, прикрытая от посторонних глаз деревьями в палисаде, по зимней поре стоявшими с оголенными ветвями, всем своим видом выбивалась из ряда добротных соседних срубов. За плетнем маячила старушенция, глазом сверля двух прохожих. Не видать, чтоб кто-то протоптал в снегу дорожку к калитке.

Михаил доверял своей чуйке, поэтому, когда осознал, что его как магнитом тянет в ту сторону, прокачал свои чувства на предмет опасности. Вот как раз чуйка и молчала, а на разум пытались оказать воздействие, аккуратно приглашая подойти, пообщаться.

— Ты иди, Петрович. Времени даю тебе час. Успеешь полялякать?

— Да как же… Товарищ лейтенант… Холодно ведь!

— У меня тоже дело нарисовалось. Мешки во дворе положить можно?

— Конечно. Заносим…

Складывая мешки за воротами, попутно были «обласканы» лаем дворовой собаки. Поздоровавшись с вышедшей на крыльцо хозяйкой, женщиной преклонного возраста, Михаил, прикрыв за собой калитку, снова вышел на пустую улицу, прямиком направился к крайнему дому.

— Здравствуйте, уважаемая! — натянув на лицо улыбку, поздоровался с женщиной, по виду древней старушенцией, в пуховом платке на голове, опрятно одетой.

Ответная улыбка на морщинистом лице не добавила привлекательности старой карге. Оно и понятно, не девочка, кожа цвета старого пергамента не умиляла.

— Заходи в дом, гостенек. Печь с утра протопила, погреешься, защитник ты наш дорогой!

— Гм! Спасибо за приглашение. Воспользуюсь.

Внутри «избушка» была аж из цельной одной комнаты. Здесь и печь, и стол у окна, кровать с прикроватным ковриком на стене, с классическим оленем на фоне леса, буфет и… пучки связанных трав, развешанных на веревках под потолком. Действительно, в хате тепло от натопленной печи.

Ну, что ж, раз зазвали… шинель снял, шапку повесил на один из гвоздей вбитых прямо в стену рядом с дверным косяком.

— Присядь, борщом накормлю.

— Щами?

— Ха-ха! Нет, настоящим борщом, какой любишь.

Интересно девки пляшут. Ведьма, что ли?

Словно подслушав не озвученный вслух вопрос, проговорила:

— А тож, самая настоящая ведьма и есть. Во всяком случае, местные так за глаза величают. Испужался? Хе-хе! Что-то не похоже.

— А ты, значит, не местная?

— Пришлая. Как девкой здесь осела, так доси и хоронюсь. Да, ты ешь-ешь! Не боись, не изведу…

По столу подвинула миску ближе к Михаилу.

— Да, и чего изводить-то? Рубаха твоя и так вся дырявая.

Каретников невольно глянул на ткань своей гимнастерки. Смех, больше похожий на карканье вороны, заставил взять себя в руки и не поддаться искушению надерзить. Отсмеявшись, старая тоже успокоилась.

— Вижу, могешь в узде себя держать. Хто ж т-тя, милай, так… что себя поберечь не можешь?

Михаил не ответил, сидел и с аппетитом наворачивал действительно вкусный борщ. Это что? Бабанька на его ауру намек сделала? Действительно ведьма! Чего темнить, можно слегка рассказать, что случайно из другого времени сюда попал, а при этом, наверное, и дыру в ауре заработал. Может, чего умного присоветует?

Выслушала. Снова смеялась, но обидно почему-то не было. Спросила совсем о другом:

— Так кто тебя премудрости учил?

— Никто. Сам, по записям деда.

— Чего ж дед образованием внука не озаботился?

— Так получилось. Егоровна, — задал давно интересующий вопрос, — а ты сама-то, черная или белая будешь?

— Ха-ха! Черная — белая. Как у тебя все просто получается. Такие, как я — серые. Люди ведь все тоже разные, а порокам подвержены без исключений. Вот хоть тебя взять…

Внезапно старуха придвинулась ближе, грудью налегла на столешницу напротив него. Лицо сделалось серьезным и даже каким-то злым.

— А, ну! В глаза мне смотри!

Каретников уставился в выцветшие от времени зрачки бабкиных глаз. О-о, старая! Сколько же лет тебе?

— Много! — словно со стороны, эхом донеслось до ушей. Умелица хренова, чуть не пропустил момент попытки влезть в мозги. Но кое-что она все же успела разглядеть. Видел, что не расслабляется, пытается контролировать ситуацию, перехватить непонятно зачем управление ею.

— О, т-ты! Молодец! Юн да пригож! Ликом леп! Башковит! Т-только не за мной ли ты часом пожаловал? Кем ты будешь?

Заметил в руке бабки сучковатый дрын, совсем коротенький, но сумел понять и то, что именно от этой неказистой деревяшки исходит угроза ему. Спокойно спиной подался к стенке, опираясь на нее. В случае атаки, может, и успеет отклониться в сторону. А в ладонях уже деревянная ложка присутствует. Бабкино лицо вот оно, рядом. Сириец в свое время со старанием лепил из него машину для убийства…

— Не успеешь.

Старая сука! Наблатыкалась мысли читать.

— Так кто же ты, голубь сизокрылый?

— Я тот, кто есть на самом деле.

— Ага! Только за личиной молодого красавчика-неумехи прячется смертный возрастом, может быть, побольше моего. Х-ха! Кого провести надумал? Сибилу-полонянку?

В Каретникове, несмотря на патовую ситуацию, любопытство проснулось. Спросил:

— Почему полонянку?

Чуть ли не метая громы голосом, брызжа в лицо каплями слюны, ответила:

— Да потому, что такой вот красавчик, оказавшийся на поверку стариком-колдуном, умыкнул понравившуюся деву из-под родительского крова… Но я отомстила, только времени у него в плену, почитай, полвека провела. Теперь вот ты!

— Остепенись, старая. Я тот, кем являюсь. Ладно. Смотри мне в глаза, на короткое время защиту сниму.

Чего она там высмотрела, одной ей известно. Только усталая, измученная, с перекошенным от боли лицом, дедов наговор, скорее всего, по рогам как обычно все же приложился, отвлеклась на стук в дверь. Каретников посоветовал:

— Егоровна, ты бы деревяшку свою убрала и дверь открыла. Стучат.

В дверях в потоках холодного пара нарисовался Петрович.

— Тут лейтенант мой случаем не забредал?..

— Дверь прикрой, ирод! Стой, где стоишь, и тишину слухай!

Боец на месте столбом застыл. Глаза, как две плошки, пустые, уставились в одну точку в районе потолка.

— За что ты над ним так шутишь?

— Не люблю. Такие в свое время над своей же землей поизгалялись, одних церквей сотни порушили. Это на святой Руси-то? Теперь старость свою напоказ выставляют. Пусть постоит малость, недолго ему стоять осталось.

— Дело твое, ты в этих стенах хозяйка. Только и мне уходить пора.

— Постой, боярин. Прости меня, дуру старую! Только не зря тебя зазвала. Не думала, что такого, как ты есть, в дом заманю. Но это и проще. Рубаху твою я заштопала…

Значит, все же воздействие на него было, и эта деревенская ведьма походя ему ауру поправила. Сильна карга, только чем отдариваться придется?

— Отдаришься.

Твою дивизию! Задрала уже!

— Что-то я не почувствовал ничего.

— А ты думал, как в сказке? Раз, и ты из мертвого живым стал. Мамка дитятю девять месяцев под сердцем носит, вот и ты через девять дён полностью восстановишься. Только нет у тебя на то времени.

— Чего так?

— Смертушка на пороге стоит. И ежели ты с ней не совладаешь, быть большой беде. Могут сотни тысяч людей погибнуть. Сегодня все и решится. Думала, придется молодого увальня, по возрасту в грехах и пороках не замаранного, на бой наставлять, а ты, боярин, к бою и так готов. Тебе действительно уходить пора, только дам в дорогу пару подарков. На, на шею себе надень.

— Никак науз?

— Он.

Сунула в руку пузырек, наполненный жидкостью зеленого цвета.

— Спрячь.

— Святая вода?

— Издеваешься? Когда сил совсем не станет, проглотишь, на один час тебя хватит, а там откатом накроет, пальцем пошевелить не сможешь. И помни, самым главным у тебя бой с тенью будет. Одевайся. Не дай Боже, опоздаешь. Эй, ущербный! Отомри!

Петрович, дернувшись, пришел в себя.

— Тут лейтенант мой случаем не забредал?

— Уже уходит…

* * *

— Товарищ лейтенант, пройдем здесь, так короче. — Шестидесятилетний Петрович, согнувшись под тяжестью двух мешков, рукой придержав обе перевязанные горловины, пальцем указал направление. — Самая удобная тропа, она прямиком к седьмому шлюзу выходит.

— Веди, коли так, — согласился Каретников.

Пропустив деда вперед, поправив на плече свои мешки, двинулся следом. Оставив позади огороды Иваньково, шли по крутому, поросшему лесом берегу Химки. И молодой лейтенант и седой дед дышали как два паровоза, ставя ноги в заметенный снегом, кем-то оставленный след. Михаил уже не раз корил себя за то, что не подумал взять с собой еще пару дедков. Было бы существенно легче нести груз. Не подумал! Привык иметь дело с молодыми крепкими парнями, а тут такое…

Личный состав — двенадцать бойцов, вооруженных трехлинейками, по пять патронов на каждый ствол. Уж почти месяц рулит «инвалидной» командой, охраняя Химкинскую плотину. Подчиненные у него орлы, один к одному старые пердуны. Молодежь давно на фронт выгребли. В течение конца ноября немцам удалось овладеть Клином и Солнечногорском, а также выйти к каналу «Москва — Волга». До Кремля оставалось примерно тридцать километров, но преодолеть их немцам не удавалось. Советская оборона стала более плотной, и теперь вермахту противостояли войска, суммарная численность которых составляла примерно миллион человек и восемьсот танков. Потеряв подавляющее численное превосходство на решающих направлениях, немецкие войска быстро утратили свою «пробивную» способность и к началу декабря увязли в боях местного значения. Вот и выходит, вся страна оборону держит, а он на объекте пузо греет.

Объект — бетонное и железобетонное сооружение в полкилометра длиной, по краям обнесенное колючей проволокой, но с возможностью тропами пробраться куда хочешь. С верхотуры вниз глянешь, с непривычки укакаться можно. До земли метров тридцать, если не больше. Откос плотины понизу расширяется бетонной пятой в пару сотен метров от основания. Крякнешься, костей не соберешь. Одно мокрое место от тебя останется. Вот эту байду и охраняют. Когда попал сюда, подумал, ну кому она на хрен нужна? Потом разобрался. Не все так просто. Оказалось, немецкое наступление медным тазом накрылось, лишь потому, что энкавэдэшники из подобных озер на простор воду выпустили, ну и потопили фашистов с их танками и пушками, а заодно общим чехом и местных жителей, граждан великой страны ухайдакали. Ничего не попишешь. На войне, как на войне. Кто их считать будет? Как в песне: «Жила бы страна родная…» Так вот, и даже это не все. На должность «улегся», думал, отдохнет, подлечится, в себя придет от начальства вдали. Куда там! В тот же день заявились… гм, знакомиться. Х-ха! Должность с душком оказалась. Выходит так, что он с дедами верхнюю часть видимого «айсберга» охраняют. Не то чтобы обманка, но как в китайской шкатулке, есть у плотины второе дно. Подземное. Система штолен, потерн, шлюзов. Их охраной озабочены представители НКВД. Вот двое кадров спецведомства и приходили знакомиться. Резкие. Нагловатые. Пехотному лейтенанту задач накидали, сказали, что контролировать будут. После того как слиняли, дедки и рассказали кое-что. Выходит так, что они все на пороховой бочке живут. Еще до зимних холодов на плотину был большой завоз взрывчатки, заминировали все, до чего дотянулись, проводами опутали как новогоднюю елку гирляндой, а подрывной пульт в подземный бункер вывели. Значит, он «крышку от большой водной лоханки» охранять должен, а парни из ведомства товарища Берии по звонку из центра наоборот, стенку этой лоханки взорвать обязаны будут. И что характерно, вряд ли предупредят, мол, здрысни с объекта. Хренушки! Пригляделся к ним. Молчком взорвут и бровью не поведут.

— Ф-фух! Стой, передохнем малость.

Устали. Пар валит, а холодный пот лицо заливает. Мороз-то неслабый. Уселись на мешки. А что им сделается? В них караульно-постовые тулупы напиханы. Наконец-то начальство сподобилось заботу проявить. Достучался до них с десятого разу, вот в Иваньково и сходили. Вроде полегчало, а то ведь и разговаривать не хотелось.

Далекий выстрел со стороны плотины нарушил тишину. Будто кто плетью щелкнул. Трехлинейка. Только от нее такой звук. Твою ж дивизию! После приснившегося ночного кошмара подсознательно ожидал чего-то подобного. Потому и дедов в карауле с самого утра застращал. А еще наставления ведьмы… Вскочил на ноги, скомандовал:

— Петрович, подъем!

— Чего-о?

— Оглох? На объект напали. Слышал, стреляли?

— Ага!

— Да брось мешок-то! Бегом!

Почапали. В снегу не особо-то и побегаешь. Вот уж действительно, организм — тайна за семью печатями! Только что сдыхал, а как задницу припекло, откуда здоровье взялось. Петрович отстал, тут без вариантов — возраст.

Когда мимо бараков пробегал, услышал окрик в спину:

— Стой! Руки вверх поднял!

Обернулся. Из-за угла проявились двое ломтей в красноармейской форме. Откормленные, лощеные, но явно не из ГБ, повадка не та. У обоих советские автоматы с дисковыми магазинами.

— Волыну брось!

Ах, да! Он же ТТ в руке держит. Интересно, кто сии такие? Сбросил ствол в снег, если что, потом откопает.

Один страховал, второй направился прямиком к Михаилу. На лице постная гримаса. Еще не дойдя, потребовал:

— Документы.

Нормально, да? У начальника службы охраны, на его же объекте. Не-е, ребята, что-то с вами не так! И тот выстрел еще…

Сунул руку за расстегнутый отворот шинели, глазами прокачивая взгляд чужого бойца. Взгляд о многом сказать может. Сказал!

— Команди-ир! — запыхавшись, издали закричал Петрович.

Чего старик хочет? Поймал момент, когда солдат, с понтом протягивает руку за документом, словно фокусник, вдруг озаботился появившейся практически ниоткуда финкой, в шаге от него разродился, решив резануть трахею вместе с сонной артерией. Не Сириец тебя натаскивал, дружок! На автомате сблокировал руку противника.

— Командир!

Дед без оружия. Увидав, что происходит, развернул оглобли, да только снег не дал петлять, с натоптанной тропы уйти… Но дело свое сделал. Напарник непонятного товарища отвлекся на беглеца, повел стволом автомата, произвел выстрел на три патрона. Пули догнали дедка, ударив в спину, придав на миг ускорение уже покойнику. Тело рухнуло навзничь, раскинув руки в стороны, слегка подняв над собой взвесь морозной пыли. Кровавые капли окрасили снежную перину. Это в итоге и спасло Каретникову жизнь. Вместо документов он выхватил клинок НР, постоянно носимый слева под мышкой, и без затей вогнал его в грудь визави, тем самым нарушив сердечную деятельность в организме чужого бойца. Оставив нож в ране, Михаил сдернул с плеча еще стоявшего на ногах трупа повисший на ремне ППД. Дальше время для него растянулось будто в замедленной киносъемке. Кажется, у обоих движения производились урывками, словно покадрово, чтоб точно показать, кто выстрелит первым и куда полетят пули из стволов. Но это лишь для них двоих.

Та-та-та-та!

Ни с чем не спутать звук из автомата этой системы. Стрельнуть успели оба, только Каретников чуть ретивей оказался, в падении минимизируя возможность подставиться противнику. Строчка пуль наподобие швейной машинки оставила след на рыжеватом сукне шинели, сбивая прицел автоматчику…

Та-та-та-та!

Пули из его автомата ушли в сторону и вверх.

Щелчок в сознании — и бег времени пришел в норму. Этот бой Каретников выиграл. Неуклюже завозился в снегу, только теперь понимая, как за короткий отрезок времени вымотался. А ведь еще ничего не кончилось, все только начинается. Кто-то же стрелял на плотине? Эти два клоуна на Фигаро не похожи, чтоб одновременно в двух местах отметиться. Значит, есть и другие, подобные им. Ну ладно его деды пусть не маразматики, но все же старики. Куда энкавэдэшники смотрят? О чем думают? Не могли они выстрел не услышать.

Ответом на его сомнения и вопросы послужил специфический шум. До ушей дотянулись звуки боя в стороне от «тела» плотины, там, где квартировали орлы Лаврентия Палыча. Но опять же, звуки не совсем понятные, приглушенные, будто через звукопоглощающие маты.

Та-ак! И кто ж вы такие, пацаны?

Присел. Автомат положил рядом. Стал быстро обыскивать труп, то и дело поглядывая в сторону близкого подлеска, из которого в снегу змеилась натоптанная пришлыми тропа. Если эти оттуда приперлись, могут прийти и другие. Эх… Если что, за бараком укрыться можно. Хотя бой-то не утихает, но кто знает?.. Может, нападавшие подавят упорствующих защитников, а потом зачистят территорию.

Ворочать труп в снегу было непросто. Тяжелый… скотина! И при жизни битюгом был, а уж после смерти в неподъемный кусок мяса превратился.

Что тут у него? Пошарил. Документов нет. Бандиты, что ли?.. Гм! На урок не похожи, да и брать на плотине нечего. Разве что снегом разжиться, так его сейчас везде полно, бери лопату и копай…

Из карманов шинели извлек две лимонки. На утоптанный снег уложил ТТ, найденный под верхней одеждой, пару снаряженных магазинов к нему. Кое-что из мелочей, вроде самопальной зажигалки и папирос отечественной табачной промышленности. Хм! Моток толстой лески и отдельно два упора из дерева, сделанных под ладони рук. С любовью отполированных и даже тронутых следами лака. Скорее всего, мужик сам рабочий инструмент сварганил. Удавка, не хухры-мухры! Пригодится. Нищеброд, в карманах даже мелочи нет.

Все? Больше ничего? Выходит так. А у другого?

Перешел ко второму трупу. Этот куркулистей, за плечами сидор имеется. «Распотрошил» убиенного и его «рюкзак». Ничего особенного, почти тот же набор, за исключением того, что у этого не было удавки, а в сидоре помимо боеприпасов имелся запасной комплект форменной одежды и белья. Эстет запасливый!

Только успел собрать все нужное, прибарахлился, уже и горловину сидора схомутал, когда метрах в двух от него, сидящего на корточках, снежную целину прошила автоматная очередь. Стреляли как раз с той стороны, чтоб к бараку не сунуться. Расслабился! Как смогли подобраться?

Схватил сидор, автомат, бросился прочь по натоптанной тропе, минуя тело Петровича. Вильнув в поворот, не рассчитал, повалился в след. Позади очередью протарахтел автомат, наверное, над самой головой пролетели пули, выбив фонтанчики снежной пыли по ходу отступления. Резко вскочил и, сойдя с тропы, скачками как сайгак понесся по целине, сжигая легкие и напрягая мышцы ног. Услышал позади голос:

— Сверчок, отжимай к тропе!

— Не уйдет, там обрыв к реке. Мы его на льду кончим!

— Стреляй!

Упал.

Та-та-та!

Вскочил. В сторону. Упал. Вскочил. Вот и кусты, какие-никакие, а прикрыть могут. Сиганул в просвет.

Та-та-та! Та-та-та!

Проломился через кустарник, стоявший перед ним стеной, упал и тут же отполз.

— Шайзе!

— Придурок, говори по-русски!

— Говорю, как есть!

О-о! Ребята! Можно было догадаться. Выглянул. Упорные. Утопая в снегу, на его след пытаются встать. Высунул ствол, грудь ходуном ходит. Прицелился как мог, пальцем потянул спусковой крючок на автомате.

Та-та-та-та!

Не попал, но заставил упасть в снег. Добился того, что пришла ответка. Пули мелькали совсем рядом. Эти могут…

Отполз в сторону, таща по снегу сидор за лямки, загребая следом полосу на чистой белой целине. Нет, ребятки, мы так не договаривались! Нащупал в кармане валик найденной у фашиста лески, зубами надорвал нитку, связывающую ее кольцом. Разогнув «усы» на гранате, привел ее в рабочее состояние, поставил растяжку на пути отхода, присыпав снежком. Согнувшись буквой «зю», порскнул к близкому уже обрыву. На ходу развернул ствол, дал очередь за спину, в белый свет как в копейку, лишь бы обозначить то, что его голыми руками не взять.

Обрыв. Окинув местность взглядом, нашел пологий участок на срезе к реке. Ему туда. Бегом вдоль кромки! Бегом! Промедлит, кранты! Бежал, оставляя за собой борозду следов на снегу. Упал. В ушах гудело, кровь бурлила от прилива адреналина, дыхалка сдыхала от рваного бега. Отложив автомат, быстро скинул шинель, судорожно нагреб в нее снега, уложил так, чтоб казалось, будто половина человека наклонена за кромку откоса. Растянул горловину вещмешка. Лишние тряпки вниз. Из барахла выхватил штаны и в них нагреб снега. Скорей! Скорей! Сейчас появиться должны. Подсунул их под полы шинели. Вроде бы все, «кукла» готова. Ухватив автомат, перебрался за кромку.

В морозном воздухе как-то глухо раздался хлопок. Услышал нелицеприятное высказывание на уровне крика:

— Ферфлюхт!

Вот и растяжка сработала! Значит, еще один гаденыш гикнулся. А может, и второго зацепило? Перебрался подальше. Лежал, высматривая появление врага, ожидая, уже и подмерзать стал. Зубы во рту стали выстукивать марш. Что-то после сюрприза, поставленного на тропе, не слишком торопятся.

Бумц!

Пуля пробила шинель со стороны спины. Так это выходит, что?.. Выстрел был не из автомата.

Бумц!

Снова винтовочный выстрел сделал дыру в шинели. Притих. Казалось, дышать перестал, лишь от холода зубы предательски стучали. Услышал скрип снега под ногами. Вот и гости пожаловали. Двое. Первым шел диверсант с винтовкой в руках. Выше среднего роста, худощавый парень, по возрасту его сверстник. Ко всему прочему от напарника его отличала одежда. Вернее, на форму красноармейца была натянута парка белого цвета с капюшоном. Снайпер. Второй немец держал автомат одной левой рукой. Шинель в районе плеча даже на фоне своей рыжины темнела пятном. Значит, взорвавшаяся граната не истрачена даром. Да! Несмотря на звуки, отметил грамотную постановку ног при движении. Профи.

Раненый, шедший вторым, заметив «куклу», вскинул автомат, навскидку выпустил по ней очередь. Обернувшись, снайпер флегматично спросил на русском языке:

— Конь, зачем?

Самый удобный момент. Каретников, приподнявшись, подсунул ладонь под диск, оперся локтем на колено.

Та-та-та! Та-та-та!

Первым завалил снайпера. Вторая очередь ушла в пустоту. Раненый оказался резвым. Действительно конь какой-то! Только Михаил рисковать изначально не хотел, один раз повезло, когда снайпер запоздал к началу всей этой кутерьмы, второй раз Фортуна могла спиной повернуться. Схватив приготовленную гранату, сорвал кольцо и забросил в то место, куда скрылся раненый немец. Пригнулся за природный «бруствер».

Бу-ум!

Выскочил наверх, пошел по снегу, не жалея патронов, без перерыва полосовал пространство у дерева и кустарника.

Та-та-та-та…

Автомат клацнул после выброски крайней гильзы. Отбросил его в сторону, из-за спины извлек взведенный ТТ, держа «полицейским» хватом, направил ствол все туда же, продолжил движение… Можно было так не стараться. Немец погиб еще при взрыве гранаты. Ну и ладушки!

Вернулся к своим вещам. Картина маслом, шинели писец настал. Летом носить можно — вентиляция, а вот зимой… Что там со снайпером? Полбашки снес, мозги проветрил. Куртка хоть и испачкана, но вполне готова к дальнейшей носке. Ничего что капюшон в мозговой ткани, брезгливым он давно быть перестал. Сейчас малость отчистит, и сойдет за второй сорт — не мерзнуть же, в самом деле…

* * *

Огромное озеро, покрытое ледовым панцирем, открылось взору. Кое-где его берег успел порасти лесом, но большая, видимая с этой стороны его часть прилегала к открытой всем ветрам суше, заваленной снегом. Несмотря на то, что ночь отступила, мороз стоял крепкий, наверное, из-за пасмурной погоды. Нагруженные поклажей и оружием, передвигающиеся друг за дружкой люди, непривычные к такому климату, мерзли. Да, здесь не Европа, в которой и при минус десяти градусов мороза можно замерзнуть. Здесь ледяной ад. Как эти русские могут выживать в таких условиях?

Хаймбах шагнул в сторону, повернулся назад, мотнул головой фельдфебелю Краусу, что означало занять его место в голове колонны и идти за проводником. Чибис понял без слов. Группа след в след продолжила движение. Осталось совсем немного пройти, вон уже видна сама плотина. Такую нельзя не заметить. Сплошная полоска из бетона, огородившая чашу замерзшего водохранилища. Им предстоит пройти левее, переправиться через реку и на короткое время обосноваться в давно покинутых бараках. Осмотреться, потом взять в ножи охрану. Ну, это чистая формальность. Пятеро диверсантов пробегутся по постам, еще пятеро наведаются в казарму, она же караулка. По информации Ставински, агента Абвера, осевшего в этих местах еще с тридцать четвертого года, в охране плотины состоят лица, не способные воевать на фронте из-за более чем преклонного возраста, которым впору сторожить склад скобяных изделий, но никак не военный объект. И дело было бы совсем простым, если бы не одно «но». Плотина заминирована, вот только провода системы подрыва выведены на пульт, находящийся под землей. Сверху бункер охраняет старичье, а вот внутри несет службу отделение НКВД. Но и с этим можно смириться, войск поблизости нет, можно и пострелять, если тихо справиться с коммунистами не получится. Крестьяне не такого уж большого ума, чтоб сразу поднимать тревогу, а после взрыва — всем, кто выживет, не до того будет. Да…

Пройдя лес, кромкой отделявший снежную целину от реки, вышли к пологому берегу Химки. Противоположный берег высокий крутой, покрытый настоящим лесом. Перешли реку по льду, встав у почти отвесного косогора, под который ветер намел горки снега.

— Подъем с положительным уклоном есть? — майор задал вопрос проводникам.

— Имеется, но до него идти далековато, — ответил Карасев, второй представитель встречающей стороны. — Нам передали, чтоб такими вещами не заморачивались и вели по кратчайшему пути.

— Правильно сказали. — Позвал одного из своих: — Конь, доставай снаряжение, лезь вверх и принимай остальных.

— Пять минут, Филин. Все сделаю.

Один из заплечных мешков подвергся вскрытию. Через минуту раскрученная веревка унесла куда-то вверх «кошку». Диверсант потянул на себя конец и, когда веревка не пошла дальше, упираясь ногами в мерзлый грунт почти отвесного косогора, резво полез наверх. Вскоре до ушей донесся его голос:

— Готов к приему.

Хаймбах распорядился:

— Крот, подъем первому десятку. После подъема обследовать место на сто метров и доложить.

— Слушаюсь.

С Кротом, лейтенантом Циммером, майор учавствовал в двух кампаниях. Тот считался одним из лучших подрывников батальона, да и в других дисциплинах был более чем неплох.

Да, так вот. По добытой информации из бункера шла телефонная связь с Москвой, и проложили ее отнюдь не по столбам. Если диверсанты не смогут нахрапом взять бункер, операция может сорваться. Неизвестно, кто, сколько и за которое время примчится к плотине по тревоге, переданной защитниками бункера.

До первой точки добрались. С чердака крайнего барака, крыша которого походила на решето, в бинокль осмотрел место операции. Какая-то китайская стена, высокая и массивная. Плотину пересекает донный водоспуск в виде железобетонной длинной штольни. По верху плотины проложена узкая полоска дороги. Видна башня-ротонда на ближнем краю, забор из колючей проволоки и бетонные тумбы ограждения. Дорога для всех закрыта. В самой ротонде стоит человек с винтовкой на плече. Старик. Замерз в шинелишке, укрыться от ветра не получается. Смотрит в сторону долины, туда, откуда они пришли. Там согласно карте деревня Иваньково.

А это кто?

В окулярах прорезались еще пара дедов, вооружение то же. Значит, информация о специфическом подразделении охраны верна. Оторвался от бинокля, повернув лицо.

— Леший, Стрелка и Дуба зови.

— Есть!

Скрипя ступенями лестницы, к командиру поднялись старшие пятерок. Судя по виду, отогреться так и не смогли. Х-ха! Ничего, сейчас кровь разгонят, согреются. Поставил задачу:

— Дуб, ты со своей пятеркой чистишь охрану на постах. — Передал бинокль. — Вот, взгляни. Видишь контингент?

— Это охрана?

— Да.

Лицо подчиненного скривилось, будто лимон надкусил. Понять его можно, Хаймбах сам до сих пор не мог взять в толк такое отношение большевиков к охране серьезного объекта.

— Русские совсем спятили, стариков в караул ставить!

— Молодые на объекте тоже присутствуют, еще неизвестно, как с ними справимся. Туда смотри. Там можно наверх подняться.

— Понял.

— Всего охранников шестеро. Сработать нужно без шума.

— Понял.

— Теперь стрелок…

— Слушаю!

— Вон в той стороне за кустарником и деревьями здание. Это караулка и казарма одновременно. Сколько в нем народа, не знаю. Это цель твоей пятерки. Вопросы?

— Нет.

— Тогда с вами Бог! Удачи!

У бойцов батальона «Бранденбург-800» воспитывают такие качества характера, которые превращают их в ходячую машину смерти. Именно они оказывают влияние на их личность. Выносливость и сила отличает их от простых солдат, причем выносливость в этой связке главнее. Основная работа диверсанта проходит на ногах, в пешем порядке, и длина переходов обычно составляет не один десяток километров. Мало того что бойцы должны выйти к своей цели незаметно, им следует после завершения операции, если это была диверсия на чужой территории, немедленно уходить в максимально быстром темпе, что подразумевает пять-шесть часов непрерывного бега. При этом каждый боец несет на себе экипировку и снаряжение, иногда раненого товарища. Элитный боец подразделения не просто преодолевает большие расстояния, он должен быть крайне осторожным и решительным, постоянно просчитывая ситуацию и держа в уме карту местности. Если он уходит от преследователей, то старается ввести их в заблуждение, оставляет на пути ловушки, создает ложные цели, запутывает маршрут, особенно если враг пускает по следу собак. Порой возвращаться с задания приходится по такой местности, куда обычный человек в здравом уме даже не подумает сунуться. Боевых частей у фюрера много, но «Бранденбург» один.

Поставленная задача не вызвала в душах бойцов каких-либо сомнений. Поступивший приказ нужно выполнить максимально точно и в кратчайшее время, от этого зависит дальнейшее развитие операции. У группы Стрелка ситуация проще. Пятерка, просочившись через лесонасаждения, встретила на пути лишь бдящего дневального, который и стал первой жертвой. Соловей зарезал деда ударом ножа под нижнюю челюсть, успев перехватить винтовку, чтоб не упала и не наделала шума. Остальных упокоили внутри помещения. Оказалось, ревматизм для старых охранников не самое страшное в этой жизни.

А вот у Дуба случилась осечка. При зачистке постов первую тройку старичков сняли из бесшумок. Преодолев полкилометра до противоположного края бетонной стены, услышали окрик:

— Стой на месте! Как сюда прошли?

Все, естественно, одеты в форму противника. Шинели, шапки, сапоги — все согласно обмундированию бойцов Красной Армии. Поэтому, сначала остановившись, продвинулись вперед.

— Все в порядке, отец! Нас те посты пропустили. Связисты мы, проверяем линию связи с бункером.

— Кому сказано, стой! Стрелять буду!

Вот дед въедливый попался. Очкастые, они все с придурью. Дуб демонстративно вытащил из-за отворота шинели какую-то бумажку, представил на вытянутой вперед руке.

— На, смотри, разрешение на проход.

Из-за колонны ротонды вышел второй охранник. Третий где? Или их всего пятеро? Стоявшие за плечами Дуба Скат и Тихий из наганов с глушителями отработали стариков. Подскочили к телам.

Пух-пух! — отработали контроль.

Г-гух!

Как гром среди ясного неба прозвучал винтовочный выстрел с недалекой насыпи. Был третий. Был! У стариков не то здоровье, чтоб нужду терпеть, вот и выложили из комьев снега уборную рядом с постом…

После того, как Тихий завалился, оставшаяся на ногах четверка не залегла для принятия боя, а ринулась к снежному сооружению. Диверсанты при выполнении задачи и при оказании врагом сопротивления нацелены на его уничтожение, а не на банальную перестрелку. Убивать их учат всеми возможными способами — огнестрельным и холодным оружием, камнями, палками и любыми подручными средствами. Оружием становится сам боец, который начинает воспринимать всех, кроме непосредственного командования, как потенциальных врагов. Это качество — большой плюс для диверсанта. Убийство для таких воинов из разряда табу и форс-мажора переходит в обычное дело. Деда в один миг изрешетили пулями, но тишина была нарушена.

После прозвучавшего выстрела Филин в прямом смысле сверзся с наблюдательного пункта вниз. Нужно немедленно форсировать события.

— Сверчок, со своей пятеркой остаешься здесь. Оборудуешь позиции, готовишься встречать прибывающего на помощь противника. Без приказа с позиций не уходить.

— Будет исполнено, Филин.

— Остальным на выход. Чувствую, придется штурмовать бункер. Вперед!..

* * *

Выстрел на плотине Сизарь отчетливо слышал, поэтому поступил по инструкции. Подойдя к навешенному на стену телефону, покрутил ручку вызова абонента, нажав тангенту и прислонив трубку к уху. Через полминуты услышал расслабленный голос лейтенанта государственной безопасности Крылова.

— Чего трезвонишь? По времени тебе еще двадцать семь минут в тамбуре торчать! Петров уже к смене готовится.

Там, на поверхности, где-то в пятидесяти километрах от них шла война, умирали люди, убивая друг друга, а здесь в тиши подземелья восемь бойцов НКВД расслабились, предавшись сонной одури затхлых, пыльных, полутемных коридоров объекта, в бумагах у начальства значившегося под номером тринадцать. В первых числах октября отделение собрали из разных отделов, комплектуя его рядовым составом и поставив во главе инициативного начальника, способного разумно действовать в случае экстремальной ситуации, разъяснив задачу, отослали подальше с глаз. По большому счету не до них сейчас было. Сотни людей по второму варианту работали — Москву минировали. Задача ставилась простая — поступит приказ, рви плотину! Все! От него самого и от его нынешних подчиненных больше ничего не требовалось.

— Товарищ лейтенант, у стариков шумнули. Выстрел слышал. Из винтовки стреляли.

— Выстрел один был?

— Да.

— Хорошо. Сейчас выясню. Ты там не расслабляйся.

Крылов потянулся ко второму полевому телефону, по линии выведенному в помещение казармы охранного подразделения. Вот тут случился облом, абонент молчал. Значит, на поверхности происходит «или-или». Молодой лейтенантик, худой и бледный, с первого дня знакомства не внушал Крылову доверия. Тля городская! Интеллигент доморощенный. Где таких воспитывают? Однако нужно действовать по инструкции… и выяснить, что происходит.

— Отделение, в ружье! Занять посты согласно боевому расписанию!

Личный состав пришел в движение, экипировался, вооружился. Крылов снова связался с Сизарем.

— Ты там осторожно выйди, глянь, чего у соседей происходит.

— Понял! Сейчас посмотрю.

В тамбуре было на удивление сухо и морозно. Обстановка самая что ни на есть спартанская. Голые, облупленные от краски стены, у потолка покрытые паршой грибка. Две металлические двери в оба направления, с поворотными кругами запорных устройств. Телефон, притороченный к стене, да еще ящик справа от телефона, заменяющий собой всю мебель.

На выходной двери проверчена большая дыра, для обзора наружу. Поэтому Сизарь, помня наставление начальства, приложил к ней глаз, чувствуя, как сквозняком поддувает с внешней стороны. Топтался и так и эдак пытался рассмотреть наружное пространство перед «подземельем». Толком ничего не разглядел. В районе видимости все было как всегда в эту пору, белым-бело, а по времени уже и сумеречно. Выразив свое отношение к происходящему словами из босяцкого лексикона, провернул запорный штурвал.

Дверь плавно попустилась чуть в сторону, и он потянул ее на себя, ощущая тяжесть махины. Только что и успел отвалить дверь, когда чьи-то сильные руки взяли его в оборот. Повалили, связали, еще и по морде кулаком приложились, когда закричать попытался. Выволокли на свет божий и бросили к ногам, показалось, высоченного мужика в форме командира Красной Армии в звании капитана. Тот присев на корточки перед ним, спросил:

— Жить хочешь?

Промолчал, глаза слегка прикрыл, из-под век окидывая грамотно распределившуюся у входа толпу красноармейцев, вооруженных отечественными автоматами. А в мозгу одна мысль витала: «Как же так?..»

Капитан лишь подбородком качнул, и ближайший к нему боец сапогом двинул Сизарю в промежность.

— Й-о-о!

В глазах потемнело, а тело само скрючилось в позу эмбриона. Отдышался, когда в голове прояснилось, снова услыхал вопрос:

— Жить хочешь?

— Д-да! — ответил заикаясь.

— Тогда рассказывай. Сколько вас?

— Восемь человек…

После допроса Сизаря подтянули к телефону, когда пошел вызов, прислонили трубку к уху. Кожей шеи ощущал холодную сталь ножа, острой кромкой впившегося в нее. Его встряхнули.

— Товарищ капитан, докладывает красноармеец Сизарь… На поверхности все нормально… Да, случайно нажал на спусковой крючок. Так точно… Минут через сорок восстановят. Оказывается, еще с утра сильный ветер провод порвал и конец отнес в поле… Так точно, товарищ капитан, лейтенант Апраксин на месте. Жду… — поднял глаза на чужого капитана, потерянным хриплым голосом произнес: — Сейчас смена придет.

Это были его последние слова в этой жизни. Унтер-офицер Маркс, с боевым прозвищем Угорь, перехватил горло клинком ножа. В бункере оставалось еще семеро солдат противника.

Как-то внезапно заскрежетало в металле, внутренняя дверь предбанника стала подаваться внутрь бункера. Угорь, извернувшись, в один прыжок оказался между бетонным проемом и открывшейся прорехой плохо освещенного коридора, из которого чуть ли не за шиворот вытащил в тамбур сменщика покойного охранника. Тот и пикнуть не успел, когда был обезоружен и умервщлен тем же Угрем. Хаймбах поморщился, упрекнул нерадивого подчиненного:

— Зачем?

Угорь пожал плечами.

— Мог о помощи крикнуть. Фанатик, господин майор.

— Вернемся, в нарядах сгною.

— Понял!

Назад ничего не вернешь. Майор стал распоряжаться, озадачивая команду:

— Крот! Саперам выдвинуться в коридор, быть предельно собранными и осторожными. Чибис!

— Здесь, командир.

— Возглавишь две пятерки, выдвигаетесь за саперами, как штурмовая группа.

— Слушаюсь!

— Угорь, со своими занимаешь оборону здесь. Ожидаешь подхода команды Дуба.

— Есть!

— Разобрались? Выполнять приказ!..

Что-то не понравилось в докладе Сизаря. Слова вроде бы и те, которые мог бы услышать от этой деревенщины, испорченной службой в отделе по борьбе с иностранной пропагандой, а вот проскочил неуловимый мозгу нюанс, заставивший в уме прокрутить разговор с этим идиотом. Та-ак! Он его два раза назвал армейским званием. Точно! Два раза. Раньше такого себе не позволял. Значит, вполне вероятно, что говорил под контролем. Ё-о-о! Петров уже должен его сменить!

От переизбытка эмоций голосом пустил петуха, позвал помощника, сержанта Савельева:

— Савельев!

Сержант долго ждать не заставил, заглянул в операторскую комнату, занятую начальством.

— Звал, товарищ лейтенант?

— К бою! В бункер проник враг! — просто и незатейливо объявил Крылов. — Бего-ом!

— Есть!

Через каких-то четверть часа сонная одурь бункерных коридоров растаяла, как утренний туман. Две силы, две противоположности сцепились под землей, словно бойцовые собаки в манеже. И количественный показатель особой роли не играл. Лай «максима» перемешался со звуками строчивших автоматов, потом в перестрелку вмешались «дегтяри». Когда прозвучали гранатные взрывы, очумевший от происходящего Крылов сообразил взять в руку телефонную трубку. Услыхав в ней женский голос, потребовал:

— Срочно соедините с третьим!

— Соединяю.

Голос начальника узнал по короткому вопросу.

— Слушаю?!

— Товарищ третий, говорит седьмой. На объект совершено нападение. Бой идет в бункере. Наружная охрана, скорее всего, уничтожена. Прошу помощи!

Начальник на то и начальник, сориентировался быстро.

— Крылов, приказываю уничтожить пульт подрыва, до самого основания срезать провода и… держаться. Помощь высылаю. Как меня понял?

— Понял!

— Исполнять!

— Есть!..

* * *

Время перевалило далеко за полдень, низкие тучи делали его пасмурным, поэтому на глазах темнело. Полумрак сам по себе мог стать для него как помощником, так и врагом. А еще к болезненному состоянию добавлялся депресняк. Ему бы в тепле отлежаться, горячего чая попить, вместо этого приходится крутиться на триста шестьдесят градусов, в любой момент ожидая, что откуда-то прилетит незапланированная плюха.

Попытался как тогда, на болотах, отвести от себя чужой взгляд, даже прежний дедов наговор шептал. Какое там! Внутренний голос подсказал бесполезность этой затеи. Он и восстанавливается после ранения долго лишь потому, что, по пояс стоя в той речке и контролируя каждого из своих подопечных, выжег все свои способности изнутри, свою ауру перекособочил, изнахреначил и истончил. Об этом в дедовых записях тоже прописано было. Поэтому если выживет, восстановится не скоро.

К казарме подобрался со всеми предосторожностями. Одноэтажное здание с чердачной надстройкой, дающей возможность хорошего обзора к его подступам и вида окрестностей, казалось, не пострадало. Снятая с тела снайпера белая парка хоть как-то маскировала его перемещение, хотя не факт. За спиной сидор и автомат, на поясе подсумок с боеприпасами, в руках винтовка с оптическим прицелом. Какая уж тут маскировка? На удачу только и вся надежда. На удачу да на темень!

Углядел-таки в чердачном окне силуэт человека и не обрадовался. Тот явно не принадлежал кому-то из его дедов. Согнувшись в три погибели, ступая по глубокому снегу, добрался до стены. В окнах свет отсутствовал, поэтому разглядеть, что внутри — невозможно. Попытка войти через дверь не удалась. Обойдя постройку, проник в казарму через угольный погреб. Невесело ухмыльнулся, сам ведь хотел забить его наглухо, да как-то все руки не доходили. Пригодился!

Поднялся в казарму. Мать честная! Мясокомбинат. Здесь они все лежат. Кто зарезан, кого застрелили. Простите, старики! Не смог уберечь. Ну, с-суки! Сейчас!

По каркасной лестнице, сторожась, медленно поднялся на чердак, сначала высунув над полом голову, осмотрелся. Вот они, голубчики! Двое. Надо же, на русском языке трындят. Загодя оставил сидор и винтовку внизу, автомат так и был за спиной, а вот наганом с наверченным на ствол глушителем воспользовался. Расстояние — первогодок захочет, не промажет. Ф-ф-у-у! Примерился. Выстрелил.

Полностью заскочил на пыльный, замусоренный пол чердака, метнулся к вражеским солдатам. Контроль не нужен — оба мертвы. В окно выглянул. У ближней ротонды двое таких же маячат, схожих с теми, которых только что в край вечной охоты отправил. А вот у себя в тылу их оставлять стрёмно. Ладно, посмотрим!

Чувствуя, как задыхается от пыли, одышки и напряжения, проскочил на другую сторону чердака. Примерившись, пробил дыру в черепице. Просунулся по плечи наружу. Место для наблюдения клевое. До бункера метров триста, ну может, чуть больше. А там…

* * *

В коридорах витал запах сгоревших пороховых газов. Если кто не привык к такому, нос морщит — тухлятиной пованивает. Но тут не до запахов. При мысли о потере в этих колодцах и коридорах большей части группы Хаймбах скрипнул зубами. Эти мерзавцы выжали все преимущество от оборонительных завалов в системе защиты. Его мальчикам приходилось выкладываться по полной, демонстрируя все, на что способны. От прямого штурма, тупого и неудержимого, при кинжальном пулеметном огне, до поиска обходных лазеек и нор, о которых, скорее всего, даже большевики не догадывались. Весь пройденный под землей путь трупами усеян.

Прикинул, сколько русских еще живы. Выходит так, что двое. Этот, который из ручного пулемета системы Дегтярева беспрестанно из-за сваленных мешков по прямому длинному коридору садит, и еще один. И ведь даже к первому не подобраться.

Четверо диверсантов в расслабленных позах мертвых людей лежали на подступах к пулеметчику. Из-за плотности огня забросить гранату в пулеметное гнездо толком не получалось. Один попробовал. Самого с двумя дырками в тушке едва живого за угол затащили, так еще и других чуть не угробил. Повезло. Гранату, которая вот-вот должна была взорваться, Крот пинком отправил в пустой коридор…

Б-бус-г-гух! — посыпалось крошево со стен и потолка, потухла лампа и в полутьме повисла пылевая взвесь.

Однако напрягает!

Как уже не раз в этой жизни бывало, все в нем всколыхнулось. Из дальних уголков всегда рассудительной натуры поперла необузданная агрессия. Наружу выглянула вторая ипостась, которую всячески скрывал в повседневной жизни. Тут же появилась мысль, как заткнуть пулемет. Не распорядился, прорычал приказ:

— Кречет, пулей на выход. Увидишь щит питания, выруби электричество! Бего-ом! Прекратить огонь! У-у! — Зубы прямо судорогой сводило, и не от выплеска адреналина, а по иной причине.

И двух минут не прошло, как все пространство в затхлом коридоре погрузилось в кромешный мрак. Только пулеметчик все успокоиться не мог. Из жерла раструба на стволе со вспышками огня выплевывались пули.

Переждал. Лишь только понял, что русский стал менять диск на полный, тратя в темноте драгоценное время, Филин на большой, какой-то не присущей обычному человеку скорости, рванулся вперед. В темноте он все видел превосходно, лишь не было привычной яркости красок. Запрыгнул на баррикаду из мешков с песком. С маху, носком сапога врезал ослепшему пулеметчику под подбородок, ломая тому шейные позвонки. Из пистолета добавил покойнику два выстрела в грудь. Это исключительно от злости. Потому как надоедливой сволочью усопший был! Соскочив с препятствия, метнулся дальше. Свернув в очередной лабиринт, метров через тридцать ударом ноги вышиб дверь, сорвав ее с петель и запора. Злоба просто душила, зашкаливала. В сером мареве восприятия видимости во тьме на глаза попался выглядывавший из-за стола обезумевший человек, слепо водивший расширенными от темноты глазами. Выставив пистолет, судорожно тыкал им перед собой.

— Стой! Не подходи! — с просящими нотками в голосе повторял в который уже раз.

Где-то на периферии сознания майор отметил: «Идиот!» Стрелял до тех пор, пока боек глухо не щелкнул. Осознание действительности пришло быстро, отпустило, задышал ровнее. Снова выбрался в коридор, проорал своим:

— Свет включайте! Крот, срочно ко мне!

— Филин, ничего не вижу!

— Сейчас Кречет свет включит, а ты пока по стеночке двигайся…

Когда освещение появилось, Хаймбах рвал и метал. Этот ублюдок мало того, что подрывной пульт уничтожил, так еще и провода под корень срубил, у самой вводной дыры подрезал. Спросил у Крота, с сомнением созерцавшего на такое безобразие:

— Что скажешь?

Лейтенант не подвел.

— Жгут подцепим, подтянем, прозвоним… Только время нужно…

— Будет тебе время, Крот! Делай! Если подрыв обеспечишь, обещаю…

— Занимайся делом, Филин. Это моя епархия.

Головастик от диверсий был уже в своей стихии, на должности и звания ему было насрать. Позвал вошедшего в помещение подчиненного, такого же технаря и такого же «повернутого», как сам лейтенант, чудом уцелевшего при прохождении коридоров:

— Доктор, инструменты притащил? Помогай!..

* * *

Сумеречный день в данном случае не самый лучший именно для него вариант. Особенно когда этот день катится к закату, а ко всему прочему, когда под боком бой идет. Понял уже, немцы плотину взорвать намылились. Оно бы флаг им в руки! Диверсионная группа не может быть большой. Аксиома! Не армейская операция. Только ведь в собранной группе сплошные секачи собраны. Псы войны из псарни дядюшки Канариса. Даже «язык» не нужен, дураку ясно, откуда уши торчат. «Бранденбург-800». Форма, оружие — все советского образца. Между собой на нашем языке общаются. Профессионализм. Выучка. Знакомо, как ясный день. Особисты, они, конечно, тоже не подарок, только те, которые в бункере засели, явно с осназом ничего общего не имеют. Обычные «мешки». Долго ли протянут? Позвонить в Москву уж доперли, наверное, не без царя в голове, и кавалерия таки подойдет. Уверен! Но как бы только поздно не было! Поэтому ему стариной потрясти необходимость назрела. Уж не про все ли это Егоровна намекала?

Вовремя переместился на прежний сектор обзора. Немецкий монокуляр на снайперском стволе в отличном приближении показал троих бойцов, следующих с плотины по очищенной от снега дорожке прямиком в его направлении. Не-е, ребята, здесь вы точно лишние. Махаться с вами хлопотно, а по большому счету недосуг. А шум? Да бог с ним, с шумом! Канонаду сейчас даже в деревне слыхать.

Поухватистей приложившись к винтовке, поймал в прицел «Щелкунчика», крепкого битюга с массивной челюстью. На миг затаив дыхание, без всяких поправок, все-таки не профессиональный снайпер, потянул спусковой крючок.

Б-бумс!

Переместил прицел на следующего клиента…

Время! Время поджимает неимоверно. Пока до бункера добёг, сдох совсем. Куда там воевать, отдышаться бы без помех!

Вниз по ступеням чуть ли не кубарем скатился, свалившись на трупы двух чужаков, одетых в нашу форму. Нет, точно раньше не видел. Пробираясь через препятствия, шел рваным, неритмичным шагом, чтоб потенциальному противнику планомерно «не сесть» на мушку прицела, в тусклом мерцании света в коридоре периодически разглядывал еще убиенных. Однако накрошили… Невысокий потолок в жгутах подвешенных проводов и без того на психику давит. У самой развилки лишь периферийным зрением поймал мелькнувшую тень. Успел брюхом ощутить твердый бетон не слишком ровного пола.

Та-та-та-та!

Пули, рикошетя от стен, прошлись в метре над ним. Гулкое эхо в ограниченном пространстве подземных рукавов ударило по ушам. Перекатился к противоположной стене.

Слух плавал в обрывках белого шума, но из глубины бетонной кишки до ушей достучался голос. Кричали, скорее всего, на пределе голосовых связок. Автомат стрелка не разбирал ни своих, ни чужих — гасил тишину и барабанные перепонки всем живым.

— Не стрелять! Кречет, входную дверь заблокируй и свет выключи. Торопись! Здесь я разберусь.

Что, в темноте разбираться будет? Как через вату в ушах, распознал смену обстановки. Удаляющиеся от него шаги указали, приказ выполняется. Его самого банально стороной обошли в незнакомых ему подземных лабиринтах. От поднятой пыли дышалось туго. Про бабкино снадобье только потому и вспомнил, что, кашляя, последние силы терял. Полез в карман. Большим пальцем выщелкнул пробку из пузырька, понюхал пряную жидкость. Терять-то нечего… и так и так труба дело. Как понял, держит в руках древний аналог спецназовского транквилизатора последнего шанса. Это когда бойцу «билет в один конец выписан». Смесь концентрированной выжимки иван-чая с добавлением неизвестных ему трав в пропорциях, ведомых одной ведьме.

Ну, во здравие! Авось не загнется.

Одним большим глотком проглотил дареную пакость. Пойло аж на слезу пробило. Вздрогнул, ощутив малую толику деревенского алкоголя на рецепторах полости рта. Ну, Егоровна!

Мигнув, померк свет. Это что? Зелье так подействовало? Нет. Кто-то приказ исполнил. По жилам жар пробежал, а еще словно силушку в организм влили. Вдруг появившийся боевой задор требовал выплеска наружу. И чувство сродни с… эйфорией. Наркота?.. Нет. Голова-то светлая, и слух в кромешной темноте обострился до такой степени, что услыхал едва ощутимое дыхание уверенно приближавшегося противника, будто тот в темноте видит. Ну, бабка!.. А еще услышал возглас. Ну, это уж совсем из глубины черноты.

— Эй! Зачем свет вырубили?

Тот, который к нему шел, руку на отсечение дать можно, хорошо видел. Остановился почти рядом и разглядывал слепо щурившегося болванчика, как какую-то уродскую невидаль в кунсткамере. Не торопился что-либо сделать.

Михаил, может, и рад был бы проявить беспокойство, только бабкин транквилизатор стеной отделил его от подобного чувства. Он силен, как никогда. Он все может! А то, что не видит ни хрена, так зато слышит. Вскинул пистолет в сторону противника, только на курок нажать не успел… Выбили пистолетик. Вон с каким грохотом он от него метрах в пяти упал. Не свыкся, выходит, с обстановкой. Прощелкал напряженный выдох всевидящего засранца. Так! Глаза закрыть, чтоб не мешали. Не отвлекали уверенность, что они ему помогут. Слышит. Слышит перемещение. Не поддаться! Сделать вид, что он здесь вроде слепоглухонемого увальня. Услышал, как противник извлек из чехла нож, как ткань на рукаве обмятой шинели мягко отошла в сторону, скорей всего для замаха, и шепот:

— Ну вот и все! Эманации живой крови — лучшая пища в подлунном мире. Война есть время насыщения…

Дальнейшую белиберду, похожую на латынь, Каретников не понял, но если нравится мужику черной магией баловаться — пусть. Он подыграет.

Из стороны в сторону повел головой, якобы в беспокойстве. Шерсть рукава снова «сыграла» звук. На уровне подсознания рукой поставил блок, другой рукой ухватил шинельное сукно в районе плеча доморощенного чернокнижника. Лбом от души впечатал в предполагаемое место переносицы невидимки.

— Н-на!

Переборщил с ударом. Сила инерции вырвала немецко-фашистского товарища из захвата и отбросила на добрый метр от него… Уловил момент падения. Чистый нокдаун. Подшагнул. Еще подшагнул. Почувствовав распростертое у ног тело, без зазрения совести стал пинать его сапогами, сам при этом покачиваясь от возможной дезориентации в пространстве. Присел. Нащупал шевелившегося человека. Руки щупальцами заползали по одежде, добрались до шеи, волос на голове. Переполз через товарища. Шею в замок, захват головы пятерней, рывок на излом позвонков.

— В-ва-а-а!

У Каретникова с его обостренным слухом даже уши заложило. Чуть сам не сдох от акустического шока. Что за хрень? При таком умертвлении человек так орать не может. По-всякому было, но чтоб вот так… Темнота не давала полной картины произошедшего. Выпустил из рук безвольное тело, решил:

— Хрен вас, с-сатанистов отмороженных, разберет! Может, действительно по-людски даже умереть не в состоянии.

Облапал своего покойного визави, достал из кобуры пистолет, явно ТТ. Не побрезговал и запасным магазином, заполненным патронами. До помещения, в котором были двое живых, добрался по слуху, щупая стену рукой. Отворил дверь. Услышал:

— Ulin, wir sind fast fertig. Es ist dringend notwendig, das Licht einzuschalten. Noch fünf bis zehn Minuten und kann gesprengt werden[18].

Отрадно, успел! Это, выходит, технари здесь собрались. Согласился:

— Аusgezeichnet![19]

На звук голоса одного и дыхание второго стрелял без остановки, только направление ствола и положение руки менял. Опасался, как бы ни подорвали хоть элемент того, что уже успели. Сам совсем оглох, стоял, ожидая момента, когда можно будет распознать, не промахнулся ли впопыхах. Но нет. Среди живых здесь только он остался. Пора выбираться. Пошел по лабиринту, попадая из одного коридора в другой. Время под землей течет не так заметно, как на поверхности. Сколько ни прислушивался, слышал лишь капель с потолка. Поняв бесполезность затеи, уселся на пол, чувствуя, как утекают из организма силы, а слух становится не таким, как прежде, острым. Когда накатила тяжесть, где-то в стороне различил глухую стрельбу, но подняться уже не смог, потерял сознание.

* * *

На поправку шел быстро. Врачи, в общем-то, не удивлялись, ран на теле, кроме старых, естественно, не было. А то, что в госпиталь привезли его в бессознательном состоянии и долго не могли в чувство привести, так уже и забылось. Ну, перенапрягся организм, не успев восстановиться после прежней передряги, — бывает. Чуть откормить и отдохнуть дать, а потом и снова в строй можно поставить. Человек — существо такое, что выдержит все! Только вот, когда чуть оклемался, в палате тут же следователь дал о себе знать и на все протесты врачей сурово заявил:

— Дело государственной важности. Ваш пациент единственный, кто выжил. А если он завтра умрет, с кого показания снимать? С вас прикажете?

И понеслось! За пару дней всю душу вынул, до мелочей, до тошноты, все по минутам выспросил. А ему что скрывать? Да и памятью Бог не обидел. Но когда тебя по десятому разу каждый эпизод повторить заставляют, кого хочешь, до печенок достанет. По-видимому, и на месте происшествия все досконально осмотрели и запротоколировали. Когда с общей картиной нападения на объект все совпало, от него наконец-то отвязались и в покое оставили. Снова завис, ощутив некоторую неприкаянность. Вроде бы уже и выздоровел, а к какому ведомству отнести вчерашнего почти покойника по всем медицинским показаниям, госпитальное начальство еще не определилось. На фронт после такой встряски организма вроде бы и рано, можно сказать, еще вчера человек пластом лежал, из ложечки кормили и утку из-под него выносили, но и в тылу ему делать по большому счету тоже нечего.

Между тем в палаты с ранеными доходили слухи о положении на фронте, в какой-то момент превратившиеся в реальную информацию. Бои под Москвой были очень тяжелыми. Героизм советских людей был массовый, они шли на смерть с верой в победу. Осенью и зимой 1941-го никто из защитников Москвы не надеялся выжить, шансов уцелеть не было, в атаку шли с отчаянием обреченных. Самопожертвование было сознательным. Люди знали, что защищают сердце своей страны, и себя не щадили, а еще выручала суровая зима. У немцев не было топлива, рассчитанного на такие морозы. На позициях и дорогах встали замерзшие немецкие танковые и автомобильные колонны, стоявшие целехонькими. Не было адаптированного к нашим зимним условиям горючего. Вскоре к Москве подошли и заняли позиции сибирские и дальневосточные дивизии. Чаша весов сдвинулась в правильную сторону. К тринадцатому декабря частям Красной Армии удалось полуокружить части вермахта, так что немецкому командованию пришлось отводить войска на запад. Шестнадцатого был взят Клин, двадцатого декабря освобождён Волоколамск. Юго-западнее Москвы в конце декабря — начале января были освобождены города Наро-Фоминск и Боровск. И наконец, в районе Тулы советские войска нанесли удар по растянутым порядкам 2-й немецкой танковой группы. Части вермахта, пытаясь сохранить свою боеспособность и предотвратить катастрофу, начали отход. В результате ожесточенных боев советским войскам удалось ликвидировать угрозу для Тулы и создать предпосылки для освобождения Калуги, что и произошло тридцатого декабря. Восьмого января контрнаступление советских войск под Москвой завершилось.

На фоне этих событий лейтенанта Каретникова вызвали в кабинет главврача госпиталя. Седой подполковник, скорей всего призванный из запаса, с единственной медалью на груди гимнастерки, приподняв глаза от скопления бумаг и папок на столе, встретил выздоравливающего больного в своем кабинете, до недавнего времени бывшем школьной учительской.

— Разрешите войти? Товарищ подполковник…

Внимательный взгляд усталых глаз, с интересом глядевших на молодого человека, и молчаливый кивок головой заставили ближе подойти к столу. Пройдясь пальцами по корешкам папок, врач выудил из стопки нужную ему. Пока, раскрыв ее, листал страницы, вчитываясь в написанное, Михаил даже заскучать успел.

— Молодой человек, — наконец-то медицинский чиновник вновь обратил внимание на выздоравливающего пациента, отвлекшись от текста. — Согласно определению медицинской комиссии, вы здоровы и подлежите выписке. Но та же комиссия рекомендует отправить вас в краткосрочный отпуск, сроком на две недели.

От такого выверта, внешне оставаясь спокойным, Каретников подвис. Какой, к чертовой матери, отпуск? Где его отгуливать? Попытался сослаться на положение на фронте:

— Товарищ полковник, я здоров…

— И пожалуй, рекомендацию я подпишу. По истечении срока отпускного времени вам следует прибыть в тот же военкомат… — перелистнув страницу, сверился с одной из бумаг, снова глянул на лейтенанта, — в котором вы получали прежнее назначение.

— Ясно!

— Подумали, куда выписывать отпускные документы?

Куда? На деревню к дедушке!.. К дедушке? Гм!.. Почему бы и нет? Вытянулся, по-военному четко ответил:

— Так точно!..

С погодой везло. Светлое солнечное морозное утро переросло в такой же погожий день. Дорога действительно скатертью катилась. Повезло. Добрался быстро. Сначала полуторка в нужную ему сторону ехала. Подвезли. Потом попутчиком на санях прокатился. Пешком прошел, рассматривая дома на знакомой, утопающей в сугробах улице. Остановился у едва видной тропинки, протоптанной к калитке. Увесистый вещмешок, наполненный пайком, сбросил под ноги. Поздоровался с улыбавшейся, стоявшей у плетня знакомицей. Спросил:

— Постояльца примешь, Егоровна?..

* * *

С наступлением темноты, подгоняемый северным ветром, поднявшийся с полевого аэродрома спецборт, взяв направление на юго-восток, по истечении двух часов приземлился на промежуточном аэродроме подскока. Колеса шасси коснулись поверхности чуть различимой по ночному времени ВВП, самортизировали. Пробежавшись, двухмоторная крылатая машина подрулила к едва видному в скудной подсветке неказистому строению, пупком торчавшему среди черноты в иллюминаторе. Шум моторов стих, потушив вибрацию корпуса. Как-то сразу полегчало. Ни черта не разглядеть. Сопровождавший группы представитель 7-го отдела РУ ГШ НКО, курировавший перелет, а в дальнейшем начальник направления по работе с разведотделами штабов соединений на местах, вышел из кабины пилотов, окинув сонное царство в чреве машины и среди дремавших тройку самых любопытных, дернувшихся было к выходу бойцов, и распорядился:

— Самолет не покидать. Сразу после дозаправки вылетаем.

Техник самолета на пару с выбравшимся из бронеколпака борт-стрелком открыли дверь и спустили вниз сваренную из металла лесенку, через секунду оба скрылись в темноте. В открытую дверь пахнуло холодом. Ну, это нормально. Одеты все добротно, по-зимнему. Со стороны борт самолета осветили фары машины, наверное, заправщик подъезжает.

Неожиданно тишина растаяла. Взрыв и встряска всего самолета заставили всех вскочить на ноги и начинать думать и действовать. Несмотря на плановость мероприятия по переброске разведчиков на неизвестный для них театр военных действий, лично он подсознательно ожидал чего-то, выходившего за рамки простого перелета. И вот, словно в воду глядел… Чуйка хоть и выполнила свою функцию, да только приказ ему не отменить было.

Как только народ через дверь полез наружу, с внешней стороны ударил пулемет, кинжальным огнем прошивая тонкий металл корпуса.

— А-а!

Убитые упали под ноги, послышались стоны первых раненых, а еще погас свет в «мышеловке» ограниченного пространства; все это не добавило ощущения, что отсюда можно живым выбраться. Повезло, что хоть кабину разнесли, а не выстрелили сразу по…

Кабину разнесли!..

В темноте кто-то, прорываясь на свободу локтями, оттолкнул Каретникова к противоположной стенке, практически усадив его на откидную лавку, прикрыл собой от пуль. И все же у правого плеча пули с внешней стороны прошили строчку дырок, в конечном итоге раскромсав стекло круглого оконца. Тут же вскочив на ноги, он за спинами в толкотне идущих на прорыв людей, на скорости просочился к искореженной взрывом перегородке, рванув дверь в кабину пилотов, почувствовал поток холодного воздуха вперемешку с примесью сгоревшей взрывчатки и запахом свежей крови. Глаза к темноте привыкли, поэтому смог разглядеть развороченную кабину и ошметки человеческих тел, пилота и штурмана. Обернувшись, напрягая голос, стараясь перекрыть невообразимый шум стрельбы, людского галдежа, стонов и выкриков, сам крикнул в салон:

— Выходим через кабину!

Все! Что смог, то сделал. Теперь делать ноги!

Через миг садануло в центральную часть самолета, но это даже помогло ему. Взрывной волной придало ускорение, и он не совсем понял, как приземлился в пожухшую траву взлетного поля, слегка присыпанную тонким слоем снега. Откатился в сторону, при этом взводя затвор ППШ. Почувствовал, что не один. Нашлись последователи, выбравшиеся из самолета по его стопам. При всем трагизме положения мимоходом отметил туповатую боль и железный привкус во рту. Твою дивизию… ко всему еще и язык прикусил! По мелькнувшим неподалеку и в стороне теням отработал двумя очередями в три патрона каждая. Выбравшиеся напарники его поддержали. Правильно! Хочешь выжить? Сражайся! Только соображалку включай.

Территория наша, и на нашей же территории… гм, как щенков…

Отрядили их по запросу ведомства Мехлиса. А еще, будучи начальником Главного политического управления, Лев Захарович затребовал командировать на Крымский фронт обученные кадры политруков. Самолет помимо разведки политруками набили, что кильки в банку сунули. Перелет планировали не в один день… Значит, у кого-то было время. Группы — сборная солянка из их же ведомства. От своих информация о перелете и о работе на юге особо не скрывалась. Он же сам загодя знал… Значит, «протекло» либо у них, либо у «политиков». Теперь плоды беспечности пожинают. Что ж так не везет-то?

Сброшенная разведгруппа противника дождалась самолет, а после того, как он присел, начала действовать. Надо полагать, что персонал аэродрома уничтожен и на помощь надеяться нечего.

Вовремя в кустарник срулил. Как и рассчитывал, напарники последовали за ним. Осмотрел вояк. Из его группы никого. Двое из соседней и два замполита. Мать честная! Это все?.. Хотя нет. Вон из самолета по вспышкам огонь ведется, значит, живые есть. Но только пока. Если ничего не предпринять, их скоро не станет.

— Значит так! Сами поняли, в нашем тылу высадили диверсантов. Их больше чем полсотни быть не может, иначе не эвакуируют потом. Мы с вами пару-тройку фашистов завалили, но нашим помощь нужна. Сейчас расходимся и враздрай дербаним их группу. Отвлекаем огонь на себя, уводим подальше и по возможности уничтожаем. Не поведутся на такое, тогда по одному кружим у занятых ними позиций и снова снижаем поголовье.

Один из комиссаров спросил:

— Может, лучше дождаться, когда наши подойдут? Они ведь должны бой слышать?

— Когда подойдут, в самолете всем капец настанет. Короче, разведка работает автономно, вы двое — совместно. Оружие проверить, на боевой взвод поставить, — обратился к коллегам. — Вправо-влево расходитесь, работаете по готовности. Пошли!

Оглянулся на инженеров человеческих душ, посоветовал:

— Вы лучше из кустов нас поддержите, только сначала путь отхода наметьте. На носу себе зарубите, сначала стрелять и только потом интересоваться, кого упокоили. Для вас сейчас здесь все враги, страховать некому. Удачи!..

Как ни странно, но во всей неразберихе военных дорог, потерь и забвения про него вспомнили именно в тот момент, когда он меньше всего этого ждал. В отличие от ведомства государственной безопасности, закрывшего вопрос с неудавшейся попыткой уничтожения столицы государства, а заодно и с единственным из выживших, сейчас находившимся при смерти красным командиром невеликого звания — лейтенант, родное ведомство его вспомнило. Находящееся почти в зачаточном состоянии будущее, страшное и очень ужасное для государств, политиков и иностранных армий ГРУ ГШ, а ныне не слишком большое и мало финансируемое управление армейской разведки — РУ, снизошло сверху вниз и в лице генерала Виноградова поинтересовалось лейтенантом.

Начальник Разведывательного отдела юго-западного направления испытывал кадровый голод. Нет, аналитиков у Ильи Васильевича хватало, а вот боевиков, разведчиков низового звена в первые месяцы войны как косой выкосило. Ускоренные курсы выпускали одноразовый продукт — кадры на одну операцию. О лейтенанте Апраксине вспомнил после того, как в части касающейся ознакомился с документом по усилению защиты государственных и военных объектов. Вскользь проскочила знакомая фамилия. Проскочила и отложилась в памяти. Навел справки и потянул за ниточку, распустив узел.

Капитан Разин, предлагавший после выздоровления приставить удачливого лейтенанта к делу диверсий на подконтрольном направлении, с остатками группы улетел в Крым и на данный момент работал в районе Севастополя. Бои на подступах к столице заставили забыть о многом. И вот теперь, после разгрома фашистов под Москвой всплыла фамилия — Апраксин. Тот ли?.. Оказалось, он самый. Только выздоровевший и находившийся в отпуске. «Раставив сети» в военкомате, отловил молодца и, как предлагал капитан, к делу приставил. События в Крыму и требования к Ставке ВГК комиссара первого ранга Мехлиса отладить и усилить работу разведорганов фронта потребовали от начальника 7-го отдела РУ создать корректирующий орган на месте, придав ему собранные с бору по сосенке разведгруппы. Лейтенант Апраксин вошел в состав одной из групп.

15 февраля Мехлис вместе с генералом Вечным в срочном порядке были вызваны для доклада Сталину. После доклада о степени готовности войск к боевым действиям в Крыму Верховный оказался им не удовлетворен и приказал немедленно из СКВО на усиление Крымфронта перебросить 271-ю, 276-ю и 320-ю стрелковые дивизии, по полному штату укомплектовать их политруками, а ко всему прочему обратить внимание на действия разведки и использование средств связи. А уже 16 февраля Лев Захарович потребовал от командующего войсками СКВО, генерала Курдюмова, очистить передаваемые дивизии от кавказцев и заменить их военнослужащими русской национальности, а от генерала Виноградова — отправить на «его» фронт подразделения особого назначения…

* * *

Командир диверсионной группы подошел к выполнению поставленной задачи ответственно и грамотно. После того как их сбросили в заданном квадрате, пешим маршем группа пробежала тридцать километров. Охрану аэродрома уничтожили без шума. Только и у немцев случился прокол. Аэродром был полевым, поэтому расчет на то, что он оборудован средствами защиты от вражеской авиации, не оправдался. Глубокий тыл и ночная жизнь аэродрома подскока, кроме замаскированных цистерн с горючим, команды техников и охраны, а также радиорубки в здании, больше похожем на коровник, не предоставили даже захудалой зенитки, на которую расчитывал капитан Зельман.

Исходя из реалий, выставил свой пост охраны на подъезде к объекту диверсии, оставив в живых аэродромного связиста, добился посадки ожидаемого самолета. Было бы в наличии зенитное орудие, растрелял самолет на полосе, а так… Фельдфебель Кранк противотанковой болванкой выстрелил по кабине вставшего на стоянке самолета.

— Пошли! — пустил вперед отделение Ноймана. — Огонь по живой силе!

Ожил пулемет. К нему присоединились автоматы боевой группы. Для русских там сейчас ад кромешный. Взорвалась пара гранат. Сам самолет не взорвался только по причине мизерных остатков керосина в баках, да и то какой-никакой костерок все же был, но не критичный для «гостей». Заметил, что кому-то удалось выбраться, но в горячке боя не смог вовремя сориентировать солдат, а те, кто рядом находился, погибли, попав под очереди выбравшихся счастливцев. Ерунда! Основная задача выполнена. Вот она на стоянке враскоряку стоит, правда пока огрызается ответным огнем, но это агония. Чуть напора и все! Вызванный грузовой «юнкерс», считай, на подлете. Контрольный срок — пятьдесят минут. Связь с ним держат. Что за черт? Ну, откуда там еще кто-то живой? Стреляют в ответ. Кажется, самолет уже весь изрешетили.

В этот самый момент показалось из самой ночи, будто в клещи беря, по его ребятам открыли огонь, сбивая на землю солдат вермахта. Те вынуждены были на какое-то время оставить «подраненую добычу» и ответить. Степь, как бильярдный стол. Тут же, из близко росшего кустарника ударили сразу из двух стволов. Вынужден был и сам залечь в замерзшую стерню. Лишь имея опыт, смог увидеть откатившуюся в сторону, а затем поднявшуюся тень. О! Вторая тень поднялась. Стреляли безалаберно, на распыл стволов. Идиоты! Приподнявшись сам, отдал приказ, прекратив ненужные сейчас намерения подчиненного личного состава:

— Не преследовать! Основная цель — самолет!

Подчинились, как делали это много раз…

Подобраться к оборудованному посту бесшумно не сложно. Сириец в свое время по этому вопросу постарался, все жилы из его организма вытянул.

Пятеро диверсов исполняли явно не свою роль. Встав во весь рост, отошли ближе к аэродрому и с упоением глазели на ночные сполохи со стороны едва горевшего самолета, прислушиваясь к раскатам стрельбы, в голос делились впечатлениями. По их высказываниям понял, что когда те летели сюда, казалось, задание трудновыполнимое, а оказалось, что толком и пострелять не придется.

Михаил вычленил одного индивида, того, который в отличие от остальных крутил башкой на сто восемьдесят градусов. Бдил внутри почти полного круга, выложенного мешками с песком, не беря в расчет только сторону тыла. А зря! Нет, это не диверсы, обычная десантура.

Полуприседом подобрался к препятствию. Выпрямился в узком проходе. Особо не маскируясь от сослуживцев «часового», своим телом прикрыв от них его силует, шагнул к нему, притиснув и наклонив к смерзшимся мешкам, при этом перехватив его же ремень от автомата, воспользовался им как удавкой. Упор. Рывок. Крика нет, как нет и метаний ног и рук. Руки заняты попыткой расцарапать свое горло, а ноги подвиснув молотят в пустоту. Все! Перестал сипеть. Отпустил. Огляделся. Как мило! Кто-то из четверки раззвездяев на бруствере оставил своего «кормильца». Для этой войны МГ самый крутой из пулеметов. Рывком переставив «машинку» на другую сторону барикады, упер приклад в плечо и прицельно стал стрелять, корректируя стволом огонь из сопла.

Ду-ду-ду-ду!

— Ох ты, прыткий какой!

Ду-ду-ду-ду!

— Сейчас.

Ду-ду-ду!

— Сейча-ас. Все, аут! Но таскать тебя уволь. Тяжел больно! Ну что? Пора ребят навестить.

Здание аэродрома обежал полукругом, каждую секунду ожидая из кустов выстрел. Растительность с этой стороны создавала затишье от ветра. Все поросло кустарником. Как раз все это и затрудняло обзор. Вот и угол строения, он на фоне снега отличен особой чернотой. Сарай сараем! Шагнул к нему. Выглянул. Из-за разлившегося из бака остатка керосина, горевшего, казалось, прямо из земли, создавался эффект подсветки некоторого пространства. Хорошо виден бок самолета с проемом двери. К ней сейчас не подойти из-за языков пламени, раздуваемых ветром. Отметил затык в выверенном плане немецкого командира. Двое советских диверсов, опять же при помощи подсветки, окучили немцев со стороны степи, добившись потерь у врага, и сейчас, маневрируя средь пасмурной, безлунной ночи, вели беспокоящий огонь. А вот партийцы действительно оттянули на себя малую толику бойцов вермахта, уж дюже место, из которого выпустили по паре дисков патронов, было удачно, потому-то и шугнули их с него. Кому понравится, когда отморозки походя в спину стреляют? По убогости и неумению, может, и не подстрелят никого, но ведь по нервам штырит. Михаил улыбнулся своим таким мыслям.

Со скрипом отворилась дверь, находившаяся прямо под фонарем, закрепленным на стене. Невидимый им немец высморкался. Услышал, как он позвал кого-то:

— Эй, Руди!

Отклик последовал из-за ближайшего дерева.

— Чего тебе?

— Сходи, передай капитану, через десять минут встречаем самолет. Пусть зеленой ракетой укажет направление посадки.

— Добрая весть.

Дверь снова захлопнулась. Охранявший радиста солдат правильно выбрал место наблюдения за подконтрольной территорией, вот только шагать к командиру ему пришлось мимо угла, где находился Каретников.

Михаил спиной прижался к бревенчатой стене, отведя руку с ножом к левому плечу на уровне подбородка, даже дыхание затаил. Как только едва угадывавшаяся тень человека своей нижней частью поравнялась с отметкой кромки угла, рука спущенной пружиной распрямилась в локтевом сгибе. Клинок, пробив кожу и плоть шеи, застрял в позвонках. Ни крика, ни стона. Заволок труп за угол, уложил у нижнего венца. Теперь бы поторопиться!

Радиста упокоил одним выстрелом из ТТ, ворвавшись в незапертую дверь. Мужчина с мощным торсом, сидевший за столом, заставленным радиоаппаратурой, успел дернуться к автомату, но получив пулю между бровей, откинулся на спинку стула. Теперь в тылах никого и можно пошалить. Выбравшись на оперативный простор, с чувством большого удовлетворения наконец-то воспользовался карманной артиллерией, словно при преодолении полосы препятствий приседая, перекатываясь, а то и плюхаясь на живот, заслоняя голову прикладом, куда считал нужным бросками «сеял» гранаты. Взрывы следовали один за другим, вычеркивая из списков живых тех, кого судьба до этой ночи хранила на этой войне. Не сбавляя темп передвижения, прошелся контролем из переброшенного из-за спины автомата.

Ф-фух! Взопрел даже!

Присев, проорал в сторону притухавшего костра:

— Живые есть? Отзовись!

Отозвались:

— Кто спрашивает?

— Апраксин! Все, можно покинуть борт!

— Точно?

— Точнее не бывет! Быстрей давай! Сейчас немцы свой самолет сажать будут. Нужно зеленую ракету пустить и встретить как полагается!

Керосин почти выгорел, оставив темную, широкой дугой раскинувшуюся блямбу. Спрыгнув на это пятно, парняга — Каретников узнал в нем Синельникова — принял на руки еще двоих человек, явно раненых, но живых. Он обернулся, произнес в лицо их спасителю:

— Встречать некому. Нас всего трое осталось. Остальные…

Твою ма-ать! Сколько народу положили! Заверил:

— Ничего, встретим! Для этого много ума не нужно.

Он действительно знал, что делать. Пришлось снова рысачить, потроша одежду и шмоная подсумки немцев. Гул в небе предупредил о подлете чужого самолета. Ну, где же?..

Наконец-то нашел, что искал. Ракетница и толстые цилиндры патронов к ней. Не обращая более ни на что внимание, дал деру в степь, но далеко не отбегал. Остановился. Примерился. Вроде бы с этого места будет как раз нормально. Под нужным углом выстрелил в направлении хибары, добился результата. Летчик, судя по всему, заметил целеуказатель, сделав полукруг, пошел на посадку.

Михаил снова произвел выстрел. Снова ракета зеленым огнем указала путь на посадку. Летчик по подсказке сбросил обороты и направил машину прямиком… на высокие кроны деревьев, от ветра загородивших строения. Пропеллеры обоих моторов рубанули толстые ветви, запнулись об них, а крылья будто в стену ударились, сламывая и куроча плоскости. Самолет, дав козла, рухнул прямиком на избу, производя звуковой гвалт.

— А шуму-то! — констатировал плоды дела рук своих Михаил. — Тем не менее писец котенку, больше срать не будет. Теперь остается только проверить, не выжил ли кто из летунов…

* * *

Оно так всегда и бывает, если начнется дело через пень-колоду, то потом так и тянется, пока кто-то не внесет в него определенный неучтенный фактор. Их всех, тех, кто выжил, снова перебросили в Москву. По прилете разоружили. Кто был ранен — отправили в госпиталь, кого лишь царапнуло слегка — рассадили по «уютным» помещениям с решетками на окнах. Пошло дознание! Будто именно они, те, кто летел в самолете, в первую очередь виноваты в случившейся диверсии. Натянув на лицо маску среднестатистического жителя этого времени, сделав поправку на свою возрастную внешность, Каретников охотно сотрудничал со следаком. Практически по минутам пришлось восстанавливать картину посадки и боя. Потом снова и снова повторять сказанное, плюсуя ощущения и собственные домыслы. Он лишь однажды приоткрылся, слив допрашивающему «контрику» мысль о том, что у всей этой катавасии «ноги растут» в штабах двух управлений. По тому, как лицо дознавателя на миг сморщилось, понял, что этот вариант и у них основной. Зачем же их мурыжат? Кругом война… В камере допер. Целиком сложившаяся еще до войны система не сбоит до сих пор. Народ как работал по старинке, так и работает. Поэтому нужно терпежу набраться и ждать, пока основная волна пройдет и их, как мелочь, как пушечное мясо, не отбросит этой волной в сторону, чтоб снова послать на передовую.

В общем-то так и произошло. Полторы недели мурыжили, а еще на две про них забыли. Потом прибывший представитель их командования общим чохом всех забрал из кутузки. Родное управление встретило неласково. Перетасовало и направило по другим отделам. Не успев представиться, Михаил получил новое назначение. Подполковник Феоктистов, глядя ему в глаза, определил место будущей службы:

— Я так понял, что вам дали время отдохнуть?

Ну, юморист! Однако юмор начальства поддержал, вытянувшись по стойке смирно, взглядом «поедая» подпола.

— Так точно.

— Лейтенант, не нужно тянуться. Я о вас кое-какие справки навел. Нет, не то, что в личном деле записано. Хотя и с ним ознакомился… Того, как мастерски вы вывели генералов с оккупированной территории, там нет. Так вот. Снова придется на самолете слетать. Как? Не мутит от прошлого полета?

Каретников, снова шифруясь под возраст, браво ответил в общем-то именно так, как и ожидало начальство:

— Прикажут, слетаю.

— Вот и молодец…

Прифронтовой город, в который перебасывали лейтенанта на легендарном У-2, встретил его не сразу. Сначала был полевой аэродром с рыхлым ноздреватым снегом по кромкам лесных зарослей да пожухлой прошлогодней травой на грязноватой ВВП. Конец марта — все по погоде. На аэродроме базировался, скорее всего, истребительный полк, укомплектованный самолетами смешанного парка. «Ишаки», высунув тупорылые носы с пропеллерами, стояли в «нишах» просек подлеска, укрытые маскировочными сетями. Техники в спецовках возились рядом с машинами. На взлетке кое-где видны следы от бомбежки, видать доставали летунов чужие бомберы. Большинство ям присыпано, и лишь свежие пятна смотрелись чужеродной картинкой. Встал столбом, наблюдая посадку звена, кажется «яков». Самолеты, практически друг за другом садясь, быстро катятся метрах в ста от него, заруливая чуть ли не в лес. С того места, где он встал, ни шиша толком не видать.

На плечо легла рука. Его пилот справился со своими делами и теперь занялся пассажиром. Дядька в возрасте, явно призвался с гражданки и его посадили на этот допотопный «почтовик», типа — «слетай — отвези — привези». С какой-то завистью в голосе произнес:

— Ястребки. Они здесь воздушное прикрытие стратегических узлов осуществляют. — Вздохнул. — Ладно, лейтенант, пошли. Наверное, уж заждались нас.

— Кто?

— Х-ха! Тебе видней, за каким ляхом я тебя привез. Идем, вон тропа у кромки леса. Нам по ней в ту сторону. — Махнул рукой.

Встречавшим был капитан в форме пехотинца. Окинув приехавшего любопытным взглядом, без лишних вопросов указал на черного цвета «эмку», ютившуюся под деревьями рядом с открытым строением, вроде больших размеров дровника, только со столом и лавками под крышей. Развернувшись, машина по накатанной колее старой просеки выбралась из леса на большак. Набрав скорость, прыгая по рытвинам и ухабам, объезжая ямы, кое-где нарушая принятые правила, понеслась как угорелая, виляя между препятствиями. Каретников повел глазом в зеркало заднего вида.

Понятно. Что-то эдакое и ожидал.

Усатый, горбоносый водила, выпростав кудрявый чуб из-под шапки, выпучив глаза, руками уцепившись в руль, давя на газульку, обогнал санитарные машины. Не успокоился этим, обогнал пару повозок, фургон. За грузовиком подтормозил, заставил своего «коня» пойти чуть юзом, а Каретников на заднем сиденье, мотнув, вжался в дверь. Даже после такого маневра машина не остановилась, уступая место автоколонне, идущей к фронту, лишь чуть сбавила скорость и по обочине шуровала дальше. Капитан, сидевший рядом с лихачем, видно привык к манере езды «горного орла», поэтому не кексовал, привалившись к дверце со своего бока, спокойно подремывал, изредка поднимая тяжелые веки.

Городок, в который с такой лихостью въехал дорожный беспредельщик, состоявший на службе в органах разведки, по многим приметам входил в число крохотных населенных пунктов на просторах России и ничем особым от них не отличался. Центральная улица вымощена булыжником. Дома на ней — наследство дореволюционных времен. Бревенчатые срубы, чаще всего уложенные с шиком в два этажа. Заборы с воротами сразу примыкали к стенам домов, как бы являя их продолжение. По обеим сторонам дороги за приподнятым бордюром — насыпные тротуары. Значит, точно не село какое. Город! Народ копошится, возится в грунте, ковыряя его кирками, ломами и лопатами. Пригляделся, насколько позволяла скорость авто.

Ага! Так это они последствия ночной бомбежки устраняют. Нехило отбомбились, заразы!

Следы бомбового удара грех было не заметить, тем более водитель скорость снизил. Немецкий воздушный «снайпер» будто специально метился, попал в кирпичный дом, и теперь куча битого кирпича завалила тротуар и половину проезжей части. У водоразборной колонки, свернутой набок, бомба оставила отметину в виде небольшого котлована с дырой в ревизионный туннель, и из-под земли теперь шуровала струя воды. Видно, как ремонтники в ступоре встали, не знают, как подступиться.

Солдат-регулировщик на перекрестке отдал воинское приветствие «эмке», скорее всего, знал машину и к какому ведомству она приписана.

— Вот мы и на месте, — проснувшись, констатировал капитан.

Свернули в переулок и остановились у аккуратного, окрашенного в зеленый цвет дома, стоявшего на высоком цементном фундаменте. Прямо у крыльца выставлен часовой с винтовкой за плечом, с примкнутым к ней штыком. Узнав машину и самого капитана, тот просто отшагнул в сторону, пропуская приехавших внутрь дома.

Сам дом был выбран не из пустого интереса, скорее всего, здесь и до войны стены постройки приютили какую-то госконтору. Здорово удивился, увидев на полу под ногами домотканую дорожку из беленого материала. Не успел глаз поднять, услышал:

— Ноги вытирай!..

Ну и порядки! Война идет…

— Разрешите! — Капитан с пятачка внутренней прихожей первым вошел в крайнюю правую дверь. — Товарищ подполковник, встретил…

— Давай его сюда!

— Есть! — обернувшись к щели приоткрытой двери, кивнул, понимая, приехавший не мог не смотреть, куда вскорости пригласят. — Заходи.

Зовут, войдем! Доложился седому дядьке со шпалами подполковника в петлицах…

— Товарищ подполковник, лейтенант Апраксин прибыл в ваше распоряжение.

…Посылали не конкретно к кому-то, а в воинскую часть с указанием только ее номера. В ответ поймал такой же, как и у капитана на аэродроме, удивленно оценивающий взгляд, а к нему еще и нейтральное высказывание:

— Н-да!

Михаил заметил прогулявшиеся желваки по скулам нового начальства. Заметил и то, как человек быстро взял себя в руки. Выходит, не ко двору пришелся!

— Ты погуляй пока, лейтенант, а я переговорю с кем нужно.

— Слушаюсь!

Выйдя, далеко от двери не отошел. Прихожая пустая, отчего не полюбопытствовать, о чем речь будет, если услышит, конечно. Приткнулся к стене, навострил слух, ловя урывки голосового текста.

— …узел штаба фронта… Да… Прошу соединить с узлом… — связываясь с каждым из последующих промежутков, подполковник добавлял громкости в голос. Достучавшись наконец-то до нужного абонента, перешел к конкретике: — …Так точно, Кашпур… Встретили… Да… Да вы поймите… он же совсем мальчишка… Никак нет… обещали…

Понятно, встретили по одежке. Теперь сомневаются, стоит ли связываться? Давешний капитан вышел из соседнего кабинета, пришлось сменить «место дислокации». Ухмыльнувшись, военный достал пачку папирос, предложил на правах знакомого:

— Пойдем покурим, что ли?

— Не курю, но компанию составлю.

Хмыкнул. Наверное, в душе тоже над его молодостью потешается. Но пообщаться не получилось. Дверь распахнулась, и подпол позвал его:

— Зайди!

Указав на стул, сам расположился на своем привычном месте. Закурил папиросу, с разговором не торопился, разглядывал присланный «подарок» в лице Каретникова. Выпустив целое облако дыма, с каким-то остервенением затушил бычок в пепельнице. Приняв положение школьника младших классов, всем корпусом придвинувшись к столу, спросил, поедая глазами:

— Тебе сколько лет, сынок?

Как ни странно, этот вопрос развеселил Каретникова. Так и хотелось придвинуться навстречу потенциальному работодателю и сказать: «Да уж побольше, чем вам, молодой человек!» Интересно было бы на реакцию глянуть. Но… Как говаривал Сириец: «Каждый баран несет свои яйца». Поэтому смутившись слегка, ответил:

— В июне двадцать будет.

— Понятно. — Побарабанил пальцами по столу, задал новый вопрос: — В армию как попал?

— Обычным порядком. Школа. Белоцерковское пехотное училище. Восемь месяцев служба, потом война.

— Курсы в школе разведки какие заканчивал?

— Никаких. Разве что трехнедельные сборы для слаживания диверсионной группы. Только группе поработать не получилось.

Подполковник Кашпур вскочил на ноги, забегал по кабинету.

Нет! Ну, это же надо так из колеи выбить? Начальство давит, операция по разгрому чугуевско-балаклейской группировки противника из начальной фазы в основную перешла. Войска наносят охватывающие удары силами 6-й армии с балаклейского выступа и 38-й армии — с чугуевского. Задача — окружить и уничтожить вражеские войска юго-восточнее Харькова и освободить город. По ряду причин, в том числе из-за успешной работы шпионов и диверсантов Абвера, не удалось обеспечить внезапность удара. Части и соединения 38-й армии в нескольких местах форсировали Северский Донец. Однако сильное сопротивление противника, морозы и метели затруднили наступление. Окоротить «коллег» пока не удается, уж слишком много школ Абвера на той стороне развелось, уж слишком много выпускников этих школ на этой стороне работают. Единственный раз помощи попросил, а так все сам, все сам! И что? На тебе, Боже, что нам негоже! Так, что ли? Поразъедали задницы в тылах. Планируют они! А вы сами попробуйте, покрутитесь! Забыли, когда что-то своими руками делали? Мать!.. Мать!.. Но Славкова не пошлешь. Капитану еще месяца полтора оклемываться, уже то хорошо, что часть бумажной волокиты на себя взял. Козлов погиб. Трое на задании. Лыков с Береговым в госпитале. Невинного подчистую комиссовали. Остаются Кошкин с Манохиным, но этих тоже не пошлешь, только дело загубят. Давно списать нужно, да все руки не доходят. Ну, не дано людям… Так что?

Снова поймал на себе померкший взгляд Кашпура. Ох и приперло мужика! Пора помогать. Поднялся на ноги, шутки в сторону.

— Товарищ подполковник, меня откомандировали к вам для выполнения специального задания. Я прибыл. Надеюсь, вы уже всех своих в уме перебрали? — взгляд твердый, суровый, совсем не тот, что был у юноши всего десять минут назад. — Вижу, что перебрали. Ну, а раз все так плохо, придется нам с вами в сторону отставить все недомолвки и сомнения и поработать конструктивно. Начинайте знакомить с целью задания и тем, что вы считаете правильным в его реализации. Ну, а я со своей стороны, как новый человек с незамыленным взглядом, может, тоже что подскажу. И перестаньте смотреть на меня, как на недоросля, это мешает делу.

Можно было посоветовать подобрать с пола челюсть. Разительная перемена с человеком, которого считал ошибкой природы, тоже не по-детски рубила по нервам.

— Кге-ге-г-гы! — попытался прогнать комок из горла. — Кге! Лейтенант, ты случаем не очешуел? К-хе! Ладно. Попробуем работать. Значит, смотри и слушай…

Видно было, как Кашпур с неохотой начал нелегкий для него разговор по сути дела:

— В самом начале войны, когда шли жестокие бои и беспорядочное отступление наших войск, в руки отдела разведки фронта попал перебежчик. Бывший сержант Красной Армии пришел сам и рассказал о лесной заимке майора Келлера. Деятельность школы диверсантов только-только набирала обороты. Людей в ней было не много, и немцы испытывали кадровый голод. Те же украинские националисты не хотели совать голову в петлю. Работу на территории Советов словно огня боялись, предпочитали уничтожать евреев и коммунистов в освобожденных областях. Испытывая острую нехватку в необходимом контингенте людей, немецким разведчикам пришлось работать с отбросами общества…

Каретников об этом прекрасно знал.

— Под видом уголовника в школу Келлера удалось подвести нашего оперативника, по расстрельной статье «усаженного» в тюрьму оставляемого войсками города. Проверку на лояльность политике фашистов он прошел. Работая в полосе ответственности оперативной группы начальника школы, показал новым хозяевам свою полезность. На его счету у немцев было две удачные ходки за линию фронта. Ко всему прочему школа крепко встала на ноги, стала приносить пользу армейскому командованию. Поменялся контингент и приоритеты. Теперь материал выбирают из состава пленных советских бойцов и командиров, фильтруя и, как карты в колоде, тасуя их. Учреждение у господина Келлера имеет узкую направленность — готовит агентов для переброски за линию фронта с целью диверсий и шпионажа. Первоначальная шпионская информация сразу по нескольким районам страны стекается именно в него, а дальше по стандартным каналам либо в вышестоящий штаб Абвера, либо в войска. Не так давно, почти перед самым началом нашей наступательной операции на Харьков, школу передислоцировали. «Бывшего уголовника», ныне удачливого диверсанта, как пример остальным школярам оставили в школе на правах преподавателя-практика. Москва требовала разведданных в быстро меняющейся обстановке на фронте и по уничтожению шпионских сетей в нашем тылу. На прежнем месте пришлось под деятельность Павла сформировать из местных небольшой партизанский отряд и оставить его в окрестностях школы. В отряд забросили радиста, как раз выпуск из наших курсов подоспел…

В кабинет постучали. Вошедший лейтенант, выглядевший колобком-переростком, оказался секретчиком части.

— Валериан Петрович, вы приказывали листы карты принести. Вот склейка, получите, распишитесь в реестре.

— Давай сюда, Саня.

Карта легла на стол. После ухода секретчика подполковник продолжил:

— Вот город Бобренев с обстановкой месячной давности. Район большой, лесной. Где находится сама школа, точно неизвестно, но то, что она наличествует, это факт. Три недели назад связь с отрядом прервалась. Почти сразу через линию фронта перешла наша группа с контролером. Первая радиограмма, полученная от группы, свидетельствовала об удачном переходе линии фронта. Вторая — им на хвост сел отряд егерей. Больше вестей не было. По легенде агент глубоко верующий человек. Интересовались — так бывает, иногда самые отъявленные урки считают веру в Бога чуть ли не главным в своей жизни, после, естественно, фарта и воровского закона. Поэтому при отступлении Красной Армии и передвижении школы Абвера с порядками немецких войск в глубь территории СССР встречи нашего разведчика со связником и передача добытой информации проходили в церковных приходах. Не нужно специально оговаривать место встречи, особенно перед переездом.

— Если в населенном пункте несколько церквей? — спросил Каретников. — Тогда как?

— Связнику достаточно было увидеть метку на входной двери одного из приходов, пройти на рынок и на центральном входе или на самом видном месте наклеить объявление о продаже патефонных иголок. Дальше разведчик там же оставлял свою наклейку, все равно о чем, но главным в ней был день встречи. Связник, зная в лицо резидента, в назначенный день занимал выбранную у церкви позицию и… ждал. Дальше была проверка вероятного «хвоста» и, если такового не наблюдалось, встреча. Почему прекратилась связь и пропала группа контроля, нам неизвестно.

— Ясно. Моя задача?

— Получишь пароль для связи с законсервированными явками в городе. Их не использовали, людей Павел не знал. Это все, чем могу помочь. Задача? Задача — выяснить судьбу отряда, группы, если жив, принести связь агенту, обеспечив одну из явок батареями к радиопередатчику и новыми шифрами. Ну и… вернуться… Еще одно. Пригодится — нет, тебе самому решать. В ста километрах от города действует еще один партизанский отряд. Но сразу оговорюсь, люди там непроверенные, собраны с миру по нитке. Связь с ним разведотдел армии поддерживает. Пароль для встречи дам. Вот теперь все.

Поначалу общение с Кашпуром напрягало. Никак не мог тот в душе смириться с внешним обликом Каретникова. На ум лезли мысли, что молодой, хоть и крепкий на вид парень не справится с заданием. Даже если бы Каретников не прошел ускоренный курс обучения у Егоровны, на лице подполковника это было написано «большими синими буквами». Читать мысли бабка не научила, нос не дорос до такого умения, но взяв Михаила в оборот, она как собаку Павлова, на жителях села, в котором сама проживала, натаскала «читать краски человеческих страстей» в энергетике мыслеформы, шедшей из кокона свечения ауры собеседника. Для этого пришлось ей «развязаться» в общении с односельчанами. Кого приветить, а кого и пинками загнать к себе в избу. Ну, а уже по «трафарету» делать соответствующие выводы. И все же многому ли за две недели выучишься? Но понять мог, что даже после постановки задачи и детальной проработки кроков возможного развития событий Кашпур не питает никаких иллюзий в отношении лейтенанта, тупо смирившись с неизбежностью провала, если на месте сама операция провалена и лейтенанта ждет горячий прием.

Чтоб узнать человека, надо пуд соли с ним съесть. Времени для этого война не дает. Сейчас не русские под Берлином стоят, а немцы, считай, под Москвой окуклились, и у них летняя кампания на носу, а на данный момент наши Харьков пытаются взять. О провале харьковской операции Каретников помнил, а еще, после лютой зимы наступит жаркое лето и вновь танковые клинья попрут на штурм позиций Красной Армии. Неизвестно, по какому принципу «лифт времени» сунул Каретникова в эту реальность, такое ему понять сложно, но уж коль он здесь и сейчас, для победы нужно выжимать все возможное на порученном участке. Поэтому ему сугубо наплевать на все «мысленные ужимки и прыжки» временного начальника. Пройдут еще сутки, и он с ним расстанется и отвалит в автономное плавание. Нужно слегка перетерпеть!..

От Кашпура вышел, когда стало смеркаться. Только сейчас почувствовал, что есть хочет. На улице услышал призыв:

— Товарищ лейтенант!

Оглянулся. Ефрейтор из штаба.

— Товарищ лейтенант, велено проводить вас к хозяйке жилья, определить на постой.

— Ну, веди, коль велено.

Ночью опять бомбили город, выспаться толком не удалось. Последующий день прошел сумбурно.

На аэродром повезли не в «эмке», а в полуторке, подрулившей прямо к крыльцу штаба. В дорогу сопровождал не встречавший ранее капитан, а сам подполковник. Все казалось товарищу, что сможет в последний момент переиграть ситуацию, случится чудо и, как черт из коробочки, нарисуется кто-то другой на месте нахального молодого парня, возомнившего из себя человека, способного переиграть «коллег» в противоборствующей армии.

Кашпур невесело отдал приказ:

— К машине, лейтенант!

Отметил, что груз, упакованный для перевозки, увязан самим лейтенантом профессионально. Посмотрев на то, как разведчик устроился в кузове, вспомнив, спросил:

— Что там ты за мешок в баул добавил?

Михаил хмыкнул. Уже доложили! Ответил:

— Пока время было, хозяйка, у которой жил, лохматку соорудила.

— Кого?

— Спецкостюм.

— Не слышал о таком.

— Еще услышите.

— Ладно. Едем…

Полтора часа до аэродрома. Пока ехали, стемнело окончательно. Казалось, жизнь полевого аэродрома замерла, сказывалось влияние светомаскировки. Представитель летунов встретил машину у внешнего поста охраны.

Небольшого роста мужчина, одетый в летный реглан с фуражкой на голове, поприветствовал Кашпура. Видать, давно знакомы были:

— Здравия желаю, товарищ подполковник!

— Приветствую, Леонид. Самолет к вылету готов?

— Да. Летчик уже на месте. Провожу. — Поднялся на подножку транспортного средства, подсказал шоферу порядок действий: — Правишь на выезд из рощи, а там сразу направо и вдоль кромки едешь.

— Есть!

Из темноты У-2 с силуэтом человека у его борта выхватил свет фар. Машина подрулила к самому крылу.

— Приехали. Выгружайся.

Ему что? Разгрузка-погрузка, как голому в баню собраться. В последний момент перед посадкой Кашпур облапил Михаила. В голосе просительные нотки.

— Ты только не подведи, лейтенант! От тебя сейчас многое зависит. Не спеши, осмотрись сначала.

Во проняло мужика! Понятно, что при втором провале по головке не погладят. Успокоил:

— Я постараюсь, товарищ полковник.

— Удачи!

Н-да! Люди в родном ведомстве еще не привыкли к понятию, что удача — девка своенравная, ветреная и непредсказуемая. Тревожить пожеланиями ее лишний раз не стоит. Может в отместку и задницей повернуться.

— До свидания, товарищ полковник. Еще увидимся.

* * *

Подлетели к линии фронта. Четко понял это, когда самолет попал в ослепительные полосы лучей прожектора на немецкой стороне. С земли открыли стрельбу, заставив летчика бросать машину из стороны в сторону. У-2 то проваливался в яму, клевал носом, то вытягивал сам себя вверх и снова снижался. Болтанка проверила на прочность вестибулярный аппарат и с уходом в тень отступила.

В квадрате сброса выбрался на крыло. Балансируя на нем, вытянул баул. Груз не сбросишь. Потом если что, даже днем найти проблематично. Да и аккумуляторы к радиостанции могли разбиться… Держа его в охапку, шагнул в ночь. Секунды — парашют раскрылся. Потоком воздуха поддернуло вверх. Осмотрелся. Над головой луна, где-то внизу темная громада леса. Ох, только бы не побиться, не покалечиться! Понесло. Понесло в сторону! Мама, роди меня обратно! Прямо на деревья… Чувствительный рывок, ветки хлещут, как наждаком по одежде прошлись. А еще парашютная сумка в руках… Хотя прижатый к груди баул не дал поцарапать лицо.

Расщеперившись, парашют завис на ветвях. Кое-как целым и невредимым спустился на землю. Повезло! После приземления оставил явный след. Парашют не стащишь с дерева. Ну, как будет, так и будет! Сомнительно, что пролет самолета в ночную пору не отслежен и информация о нем не передавалась нескольким адресатам, в том числе и «шпионам».

Петляя по лесу, выбрался в лощину, густо поросшую густым кустарником. Маскироваться особо не нужно. Во-первых, ночь, во-вторых, визуально в таком лесу его хрен отследишь. Выбравшись к полянке, попил воды из фляжки. Пора разобраться с поклажей. Стащив с себя комбинезон, тут же устроил маленький костер. Чтоб те, кому приспичит искать, а поисковики будут, хотя бы с количеством не определились. Теперь переодеться и напялить костюмчик лешего поверх одежды. К тому же в «лохматке» Михаил чувствовал себя гораздо увереннее. Теперь вещи в сидор, а парашютную сумку тоже в огонь. Порядок, можно двигать.

Уже забрезжил рассвет. Самое похабное время суток. Юг не север. Перепад температур, на молодой траве роса, каждый шаг отпечатывается. Тишина. Шел, прислушиваясь к каждому звуку. Часам к девяти развиднелось полностью, до выхода к дороге осталось всего ничего.

От места приземления отошел километров на пятнадцать. Не обольщался, знал, в лесу время и расстояние воспринимаются совсем по-иному, чем в повседневной жизни. Остановился, укрывшись в кустарнике, заставил себя отдохнуть. Поспал пару часов, восстановив силы, чувствовал, что скоро они ему ой как будут нужны.

Каретников, естественно, не мог знать, что в городе по тревоге была поднята рота егерей обер-лейтенанта Венцеля и по подразделениям выдвинута по заранее разработанным и спланированным маршрутам. Расквартированные в городе армейские части, служба СД и полевая жандармерия были задействованы в операции. Ждали кого-то подобного ему, даже не сомневались, что гости придут.

Развернувшуюся цепь армейцев Каретников увидел издали, в просвет между деревьями. Чертыхнулся. А счастье было так близко, вот она дорога в город! Видит око, да зуб неймет. Шеренга солдат шла в сторону леса. Мало того, солдаты постреливали в его гущу из автоматов и винтовок. А что дальше будет, когда в лес войдут? Цепь рясная, люди друг от друга не далее пары шагов расставлены, им развлечение, ему головняк и пустая трата сил. Еще и собаки с поводырями, их-то как раз и не хватало.

Ладно, посмотрел и хватит, пора уходить, пока хвост не прижали. Лишь на пару минут отвлекся, сверился с картой. Особо отметил лесной хутор, но это как ориентир, и пунктиром проведенную полоску реки, в летнее время превращающуюся в ручей. Сейчас весна, значит, там и предстоит отрываться.

Шел быстро, виляя между деревьями и кустами, иногда переходя на волчий бег. Нужно было нырнуть в лощину, выходившую к берегу речки, быть может, ставшую талицей после стаявшего снега, если имелся затор. Уже и шагнул, когда почувствовал тяжелый, давящий взгляд в спину. Зверь вряд ли так смотрит. Значит, человек. Нырнул в низину и почти сразу же отвалил в сторону от натоптанной тропы. Цепляясь за кусты, используя росшие по склону деревья как уступы, полез в гору. Тот, кто глазел на него, с одной стороны, поступал грамотно, близко не приближался, но и далеко не отпускал от себя. С другой стороны — лес не горы, не равнина и не городской район, при особом навыке охотник сам мог стать дичью. Наддал! Должен успеть. Коль пошла такая пьянка, прежде чем слинять, хотелось бы узнать, кто такой шустрый знаток леса. Вот и верхушка одной из сторон ската. Перевалил через нее и тут же, распластавшись, замер.

Рассчитывал увидеть одного-двух «гостей». К спуску подошло четверо. Оригинально! Откуда здесь у немцев такие красавцы. Не пехота. Не полицаи. И даже не зондеркоманда. Нет! Рослые, плечистые, чем-то смахивающие на перекормленных бройлеров из одного инкубатора. Но это суждение весьма обманчиво. С того места, где затаился, были хорошо видны добротные куртки в разводах под цвет леса, такие же «шорты» чуть ниже колен, натянутые поверх брюк. На голове не пилотки или каски, а камуфляжные кепи со стилизованным орлом Третьего рейха над козырьком. Трое парней вооружены автоматами, четвертый — винтовкой с оптикой. Все налегке, имеют только подсумки с боеприпасами. Профи, лишь на миг мелькнули и тут же рассосались у спуска, только их и видел.

Пять минут ожидания, и услыхал свист. Очередной раз порадовался, что в этом времени нет техники конца двадцатого — начала двадцать первого века. Ответный свист прозвучал снизу. Группа, как по команде, поднялась на ноги, а примерно через три минуты наверх по тропе поднялись еще шестеро таких же стойких оловянных солдатиков. Чтоб не почувствовали его присутствие, «распылил» свое внимание. В такой момент и при таких обстоятельствах даже «громко» думать нельзя. Даже если среди немцев нет подобного Каретникову человека, не мог не знать об опытах немцев в использовании в специальных подразделениях индивидов, обладавших экстрасенсорными способностями, умевших и натасканных чувствовать противника на расстоянии. Растворился в окружающей обстановке. Задание, немцы стоящие неподалеку, собственные нервы — все побоку. Осталась пустота, отрешенность от посторонних мыслей и… лес. Кажется, все. Нет! Было еще одно — одно сплошное ухо, воспринимающее противника как фон лесных звуков. Услышал:

— Куда он делся?

Язык врагов понимал через пень-колоду, фашисты говорили на каком-то своем диалекте, далеком от хохдойча, примерно так же, как русский от польского, но если напрячься, многое разобрать можно…

— Не знаю. Ушел в вашем направлении. Поначалу все было, как фельдфебель Краус предположил. Заслышав лай собак, русский проявил себя. Чтоб сбить их со следа, направился в сторону реки. Мы потому и не дергались, что он к вам спустился.

— Видишь, не спустился!

— Так точно, господин лейтенант! Тогда куда…

— Он точно один был?

— Точно.

Офицер обратился к другому бойцу:

— Лемке!

— Слушаю, господин лейтенант?

— Фельдфебель, что скажешь?

— Он обязательно к реке пойдет. По-иному собак со следа не скинуть. А они прицепятся. Если не убраться, они и к нам прицепятся.

Лейтенант кивнул.

— Фельдфебель, попробуйте по следам пройти. Не мог же он улететь? Ну, а мы к реке. Расходимся.

Михаил понял, что, найдя след и став на него, вверх попрется только фельдфебель, остальные как тараканы порскнули врассыпную, из укрытий окрысившись стволами в его сторону, не стал искушать судьбу, да и армейская цепь поджимала. Поставил растяжку и сдулся куда подальше. А подальше находился только лесной хутор. Ясно как день, все подходы к городу перекрыты. Отвести глаза он все еще не может. Прорываться с боем не в его интересах — переполошит не только руководителей школы, но гестапо и службу СД, а там и до неверного действия один шаг. Оставлять за собой горы трупов пока тоже не вариант. Это при полной неизвестности и возможности подставы.

От обильно поросшего лесом косогора пятился словно рак. Отполз, поднявшись на ноги, сначала берегся и, все же слыша недалекий собачий лай, ломанулся через кусты, словно лось, чувствовавший охотничий гон. В мыслях только одно, оторваться, а там… Человека обманешь, собаку вряд ли.

Уже чувствительно далеко позади бухнул разрыв наступательной гранаты, поставленной на растяжку на верхушке подъема. Царствие небесное фельдфебелю… Точно — край непуганых идиотов. Нынешние военные, хоть с одной, хоть с другой противоборствующей стороны, еще не дошли до понятия, что гранату можно не только метать, но и как мину поставить на тропе на растяжку, а глазастый немец, судя по взрыву, точно по следу взбирался, вот и нарвался. Сам виноват!.. Та-ак! К реке спускаться не стоит. Там лейтенант торжественную встречу готовит. Людей по-умному расставит, выйдешь, и привет усопшей родне!

Ориентировался легко. Уроки Сирийца даром не пропали. На след подцепил еще пару сюрпризов. Та же собака по запаху побежит, обязательно подорвется…

Оторвавшись, закладывал по лесу такие петли, куда там зайцу или той же лисе. Уже и погони не слыхать. Вспотел от беготни. Весенняя погода непредсказуема. Только что солнце светило, глядь, а в лесу сумрак, за ветвями проглядывает свинцовое небо. Задержавшись, привалился к сосне, в просвет между деревьями разглядывал почти цеплявшиеся за их верхушки, несущиеся на бреющем полете тучи. Эх, еще бы дождик заморосил, тогда совсем кайф!

Чуткий слух поймал и вычленил определенный звук чуть дальше от того места, где он сидел. Не шевелясь, скосил глаза в том направлении. Чертыхнулся про себя. Немцы. Четверо уже знакомых ему специалистов-поисковиков шли по его следу как привязанные невидимой нитью. И самое интересное, вел их как раз фельдфебель, которого Михаил успел вычеркнуть из списков живых. Прошептал, некоторым образом восхищаясь противником:

— Волчара! Да, что же ты прилип-то ко мне, как лишай к пионерке?

Мысленно перебирал варианты развития возможных ситуаций. Мозги заработали с бешеной скоростью, одно за другим отбрасывая решение проблемы. Ввязываться в открытый бой предпочтительнее как раз им. Что они собой представляют и умеют, он понял еще у лощины. Допер, что можно использовать дедов заговор последнего шанса. Только потом… Ну, это сейчас не важно! Губы прошептали:

— Я умер.

Тут же на своей шкуре почувствовал начало последствий произнесенного заклинания, из славянских древних времен дошедшего до арсенала Бусовых бояр, нелюбимого ими и редко применяемого. Земля под ним, словно пылесосом, потянула из тела силы. Сцепив зубы, ощущал, как слабеет.

Буквально в пяти-шести шагах от Каретникова фельдфебель остановился, будто в невидимую стену уперся. Его сопровождение без слов рассредоточилось по месту, распределив округу по секторам. Только сейчас Михаил рассмотрел у немца в руке смутно знакомый металлический предмет. От догадки брови на лоб полезли. Несмотря на самочувствие, на губах проявилась вымученная улыбка.

Так ведь это не что иное, как биоэнергетическая рамка. Вот это номер! Вот почему они шли за ним, не отставая и не ошибаясь.

Своим простеньким заклинанием, на время вычеркивавшим человека из списков живых, Каретников не только для людей в тень превратился, стал как бы невосприимчив чужому взгляду, но и нарушил простенькому, но безотказному прибору нормальную работу. Попробуй поработай, если твоя энергетика при перекачке соединена с энергетикой Земли.

— Что там у тебя, Вальтер?

Услыхал вопрос, заданный скрытым кустарником унтером.

— Ганс, здесь какая-то аномалия! Рамка крутится как проклятая, я не знаю, куда он пошел и… как ему это удалось.

Появился унтер, подтянулись двое остальных.

— Не переживай, Вальтер. Вся Россия сплошная аномалия. Думали, к осени война закончится. Уже весна, а войне ни конца, ни края.

Каретников лежал в паре шагов от немцев, слушал их треп и думал, на сколько его еще хватит. Сами немцы, скорей всего, устроили себе маленькую передышку и минут через пятнадцать пошли в прежнем направлении, вскоре скрылись из глаз.

Выдержав еще какое-то время, Каретников произнес «ключ» заклинания:

— Я вернулся.

Ух! Как же полегчало! Голова пустая, сил никаких, руки-ноги от напряга трясутся… но живо-ой! А еще после такого отката его никакие рамки не обнаружат. Лежал с открытыми глазами, подобрав под себя ноги, приходил в себя. Ему бы поесть, да только не рассчитывал на такие сложности. Диверсант, если необходимость возникнет, мог и неделю без особого напряга без пищи обходиться, а в поклаже, с которой шел, кроме боеприпасов, денег и батарей для рации, ничего не предусматривалось. Однако пора!..

На едва заметную тропу наткнулся уже вечером. До сих пор как пьяный двигался, шатало всего. Прикинул направление. Совпадало. Пошел по ней. Тропа будто специально выписывала замысловатые узоры, делала неожиданные повороты, то исчезала, то появлялась. Но все же лучше, чем в его состоянии через лес пробираться. Взмокший от пота, смертельно уставший вышел к крепко сбитому из горбыля высокому забору. Протопав вдоль него, встал у запертых ворот. Прислушался. Вроде тихо. К людям попасть край нужно. Пища для него сейчас как лекарство.

Постучал в калитку. Тишина. Постучал еще раз. Еще. Услышал, как во дворе дверь скрипнула, скрипучий старческий голос спросил:

— Кого там по ночной поре к порогу черти принесли?

Ответил:

— Скорее ангелы! Дед, калику перехожего переночевать пусти.

— Ага! Ходют тут всякие, а потом…

— Да ты калитку-то открой!

— А ежели ты тать какой?

— Не-е! Я человек мирный, только очень голодный.

Шаги приближались, а еще старческий неприятный голос чуть ли не стенал изнутри подворья:

— Во-во! Пусти, накорми, спать уложи! Ежели кажного так привечать, вскорости по миру с сумой пойдешь, Христа ради просить.

Калитка открылась. Жуть! Наверное, испугались друг дружку. Аж попятились назад. Каретников в своем прикиде на лешего похож был. Ясное дело в темноте при свете керосиновой лампы даже его лицо, для маскировки покрытое темными полосами, могло довести до инфаркта. Но это с одной стороны! С другой — проход через калитку загораживала ипостась натуральной Бабы-Яги. Разве что костяная нога к хозяйкиному внешнему виду не прилагалась.

— Т-ты хто?

Вопрос не праздный.

— Прохожий. Бабанька, мне б умыться, одежку снять. Потом сама увидишь, что на человека похож.

— По голосу вроде молодой. Ну… проходи. Коли не дюже испугалси. А то люди про меня всякое бают.

— Не до жира и испуга, мне б поесть, поспать. Могу деньгами за постой заплатить. А у людей язык без костей, вот и ляскают им почем зря.

— Проходи.

Как умывался, потом сидя за столом напихивался сдобренной маслом гречневой кашей, кусая ломоть домашнего хлеба, почитай, не помнил. Заснул…

Пробуждение было не легким. Как после похмелья. И то хозяйка разбудила, костяшкой пальца постучала прямо по лбу.

— Вставать пора, милай! Ежели так спать, судьбу свою проспишь. — Посетовала, жалостливо глядя в глаза постояльца: — Хто ж тебя так изнахратил?

Михаил встрепенулся. Действительно, что это он на чужой территории так разнежился, повел себя, как у тещи на блинах? Руки затекли. Попытался встать, да не тут-то было. Связан. Мало того, еще и к лавке примотан весь.

— Хи-хи-хи!

Бабкин смех, похожий на индюшачий клекот, окончательно привел в чувство. Запоздалая мысль клюнула заторможенное сознание.

«Подставился!»

— Лежи-лежи, болезный! С тобой и возиться не пришлось. Молодой, жисть не прочувствовал! С теми, что до тебя приходили, повозились знатно. Пока по лесу гоняли, пока на хутор выманили — сколь сил потратили. Ого-го! Подозрительные, понимаешь ли. Пришлось самой из общего котла щи, заправленные порошком, глотать. У самой голова болела. Ничего, для хорошего дела и пострадать можно. А когда за это дело еще и добрые деньги плачены, так и со всем усердием это деется. Хи-хи! Ладноть, разболталась однако. Вскорости за тобой приедут, свого помощника по хозяйству я уж чуть свет до лесного поста направила. Подельники-то твои где? Ждать или хутор минут? Жандармы волнуются, бегают, суетятся…

Все, что смог в сложившихся условиях, так это по-детски собрать остатки слюны в пересохшем рту и плюнуть бабке в глаза. Любопытная носатая харя, с горящими от непонятного вожделения глазами, практически склонилась над ним. Бабка резко отстранилась, но плевок все же достиг цели. Вытерлась рукавом, а потом неожиданно локтем нанесла удар Каретникову в солнечное сплетение. Не прикрыться, не отступить, не согнуться!

Пхык! — Извлек воздух вместе с болью из груди. В глазах заиграли радужные пятна.

— Ну, ты!..

Отдышался.

— Зачем тебе это нужно, старая?

— Зачем? — глаза злющие, рот кривится. — Зачем! Затем!..

Чуть ли не в осадок выпал, услыхав из уст старухи правильную речь, совершенно отличную от той, к которой привык.

— Вы мужа в восемнадцатом году расстреляли, все семейные ценности отобрали. Как ваша власть пришла, я даже не знаю, что с моими детьми случилось. Куда разъехались, где искать, живы ли? Ты думаешь, я немцев люблю? Нет! Но я вас больше их ненавижу. Крапивное семя! Все порушили. Ну, ничего! Теперь я при деле, вас, дураков, отлавливаю, тем и мщу. Тебя, телка глупого, жалко, совсем ведь молодой, почти и не жил ведь, нецелованный, поди! Рассказывай лучше, где остальные парашютисты хоронятся, а я словечко за тебя перед господином Хартманом замолвлю. Обещаю.

— Пошла ты!..

Хлесткий шлепок ладонью по щеке.

— Мразь большевицкая!

Отвернул лицо к бревенчатой стене. Похоже, кирдык, приплыли! Связан так умело, что ни рукой, ни ногой не повести.

— Ну-ну! Хотела помочь, потом не жалуйся…

Штайнмайер не первый раз прибыл в лесной хутор забирать неудачников, попавших в сети старой паучихи, как он сам прозвал Элизабет Карловну, давно находившуюся на службе у оберштурмфюрера Райнхарда Шольца. Дело это освоил, как по нотам знал, в какой последовательности, что делать. Начальник требовал, чтоб подследственных, к коим относились пойманные партизаны, диверсанты и просто скрывающиеся от всех на свете красноармейцы, в отдел СД привозить уже в «разогретом» виде, чтоб бандит сразу осознавал, куда он попал и что ему лучше сотрудничать со следствием. Причем не нужно задавать никаких вопросов, убеждать в чем-либо и тем более что-то обещать. Чисто физический нажим на психику, а дальше сопровождение в Бобринев. Следователь сам разберется, о чем спросить и что требовать. Поэтому… Пункт первый: у старухи с рук на руки принять бандита. Пункт второй: визуально оценить его. Третий — на короткое время дать очухаться от встречи с ребятами гауптшарфюрера, то есть его самого, бросив в предназначенный специально для работы с большевиком, крепкий, добротный сарай на хуторе. Последующие действия совсем просты — через час примерно внутрь сарая входят Ганс, Рихард и Гуго и физически обрабатывают его, ломая волю, заставляя понять, что выжить он, скорее всего, не сможет. Дальше грузят избитого в телегу и отвозят начальству. Если бандитов много, их для начала загоняют в подвал, ну а уж потом по одному прогоняют через процедуру первичного знакомства. Сам Штайнмайер руки не пачкал, его десять подчиненных вполне управлялись с таким раскладом.

Сопровождавший в хутор бабкин посыльный сам открыл ворота перед двумя телегами, привезшими отделение СД в лес. Навстречу из дома вышла старуха, кланяясь и улыбаясь Штайнмайеру. Спросил не здороваясь, как-то даже брезгуя встречей с этой женщиной, неопрятно одетой и страшной на внешность. Ведьма! Чисто ведьма!

— Где?

Ответила на отличном хохдойче, что не вязалось с внешним видом, но он уже привык:

— В доме, милостивый государь. Давно ожидаем.

— Один?

— Как есть один.

Распорядился:

— Ганс, Гуго, со мной в дом. Остальным можно пока отдохнуть с дороги.

Вошли. Пригляделся. Здорово же старуха скрутила парня, как на разделочном столе лежит. На вид крепкий, но что-то в нем ощущается… Н-да! Сразу не понять. Штайнмайер как-то видел людей, постоянно принимающих опий, вот этот на них похож.

— Чем вы его тут опоили? — спросил у сотрудницы.

Бабка почувствовала недовольство хоть и маленького, но все же начальства, сразу в отказ пошла:

— Видит бог, герр Штайнмайер, вообще никакой химии в еду не сыпали. Таким и явился. У-у, злыдень!.. — Замахнулась рукой на казавшегося безучастным молодого парня, последний возглас на русском языке.

— Герр Штайнмайер, — снова перешла на хохдойч, — в кладовой его вещи, оружие, еще что-то.

— Гут! Парни, отвязывайте бандита. В сарай его.

На удивление руки-ноги развязаны. Забросили в совершенно пустой, большой сарай и забыли. Успел оклематься. Нет, не забыли… Через час трое откормленных, крепких ломтей зашли, закрыв за собой дверь, плотоядно уставились на него и… понеслась!

Сбили с ног и начали месить ногами, руками, а один так и вообще дубиной. Сначала лишь прикрываться успевал. В такой ситуации главное что-то предпринимать, иначе в лучшем случае в больнице окажешься. Ну, нет, друзья! Так мы не договаривались. Как там дядя Вася Маргелов учил? «Сбили с ног — сражайся на коленях. Встать не можешь — лёжа наступай». Вот и потанцуем, тем более за ночь малость восстановиться успел, да и сейчас… С ног-то сбили, только лупят большей частью по-деревенски, разухабисто, с оттягами. Не бойцы, а мясники, бюргеры, мать их так! Это зря, ребятки, так окучивать пытаетесь, даже несмотря на то, что пока один блокирует вроде бы не смелую ответку, другие наносят удары. Ф-фух! Был бы асфальт под ногами — закатали!

Резко присел. Прошелся по нижнему уровню, проведя ряд ударов по ногам, промежности, коленям, голени. Что, не нравится? Вот ему тоже не понравилось, когда напали. Упыри!

Отшвырнул одного. Взвинчивая темп, второму провел удар ногой в живот, пах, голень. Пока тот прилег, достучался до печени третьего, того, что с дубиной развлекался. Красота-а! Отрадно, что все «работают» молча, только сопят, стонут и тяжело дышат. Вот их уже двое, потому как одному из троих сердечную мышцу напрочь пробил, заведомый инфаркт, вряд ли уже дышит.

Н-на! Лбом в лицо, прямо в точку смертельного треугольника, прошиб нос противника. Отдохни пока! А ты что это застыл, о чем подумал? Стоя-ать, падаль! Последний соперник метнулся к двери. Михаил в прыжке оказался на спине фашиста, повалил на землю, не дал опомниться.

Пару ударов в затылок. Кажется, товарищу на всю жизнь хватит. Хотя! Захват руками шеи, резкий поворот и… характерный хруст. Все!

Отдышался. Провел ревизию тел. Возмущению нет предела. Что ж вы, сволочи, без оружия-то пришли?

Нужно выбираться. Слегка приоткрыв дверь сарая, выглянул на подворье. Н-да! На него одного немцев явно многовато. И если большинство из них расслабились, ведут себя как на курорте, то вон тот кадр с винтовкой в руках при примкнутом штыке пасет фишку, не расслабляясь. Ага! У ворот стоит караульный с автоматом. Еще один неприкаянный, но тот хоть в лес смотрит. Трое картежников у колодца под навесом присели, гогочут, горлопанят, но они сейчас для него скорей помощники, чем враги. Фрукт, который с винтовкой торчит, постоянно на них внимание отвлекает. Та-ак! Все? Э, нет! Вон в телеге спящая харя видна. Во сне чуть ли не пузыри пускает. Устал, видать, сердешный.

Прикрыв дверь, снова обратил взор на усопшую тройку. С паршивой овцы хоть шерсти… С одного из покойников снял ремешок. Пригодится. Все, время уходит, авось получится.

Подкравшись к часовому сзади, примерился. Бросок. В темпе вальса левую руку просунул под левую руку немца, ладонь заученно легла тому на затылок. Правой рукой поверх его правого плеча хватанул отворот униформы слева от горла. Что есть силы нажал на затылок, отворот потянул на себя. Прижав тело, стопой ноги толкнул в подколенный сгиб, увлекая человека на землю. Ногами обхватил корпус, сцепив стопы у него на животе, отжав его туловище от себя, на некоторое время застыл в таком положении. Готов! А мастерство не пропьешь, чисто провел удушение, никто и не почесался, все заняты ерундой. Вот уже и винтовка имеется.

Подобравшись к телеге, ударом штыка упокоил спящего. Теперь к воротам!..

Прошмыгнул мимо обеих телег, на мгновение высунув голову над срезом доски, определился. Запряженная в крайнюю к воротам телегу лошадь всхрапнула, чувствуя чужака.

Ты еще поговори мне, волчья сыть! А то и тебя вслед за фашистом отправлю.

Подкравшись сзади на носках, Каретников зажал рукой рот автоматчику, снятым с винтовки штыком нанес удар под левую лопатку.

Смех и споры за столом под навесом импровизированной беседки вскоре тоже оборвались, в ход пошли штык, нож, взятый у автоматчика, и попавшая под руку валявшаяся во дворе увесистая железка. Метнул все это Каретников быстро и с короткого расстояния, промазать было грешно. Помнил, что где-то еще старая карга ошивается, мужик, вроде как прислуга при ней, и немец — начальник приехавших и теперь уже усопших немецко-фашистских товарищей. Скорее всего, все трое в избе.

Так и есть. Первым на самом пороге, не успев даже пикнуть, «улегся» прислужник. Ох и злой же на него был Михаил. Вошел под крышу, протопав по скрипучему полу, услыхал бабкин говор из комнаты. Выглянув в дверной проем, тут же принял решение действовать, лучшую возможность для нападения трудно себе представить. Немец спиной к нему сидел на табурете, бабка, распинаясь на ей интересную тему, колдовала у плиты. С подшага, сложив ладони лодочкой, обеими руками резко и сильно нанес по ушам фашиста удар. Таким ударом можно разорвать одну или обе барабанные перепонки или слегка контузить человека, что, впрочем, и случилось. Фуражка в сторону отлетела, немец, обмякнув, свалился на пол. Старуха пискнула, затем орать стала, увидав перед собой того, которого в расход списать успела.

— Кричи громче, Елизавета Карловна, — кивнул Михаил. — Может, до городского начальства докричишься.

Замолкла, сиплым голосом задала вопрос:

— Убьешь меня?

— Не-е. Руку и сердце предложу, замуж позову.

— Издеваешься?

— Еще и не начинал. Если мучиться не хочешь, проясни некоторые вопросы.

Согласилась:

— Спрашивай. Что знаю, скажу.

— Вот и молодец…

Прочь уходил от проклятого места. Перед тем как свернуть с тропы, оглянулся, бросил прощальный взгляд назад. Пламя «красного петуха» бушевало по всему подворью, поедая высушенные солнцем и ветром старые постройки, вздымало к небу густые, вязкие клубы черного дыма. Вот и нет больше лесной ловушки для доверчивых бедолаг. Кончилась. Поправив на себе подсумки, оружие, за плечами сумку со всем своим барахлом, надыбанной в кладовой гражданской одеждой, отметив при этом, что тело болит и ломит от недавних физических упражнений, пошел своей дорогой.

* * *

В пасмурный осенний день пробежал по улице олень! Но это в песне… На самом деле день был не пасмурный, а даже совсем наоборот. На дворе не осень, настоящая середина весны оказала свое влияние на едва появившуюся листву на деревьях. Упомянутый же олень… Н-да! Короче, во второй половине дня на одной из улочек центра города появился молодой человек, по виду схожий с представителями сел, в большом количестве разбросанных по лесным районам области. Внешний вид имел совсем непрезентабельный. Из заношенного вусмерть пиджака вырос давно, к тому же и брючки ему были явно коротковаты. По всему видно, каких-либо особых переживаний на его простоватом лице не отмечалось. Шел да с любопытством крутил головой, глазея на городские достопримечательности, коих в медвежьих углах днем с огнем не сыщешь. Провинциал, попавший в «большой город», по-иному о нем не скажешь.

Приметив церковное подворье с открытой кованой калиткой при нем, зашел внутрь. Миновал пятерых убогих и нищенствующих побирушек, завидевших посетителя, словно по команде, подавших голос по поводу «Христа ради» и начавших креститься, вытянувших перед собой ладони для принятия подаяния. Смущенно улыбаясь им, произнес:

— Бог поможет, Бог поможет! А у меня с собой и корочки хлеба нет!

В спину услышал хриплый голос одного из калек:

— Чего ж тады приперся в святое место, коль свечку купить не на что!

Почувствовал, знакомым ветром повеяло. Это что? Нищенствующая мафия и в этом времени корни пустила? Остановившись у массивной церковной двери, заторможенно неторопливо перекрестился на икону Ильи Пророка, закрепленную в стрельчатом киоте. После поклона поднялся по ступеням и вошел внутрь, пропустив выходивших троих прихожан, опасливо окинувших пространство за забором церковного придела.

Атмосфера тишины и покоя навалилась сразу с порога. Запах ладана и мерцающие фонарики плавившихся свечей перед иконами в коробах с песком. Людей мало, да и те не очень-то интересуются вошедшим парнем. Для них он вроде той тени, которая неотступно присутствует рядом, но ни жары, ни холода от нее.

Опознались, обменявшись паролем. Отец Илья тот еще фрукт оказался, если б не служение Богу, вполне мог и оперативником работать. Помимо того, что исповедь принимал и на это табу для посторонних ушей наложено, так и без того знал много интересного, фильтруя слухи и проверяя их, вдруг пригодится. Первый раз за долгое время отоспался.

Батюшка рассказал о том, что партизанский отряд полностью уничтожен, о группе советских диверсантов он ничего не знает, и вообще после того как наши ушли, про него будто все забыли. Через прихожан батюшка выяснил общую обстановку. Кордоны не сняты, егеря по-прежнему бороздят леса, уже отловили в прошлый раз незамеченных красноармейцев, уклоняющихся от войны. По слухам, в окрестных лесах появилась ягдкоманда, состоящая из русских, а еще «дикий» партизанский отряд. О партизанском отряде Искра краем уха слышал, но ни хорошего, ни плохого сказать о нем не может.

— Что за дикий отряд такой? — переспросил Каретников.

— А и не разобрать сразу. — Поп призадумался, видимо решая, как бы покорректнее ответить на вопрос. — Тут до недавнего времени что-то вроде анархии по району кочевало. По словам прихожан, все эти вооруженные формирования хоть и против немцев воюют, а меж собой все едино не в ладу.

— Отчего так?

— Гм! Продукты питания… Вроде бы кормовую базу поделили, определили и объемы единиц тех или иных наименований продуктов питания с каждого подворья, села, деревни. Даже графики составили, по которым крестьяне должны снабжать ими бойцов этих партизанских отрядов. Дак, а партизаны разных отрядов часто совершают наезды на чужие деревни с целью грабежей. При этом могут выдавать себя и за полицаев, а те в свою очередь, в этих же целях, — за партизан. Даже до стрельбы и крови доходит. Вот!

— Хороши защитнички отечества! — Каретников хмыкнул. — Хотя с голодухи и не на такое отважишься.

— Дела прошлые. Теперь часть партизан немцы уничтожили. Дикий отряд по слухам существует. Ежели тебе нужно, я все уточню…

Потом уточнил, конечно, довел информацию до своего нынешнего начальника от светской власти. Организовавшись, дикие якобы партизаны ночным, а иногда и дневным временем за месяц своего пребывания в лесу совершили до семи ограблений мирных жителей на хуторах и в десятке деревень отобрали у крестьян порядка сотни лошадей. У населения сложилось мнение, что партизаны грабители, ибо эти упыри действовали от имени партизан.

Поп хитрованом оказался. Только после того, как присмотрелся к Михаилу, выдал имеющуюся у него важную информацию:

— Почитай месяц тому, как вышел на меня связник, оставленный на экстренный случай. Пароль назвал правильный, сказал, что кроме него обо мне никому в подполье не известно, мол, провалы в организации и он хочет на крайний случай дублем оставить кое-какую информацию для тех, кого потом могут прислать.

— Что, так и сказал?

— Да. Оставил бумажку с планом, как мог, пояснил, ну и ушел, будто сгинул.

— Ну давай, показывай, поясняй.

Карандашом набросанный чертеж на серой оберточной бумаге представлял собой коряво нарисованную схему военного объекта с обстановкой, охраной, подступами к нему и средствами ПВО.

— План чего нарисован и где это все находится? — рассматривая схему и каракули на бумаге, спросил Каретников.

— Связной говорил, что нарисовано хозяйство школы диверсантов. Рисунок принес ему тот, кто в ней служит. Где находится сама школа, не знал. В Бобренев курсантов привозили из леса в полностью закрытом транспорте. Везли более трех часов, а выпускали не сразу в городе, а в пригороде, в воинской части. Разведчик назвал часть словом «филиал». Это все, что было известно связнику.

— Понятно. Но для полноты картины этого очень мало, практически информации ноль.

— Тебе видней… но люди жизнью рисковали.

— Ну да, ну да!..

Однако волка ноги кормят. Все «прелести» оккупационной власти увидел воочию. Недалеко от города еще осенью прошлого года проходила линия фронта, и немцы по обыкновению вблизи передовой сожгли все населенные пункты. Страшно смотреть на печные трубы и кучи несгоревшего хлама, обозначившие места когда-то стоявших изб. Интересно, куда местных дели? А то ведь могли… Н-да! С них станется.

Михаил опознался с радисткой, проверил информацию батюшки и теперь, когда имел связь, первые результаты работы отправил радиограммой в Центр:

«Колывану. А-17. По разведданным и из информации, полученной от местного населения, на базе разведшколы, развернутой неподалеку от города, противником сформирована, обучена и выпущена в партизанский район диверсионная группа в количестве тридцати — пятидесяти человек. Диверсионная группа разбита на мелкие подгруппы, численностью примерно по восемь человек, вооруженные, как правило, автоматическим оружием и одетые в гражданские и военные (красноармейские) костюмы. Эти диверсионные группы выдают себя за партизан. Так 13.03.42 диверсионными группами противника была сожжена д. Лесная Падь, причем со слов местных жителей, которым, скорее всего, специально дали возможность уйти, деревню окружили, жителей согнали в центр. Командир партизанского отряда обвинил их в пособничестве врагу, потом с ними расправились. Такая же участь постигла д. Старая Князевка 18.04.42, снова нашлись живые свидетели расправы партизанами. Проверкой установлено, что данная школа к интересующему нас объекту Абвера отношения не имеет, является продуктом деятельности СД, при этом распускается слух о причастности ее к службе армейской разведки противника. Продолжаю поиск объекта. Ветер».

Завершив сеанс связи, Надежда в темпе упаковывала радиостанцию. Каретников, все это время страховавший ее, вынырнув из ближайших кустов, стал стягивать провод антенны, при этом прислушиваясь к звукам леса, спросил радистку:

— Готова?

Вроде бы все, можно сваливать. Ан, нет! Принятый цифровой текст Надя спрятала под кофточку на груди, а вот переданную радиограмму, зашифрованную на клочке бумаги, нужно уничтожить.

— Минута еще!

— Давай скорее.

В лесу ни ветра, ни сквозняка. Чиркнув спичку об терку коробка, поднесла пламя к бумажке. Сожгла.

— Все!

Увесистый вещмешок с «Северком» за лямку забросил на плечо, распорядился:

— Пошли. Старайся шагать за мной след в след.

Потопали. До места, где оборудован схрон для рации, было километров семь и не по тропам, а чаще всего по лесным буеракам. С недавних пор по округе рыскали пеленгаторы, а подразделения жандармерии и военные могли в короткое время выдвинуться на загонную охоту, поэтому нужен скоростной отрыв от места выхода на связь, а еще следует запутать след.

Неслись так, что Надя вымоталась и вспотела. Ее прерывистое, запаленное дыхание вносило в звуки лесной жизни неприятные для Михаила нотки. Но тут ничего не сделаешь, она не готовилась к подобным маршам, обычная молодая женщина, оставленная системой на оккупированной врагом территории. Еще чудо, что их с батюшкой не замели, как остальных, ну это потому как «консервы» оба, о них толком и не знал никто кроме куратора. Оповестил:

— Мы на месте. Пока буду укладывать рацию, маскировать, расшифруй текст.

Схрон замаскировал дерном, осмотрел дело рук своих. Нормально. Апрельская трава перемешивалась с прошлогодней растительностью, и уложенные пласты не выделялись из общей картины. Теперь присыпать кругом мелко тертой махоркой, недалече пройти назад по своему же следу и…

— Готово!

Ну, что там ему начальство рекомендует? Вчитался в короткий текст.

«Колыван, Ветру. Приказываю срочно выйти на связь с командиром партизанского отряда Искра. Пароль вам известен. Связник будет ждать вас в точке 3: „Маяк“. В целях усиления и проведения диверсий при обнаружении вами Объекта в район поиска высылается спецгруппа. Группу встретят партизаны Искры. Требую поторопиться».

Ясно! Они, значит, требуют. Ну-ну!

Позвал:

— Идем, Надюшка. Нам до города еще пилить и пилить, а до комендантского часа желательно домой попасть. Я теперь потише пойду, но ты старайся поменьше шуметь.

— Постараюсь.

Шел привычно легко, контролируя шумы леса, при этом сознание как бы раздвоилось. В полученной радиограмме не нравилось ему все. Ну, во-первых, он не горел желанием вязать себя по рукам и ногам партизанским отрядом. Ну и название же себе гражданские выдумали. Искра. Н-да! На этапе проверок и поиска объекта они для него скорей геморрой, пустая трата так необходимого сейчас времени. Кстати, группа диверсантов с Большой земли тоже не «айс». Рано! Нужно было, когда все прояснится, по его вызову ставить их на крыло и перебрасывать. Так оно по уму. Но ведь они в армии, пора уж привыкнуть, что начальство все всегда через жопу сотворить норовит. Оно бы и ничего! Только ведь бравые ребята хоть и выкормыши родного управления, но до спецназа брежневской поры им как до Киева раком, в лучшем случае спортсменов набрали, малость подучили и в мясорубку направили, а ему придется какое-то время за них впрягаться.

Ох, думы-думы! Пока истязал себя ими, из леса на дорогу вышли, с двигавшимся к городу народом смешавшись, удосужились к пригороду подойти. Теперь бы у моста полицаев пройти, а там, можно сказать, они дома.

Батюшка встретил его у флигеля, в котором Каретникову дал пристанище. Видно, что переживал. Спросил:

— Как?

— Нормально. — Так же односложно ответил Михаил, потом добавил, как своему, совсем не постороннему человеку: — Устал неимоверно, непонятно почему.

— Так весь день провозились. Иди, отдохни, Василий. Поспи.

— Ясный день на дворе, батюшка. Куда тут спать?

— В зеркало на себя глянь. С лица спал, будто десяток вагонов разгрузил. Не заболел часом?

— Здоров, но твоему совету последую.

А ведь точно, состояние такое, будто силу кто потащил. Прилег в своем закутке, сразу как в темный колодец провалился…

Почувствовал, его гонят. Гонят умело, преследуя чуть ли не по пятам. Страх угнездился накрепко, заставив колотиться сердце, а организм выбросить в кровь адреналин, причем так резко, в одну-две секунды. Ему бежать надо, а… а у него голова кружится, в висках стучит! Рванулся, пробежал треть квартала полуразрушенных домов, каждый миг улавливая звуки топота неподалеку. Понял, что сдохнет скоро, а оторваться не сможет, метнулся в подъезд, дверь которого валялась рядом с широкой приступкой.

Ободранные, облупленные, но целые стены, лестница наверх. Напрягаясь, цепляясь за перила, стал выкарабкиваться. Пальцы на руках немеют, на спину будто тяжеленный мешок кто приторочил. Тащи! Ага, он и тащит. Кажется, стонет, а тащит. Страх подгоняет. Под одеждой по телу мурашки пробегают, холодный пот струится, липкий и вонючий. Сам себе противен. Но от себя самого не убежишь!

На третьем пролете улучил момент, в окно выглянул. Лишь тени заметил. Преследователи тоже в подъезд заскочили. По запаху его вычислили, что ли? Осталось только выше взбираться, в квартиры не войти, двери массивные, а с его нынешней силой не вышибить. Да и кто знает, что там за дверьми, может, тупик? А с-страх н-напирает! Мозг перестает трезво мыслить, оценивать ситуацию. Еще чуть, и он потеряет контроль над собой. Довели-и с-суки-и! Ш-шалишь! Не возьмешь! Бороться!

Ноги еще ходят, значит, нужно двигаться. Пустой дверной проем. Туда-а! Квартира, как лабиринт из шхерок. Ага, они узкие, длинные, полутемные, неухоженные, мебели совсем почитай-то и нет. Балкон.

Туда! Я вам, б…м, живым не дамся!

Через балкон перевалился, едва не сорвавшись с высоты вниз. Прислонившись спиной к стене дома, каждую секунду ожидая, что сорвется, шажок за шажком по узкому парапету-обвязке стал отдаляться от места, где на него могли наброситься преследователи. Ну и где они там застряли? По мере удаления осознавал, что полегчало. Ушла тяжесть! Мозг очистился от морока погони за ним. Помимо воли вниз глянул. Мрак! И прямо из этого мрака на него глядели глаза. Пристальный взгляд буравил как рентгеном. Странные глаза. Один черный, другой зеленый. Да пошел ты!.. Дырку во мне проглядеть хочешь, гнида? Так не получится! Сам не зная почему, позвал:

— Де-ед!

Услышал рядом родной голос:

— Чего орешь, Мишаня?

Дед рядом на парапете пристроился, так же руки в стороны раскинул, чтоб равновесие держать.

— Дед, ты?

— Ну, а ты кого звал, английскую королеву? Я, конечно!

— Дед, тут такое…

— Вижу. А ведь я когда-то тебе рассказывал о ментальной атаке мага. Забыл?

— Не помню.

— Глупак! Твой страх нужен враждебной силе, чтобы тебя полностью обнаружить и раскрыть. Вот тебя и обнаружили, теперь знают, есть такой. Только не раскрыли. Не дался. Кишка у твоего противника тонка, не наших кровей он. Не знал сволочь, что с Бусовым боярином дело имеет, вот и сдулся паршивец. А ведь хотел в тебя колдовской «вирус» запустить. Только ты не расслабляйся, Мишка! Тебе с этим оглоедом на физическом плане повстречаться придется. А уж там, кто кого передюжит. Все, пора мне. И так на больше чем положено выпросился. Дальше сам.

— А как мне отсюда…

— Э-хе-хе! Недоросль! Спрыгни и иди куда надо. Да-а! Разомнешься опосля, умыться не забудь, лучше, если соленой водой, но и простая сойдет.

Дед исчез, будто и не бывало. Стоя на парапете, Каретников посмотрел вниз. Высоковато. Внизу дорожки, земля, поросшая бурьяном… А! Была не была! Закрыл глаза, шагнул…

Проснулся в поту весь, но крепким и отдохнувшим, хворобу как ветром сдуло. Да! Нужно умыться…

* * *

Все произошло так быстро, что он не успевал удивляться. Его группа с потерями и так необходимыми сведениями о противнике смогла просочиться к своим. Лишь доложиться успел, когда всех, кто в здравии был, загрузили в самолет и отправили в Москву. В родном управлении рассиживаться тоже не дали, конкретно его, как командира отряда, направили к направленцу.

— Здравия желаю, товарищ полковник!

Седой полковник, которого Саенко видел лишь раз и то мельком, представился первым, сразу как только старший лейтенант вошел в кабинет.

— Я полковник Феоктистов, начальник отдела диверсионных операций направления. Ваша группа неплохо поработала на юге, теперь предстоит поработать в другом месте. С сегодняшнего дня поступаете в мое распоряжение и за все действия отчитываться будете непосредственно передо мной.

Вытянулся перед начальством.

— Так точно!

— Не нужно тянуться, вы не пехотный командир. Присаживайтесь, объясню задачу вашего отряда.

Серьезный дядя. Хотя в этих стенах дураков не держат, в отличие… Н-да!

— С начала войны Абвер приступил к массированному созданию и заброске разведгрупп на нашу территорию. По имеющейся информации в районе города Бобренева создана одна из его баз, в нее из школ военной разведки вермахта перебрасывается контингент диверсантов для остаточной шлифовки с последующим использованием в полосе наступления германских войск, а также внедрения в наш глубокий тыл. Собраны и проанализированы все сведения по этой базе, но их слишком мало. База, это и есть ваше задание. Та-ак…

Наклонил голову, пальцами руки помассировал виски. Видно, что чертовски устал. Лицо бледное, темные круги под глазами. Так ведь кому сейчас легко? Вопросом сменил поднятую тему.

— Что вам известно о положении партизанских отрядов? — спросил, глядя на Саенко с интересом.

Игорь ответил как есть:

— Товарищ полковник, отряд с партизанами не взаимодействовал. Мы выполняли задания, которые ставило командование фронтом. Разведка, диверсии на захваченной противником территории на глубине до семидесяти километров…

— Ясно, я понял. В будущей операции вам придется тесно контактировать с одним из партизанских отрядов, поэтому общую картину вам лучше всего знать. Итак! Когда линия фронта сместилась к востоку, материально-технические условия партизанских отрядов постоянно ухудшались, ресурсов не хватает, нет никакой широкомасштабной поддержки с Большой земли. У многих одной из нерешённых проблем остается отсутствие радиосвязи. Поддержка местного населения недостаточна. Если говорить прямо, в течение нескольких месяцев партизанские отряды были практически предоставлены сами себе. Плюс ко всему острая нехватка боеприпасов, медикаментов и принадлежностей. Действия партизан преимущественно несогласованны. Операции немецких войск летом и осенью сорок первого года значительно снизили партизанскую активность. Многие отряды ушли в подполье и, как правило, к концу осени — началу 1942 года не предпринимали значительных военных операций в связи с организационными проблемами, отсутствием материально-технической поддержки и плохим взаимодействием с местным населением. Но это общая обстановка. Сейчас и мы, и смежники кардинально решаем эти проблемы. В месте, где вам предстоит работать, уничтожена ведомственная партизанская база, бесследно исчезла группа контролеров. Вот такие дела, старший лейтенант. Вашему отряду в самое ближайшее время предстоит попасть в отряд «Искра». Отряд состоит из гражданских, но имеет с нами постоянную связь. Ваша задача…

Выходило так, что его группу сбросят на чужой территории и, приземлившись, он не будет зависеть от командира партизан, но поступит в подчинение находящегося уже там разведчика с позывным «Ветер».

— …Это молодой работник нашего управления, хорошо зарекомендовавший себя при выполнении боевых задач.

— Как опознаемся? По паролю?

— Нет. Не скрою, выбор вашего отряда объясняется еще и тем, что вы, Игорь, заканчивали вместе с ним Белоцерковское пехотное училище. Вам будет проще выполнить задание.

— Кто?

— Лейтенант Апраксин.

На лице старшего лейтенанта появилось кислое выражение. Спросил с нотками сомнения в голосе:

— Василий, что ли? Он все еще лейтенант?

— Да. Апраксин Василий Маевич. А что не так?

Саенко как-то не верилось: тихоня, зубрила и уставщинник, Апраксин никак в его понимании не тянул на образ разведчика, способного быстро обдумывать и принимать решения. Склад характера не тот. К тому же сразу после выпуска товарищ попал в конвойный полк НКВД. Как он здесь оказался? Война все перевернула с ног на голову, может, и Ваську пообтесала.

— Все так, товарищ полковник. Какая у нас основная задача будет?

— Найти и уничтожить базу Абвера.

— Ясно.

— Ваш позывной останется прежним — Лён. Кстати, почему?

Усмехнулся.

— Наверное, потому что ленюсь иногда. Хотя не я его себе выдумывал.

— Ладно, обсудим детали…

После всего услышанного остановился перед окном в коридоре, дыхание перевести и поразмыслить над ситуацией. На дворе уже считай полдень, но улицы столицы пусты. Многие эвакуировались в безопасные районы, хотя немцев от города отогнали километров на двести. Услышал за спиной знакомый голос:

— Саенко! Игорь!..

Обернулся на голос и шелест быстрых шагов в своем направлении по ковровой дорожке. О! Командир! Вернее бывший командир, капитан Виктор Разин. Еще до войны Саенко молодым лейтенантом пришел в его «хитрую» группу, надолго не задержался в ней, но опыт и знания получил такие, что теперь и сам способен группу водить.

— Здорово, чертушка! Давно не виделись! Откуда ты здесь?

— Здорово, командир! Недавно с юга вернулся.

— То-то о тебе ни слуху, ни духу.

— Так ведь и я о тебе мало что знаю.

— Специфика службы.

— Ну вот и прояснили.

— Слушай, Игорек, насколько из личного дела помню, ты ведь за год до войны Белоцерковскую бурсу закончил?

— Было дело.

— Во! Я тут не так давно с твоим однокашником поработал. С Апраксиным. Потом потерялись оба. Хотелось бы увидеться. Не знаешь, где его разыскать можно?

Саенко сориентировался быстро. Может, проверку ему полковник устроил? Да еще такую изощренную.

— Вот уж не знал, что Васька в нашем ведомстве служит! — прикинулся неосведомленным, плюс ко всему еще и справку в свою пользу навел. — Он ведь вроде бы в части НКВД распределился? Ну и как он?

— Хороший парень, веселый…

Апраксину вторая формулировка не подходила. Сколько помнил его Саенко, Апраксин вечно смурной был.

— …только временами мутный какой-то, непонятный…

Вот-вот, это ближе к известной характеристике.

— Значит, не знаешь о нем?

— Нет.

Покалякали, считай, ни о чем, вспомнив положение на фронтах, и разошлись в разные стороны. Специфика службы, мать ее так!

Прошло всего лишь двое суток. Автобусом их доставили на аэродром. Группа выгрузилась прямо на взлетной полосе у самолета. В вечерних сумерках явно ожидавший именно их отряд летчик в кожаном реглане, полюбопытствовав, оповестил:

— Отряд Саенко?

— Да.

— Товарищи, поднимайтесь на борт, скоро взлетаем.

Загрузились. При тусклом свете лампочек в пассажирском отсеке Игорь обвел взглядом лица своих бойцов.

Лейтенант Козырев, его заместитель и командир боевой «двойки», не дожидаясь взлета, тут же прислонившись к металлической переборке, прикрыл глаза, готовый немедленно вырубиться на время полета. Вот же крепкие нервы у мужика! Загудели моторы, кажется, даже не потревожив зама. Интересно, как ему гул и вибрация не мешают? Рядом Пашин напарник, сержант Алик Мамедов. Юморной, но горячий кавказский парень, успевший до войны послужить в погранцах на юго-западной границе в горной местности Кодры, принять участие в отражении мамалыжников, чудом выжить после тяжелого ранения. В отряд к Саенко попал одним из первых. Надежный, готов биться до последнего патрона, а дальше идти на врага врукопашную с одним ножом. Совсем недавно в крымской командировке на пару с Козыревым прикрывал отход группы, когда с чужой территории выносили раненого Ножкина и тело Тенгиза Беридзе. Алик, отвернувшись, смотрел в серую муть иллюминатора. Что он там сподобился увидеть? Разве что тени технического персонала аэродрома. Левее Мамедова сидит Вовка Коломийцев. Этот в отряде человек новый. Ефрейтор. Связист. Только что прибыл к нему из связной учебки вместо погибшего Тенгиза. Грузин по-глупому погиб. Когда татары в горах зажали, пуля на излете пробила шею, да еще в таком месте, что ни перевязать рану, ни кровь не остановить не получается, а еще крымчаки напирают. Вот кровью и изошел. Н-да!..

Самолет стронулся с места, пошел на разгон и взлетел. На короткое время заложило уши. Набрав высоту, выровнялся, лег на нужный курс. Саенко посмотрел вправо. На его стороне разместилась вторая «двойка». Пулеметчики-виртуозы. Сержант Громыко и сержант Калюжный, вон под шум моторов пытаются о чем-то говорить. Нормальные ребята, стоящие! Самое главное, проверенные и дело свое отлично выполняют, но при этом маленький минус имеется. Громыко староват для лесных побегушек, ему под сорок лет уже стукнуло, а в остальном… Далее, Павлов. Этот флегма, иной раз хуторского кулака напоминает. Тихий, нелюдимый, расчетливый, наверное, таким и должен быть снайпер. Сейчас сам в себе, и о чем думает, по лицу не понять. Крайний боец, Щепетов. Мужчина за тридцать, интеллигент с верхним образованием — инженер, в отряде минер-подрывник. С ним старшему лейтенанту повезло, от старшины дельный совет всегда услышать можно. Осмотрев подчиненных, откинулся спиной к фанере внутренней обшивки самолета. Курить хотелось неимоверно, но… Но вот подлетели к линии фронта. Ночь. Самолет сразу попал в ослепительные полосы прожекторных лучей, немцы открыли стрельбу, расцветив небо пунктирами трассеров. Поволновались все, особенно при том, что на происходящее снаружи повлиять лично никто не мог. Все было в руках летчиков, ну и Бога, конечно, если кто в него верит. Счастливо миновали опасную зону обстрела, наступило томительное время ожидания прилета и выброски.

Открывшаяся дверь кабины пилотов явила перед отрядом одного из летунов. Перекрывая шум двигателей, тот сообщил:

— Мы в зоне! Подлетаем к точке выброски. Сейчас снизимся, рассмотрим костры, если все нормально, на обратном заходе возьмем повыше. Приготовиться к прыжку!

— Ясно! — кивнул Саенко.

Андрей повернувшись, стал высматривать ночь в окошко самолета. Как ни странно, но отчетливо увидел внизу условные сигналы костров. Значит, порядок, добрались!

Самолет сделал круг, снова появился летун, сноровисто открывший наружную дверь. Холодный воздух задул в отсек.

— Встали! Приготовились к прыжку!

Один за другим бойцы группы встали у бортовой двери. Летчик, выполняя роль выпускающего, прицепил карабины за планку. Надсадно рыкнул сигнал и замигала лампочк, выкрашенная в красный цвет. Пора!

— Первый пошел!

Толчок в плечо Козырева.

— Второй пошел!

В ночи растворился Мамедов.

— Пошел…

Саенко нырнул в темноту. Прошли секунды, и купол парашюта раскрылся над головой. Ф-фух! Аж дух захватило при рывке. Огляделся. Их выбросили метрах в девятистах над землей. А еще — выбросили не на сами костры, а чуть в стороне, к тому же ветер относит купол еще дальше, костров скоро не видно станет. Парашютисты в большом разбросе друг от друга, но всех сносит в одну сторону. Хоть это радует! Луна круглая, как дура светит. Внизу лес. Саенко второй раз в жизни прыгает, поэтому вспомнил наставления инструктора, перед приземлением руками перехватил лямки крест-накрест. Только ноги подогнуть подзабыл, воздушная волна, рванув, потащила в сторону, чувствительно стукнув обо что-то.

— Ай-й!

Больно-то как! Темно. То ли от боли действительно в глазах потемнело. Вроде маленько в себя пришел. Отпустило. Лежал у самой кромки леса, чувствовал, что с правой ногой не все ладно. Заблаговременно условились, что если не на поляну с кострами приземлятся, то он распалит костер и на его свет подтянутся остальные. Да, костер! Только от боли сил этого сделать нет, за сучьями в лес нужно сходить. Как? Отстегнул подвесную систему, за стропы подтянул купол, скомкав его, брызнул на полотно спирта из фляги, поджег. Превозмогая боль, на грани потери сознания отполз в сторону, в темноту. Отдышался. Поставив ППШ на боевой взвод, стал ждать.

Лесные заросли подали сигнал о приближении человека. На лесную опушку выбралась тень. Спросил:

— Пароль?

— Смоленск!

— Москва! — сказал ответный отзыв.

Первым вышел к огню Козырев, будто как специально зам подгадал.

— Командир, чего разлегся? — спросил, пока не осознавая причины.

— Беда, Паша! Кажется, ногу сломал.

— Ё-о-о!..

Собрались, подтащив Саенко поближе к костру, в который бросили еще два парашюта. Командир пригляделся. Своих шестеро, а рядом стоят, переминаясь с ноги на ногу, четверо чужих. Опять-таки Козырев пояснил:

— Проводники. Местные партизаны, которые нас встретить наряжены.

— Понятно. Паша, кого нет?

— Коломийцев погиб, парашют не раскрылся, — доложил заместитель. — Местные говорят, видели как камнем вниз летел. Сами кого-то отрядили, тело на партизанскую базу принесут. Нам тоже пора двигаться, скоро утренние сумерки наступят, а там и утро. Рядом деревня.

Саенко кивнул. Итак, группа в тылу врага, готова приступить к выполнению задания. А готова ли? Да, радости мало. То, что товарищ погиб — трагедия. Но он к тому же еще и радист группы. Получается, связиста лишились, рации лишились, а он как командир, как боевая единица тоже вышел из строя. Плохо дело!

Рассвело окончательно. По всем признакам ощущалось, что лагерь близко. Хорошо видной тропой их провели мимо окопов с ходами сообщения, пулеметными ячейками. Саенко, которого несли на плащ-палатке, осматриваясь, отметил для себя, что все сделано надежно, по-хозяйски и надолго. У шедшего рядом партизана спросил:

— Нападения на лагерь были?

Одетый в красноармейскую форму с элементами гражданского местного колорита, мужчина, скорее всего возрастом за тридцать лет, как-то не очень охотно ответил:

— Нет. — Поразмыслив, добавил: — Да вы не волнуйтесь, товарищ командир. Лагерь у нас охраняется надежно, и порядок командир отряда поддерживает не хуже, чем в отрядах ОМСБОНа[20]. Подходы к лагерю заминированы, охраняются часовыми, дозорными и выдвинутыми на несколько километров от лагеря секретами. Один из секретов вы уже видели.

Видел. Серьезная охрана, не скажешь, что гражданское население дежурит. Полковник Феоктистов не прав в отношении этого отряда.

Постоянная база представляла собой целый городок относительно благоустроенных землянок. На небольшой возвышенности протяженностью около трехсот метров, зигзагообразно тянувшейся в густом сосновом бору были построены землянки. И группа и сопровождающие втянулись в расположение, судя по всему посланцев с Большой земли вышел встречать весь отряд.

— Товарищи, разойдитесь!

Саенко повернул голову в сторону волевого, командного голоса.

— Вам что, заняться нечем? Потом пообщаетесь, гости к нам надолго прибыли. Разойдись!

Приказ выполнили мгновенно. Вот это дисциплина у гражданского населения!

Совсем рядом крутой берег небольшой речушки. Судя по всему у открытого навеса, выполнявшего роль столовой, его «приземлили». Бойцы группы встали рядом. Вот и сам командир партизан. Худощавый, гладко выбритый мужчина с густой, но стриженой шевелюрой седых волос на голове, в очках, одетый в гражданский костюм, перепоясанный ремнем с кобурой. Ноги обуты в добротные, начищенные до блеска сапоги. Рядом с ним свита, наверное штабных. Наклонился над уже присевшим на пятую точку Саенко, представился:

— Мечников Кузьма Петрович, командир отряда.

Представился в ответ:

— Командир группы Лён.

— Вижу, не совсем удачно приземлились?

Ответил:

— Совсем неудачно. Ногу сломал и радист наш разбился.

— Понятно. Тогда, товарищ Лён, вас сначала в медчасть отнесут, а товарищей пока покормят. После поговорим.

Не согласился:

— Товарищей пусть покормят, но мне сначала радиограмму отправить нужно. Связь с Москвой есть?

Мечников, прежде чем ответить, снял очки, протер стекла носовым платком. Игорь подметил необычный цвет глаз командира отряда. Невероятно! Один глаз у человека черный, второй светло-зеленый.

— Связь имеется.

— Тогда мне нужно к вашему радисту.

Мечников оглянулся, посмотрел на своих людей, распорядился:

— Товарищ Сидоров, перенесите нашего гостя в связную землянку.

— Есть, товарищ командир!

Пока поднимали, несли, успел услышать и увидеть, как к Мечникову и товарищам подбежал партизан.

— Товарищ командир, связник на маяк с вестью прибежал. Говорит, ближе к обеду из гарнизонной базы Елисеевки обоз с солью в Бобренев пойдет. Три подводы и еще три с разным имуществом.

— Начальника разведки ко мне. Быстро!

— Есть!..

Саенко уже не удивлялся быстроте принятия решений Мечниковым. Крутой командир у партизан. В землянке своим личным шифром зашифровал радиограмму, отдал связисту…

* * *

Ночь подходила к концу, скоро наступит утро. После доклада о том, что группа Саенко вылетела, Феоктистов, получив в секретке ряд «своих» документов, документов от смежников и разведдонесений из-за линии фронта, с вечера остался работать в кабинете. Ему, кадровому разведчику, было не сложно разбираться в хитросплетении информации, выложенной на бумагу. Поражал масштаб, с которым действовал враг. Какие же огромные возможности у германской махины военной разведки! А вот их ведомству после чисток тридцать седьмого года похвастаться толком пока и нечем. Парадокс состоит в том, что все делалось под флагом верности правительству и с целью укрепления обороноспособности нашей Родины. Можно сказать, в сороковом году только с колен подниматься начали. Почти с нуля реанимировали военную разведку Красной Армии, после начала войны многие кадры пришлось возвращать назад из мест заключения. Доброй половины, кого знал, с кем работал, уже на свете нет. Расстреляли как врагов народа, уморили в лагерях… Да! Ну и что получается? Кто против нас работает?

Ознакомительные выписки для служб их ведомства из органов НКВД. В целом картину он знал, но стоило воспользоваться обновленной информацией. В ближнем тылу войск Западного фронта разведку ведет «Абвергруппа 108», радиопозывной «Эбер». Наряду с разведкой занимается карательной деятельностью против партизан в районе дислокации 4-й немецкой армии. С этими же функциями армии придается и «Абвергруппа 116».

Вот донесения разведчиков их ведомства. При 2-й полевой немецкой армии активно действует «Абвергруппа 109», сформированная в июле 1941 года в Могилеве. Осуществляет разведку против Юго-Западного фронта. На этом же театре военных действий отмечена «Абвергруппа 104». Эти ведут активную вербовку шпионов и диверсантов в лагерях военнопленных.

Сбор разведывательной информации о советских военно-воздушных силах находится под патронажем специальной группы радиоразведки — «Люфт группа».

Контрразведывательную и иную карательную деятельность именно на направлении, которое курирует он, в основном ведет «Абверкоманда 307». Ей подчиняются 301, 302, 310, 314, 317, 318 и 322-я абвергруппы, которые приданы соответствующим армиям и дивизиям вермахта. Большинство из перечисленных групп военной контрразведки гитлеровцев имеют широко разветвленную сеть более мелких подразделений, ведущих подрывную работу через создаваемые резидентуры. Подчиняются они непосредственно руководителям абвергрупп. В отдельных случаях руководство абвера создало специальные филиалы, которые действуют самостоятельно. Тот же филиал «Абвергруппы 322П» действует в Бобреневе, куда сейчас летит группа Саенко…

Всюду в процессе осуществления контрразведывательной и иной карательной деятельности абвергруппы используют приданные им воинские подразделения охранных дивизий вермахта и СД. В составе той же «Абверкоманды 305» находится специальная автомобильная колонна, с помощью которой захватываемые во время наступления немецких войск документы и другие ценности, представляющие интерес для военной разведки немцев, вывозятся в Германию. Ознакомление с добытыми у немцев документами позволяет сделать вывод и обосновать моральную ответственность конкретных лиц, допустивших ошибки в мобилизационных планах, позволившие нацистам захватить совершенно секретные материалы и нанести ущерб обороноспособности страны.

Нетрудно представить ценность полученной информации и что за документы попали в руки врага, если командира «Абверкоманды 305» Гитлер лично наградил железным крестом II степени за операцию по захвату штаба авиаторов. По мнению полковника, к числу виновных за утечку особо важных секретных сведений следует отнести и довоенное командование военного округа, которое ответственно за нарушение мобилизационных правил по эвакуации штабов и режима сохранения секретных документов. При этом не следует винить писаря, якобы не успевшего сжечь содержимое сейфов. В этом виновен в первую очередь командный состав на самом высоком уровне.

Враг был опасен и хорошо подготовлен к борьбе с разведкой и партизанами. Достаточно сказать, что многие сотрудники абвера в прошлом состояли в кадрах, служили в «Абверштелле Кенигсберг» и «Абверштелле Краков», участвовали в разведывательной работе против СССР, где имели устойчивую шпионскую сеть. Многие из сотрудников и руководителей фашистских спецслужб участвовали ранее в разведывательной работе против Советского Союза с позиций западных границ, сами вели шпионскую деятельность непосредственно из сопредельной территории. Взять хоть того же Шиммеля, руководителя «Абвергруппы 109». До войны служил в «Абверштелле Летцы», который дислоцировался на границе с Беларусью. Потом возглавил разведывательно-диверсионную школу «Абверкоманды 103» в Борисове. Каттефельд, начальник «Абвергруппы 108», служил накануне войны в «Абверштелле Инстенбург», также работал против СССР. Этот имел опыт подготовки вражеских шпионов и террористов, в связи с чем его назначили начальником немецкой разведывательной школы в местечке Катынь Смоленской области. Начальник «Абверкоманды 303» Тарбук до войны возглавлял «Абверштелле Краков». Список можно продолжить, только… Все они хорошо знали обстановку в западных областях СССР накануне войны, получая разведывательную информацию о дислокации частей Красной Армии, подразделений органов госбезопасности, об экономическом и политическом потенциалах республик. Они изучали психологию советских людей, быт и нравы советского народа. Поэтому и могли выискивать в среде населения потенциальных изменников — тех, кто охотно сотрудничал с оккупантами, и их спецслужбами на материальной и иной основе. В среде этих лиц были те, кто ранее был обижен советской властью или не верил в возможность победы над нацизмом. Для вербовки агентуры спецслужбы гитлеровцев использовали человеческие слабости, провокации и запугивания. Кадровый состав абвера был укомплектован опытными сотрудниками военной разведки и контрразведки Германии, в их числе есть и те, кто служил еще в разведке кайзеровской Германии. Они были призваны на действительную службу в Абвер в начале тридцать восьмого года, задолго до начала войны с СССР, на основании приказа о возвращении в армию всех офицеров запаса…

Как-то незаметно забрезжил рассвет. Настольная лампа, стоявшая на столе, стала лишь фоном к лучам солнца, пробивавшимся через оконное стекло. За ночь пепельница наполнилась горой папиросных окурков, дым от которых еще не полностью выветрился и пеленой повис под потолком кабинета. Феоктистов, сидя на стуле, потянулся, разминая затекшие от долгого сидения мышцы. Однако!.. Стук в дверь уже не вырвал полковника из размышлений.

— Войдите!

Вошел тот, кого Феоктистов больше всего надеялся увидеть… но позже. С красной папкой под мышкой порог переступил Разный, начальник отдела связи.

— Разрешите?

— Проходи. Тоже не спится?

— Радиограмма тебе, Денис Петрович.

— Давай сюда. Присядь пока.

Из протянутой папки вытащил стандартный бланк секретной телеграммы, нетерпеливо, жадно вчитался в текст.

«А-17

24.04.42. Секретно. Разведдонесение № 0131.

Выброска прошла успешно. Встретили. Находимся в партизанском отряде. При приземлении погиб радист, поэтому воспользовался личным шифром. Группа готова приступить к выполнению задания командования. Жду прихода Ветра. Лён».

А-17-м являлся сам Феоктистов, который, прочитав текст радиограммы, облегченно перевел дыхание. Добрались, значит!

— Хорошие новости? — спросил майор.

Кивнул.

— Хорошие. А ты не читал?

— Нет. Тебе ведь прислали.

— Одна из моих групп благополучно добралась до места.

— Поздравляю.

— Рано поздравлять. Там работы непочатый край.

— Но все же добрались, уже хорошо.

— Не знаешь, генерал не появился?

— Начальника направления на рабочем месте пока что нет.

— Чувствую, на доклад пойду, будет требовать ускорить работу. От Ветра ничего?

— Было бы, принес. Молчит твой Ветер.

— Мальчишка совсем, боюсь, не справится.

— Сейчас у таких мальчишек на плечах вся война держится. Справится…

* * *

Что же это за объект такой, о котором в городе не знает разве что глухой и слепой? То, что он рядом с Бобреневом находится, еще ничего не значит, немцы умеют прятать секреты, а тут как напоказ все обозначили. Не то чтоб все известно о базе, но курсанты имеют возможность выхода в увольнение, посещать людные места, в церковь захаживать. Н-да! Нужно присмотреться к этой школе. Связник, приходивший к батюшке, потом исчезнувший, со слов Павла, назвал ее «Филиалом». Спинным мозгом чувствует подставу, только альтернативы пока он не видит. Нет ее, как нет и времени на раскачку, а приказ найти есть. А еще дамокловым мечом над головой навис приказ выйти на связь с партизанами. Предыдущая группа до партизанского лагеря даже не дошла, городское подполье уничтожено полностью, ведомственный партизанский отряд разгромлен и погиб полным составом. А вот эта «Искра», отряд, собранный вроде бы как из местного населения и имеющий связь с Большой землей и подкочевавший из другого района к городу, почему-то не подвергается особой трепке. Почему? Прибавить к ситуации отряд «диких», и картина становится совсем непонятной. Как завершающий мазок на полотне — прибытие боевой группы от Феоктистова. Через радистку дал подтверждение, что выдвигается на партизанский «маяк».

Сразу насторожило, что из города в лесной район просочился без явных проблем. Почему все так просто? Немцы, зная, что на их территории работают кадровые разведчики, почему-то не повысили градус напряженности в охране дорог и населенных пунктов. По информации батюшки, везде все как обычно. А ведь немцы знают. Зна-ают! Сам присмотрелся. Какая-то расхлябанность и благодушие наблюдаются на постах полиции и жандармерии, словно напоказ выставлены.

Вспомнилось нравоучение Сирийца, впитавшееся в организм, как опрокинутая кружка воды в сухую раскаленную солнцем землю. Старый маразматик вдолбил в мозг аксиому для любого стоящего диверса: «План загодя не выстраивай, работай на инстинктах и подсознании. Ты можешь! Чувствуй! Лишь в общих чертах придерживайся выбранной канвы по поставленной задаче, которую в любом случае придется тебе же и выполнять. Точный план он только для тупых штабных исполнителей хорош, которые в случае чего отписываться станут, кивая на бумажку сверху. Оно понятно, в отличие от тебя им умирать вряд ли придется. План сковывает действия. Но главное запомни, если у диверса все по плану идет, есть повод задуматься. Скорее всего, противник уже знает этот твой план, просчитал тебя и приготовил на твоем пути добрую ловушку. Будь осторожен, доверяй только себе, надейся только на свои силы. По своей натуре ты, как и я, одинокий волк, в команде чувствуешь себя ущербно. Вот и пользуйся этим твоим качеством…»

Ага, как же! Каретников не сам по себе, начальство велит, приходится исполнять.

За три часа, где пёхом, где на попутной телеге, дотелепал до нужного места, при этом патруль, состоящий из местных полицаев, лишь раз проверил разрешение управы Бобренева на передвижение по району, с ленцой, без особого интереса перетряхнув содержимое заплечного мешка. Это полицаи-то! Такое впечатление, что им так вести себя приказали. Движение на дороге за версту несло повседневностью. Из города и обратно в его сторону то и дело шли люди, катились повозки и телеги с поклажей, загруженные разным скарбом. Частенько проносился военный транспорт тыловых ведомств без сопровождения. Мотоцикл полевой жандармерии видел лишь раз, проскочил мимо и исчез, обдав посторонившийся народ пылью.

Пора с дороги свернуть. По полученным указаниям, заимка, на которой его ждут, совсем рядом. Для попутчиков сделав вид, что приспичило, нырнул в «зеленку» и тут же залег за деревом, выпасая, не дернется ли кто следом…

Забравшись поглубже, присел на корточки, глаза прикрыл. С лесом нужно сродниться. Хоть он для лесного предела и временщик, но… как опять же наставник советовал: «Не торопись, в лесу время по-иному идет, видимость ограниченная, а значит, чужаку может угрозу нести. Остановись, прислушайся. Опытный диверсант, что легавая на охоте — слушает и принюхивается к запахам. Потому и выживает там, где даже отличный солдат гибнет».

Открыл глаза, уже зная расклад по округе. Лес жил своей жизнью. Вот, помимо голосов птиц в ветвях кто-то из мелких пернатых захлопал крыльями. У соседнего куста в траве зашуршала полевка. Под порывом верхового ветра заскрипела береза. Глухими щелчками обозначили себя посыпавшиеся с сосны прошлогодние шишки. Главное, присутствия человека поблизости не ощущалось. Все, для леса он свой!

Поднявшись на ноги, подался в нужную сторону, первоначальная задача проста — краем глаза глянуть на того, кто ожидает его на заимке. Из прошлой жизни вынес понимание главного, что связь является самым уязвимым местом разведчика. Ты сам можешь в системе разведки семи пядей во лбу быть. Являть собой отважного, смелого, удачливого при проникновении на чужую территорию или страну профи, но банально проколоться на связнике, оказывается, давно работавшем «под колпаком» или находившемся на прикорме у закордонных коллег. В большинстве случаев крутые профессионалы и прокалывались-то при встречах со своей агентурой, с кураторами, с содержателями явочных квартир, со связниками и курьерами. От провала страховки нет! Поэтому…

Во! Тропка! Шагнул и тут же присел, разглядывая отчетливый след по ее узкой бровке. Что, партизаны никого не опасаются и как коровы по пастбищу ходят? Интуиция подсказывала непорядок, а на ощущениях предчувствия и интуиции не одно поколение разведчиков выживало. Следок, казалось бы, какой пустяк?! Подумаешь, человек прошел! А в подсознании звоночек дилинькнул, а он его на заметку взял.

Вот по едва видной тропинке, ориентируясь по затесам на деревьях, добрался до места. Лесная сторожка выглянула из-за еловой лапы, выброшенной деревом прямо на тропу. Строение сторожки, используемое партизанами в роли «маяка», походило скорей на домик охотника, чем на избу, опутанную кустарником с вьющейся листвой. На севере, в беломорской и карельской тайге, такие сооружения называют кушнями. Этакое рубленое, мастерски отесанное топором пристанище для заблудившихся путников. Избушка невелика, с небольшими застекленными окошками, бликующими на солнце, казалась нежилой. Остановился, понаблюдал какое-то время. Тишина, только птицы в ветвях концертируют. Кажется, пусто внутри «маяка». Ну? И где обещанный связник? Не шумнув, подобрался под самую стену. Ан, нет! Есть кто-то и даже не один он там. Но это не криминально. Два голоса, говорят тихо.

— Надоело все.

— Чего тебе надоело?

— Чувствую себя шестеркой в колоде.

— А чего хотел? Война. Германец ломит.

— Конь, а тебе, вижу, все равно, под какой властью честному вору ходить? Что наши, что немцы, для тебя все едино.

— Кузьма, ты, конечно, вор фартовый, и есть люди, которые помнят, кто в тридцать восьмом во Львове банк подломил. Но ведь после того, как война началась, в твоей, как и в моей биографии появилось пятно и отнюдь не воровской масти. Участие в команде Бишлера нам даже свои урки не простят.

— Знаю…

Оба н-на! Великолепная память, полученная после переноса в молодое тело, охотно подсунула информацию о предателях и командах предателей, доводившуюся на занятиях в родной бурсе в период курсантской юности.

Истребительная команда Бишлера! На захваченной территории Смоленской области в самый первый период войны германской военной разведкой при участии службы безопасности Третьего рейха и СС была сформирована особая истребительная команда Бишлера для борьбы с партизанами, в дальнейшем получившая широкую известность как «Военная команда охотников Востока». Бишлеровское формирование было во многом скопировано с фашистских зондеркоманд и отрядов ГФП — тайной полевой жандармерии. Бишлеровцы дислоцировались в городе Дорогобуже, но отсюда до него километров семьсот. Каким ветром этих гавров занесло к Бобреневу?

— Знаю. Только ведь я не ты. Меня в ягдкоманде Кляйна не существует.

— Это как?

Какой-то шорох за стеной и… продолжение разговора. Было что послушать.

— Это вы сотрудничаете с немецкой разведкой, присягу на верность фашистской Германии приняли. Это вы выслеживаете партизан, уничтожаете их. Ха-ха! Как, впрочем, и любых случайных свидетелей. А Кузьмичева Петра Ивановича в ваших рядах нет, а есть… смотри, вот у меня и ксива имеется… Бойченко Евгений Борисович, бывший боец Красной Армии, мразь и подонок.

— Кузьма… Ну т-ты… Кузьма!

— Тихо!.. А ты думал, я красноперым свою выю подставлять буду? Азырр! Не на того напал. А немчура повелась, считают, за яйца меня держат. Только ты если пикнешь кому, зарежу.

— Кузьма, зуб даю, молчать буду.

— Знаю, потому и сказал. Советую подумать о будущем и тебе…

Интересный разговор у связников. Нечего сказать — партизаны про жизнь балакают.

— Тихо!.. — Говоривший замолчал, зашевелился на своем месте за стеной. По звуку к открытому окну подошел. Какое-то время постоял у него, наверное, вглядывался наружу, прислушивался. Тертый калач, жизнью битый! — Показалось.

— Вечер уже. Наверняка сегодня уже никто не придет. По ночному лесу блукать не каждый сподобится. Пойду, доложусь Кляйну.

— Иди. Завтра чтоб самогону и сала притащил.

— Кляйн узнает, за это по головке не погладит, считает, что связник партизанского отряда должен быть трезвым и идейным, как те, вместо кого мы здесь лямку тянем, царствие им небесное.

— Вертел я разноглазого на причинном месте. Пуля, она дура. Когда какую-нибудь деревню жечь будем, глядишь, прилетит откуда ни попадя — и каюк твоему Кляйну.

— Ты ж знаешь, в отряде москвичи сейчас квартируют и разноглазый до прихода связника светиться не хочет. Сухой закон.

— Я жду, кореш…

Каретников смело мог дать руку на отсечение, что вор каким-то звериным чутьем почувствовал его, приготовился к встрече и только ждал лишь шага с его стороны. Причем пришло ощущение, что разговаривать с ним или принимать его как человека, прибывшего на встречу, Кузьма даже не рассматривал. На энергетическом плане смертью от него смердело! Один на один остались. Обычный армеец на месте Каретникова уже бы наверняка действовал, считая, что именно бездействие смерти подобно, еще секунда-другая и… Но несмотря на то, что Конь отдалялся, Михаил выждал, заняв выгодную позицию для удара. Урка опытный, по своей сути он, как и Каретников, одинокий волчара, способный нестандартно мыслить и поступать. Поэтому…

Сириец сразу при первом их знакомстве объяснил о взаимном притяжении родственных душ с особенностью существования «по разные стороны баррикад»: «…Такой тебя издаля признает, и то, что ты непримиримый враг, сразу поймет. Ты сам, если не подстрахуешься, подкинешь ему козырь в раздачу. Своим громким мышлением двуногого животного».

Михаилу это было непонятно.

«Э-хе-хе! Нормальный человек, сев в засаду и выжидая случая, начинает думать, что может быть, что может случиться и как произойдет, если… А такие раздумья дело вредное для здоровья и неблагодарное для нервной системы. Как произойдет, так и произойдет, нечего об этом думать. Засел в засаду, растворись в окружающей обстановке. Вокруг тебя только две составляющие плавают — пустота и отрешенность. Третья составляющая на мягкой лапе бодрствует как бы со стороны — ощущение действий притаившегося врага. Твой „внутренний зверь“ должен нащупать его „зверя“. Если не сможешь этому научиться — погибнешь, и мне грош цена как наставнику».

Не было боя в общем понимании обывателя. Все случилось мгновенно — произвели по удару с каждой стороны. Случилось что-то сродни поединку двух ниндзя, представляющих разные кланы.

Дверь сторожки открылась, но никто не вышел. «Зверь» Кузьмы что-то почувствовал, но не мог понять, откуда веет угрозой. Кузьма не выдержал, шагнул наружу, чтоб глаза в глаза встретиться с незнакомцем. Рука с зажатым ножом пошла на удар, напоровшись на блок-отмашку. В груди будто гранату взорвали, разметав сердце. В глазах померкло, но мозг еще успел подумать, что это конец. Вот так!

Что касательно ниндзя, то для русского человека, вроде того же Каретникова, все смутно и зыбко. Единственный зафиксированный случай соприкосновения с ними был в русско-японскую войну и по сей день хранится в архивах Новочеркасского музея. Михаил хмыкнул, вспомнив текст рапорта: «Третьего дня сотня стояла во второй линии охранения, отчего было дозволено готовить пищу и разводить костры. В девятом часу пополудни на огни костров вышел странный японец. Весь в черном, дергался и шипел. Есаулом Петровым оный японец был ударен в ухо, отчего вскорости помер». Поэтому за победу Михаил должен благодарить наставника, за то, что хорошо учил, а не непонятно кого из забугорных сказок, раскрученных Голливудом.

Коня он все же догнал. С этим было проще. Перед тем как отправил его на встречу с чертями в аду, поспрошал. Выяснилось, что в лагере точно находится прибывшая из Москвы группа, в оборот ее пока не взяли, окучивают байками, ждут прибытия связника из Бобренева. Система охраны лагеря слабая, сами «партизаны» периодически расслабляются самогоном, командует ими якобы гражданский по фамилии Мечников, на самом деле унтерштурмфюрер СД Кляйн, ранее находившийся в команде Бишлера. Численность отряда — сорок человек, из которых десять натуральные немцы. Кстати, «дикий» отряд — это тоже они. Вот такой расклад получается.

Круто вечерело, а весенняя пора подбросила еще и мелкий мерзопакостный дождик. Немецкий прорезиненный плащ с капюшоном, одолженный им у Коня, помог легче воспринимать каприз погоды. О том, что охрана партизанской базы поставлена на широкую ногу, понял не сразу, значит, соврал-таки урка. До «этих» база принадлежала бойцам из ведомства военной разведки. Зная все болевые точки войны в тылу противника, они и лагерь свой развернули по своим понятиям. Только это их все равно не спасло. Уж как там было, но фрицы переиграли армейцев, теперь вот обустроились на их месте, жируют сволочи, перед всем миром под партизан косят. Интересно, что бы с ним сделали, если бы он как лох на связь к их командиру в самое осиное гнездо пришел? Хотя ясно, что. Не пирогами, а тумаками по самое не хочу накормили бы.

Скорее всего, сумерки сыграли над ним злую шутку. Это время самое похабное, глаз замыливается, слух распыляется, а интуиция на уровне подсознания притупляется. Уж лучше бы ночью пробирался!

Наверное, последний луч заходящего солнца на излете смог пробиться через лесной покров, коснуться стекла оптики и сбликовать.

Снайпер!

Каретников еще и подумать не успел, как тело помимо его воли сделало все необходимое. Порскнул с едва заметной тропы, растворился в кустах. Однако прозвучавший неподалеку голос заставил про себя чертыхнуться.

— Эй, кто ты там есть? Поднимайся! Руки в гору и выходь на тропу…

Ага, счаз-з! Ищи дурака.

— Все едино далеко не убежишь, кругом мины понатыканы.

Потянуть время, для розмысла ситуёвины. Спросил:

— А ты сам кто такой будешь?

— Дурак, что ли? Не знаешь, куда идешь? Ты к партизанам попал, паря. Выходи с поднятыми руками, иначе стрелять буду!

Прав козлина. Он дурак и есть! Опыт хорошо, но теорию забывать не стоило. Ведь помнил из лекций о защите партизанских баз времен Отечественной, но как-то все за долгую жизнь выхолостилось, потому как больше по заграницам кочевать пришлось да по городам. А оборона партизанской базы организована таким образом, что, как правило, несколько снайперов уже на большом расстоянии должны круглосуточно наблюдать за основными подходами к ней. Должен быть экстренный выход, позволяющий ударить по атакующему врагу сзади. Подходы к базе должны быть заминированы. Охраняющие партизанскую базу часовые работали в парах. Они имеют четкие инструкции на случай атаки или вот как с ним случилось, если на базу набредёт случайный гражданский. По уму, его сейчас вязать будут, а потом доставят к командиру. Немцы здешние вряд ли что кардинально поменяли. Ну что? Сейчас нужно выходить с поднятыми руками, все равно ему в расположение базы нужно попасть. Крикнул:

— Не стреляй, выхожу я!

Спокойно воспринял то, как кряжистый бородатый мужик, забросив за спину немецкий автомат, его шмонает. Знал, что на мушке у невидимого напарника находится. Пусть! Пистолет и гранаты, взятые с тела Коня, оставил в кустах.

И вообще, немцы довольно быстро изучили тактику партизанских действий. Она сводилась к тому, чтобы избегать открытого боя с полевыми частями вермахта. Нападали преимущественно из засад, небольшими группами, уничтожали личный состав, подорвали военную технику, а затем отошли из района. Ищи их. Хрен найдешь! Ягдкоманды, а что перед Каретниковым один из представителей таковой, сомнения давно не было, применили против партизан их собственную тактику. Скрыто выслеживали советских людей и внезапно атаковали их с близкого расстояния, расстреливали или захватывали пленных — словом, действовали так, как действуют охотники. Для этого гамадрила с автоматом он сейчас, прежде всего, «языком» и является.

Проверяльщик окликнул напарника:

— Выходь, Клим! Пустой он, ничего из оружия нема!

Как и предполагал Каретников, второй поднялся из-за березы, росшей у тропы в десятке метров от того места, где они стояли. Крепкий курчавый парняга с бычьей шеей, откормленный, одетый в красноармейскую форму, поверх которой напялен ватник слегка маловатого для такого увальня размера. В руках винтовку держит, улыбается.

Хмыкнул, не мог отказать себе, чтоб не озвучить вслух бородатый анекдот:

— Чем глубже в лес, тем толще партизаны!

— Чего-о? — окрысился бородатый, но тут же осклабился, задал вопрос: — Кто такой? К кому шел?..

* * *

День прошел как обычно, если не считать того, что в лагере теперь находились люди из Москвы и приходилось соответствовать понятию «советский партизан». Это напрягало всех. Кажется, напряжение витало в воздухе. Сами москвичи попробовали сунуть нос всюду, где это было возможно, но им деликатно напомнили о том, что здесь они всего лишь гости. Незаметно стемнело. Застучал электродвижок, и в махоньких оконцах полуземлянок появился свет. Под навесом «столовой» москвичей покормили в промежутке между своими, дали возможность отбыть ко сну. Снатворное подействовало постепенно, не вызвав подозрения у уставших за день людей. Вот теперь можно действовать смело.

Собрав в штабной землянке командиров отделений, находившихся в расположении отряда, унтерштурмфюрер СД Кляйн приказал:

— Бандитов обезоружить, перенести в холодную землянку, запереть, выставить охрану. До утра не проснутся, а утром посмотрим, что с ними делать и все ли они нам живыми нужны.

— Там же места мало!

Глаза теперь уже без совершенно не нужных очков вперились в подчиненного, как всегда заставив того поёжиться. Командир отряда улыбнулся.

— Вот и замечательно, что мало, товарищ Сидоров. Сложите штабелем друг на друга, им сейчас все равно, и нам спокойнее будет, когда проснутся.

— Слушаюсь! — даже каблуками прищелкнул, понял, что именно его людям придется этим заниматься, отвел глаза прочь, благо землянка большая.

Штабная землянка действительно большая, к тому же имела запасной выход и окна, посему в случае нападения могла превратиться в оборонительный пункт, ну и Кляйн использовал ее по назначению, не нарушив партизанский антураж. На столах развернуты карты, как свои, так и трофейные. На стене осталось висеть знамя отряда, кусок красной материи, на котором вручную вышита советская символика. На своем месте так и остался висеть портрет Сталина в рамке. Кляйн часто посмеивался про себя, из-за желания повесить рядом с вождем всех народов, как большевики говорят, портрет Гитлера, тоже вождя. А что? Вместе они бы смотрелись…

— Крапке, ваш боец с «маяка» пришел?

— Пока нет, герр унтерштурмфюрер. Вот-вот появится.

— Приказываю всем усилить бдительность, а командиру дежурного подразделения — посты.

— Бойцов мало.

— В соседнем отделении на ночь взаймы возьми. Исполнять!

Кляйн остался в одиночестве. Знал, что подчиненные его боятся и все его распоряжения исполняют неукоснительно. Усмехнулся, эти унтерменши считают людей с разным цветом глаз детьми дьявола, так как дьявол всегда изображаетсяся с одним голубым и одним черным глазом. Что ж, пусть так, от истины они недалеки. Действительно разноцветные глаза помогают добиваться своего в жизни. Интуиция у Кляйна действительно звериная, не раз помогала выжить. Он видит других насквозь. Ну, тут еще занятие магией берет свое. Фюрер, тот тоже склонен к обладанию магической силы, и Эрих не помнил, чтоб службой это запрещалось. Главное, чтоб результат был. А результат есть, недаром всю шпионскую сеть под самый корень извели. Сейчас его больше всего связник интересует. По полученной информации в районе, который ему поручили контролировать, разгуливает группа диверсантов. Подтвержден выход на связь новой радиостанции противника, с работой ранее неизвестным шифром. Уничтожен лесной объект и военнослужащие СД. Доходят слухи о проявлении интереса к объекту «Абверштелле». Начальство, в лице оберштурмфюрера Шольца, проявляет недовольство, а лично он… На астральном плане, лишь по присланным ему немногим вещам с места преступления, Кляйн попытался провести поиск и атаку, подсадить маркер кому-либо из проявивших себя шпионов, но атака не удалась. Все это наводит на плохое предчувствие о том, что у русских тоже имеются… Н-да! Сомнения! Сомнения! Если трактовать тех же самых русских крестьян — «без бутылки не разберешься!».

Неожиданно упоминание о крестьянах подбросило мысль.

А что, может, действительно сделать ставку на местных крестьян? Не всё ж отряду деревни жечь! Выставить себя защитником, большевиком… Нет, на большевика не клюнут и информацией о чужаках не поделятся. Гешефт отсутствует. Крестьяне не так просты, как на первый взгляд кажутся. Они крайне свободолюбивы, трудно управляемы, хитры и изворотливы. Первейшая жизненная задача крестьянина любой национальности — выжить. Выжить при любом политическом процессе. Власть меняется, a крестьяне остаются. Для них крайне важны родственные и хозяйственные связи. Против этого крестьянин никогда не пойдет — в селе ничего не забывают и не прощают, а работники СД этого не понимают и не хотят понять. Крестьяне инстинктивно и постоянно собирают абсолютно всю жизненную информацию, из которой делают быстрые и безошибочные выводы. Они очень наблюдательны от природы, обладают способностью быстро сопоставлять факты и мгновенно просчитывать ситуацию. На допросах очень артистичны — с честнейшим видом бьют себя в грудь: «Не участвовал, не был, не брал, не видел, не слышал, не знаю, не помню. Такого не может быть». Память крестьянина феноменальна, и в любом случае он располагает информацией, представляющей оперативный интерес. Но… говорить правду начинает только после применения к нему неспортивных методов, известных практическим оперативникам. Нет. Не получится у него ничего. Уж слишком он в районе накуролесил. Думал, сможет здесь малым отрядом управиться, а сюда в полном составе всю команду Бишлера переправлять необходимо. Выходит, нельзя играть с крестьянином в психологические игры, особенно если инициатива исходит с его стороны. Психологически переиграть его невозможно, это не немецкий бюргер, у этого мышление происходит не столько на логическом, сколько на психоэнергетическом уровне. Крестьянина можно обмануть, но провести — никогда. Городскому оперативнику СД этого не понять. Так что своими силами воевать придется.

Вернувшись мыслями непосредственно к растворившемуся на просторах района связнику, подумал о проведении ментальной атаки. Не всем дается данный тип психологического воздействия, но он мог. Мог! Но!.. Ох уж это «но»! Возможность желаемого результата есть лишь в том случае, когда жертва полностью изучена: известны ее привычки, пристрастия, желания, мечты. И вся эта информация должна быть достоверной. А он «видел» русского только в астрале, знал о нем лишь то, что он в состоянии противостоять магу.

Внезапно по всему телу Кляйна прошла волна судороги. Мысль донесла до мозга информацию: «Связник рядом! Он здесь и может быть не один, а со всей группой диверсантов!»

Подхватив автомат, выбежал из землянки.

— Тревога! В ружье! Нападение на отряд! Радисту, связь со штабом! Быстро! Работаем, бездельники!

С большим наслаждением насмотрелся на то, как лагерь в мгновение согнал сонную одурь. Все закрутилось, завертелось, забегало, в потемках гремя, ругаясь на чем свет стоит, причем на русском и немецком языках. Давно такого не было! Их что, врасплох застали? «Партизанский поселок» опустел, будто его метлой подмели. Отделения выдвинулись на обусловленные тревогой позиции.

Замерев неподалеку от крайнего шалаша, уподобившись земляному бугорку, поросшему травой, наблюдал беготню ублюдков, маскировавшихся под партизан. Часто так бывает, что враг ногами чуть ли не по твоей голове пройдет и не заметит, главное замереть и дышать через раз… Темно! Прежде чем войти в расположение партизанской базы, Каретников потянулся, вынув из кармана кусочек сахара, положил под язык. Трюк старый, как сама жизнь, используемый разведчиками-пластунами. Ночное зрение улучшает, а ему сейчас это больше всего необходимо. «Огородами» просунулся в центр поселка, заглянул в освещенную, характерно опустевшую землянку. Штабная, что ли? По низу поставил пару растяжек, а уходя простым поворотом вывернул из цоколя тускло мерцавшую лампочку… Нос к носу столкнулся с «партизаном», почти выпихивавшим перед собой ручьной «дегтярь», выбиравшимся по еловому настилу из полуземлянки, от которой в нос шибануло запахом медикаментов. Кадр снизу лезет, Каретников над срезом земли на колене стоит. Нанес колющий удар ножом, сверху вниз под небольшим углом, рассчитывая попасть между позвонками. Тихий хруст. Судорожный вздох. Выдернув клинок, прямо по убиенному сунулся в проход. Землянка маленькая, развернуться в проходе негде. Как этот кабан там помещался? Из темноты голос услышал.

— Что там? Напали?

— Ага.

Пришла на ум догадка. Спросил:

— Москвич?

— Да.

— Ранен?

— Ногу сломал.

— Хреново! Остальные где?

— В какой-то землянке квартируют.

— Квартируют, значит. Ну-ну! Оружие есть?

— Пистолет.

Втиснулся полностью.

— Цепляйся за плечи, выбираться будем.

— Понял…

Вытащил парня, перелезая через покойника, матерясь и соскальзывая. За ствол между делом подхватил пулемет, елозя прикладом по земле, пер его и раненого.

— Ф-фух! Полежи пока здесь. Позицию сам определишь. Если обнаружат, стреляй во все, что двигаться будет. Ты не к партизанам, ты к фашистам и предателям попал, братишка. Так что держись! Жди меня, авось вытащу.

— Как…

— Потом. Некогда!

Кляйн, выйдя из связной землянки, опешил. Никого! Голову словно ветром обдуло страхом. Не успел с этим ощущением определиться, как получил в затылок удар. Действительность померкла, организм отключился. Он уже не мог видеть, как человек, ударивший его, серой тенью проник в землянку, убил связиста и разбил радиостанцию. Не чувствовал, как его грузное тело взваливают на плечо и тащат в ночь…

Разжился автоматом и тремя гранатами. Ну и то хлеб.

Кто-то из партизан, скорее всего одно из отделений, не встретив реального противника, обратно сунулись в темный лагерь. Татакнул «дегтярь», потом еще, еще. Выстрелы из него не стали неожиданностью, ребятки наверняка сразу на «инвалида» нарвались. Экономно лупит москвич. Молоток! Но ведь кончат его, если не помочь. Либо с боков обойдут, либо гранатами забросают неподвижную цель…

Эти появились, откуда и не ожидал. Спасло то, что с шумом ломились и не из горячки боя выбрались. Саенко, превозмогая боль в ноге, развернул ствол пулемета, направил на ростовые цели, «выросшие» из ночи не далее как в десятке метров, нажал на спусковой крючок.

Та-та-та! Та-та-та!

Толчки приклада в плечо отдавались в ноге. Ущербный он, неполноценный боец. Чуть довернул, не зацикливаясь на упавших первыми, эти теперь точно не встанут, огнем прошелся по предполагаемому месту лежки противников. Черт, темно! А еще пламя из раструба пулемета создавало муть в глазах.

Та-та-та-та!..

Скорее почувствовал, чем заметил, как от ствола березы, за которым он хоронился, отскочила граната. Сразу не взорвалась. Немецкая колотушка потому что. Башку убрать успел.

Б-бух!

Дерево содрогнулось. Садануло знатно. В ушах дикий звон встал, во рту железный привкус крови от прикушенного языка. Сам на себя рассердился, потому как не солдат-первогодок, а еще за то, что калечный. А не фиг хлебальником щелкать… Помотал головой. Про ногу забыл, сунулся на прежнее место, тут же вспомнил. За спиной наступавших архаровцев прогремело два взрыва, вызвавших в конечном итоге дикий крик раненого человека, потом выстрелы из немецкого МП и как завершение сложившейся картины боя вопль на немецком языке, но Саенко его понял.

— Wir wurden verraten! Im Lager Diversant, wir sind umgeben![21]

Кто из нападавших уцелел, снялись с мест, с шумом побежали прочь. Буквально через минуту знакомый голос прорезался:

— Москвич! Ты живой там?

Откликнулся с радостью, не бросил его парень:

— Живой!

— Не стрельни, я иду!

Спаситель подошел не сразу, заметил, как тень наклоняется в том месте, где он первых положил. Боеприпасы крысит, что ли? Так и есть. Пробежавшись, неизвестный плюхнулся рядом на спину, перевел дух, спросил:

— Как ты?

— Норма. Взрывом слегка приложило, но даже не оцарапало.

— Добро! Цепляйся за спину, к твоим пойдем.

— Живы?

— Да.

— А чего ж они…

— Спят как сурки, пушками не разбудишь. Опоили. Вот и будешь будить. Торопиться нужно, не ровен час — ягдкоманда опомнится, тяжко тогда придется.

— Тащи!

А в это самое время были подняты по тревоге комендатура, гарнизон Бобренева, служба СД и рота егерей.

Выход спецгрупп на работу обычно осуществляется только ночью. В закрытой машине егерей подвозят к лесу и всегда в разных местах. Дальше на нужное место они в скрытном режиме пешком добираются, проделывая километров двадцать, а то и больше. Каждая спецгруппа составляла по численности пятнадцать бойцов. Она должна быть незаметной и мобильной. Большее количество людей оставляет в лесу «слоновью тропу», которая если и делалась, то лишь специально, исключительно для обмана противника или на создание ловушки. Вооружение качественное. Одних пулеметов только три штуки, чтобы в случае окружения егеря могли обеспечить круговой обстрел, а при прорыве из кольца концентрированным огнем проломить брешь в боевых порядках противника.

На этот раз оберштурмфюрер Райнхард Шольц не заморачивался такими пустяками, погнал в лес всю роту. На объект «Поселок» совершено нападение, вот и пусть разберутся — кто напал, почему и сколько их там. Пусть эти супермены уничтожат всех бандитов, и можно снова спокойно служить, жалко, если ягдкоманда унтерштурмфюрера Кляйна погибнет, но тут как Бог рассудит. На «лесной тропе» побеждает тот, кто терпеливее и выносливее — не в открытом бою в окопах на фронте воюют.

Проконтролировал выезд лично. В конечном итоге с него спрос будет. Места в машине егеря занимали налегке, имея на руках и за плечами лишь минимум вооружения и боеприпасов. Когда рота разъедется по местам, уйдет в поиск по группам, все встанет на повседневную колею.

Все, командир роты, обер-лейтенант Венцель, дал отмашку. Тронулись…

* * *

По карте вывел разведчиков из леса, довел до места, на все про все потратив семь с половиной часов. Как знал, батюшка адресок, где их примут, дал.

«Значит, смотри, Василий! Ежели очень прижмет, а в лесу усидеть не выйдет, выбирайся к полям колхозным, но в деревни не суйся. Народ там по нынешней поре разный. Иной с душком, на советскую власть обижен, за пазухой камень держит, немцам сдаст, чтоб обиду потешить.

— Так куда тогда? С егерями столкнуться нежелательно. Видел их. Волки в человеческом обличье.

— Карту разверни. Видишь вот здесь кромку леса? Это речка Студенка…

— Ну, вижу.

— На правом берегу село Дубровино, рядом две деревни, Сивцовка и Каменка. Друг от друга они совсем неподалеку находятся. При Советах все три в колхоз „Красный большевик“ входили, а центральная усадьба в Дубровино была.

— Ты к теме ближе, отец Илья.

— Какой ты нетерпеливый, Василий! Так вот, за Каменкой карьер, раньше там камень добывали… В километре от него, ежели на восток направление держать, небольшая дубрава. Совсем крохотная, она по балке тянется. Ну, а к ней хутор Ивана Старостина приткнулся. Пасечника. Он частенько в разъездах бывает, как ранее говаривали, коммерцией занимается. А вот женка его, Анна, та еще дива. Она и в комсомоле состояла, и немцев ненавидит. Сестру старшую они у нее убили… Вот она, ежели что, спрячет тебя. Ты только привет от меня передай. Скажи, молится о ней батюшка, в каждый праздник свечку Николаю Угоднику ставит, чтоб ребенка ей подарил».

Анна их встретила, не сказал бы что ласково. Этакая обуза на ее шею свалилась. Женщина молодая, красивая, но чуть располневшая для ее возраста. Хотя кто знает, сколько ей лет? Разве что батюшка. Выглядела все же соблазнительно. После знакомства некоторое время Михаил бессовестно пялился на ее прелести, выглядывавшие из блузы с коротким рукавом, может быть, чуть больше, чем положено для этого времени. Между тем все остальное пристойно скрыто под косынкой и длинной юбкой, но ведь молодость кожи на приятном лице и сам запах молодости не утаишь. Пригляделся к рисунку ауры. Гнусь в человеке отсутствовала совсем, была застарелая грусть, неудовлетворенность жизнью, но это уже не его дело.

Разместила их всех в сарае на заднем дворе усадьбы. Это правильно, если враг нагрянет, легче будет в балку спуститься… Подивилась, что все кроме Каретникова от усталости разве что с ног не валятся, искоса бросала взгляды именно на него. Спросила, указав на пленного:

— А этого за каким лядом притащили?

— Нужен потому что. — Улыбнулся Михаил. — У тебя, хозяюшка, укромного местечка для поговорить случайно не найдется?

Указала рукой, озвучив ответ:

— Вон мазанка. Мужик мой в ней свежее мясо вывешивает.

— Это нам как раз и подойдет.

За грудки вздернул с пятой точки тоже притомившегося за дорогу Кляйна, толкнул в спину в сторону мазанки. Словно вспомнил, что выпустил из виду необходимый пункт пребывания на чужой территории, окликнул Саенко:

— Москвич, распорядись, чтоб твои орлы охраной озаботились.

Тот кивнул в ответ, поинтересовался:

— Мне с тобой?

— Сам справлюсь.

Упиравшегося немца заволок в беленное известкой помещение с земляным полом, присыпанным соломой. Оглядел его. Увидев торчащий в брусе под самым потолком металлический шкворень, осклабился, подмигнул Кляйну.

— Как по заказу, ничего придумывать не нужно.

На стеллаже узрел добрый кусок веревки, взял его в руки.

— Вот этим и попользуемся.

— Чего вы хотите? — выдавил немец.

— Всему свое время. Узнаешь.

Перекинул конец веревки через крюк шкворня, второй конец привязал к рукам «партизана», при этом слушая ругательства на хорошо знакомом языке противника. Потянул.

Кляйн завис. Его руки вывернулись назад и вверх, а носки ног едва доставали пола.

— Вот теперь порядок. Теперь самое время вопросов и ответов.

Пленник задрыгал ногами.

— Ш-шайзе!

Поднял взгляд на Михаила. Тот дергаться не стал. Понял, что противник послал ему магическую волну. Кляйн смотрел на него так, будто весь внутренний мир Каретникова лежит перед ним как раскрытая книга. Сила взгляда у гада потрясающая. Того и гляди своими разноцветными буркалами под черепную коробку заползет.

Ощущения? Ощущения улетные! Кляйн словно физически дотрагивался до него, при этом требовал подчиниться, развязать веревку, передать пистолет ему в руки. Каретников отвел глаза в сторону оконца, не переставая ощущать давление на себя. Как это делает выбравшийся из реки пес, встряхнул головой.

— Бррр!

Все-таки неслабо работает товарищ. Когда-то дед разъяснял, что таким образом маг изменяет химические процессы в мозгу оппонента, но у Каретникова против такого колдовства прививка. Еще Танцор прочувствовал ее действие на своей шкуре. Сейчас откат пойдет. Держись, Кляйн!

Кляйн вскинулся на подвесе, вскрикнул, выпучив глаза почти навыкат, содрогнулся весь, подергался, завис, потеряв сознание. Каретников хмыкнул. Что и требовалось доказать! Теперь жди, пока очухается. Раз так, сам вышел воздухом подышать. Навстречу ему, кажется, снайпер подтаскивал скакавшего на одной ноге Саенко. Тот поинтересовался:

— Ну, как?

— Сознание потерял.

— Эк ты его!

— Сам напросился.

— Можно поприсутствовать?

— Ради бога! Только не через нос дыши. Обосрался скотина, воняет.

Саенко распорядился:

— Степа. Павлов. Помоги зайти.

— Сейчас, командир.

Отправив упиравшегося было Павлова спать, дождались, когда Кляйн оклемается. Тот, уставившись на Каретникова, спросил:

— Ты мастер магии?

Саенко непонимающе задал вопрос:

— О чем это он?

Михаил отмахнулся, переведя все внимание на немца. Почувствовал страх того на энергетическом плане и именно на его вопрос ответил:

— Ха-ха! Скорее третий помощник подмастерья.

— Слышал, что в России есть такие, но до сего дня даже не рассчитывал на встречу.

— Это ты еще с нашими бабульками-колдуньями не встречался, уж те бы тебя быстро на раз выхолостили. Повезло. Но вернемся к нашим баранам. Вопрос у меня только один: где находится настоящая база Абвера? Не торопись, подумай.

Постанывая, таращась на своего мучителя и не замечая Саенко, немец раздумывал. Долго! Придется взбодрить товарищу мысли. Каретников, приблизившись вплотную, обеими руками ухватив одежду фашиста у ворота, рванул материю на сторону. Раздался треск одежды, пуговицы, отскакивая, брызнули на пол. Ножом на груди проделал неглубокий надрез, отступил, осматривая дело рук своих.

Кляйн, роняя слезы, как-то совсем по-людски прошептал:

— Больно!

— Это не боль. Просто этим тебе понять даю, что время не безразмерно. Жду ответ.

— Убьешь ведь?

Согласился, демонстрируя противнику волчий оскал:

— Убью.

— Ладно, мастер, твоя взяла. О базе Абвера мне ничего не известно. Не такая уж я и величина в системе СД. Но по косвенным признакам о том, что рядом с Бобреневым есть секретный объект рейха, я догадался. Мой начальник, оберштурмфюрер Райнхард Шольц, когда задачи ставил, особое внимание уделял тому, чтоб ягдкоманда ни при каких обстоятельствах не совалась в квадраты 32 и 34. Мою карту ты забрал, я знаю. Вот и глянешь. До войны там пионерский лагерь развернут был, но строения в нем капитальные. Я у местных узнавал… И… еще одно, командир одного из моих отделений, некто Лунев, нарушил приказ. Этот уголовник со стажем сошел с маршрута и решил поживиться. Так вот, отделение исчезло, а меня предупредили, что еще одна такая выходка и…

Замолчал.

— Откуда тогда про это знаешь?

— Один выжил, до отряда добрался. Бывший боец Красной Армии, до войны в леспромхозе работал, на пару с отцом браконьерил, лес знал, как горожанин свой родной город. Рассказывал, что толком в квадрат войти не успели, как доблестные егеря на хвост сели, ну и погнали их… пока не уничтожили. Он в болото ушел, изобразил раскрытое окно полыньи, тем и спасся.

— Понятно.

Каретников снял контроль. Немец говорил правду.

— Ну, что ж! Спасибо за помощь.

Перехватив удобным хватом клинок, ударил Кляйну в сердце. Разноцветные глаза врага застыли, стали тускнеть, их медленно покидала жизнь. Михаил подтянул веревку. Сначала вытер нож об одежду покойника, потом полоснул им по удавке на запястьях немца. Обмякшее тело упало к ногам. Не оборачиваясь, сказал Саенко:

— Москвич, когда проспятся, скажешь своим ребятам, чтоб эту падаль подальше от двора прикопали.

— Скажу. Василий, мне ребят в город послать нужно.

Обернулся.

— Зачем?

— Человека одного найти. Адрес контакта у меня есть.

Кивнул.

— Посылай. Только не снайпера.

— Почему?

— Мутный он какой-то. И еще… Ты теперь, как я понимаю, без связи? Так вот, пусть твои люди мою радистку с радиостанцией сюда доставят.

— Это дело!..

— А еще, посылай ребят на разведку. В квадраты пусть не входят, но вокруг них «понюхают», если получится, поспрашивают. Ведь диверсантов на аэродром как-то доставляют. Вот и у аэродрома пусть потрутся.

Саенко кивнул…

Анна не очень допекала постояльцев, занималась своей повседневной работой по хозяйству. Получалось как-то так. Она сама по себе, они сами. Скоро муж должен вернуться… Не любимый. Посватался перед финской, родители не отказали. Выдали замуж за человека в возрасте, ее не спросив. Комсомолкой была, из товарищей никто не заступился. Потом поняла, ребятки на прикорме у ее Евстигнея находятся. Так и жила, послав куда подальше бывшее свое окружение. Дитё родить никак не получалось. Уж и по бабкам ходила с поклонами да презентами, и к врачу обращалась… Один батюшка Илья поддержал: «Знать время еще не пришло, Анна. Может, и не в тебе дело. Молись, вымаливай у Бога ребеночка, а я со своей стороны тоже Николая Угодника в святые праздники за тебя просить буду».

Когда «товарищи» заявились, решила… нет! Не пустит на порог, пускай как хотят выбираются. Полстраны оставили немцу, а теперь помощи просят. Кусок хлеба могла дать в дорогу, чай не оскудеет, а так… Когда молодой, красивый парень привет от Ильи передал, вот тут призадумалась. Привечать? Зыркнула на парня. В отличие от других пришлых, силен… Те еле ноги волочат, а этот чуть вспотел только. Да и раненого на носилках принесли… А может, батюшка?.. Нет! Не может такого быть. Кивнула.

— Проходите.

Сегодня поутру из тех, кого приютила, лишь трое остались. Красавчик, убогий, это который со сломанной ногой, и Петров — вроде бы тихий, а взгляд цепкий, нехороший. Его инвалид отправил к началу балки, чтоб со стороны деревень присмотрел за дорогой. Оказывается, ущербный и есть командир.

Вынесла свиньям ведро запаренных отрубей, руки вымыла, о фартук вытерла. Прочь эту тряпку, стирать ее пора. Совсем распустила себя. Хотя чего обманывает, с утра платье красивое надела. Молодая еще, двадцать седьмой годок нынче минул. Вон и он!

— Тебя Василем кличут?

— Да.

Взгляд чистый, прямой. Колдовской взгляд! В глаза заглянула и… утонула в сини озер. Ой, мамоньки! Чего делает?

— Идем, поможешь. Все едино без дела шлындраешь.

Молча пошел…

Дом пустой, с самой обычной деревенской обстановкой, но всюду порядок и зажиточность ощущается. Как это их при советской власти не раскулачили? Завела в комнату, сразу и не понять, не то горница, не то кухня. Не так уж и часто Михаилу доводилось по русским деревням прогуливаться. Сначала не придал значения игривому выражению на лице хозяйки, может, настроение такое у молодки. Но потом дошло. Отвернувшись, нагнулась за чем-то, чуть выпятив попку назад. Совсем рядом. У него давно не было женщины. Платье натянулось по упругим бедрам. Эх, такой вид кого хочешь обезоружит! Шагнул к ней, рукой погладил по спине. Даже не шелохнулась, видно ждала от него именно этого. Прижал ладонью, чтоб не разогнулась, если что, отступать поздно, башню сносило напрочь. Если б не обстоятельства, можно было подумать, что в медовую ловушку заманили. Вторая рука между тем, поднырнув под подол, ухватила горстью все, что было у нее между ног. Под влажной в том самом месте материей трусов нащупал теплую податливую плоть с прогалиной под средним пальцем.

— А-ах! — выдохнула Анна.

Терпеть такое он уже был не в состоянии. Подняв ее на ноги, развернул к себе, увидел в глазах похоть. Она тоже хотела его, может, больше чем он сам. Именно она его выбрала. Сама! Подожди, дорогая! Прижал к себе, ощутив полные груди под материей. Поцелуем приник губами к губам. Как сладко! Рука снова потянулась под цветастый подол, и в то же время сам почувствовал, что гульфик на его бриджах уже растегнут и ее рука нежно гладит кожу его дружка, вставшего в рабочее положение. Пальцы руки уже нащупали набухшую бутоном мокрую щель, стали мять и бередить незапретный плод. Прямо в ладонь обильно полилась влага, до обоняния дошел характерный запах женщины. Она текла, волосы там стали мокрюсенькими от ее сока, стекавшего в ладонь. Женское место сразу стало мягче. Влагалище на ощупь расширилось, кажется, в него можно было кулак просунуть.

— Хочу! — прошептала в самое ухо.

Повторять не нужно. Потянул книзу ее трусы, совсем не похожие на деталь из французского комплекта, тем самым избавляя проход от ненужной помехи. Подняла сначала одну ногу, высвобождая ее прочь от тряпки, потом вторую. Все, путь свободен! Кухонный стол рядом, что-то из посуды смел прямо на пол, не разбирая, что упало и раскололось, повалил на спину, мельком полюбовался на поросшую волосом промежность с красно-розовой плотью в обрамлении курчавых волос. Услышал стон:

— А-ах! Не могу больше!

Приподняв ее ноги, согнув их в коленях и раздвинув в стороны, воткнул вставший колом орган куда просила, качнулся вперед, затем назад. А после уже толчками работал как на горячем производстве кузнечного цеха.

— А-а-а! А-а-а! — на одной ноте, будто распевала мантру.

Он поддакивал ей с каждым качком к чреслам:

— Н-на! Н-на!

Руками вцепилась в столешницу, не позволяя, чтоб ее сдвинули с облюбованного насеста. Его руки давно высвободили из выреза платья обе груди с набухшими сосками, мяли и гладили гладкие, совсем не упругие перси. Как платье в порыве страсти не порвал? До сих пор загадка.

Почувствовал, что к низу живота подходит что-то напористое и горячее.

— Скоро кончу! — сообщил ей. — Куда?

Оторвалась от столешницы, руками ухватилась за его бедра, выдохнула:

— В меня!

Словами будто подогнала неотвратимое. Почувствовал, как его химия напором выплескивается ей внутрь, а она, чуть приоткрыв глаза и двигая попкой, прищурившись, смотрит на него.

— Кончил! — проговорил вдруг севшим голосом.

Улыбнулась, лежа на столе, раскрасневшаяся лицом, с прилипшим ко лбу мокрым локоном волос, удовлетворенно произнесла:

— Я знаю, милый.

Лежала с расставленными в стороны ногами, ничуть не смущаясь еще совсем недавно незнакомого парня. Из нее чуть вытекала мутно-белая жидкость. Его сперма. Судя по всему, она мышцами влагалища удерживала ее в себе.

Попросила:

— Подай мои трусы.

Подал. Свернув их плотно, сунула этот кляп себе между ног, смежив их друг с другом. Протянула к нему руку.

— Помоги.

Он поднял ее, не удержался, поцеловал. Снова притянул к себе, стал целовать, лаская грудь. Чуть отодвинулась, прошептала:

— Все! Все! Скоро муж приедет, надо себя еще в порядок привести.

Отпустил ее. Оправила на себе одежду, грудь вернула в вырез платья на положенное место. Потом, как просто друзья, сидели и пили чай из самовара. Попросила рассказать о Москве военного времени. Слушала и все же нет-нет да и бросала влюбленный взгляд на него, в глазах бесенята пляшут… Про себя Каретников решил: «Все! Он скоро уйдет, она останется. Не нужно ему дальнейшего продолжения отношений. Пойдут к объекту, есть вероятность, что там все и останутся…»

* * *

Военные не любят бой в лесу, так же как и уличные бои, — с пушками и бронетехникой тут не развернешься. Войска, не зная местности и людей, с которыми воюют, ведут себя, как слон в посудной лавке.

Специально обученные, тренированные, хорошо вооруженные, набранные из числа следопытов-профессионалов, оперсостава, специалистов тактической и глубинной разведки, профессиональных охотников, спецгруппы егерей садились на партизанские тропы, блокировали передвижение по лесу, и с этого момента лес превращался в большую ловушку. Терпеливые егеря, тренированные на выживаемость в лесу, тщательно замаскированные лохматыми камуфляжами, до поры до времени вели скрытое наблюдение за всем, что происходило в их зоне ответственности. Внимание обращалось на мельчайшие детали: обнаруженные следы, стреляные гильзы, консервные банки, окурки, старые бинты могли рассказать о многом. Зная, как искать и что искать, спецназу Третьего рейха становилось известно, кто, когда, из какого населенного пункта ходил в лес, устанавливалось по следам, что он там делал. Постепенно вырисовывались маршруты партизанских разведывательно-диверсионных групп, хозяйственные маршруты, нащупывались места дислокаций баз и «маяков». Выявлялись подходы к ним, наличие и расположение сторожевых секрет-постов, порядок смены дежурных нарядов на них, маршруты разводящих, периодичность прохождения блуждающих патрулей вокруг базы.

Знание обстановки давало возможность егерям отлавливать выброшенных с самолета диверсантов Красной Армии, существенно вредить партизанам. Настоящий отряд «Искра» был уничтожен именно егерями обер-лейтенанта Венцеля. Перебравшись за периметр партизанских секрет-постов, убрали из бесшумного оружия партизанского командира и штаб, потом, рассыпавшись по «поселку», спецгруппа зачистила остальных.

Группе, возглавляемой оберфенрихом Дитцем, не повезло. Ну, как не повезло? Они-то свое дело выполняли качественно, но толку пока не было.

Группу выбросили в двадцати километрах от города. Сориентировались быстро, даже несмотря на ночь и темноту кромешную. В этих местах раньше уже успели поработать. Их доля в сегодняшней облаве — четыре квадрата. Но начинать следует с партизанской базы. Сигнал о нападении на нее прошел от унтерштурмфюрера Кляйна. Начальник СД района так торопил егерей, что просто затрахал их командира, обер-лейтенанта Венцеля.

Две двойки — ефрейторов Штойбера и Краузе — Дитц сразу послал оседлать два основных направления выхода из квадрата поиска, остальных, пустив следопытов вперед, на рысях погнал к базе.

Ну, во-первых, у того же Штойбера случился конфуз. Засаду на тропе поставили безукоризненно, действовали грамотно, классически. Когда обозначилось на дистанции движение, Хельмут Бэр, пропустив основную вереницу бандитов вперед, сделал рывок для захвата «языка», отсек двух замыкающих. Первого отправил в нокаут, второго придушил. Никто пикнуть не успел, Штойбер из двух бесшумных пистолетов стал «класть» передних.

Взятых «языков» и трупы убитых бегом оттащили в сторону, в кустарник, следов при захвате не должно оставаться никаких. Обычно убитых зарывали и место захоронения маскировали, но сейчас форс-мажор, если что, то потом оприходуют. Пленных допрашивали тут же. Штойбер из прибалтийских немцев, русский язык знал достаточно хорошо. Обоих трясли, пока те не опомнились от стресса. И что оказалось? Оба немца из отряда Кляйна. Из лесу выходило именно немецкое отделение, вот его-то они и уничтожили. Разузнав обстановку в самом лагере, обоих неудачников отправили на встречу с Всевышним. На войне, как на войне, а живых свидетелей егерям не нужно.

Основной группе повезло меньше. Как ни вышколены были, но в темноте напоролись на поставленные Каретниковым растяжки. Не особо практиковалось в Отечественную подобное. Ночь. Темный лагерь. Трупы «партизан». Кто-то в землянку сунулся, кто-то на протоптанных дорожках ногой провод с чекой сорвал, и вдруг…

Бух! Бух! Бух!

То в одном, то в другом месте рвануло. Короче, кошмар! А стрелять сами начали, так не понять толком, кто напал, тут и свои под дружественный огонь в темноте попали.

Так как парами в основном работали, уцелели лишь пятеро. Погиб Дитц. Самое интересное, те, кого искали, выбравшись из леса, на дорогу встали, дальше их след терялся, у егерей служебных собак отродясь не бывало.

* * *

Михаил, отдыхая, не спал. Не мог спать, когда совсем рядом шныряют группы егерей. Лежал с открытыми глазами, раздумывал над сложившейся ситуацией. То, что Петров исчез, говорило о многом. Во-первых, этот скрытый враг, быть может, воспитанник одной из разведшкол Абвера, успел внедриться в подразделение подведомственное военной разведки и поработать в нем. Во-вторых, он знает цели и задачи задания. Но это могли предполагать и так. Не секрет, что противоборствующие силы охотятся за секретными объектами. Только помимо целей снайперу известен и состав группы. Что сама группа скована раненым командиром. Наставник Каретникова, Сириец, всегда особо напирал на то, что на чужой территории нельзя допустить, чтобы в диверсионной группе имелся хотя бы один раненый. Диверсанты не партизаны, и раненый в их рядах означает практически конец выполнения задания. Раненый будет непомерной обузой. Самое неприятное не голод и отсутствие боеприпасов, еду можно достать, оружие отнять у врага, самое неприятное — наличие раненых. Саенко сейчас обуза для них, гирей повис на ногах, он и сам это осознает.

Каретников скосил взгляд на спавшего под боком командира диверсантов, поправил сползшее с него одеяло, вместе с другими теплыми вещами взятое Анной из опустевшего хутора. Хмыкнул с сарказмом, каковой стал подмечать за собой последнее время. Ну да! Это только в голливудских «шедеврах» раненых пристреливают, ножом дорезают или травят. Ага! В реальной жизни их на себе тащат до последней возможности. А теперь помимо Саенко на его шее повисла еще и Анна. Она здорово помогла, это смело можно признать. Именно она, понеся обед Петрову, смогла увидеть его общение с егерями. А с кем? По ее словам, снайпер вполне спокойно разговаривал с военными в немецкой форме, причем на их же языке. Даже описала одежду. На голове кепи цвета «камуфляж», с матерчатым козырьком, судя по описанию, австрийских горных частей. На одном куртка с капюшоном, того же цвета, со шлевками, для поддержания поясного ремня, на втором фирменный анорак, тоже с капюшоном. Брюки заправлены в сапоги. Это и понятно, камрады здесь по лесам промышляют, а не по горам козлами скачут. Деревенской бабе такого отродясь не выдумать, с потолка не описать.

Погладил спящую женщину по голове, притулившуюся к нему с другого боку.

Когда понял, что оставаться в усадьбе для них троих смерти подобно, сматываться нужно, опять Аннушка удивила. Ногой сдвинув половицу в одной из комнат дома, подняла крышку, ведущую в темноту подвала, указала пальцем вниз.

— Нам туда!

— В подвал?

— Там лабиринты коридоров после выработки камня. Каменка рядом. На десятки километров проходы тянутся. Если спуститься, нас вряд ли отыщут. Только лампу с собой взять, бутыль с керосином, теплые вещи, еду и воду.

Вот удивила! Обнял, расцеловал на радостях, снова подметив в глазах женщины бесенка. Да чтоб тебя!

— Я Саенко спущу вниз, а ты всем остальным озаботься.

Вот теперь и лежат втроем на неровном полу из камня. У противоположной стены тлеет фитиль масляной лампы, создавая видимость дежурного освещения. Коптит. И Каретников видит, куда тяга идет. Выбираться нужно, по времени скоро разведчики возвращаться будут, а их в усадьбе егеря поджидают. Чуть пошевелившись, достал электрический фрнарик, последний подарок Кляйна. Это он у него позаимствовал, еще когда в лагере немцу по тыкве зарядил. Включил. Батарейка свежая, лампочка осветила свод подземного тоннеля. Как правило, в таких местах человек ощущает тишину по-особому. Кто глохнет, кого от долгих блуканий, когда он в этой тишине вязнет, шумом накрывает. Но у всех без исключения притупляется внимание и на свет божий фобии выползают. Себя из списков подверженных подобным заморочкам он исключил. Уж через такую срань под землей пройти пришлось, что врагу не пожелаешь. Клаустрофобией не страдает и замкнутых пространств не боится. Н-да! А выбираться все же нужно!

— Совсем не спал?

Вот и Саенко проснулся.

— Нет.

— Что так?

— Думы не дают. Слушай, Игорь, ты вообще-то к кому ребят в город послал и зачем?

— Связник к партизанам не пришел, вот… Ну, как связник! На самом деле это мы ему приданы были… Начальство на пожарный случай явку с паролем дало.

— Уж не к батюшке ли Илье направили?

— К нему. А ты почем знаешь?

— Позывной куратора?

— Гм! Ветер.

— Вот я Ветер и есть. Так что зря посылал. Хотя нет! Радистка нужна.

Саенко некоторое время молчал, отодвинулся только. Потом все же высказался:

— Ветром ты быть не можешь.

— Это почему же? — удивился Каретников.

Иной раз темнота только на пользу идет.

— Потому что Василия Апраксина я знаю лично. Вместе в Белой Церкви в школе красных командиров учились… Ну и кто ты такой… Ветер?

Михаил чертыхнулся про себя. Ну надо же? Сколько народу в Советском Союзе, а его угораздило…

— Понимаешь, Игореша… Иногда так случается… — подбирая слова, словно на вкус их пробуя, объяснял он. — В самом начале войны гибнет советский человек, защитник отечества, ничем не запятнавший своего имени. Для страны он в силу обстоятельст толком-то и сделать ничего не успел. И вот находится другой человек, который многое может сделать, но в силу тех же обстоятельств свое имя… между прочим тоже незамаранное, светить не хочет. Дальше ты понял. Я, Василий Апраксин, веду войну с гитлеровскими захватчиками и буду вести ее до конца. Ясно?

Саенко долго молчал, переваривал сказанное. В конце концов, сказал четко и ясно:

— Ты понимаешь, что после того, что ты рассказал, полного доверия к тебе нет. А после выполнения задания я буду вынужден доложить по команде все, что от тебя услышал.

Н-ну-ну! Праведник хренов! Большевик доморощенный! Знал бы, в кого высокопоставленные коммунисты, в конце концов, превратятся… Ответил спокойно:

— Это твое право. Но задание еще выполнить предстоит. А сейчас выбираться нужно. Аннушка, просыпайся…

Ставку делал на то, что какой дорогой ушли, той и придут. Как такового спецназа ГРУ не было еще и в зародыше, поэтому трудно ожидать от ребят здоровой инициативы. Выдвинулся к балке. Спустившись вниз, привел оружие в рабочее положение.

Низина была зажата рельефом местности. Сам овраг тянулся далеко, постоянно виляя из стороны в сторону, на скатах выделяясь рваными уступами. Вековые дубы своими корнями не давали яру разползстись дальше. Звонкий напев ручья под ногами заставил нагнуться, зачерпнуть ладонью холодную влагу, напиться. Легкий прыжок с камня на камень, с камня на камень. Все! Пора к какому-то «берегу прибиваться». Совсем рядом усадьба, ее нужно минуть и выйти к месту, где бы он сам сел в засаду. Придется заблаговременно рассмотреть кромку дубравы, обочина полевой дороги подходит к ней вплотную. Место самое то! И видимость при этом ограничений не имеет. Егеря издали смогут наблюдать, как кто-то будет по полю шагать, и, между прочим, прямиком к ним в руки. Блеск! Никаких лишних телодвижений. К этому времени ему нужно подобраться вплотную, определить, сколько душ в засаде находится. Сам бы он выставил «тройку», остальных в усадьбе разместил. Хорошо подобранная «тройка» с того места могла бы и роту в полном составе на поле положить.

Чуть поднялся на один из склонов, и накатило. Нет, не боязнь! Чувство опасности выползло на первый план. Дальше по балке спокойно не пройдешь, если нe напорешься на нож, то на мину наскочишь обязательно, их егеря ставят в обязательном порядке, дабы обезопасить тылы. А может быть, пуля из бесшумного оружия вылетит неизвестно откуда, клюнет тело.

Егеря не любят открытого боя, и выследить их нелегко. Люди натренированные, где живут, что едят, когда спят, неизвестно, чутье у них тоже звериное, сами ведь уподобляются хищникам, выслеживая двуногую дичь.

Собрался! Сконцентрировался! Двигаться нужно неторопливо. Скат слева от него. Почему слева? С правого плеча из автомата удобно стрелять по скату вверх, вправо и с разворотом влево. Именно поэтому.

Замер. Минут десять-пятнадцать осматривался. Снова продвинулся… Замер. Й-есть! Стоять! Вернее лежать и тихо сопеть в две дыры. Как углядел? Ф-фух! Жопой почувствовал. Мина прямо перед носом. Боковым зрением рассмотрел несоответствие дерна. Не может здесь кочки быть, когда совсем рядом пологий спуск имеется. Ведь сюрприз чуть ладонью не накрыл… Нет! Трогать не будет. А камрад-то где-то совсем рядом пришипился. Значит, ждут. Жду-ут, красавцы! На «мягкой лапе» подвинулся в сторону, метров тридцать на брюхе полз, то замирая, то высовываясь вперед, вглядываясь в каждую веточку, в каждую травинку. Не шелохнется ли?

Тело затекло. Решил передохнуть, и вот она кромка леса, и поле видно, а он как раз под дерево подполз. Резко на спину повернулся, когда почувствовал у самой головы поток воздуха прошел.

П-пук!

Бесшумка. Пуля у самого уха в землю вошла.

Кто скажет, что он маразматик? Иметь два ножа для Каретникова норма. Еще повезло, что автомат как раз в левой руке был…

Прямо над собой увидел «лешего» с пистолетом в руке. Ни секунды не потерял, сунул правую руку за голову, там хранилась память о бое на химкинской плотине. Метательный нож в чехле ему преподнес капитан, вывозивший полуживого Каретникова с места событий. Сказал: «Сувенир, чтоб не забыл, как выжил!» И вот! Пригодился. Хватанул за тонкую рукоятку, с силой расправил руку в локтевом суставе, выпуская нож на свободу, только на локте приподнялся. Больше ничего и не успел сделать…

Оказалось, больше ничего и не надо. Сам немец, невысоко сидя в ветвях дуба прямо над ним, удивился, что не попал в близкую цель. Может, хотел еще раз… Метательный нож, пролетев без оборотов из-за утяжеленного к острию клинка, под острым углом, как в масло вошел в левый сосок оккупанта. Этого за глаза хватило. Михаил схватился на ноги, подставив руки, поймал неудавшегося Вильгельма Теля.

— О-ох!

Ф-фух! Кажется, не нашумели. Минус один! Борьба с такими, как этот, кадрами, штука непростая. Шанс, что удастся переиграть остальных — пятьдесят на пятьдесят. Как минимум где-то рядом напарник заныкался, если их двое.

Какое-то время вылеживал, используя мертвеца как подложку. Действительно не нашумели, тихо все. Можно только порадоваться, в ладоши похлопать от того, что в это время нет «переговорок». Никто на связь не вызовет, не спросит: «Как дела?»… Перекинул автомат за спину, при этом уменьшив его ремень до того предела, чтоб не болтался при перемещении, но и двигаться не мешал. Воспользоваться им в быстром темпе не выйдет, но как оружие последнего шанса сойдет. Вернул на место нож.

Теперь прибарахлиться! Стараясь делать все как можно тише, стащил с немца лохматый камуфляж, на себя напялил, не побрезговал. Выжить-то хочется! Повел плечами, ощущения вполне… Действительно фирменный прототип «лешего». По лицу убиенного взглядом мазнул. Молодой. Как там… Во! Тип лица нордический. Точно. Что ты в нашей Богом забытой России забыл, дурилка?.. А вот этим воспользуется. И этим тоже.

С пояса немца извлек его финку, сунул руку за его брючной пояс, выпростал край труселей, сделав надрез, вытянул резинку. Теперь… «Люгер» с набалдашником глушителя как родной лег в ладонь. Нормально! С насиженного места попятился раком, извернулся, двинулся в сторону, которую просчитал как вероятное место нахождения второго. Немцы мастера своего дела, но в их действиях шаблон присутствует. Русские часто поступают «без царя в голове», но выдумщики великие… чаще всего, когда подопрет.

Вот и снова скат. Взял поправку. Сначала за кустами в полуприседе продвигался. Со стороны это, наверное, горкой листвы выглядело, хотя вряд ли кто высмотрит. Потом снова на пузе пополз. Кажется, этот сектор наиболее реален… Черт! Где же ты хоронишься, с-сука лесная?.. И мины перед вероятной позицией отсутствуют, вот же кромка поля — как на ладони уже.

Справа, почти у самого уха напористый шепот.

— Курц, ты чего с места снялся? Мальчишка! Фельдфебель клистерную трубку тебе точно в задницу вставит!

Счастье! Какое счастье, что на морде лица у лохматки маска-капюшон. Ведь не заметил этого «призрака». Повернул голову в сторону «товарища по оружию», только сейчас и смог определить камуфляж противника, в котором между травяных нитей едва различимы злющие глаза. Ах, как удачно направлен ствол «люгера». Песня! На пистолетном крючке выбрал спуск, дожал.

П-пфук!

Немец обмяк. Тут все как день ясно, с дыркой между глаз не очень-то покомандуешь. Минус два! А сам-то под одеждой мокрый от пота. Хоть одежду снимай и выжимай. Ох и добавят эти гаврики седых волос в поросль причинного места… Первого, по левую руку, снял. Второй вот он. Битый жизнью, опытный секач. Таких если в засаду ставят, то определяют как центральную фигуру операции. Если есть третий, то он будет «заседать» еще правее.

Изгаляясь, преодолевая дистанцию почти по сантиметрам, продвинулся вправо. Еще на метр! Еще! Передышка.

Осмотреться.

Глядел не только перед собой — боковым зрением фиксировал обстановку справа и слева. Недавний горький опыт подсказывал, что и в ветвях деревьев может ожидать неприятность.

Твою ж дивизию! Периферийным зрением отметил движение на полевой дороге. Пригляделся. Лошадь тащит телегу. Четверо человек при ней. Далеко, не разглядеть толком, и звуков характерных не слышно. Мысли в голове Каретникова побежали вскачь. До сих пор не определена лежка третьего. А может, его нет? Но рассчитывать на простой вариант он себе позволить не может. Тогда что? Этот неизвестный ему боец обязан контролировать «слепые» секторы со своей стороны, чтоб дать полноценно работать «основному». Где? Где он может засесть, черт возьми?

Осторожно приладил на указательный и средний пальцы правой руки резинку от трусов, получив некоторое подобие рогатки, зарядил патрон от МП. Натянул «тетиву» и стрельнул в облюбованные кусты по правую руку. Скорее всего «снаряд», пройдясь по листве, угодил в ствол дерева. Какой-никакой шум наделал… Каретников мельком засек, как шелохнулся травяной покров по курсу выстрела. Немец «взбодрился», привстал, полагая, что за спиной враг, оружие перебросить в сторону звука успел… Это все, что он успел.

Пфук! Пфук! Пфук!

Каретников не пожалел патронов, стреляя по травяной копне.

Может, еще кто-то есть? Глянул на поле. Народ поближе придвинулся. На телеге мужик в летах восседает. Нет, не старик, но за сороковник точно. За ним Надежда усажена, его радистка. Ну и Щепетов с Калюжным соответственно. Их в город посылали. Но диагностика-то присутствия лишних в «спектакле» не завершена. Егеря ребята хитрющие, усидчивые, могут и не торопиться с появлением «на сцене жизни». Вынул еще четыре патрона, стал пулять их по кустам. Тишина! Значит, все верно.

Поднялся, стащил с себя камуфляж. «Люгер» под ремень, автомат в руку. Вышел из балки, привлекая внимание, помахал рукой с автоматом.

— Эгей!

Услыхал возглас.

— Серый, Василь машет! Василь!

Съехав с дороги, подрулили.

— Ждешь?

— В усадьбе немецкие егеря и лучше с ними не встречаться, — сообщил новость.

— Анна!..

— Это Евстигней, хозяин усадьбы. По дороге встретились, — пояснил Калюжный.

— Анна с нами. Что можно взять в руки, бери. Лошадь придется бросить. Распряги, пусть пасется. Будем под землю уходить, там пережидать.

— А дом? Хозяйство? — возмутился крестьянин.

— Не до хозяйства сейчас, самим бы выжить.

— Я немцам ничего плохого не сделал…

Каретников прекрасно осознавал психологию этого пожившего при разной власти мужика. Слабое место любого селянина — страх за свое добро. Он вместе с равнодушной жестокостью обстоятельств делает его сговорчивым, очень сговорчивым. Его разрушает страх перед реальной силой, непреклонной и не приемлющей психологических провокаций. И чем больше энергичного гонора у крестьянина снаружи, тем больше животного и парализующего сознания страха внутри. Этот мужик, может быть, и повоевать против германцев не прочь, но ни в коем случае с превосходящим противником. А в смутное время не прочь и пограбить, пользуясь бесконтрольностью властей. Нет, ни лошадь, ни усадьбу Евстигней не бросит. Плевать ему даже на молодую жену. Будет пресмыкаться, предаст, если без этого не получится отстоять свое, но с ними не пойдет. Только ведь у егерей свои законы. Они несколько отличны от общевойсковых. Ну, это его выбор! Кивнул:

— Езжай!

Распотрошив снаряжение погибших егерей, забрав все, что только могло пригодиться, ушли по балке. Щепетов нес рацию за плечами. При подходе к карьеру Каретников остановил людей.

— Пока здесь побудьте. Проверю.

— Василь, может…

— Нет. Там все спокойно должно быть. Это я, чтоб чисто формальность соблюсти.

До входа в катакомбы оставалось метров двести. Предположил уже, что подвела его лишняя перестраховка, не лес все же. Уже наблюдал темные провалы в неровной стене из каменной породы, уже мысленно готовился вдохнуть слегка затхловатый воздух подземных коридоров, когда… Как бежал, так с разгону и плюхнулся на живот у одного из развалов выбранного под землей, но так и не увезенного скопища строительного материала. В одном из многочисленных пещерных зевов мелькнуло до боли знакомое пятно, по цвету чужеродное карьерному пейзажу. То, что его не заметили, был уверен.

Действуя быстро, двое егерей проскользнули наружу. Умело заняли позиции, залегли в разных местах, распределив секторы обстрела. Появился третий. Как и те, которых нейтрализовал раньше, составляли стандартную «тройку» — автоматчик, то есть следопыт, снайпер и пулеметчик. Старшим в этой команде, скорее всего, выступает пулеметчик. Все трое налегке, без «лохматок», а у пулеметчика еще и ранец, нет, матерчатый рюкзак за спиной. Из него он сноровисто извлек веревочную бухту, приладил к предмету, который, «раскрывшись», оказался металлической кошкой. Поколдовав с непонятным на вид устройством, егерь отошел от стены, как раз в сторону Михаила, развернувшись, нацелил свой инструмент поверх камня и земляного грунта.

П-пуф! Вз-з-з-з!

Негромкий шлепок, и «кошка» улетела за пределы видимости, раскручивая и унося за собой веревку из бухты.

Вот так номер! А Михаил был убежден, что до такого мир еще не додумался.

Стволом вниз забросив за спину MG, егерь потянул веревку, выбирая дистанцию. Смотри-ка, зацепилась за что-то! Подошел к скалистой стенке, натянул веревку и, кажется, без особых усилий полез в гору. Взобравшись, немец на какое-то время растворился за кромкой возвышения, а вскоре сверху обозначился ствол пулемета. Подал сигнал. Лесная тактика спецов в действии. Передвигаются по одному, друг за дружкой. В гору пошли, если случись нападение, прикроют снизу и сверху… А ведь пулеметчик запросто может его заметить. Закрепился на высоте, отметил цель да как жахнет сейчас.

Снайпер пошел на подъем. Сменить позицию не удастся, в движении пулеметчик вычислит его на раз. Да он скоро и так вычислит, сверху-то! Двести метров… Приник к трубке снайперского прицела, посадив голову старшего команды егерей в перекрестье.

Вурх!

FG42 — десантная автоматическая винтовка конченного в балке снайпера — не подвела. Качественно сотворенная умельцами в микроскопическом количестве, исполненная в варианте «бесшумки», свою роль сыграла. Не «люгер», тот бил совсем без звука, но и у винтовки голос не громкий, сразу не разобрались. Второй номер штурмует препятствие, занят. Но автоматчик либо уловил, либо почувствовал. Только ему в его укрытии габариты оружия мешают развернуться или передвинуться влево, а чувство опасности и неправильности отработанной схемы не позволяют сменить позицию. Каретников до конца выжал спуск.

Вурх!

Перевел ствол на «альпиниста». Тот, держа веревку в обеих руках, уже успел ступнями на кромку встать. Еще секунда и его не достать будет.

Вурх!

Пуля, она быстрее. Заметил, точно в позвоночник вошла. Двести метров, оптика цейсовская. Не повезло мужику, с верхотуры сверзся, всем телом на голый камень лег…

Еще сутки провели в катакомбах. Анна подземными тропами увела их далеко от усадьбы и балки. На поверхность выходить решились лишь в ночное время. А потому что, если Москва держала контроль их выхода на связь постоянно, то вот контора подполковника Кашпура позволить такого не могла. Время связи строго регламентировано. Ночью в 2.15, днем 14.15. И то это заключительный этап операции.

Далеко от тоннеля не отходили. Ребята помогли развернуть антенну, и Надежда передала две шифровки:

В Москву: «А-17. Группа понесла потери. Удалось выяснить предположительный район нахождения объекта. Лесной массив Бобреневского района, квадраты 33 и 34, по информации, полученной от противника, строения бывшего пионерского лагеря. База усиленно охраняется. Выдвижение на объект планируется 02.05.42. Прошу совершить налет авиации по указанным координатам в ночь на 2 мая по времени между 4.30-5.30, примерный восход солнца. Ориентиры по информации местных источников: шесть километров на юго-восток от села Троице-Сергиево, излучина реки с очищенным от леса местом близ нее, высокая кирпичная труба кочегарки в лесомассиве. Лён».

Подполковнику Кашпуру: «Ветер, Колывану. Работаю с группой Льна. Партизанский отряд „Искра“ — прикрытие германской ягдкоманды. В результате приложенных усилий отряд свою деятельность прекратил. Подполье в Бобреневе уничтожено СД, предыдущая группа диверсантов уничтожена спецгруппой егерей. Интересующий нас объект предположительно известен, данные по нему переданы Льном непосредственно А-17. К ликвидации объекта планирую приступить 02.05.42».

* * *

Лесная война для всех троих не была привычной. Куда там? Все они городские.

То, что на лесной тропе побеждает тот, кто терпеливее и выносливее, они только догадывались. Еще не наступило то время, когда разведчики приобрели способность длительное время выносить голод, холод, боль, бессонницу и бытовые неудобства, при этом воюя и побеждая противника. Вся Красная Армия училась воевать. Война на территории СССР шла меньше года. Родина выбрала их и сказала слово «надо», и они стали разведчиками, на время отставив в сторону гражданскую профессию.

Получив задачу, группа ушла в поиск. Отмахав десятки километров, приблизились в нужный квадрат, на трофейной карте бывший «черной дырой». Вот тут-то и случились первые непонятки. Секретность немцы в медвежьем углу развели такую, будто бункер фюрера охраняют. Куда ни сунься, кругом «рогатки» и препоны, не лес, а скопище шатающихся групп немцев. Посты на дорогах, километры паутины колючей проволоки, скрытые доты, замаскированные под складки местности, наряды со служебными собаками, передвижные патрули на бронетехнике. В одном месте Мамедов всех спас, вовремя разглядев засаду егерей, и то лишь потому, что именно во время снятия начальством немцев с поста на тропе нос свой хитрый туда сунул. Солдатское счастье случилось еще и потому, что от своих он разведкой в сотне метров впереди шел, что уставшие ребята двигались медленно, что сразу к земле на четыре кости прилег, и еще… егеря очень быстро собрались и, кажется, в одно мгновение в другой стороне растворились. Отдышался после минут страха, ладонью потную макушку головы пригладил, а тут уже и Козырев с Громыкой подходят.

— Ты чего тут? — спросил командир.

Мамедов в ответ улыбнулся, зубами ровными сверкнув.

— Не поверишь, лейтенант! В первый раз в жизни чуть не обосрался.

— С чего это?

— Мы с вами прямо на егерей шли…

Оба товарища вмиг присели, оружием ощетинились.

— Встречу Василя, поклонюсь низко. Если б не его подгон с немецким камуфляжем, заметили бы меня. Э! Вы чего? Ушли они. Только, товарищ командир, выходить из квадрата нужно. Спалимся.

— Лён задачу ставил именно эти два квадрата обследовать.

— Давай к дороге выйдем и за пределом квадрата «языка» возьмем? Или пост почистим?

— Посмотрим.

Козырев для этой мысли давно и сам созрел, только себя уговаривал, что смогут пройти в глубину квадрата, просочиться и прояснить обстановку. Ну, раз даже подчиненный так считает, значит, на самом деле пора сменить тактику. Пока не поздно, нужно повернуть оглобли и, может, действительно начать с «языка» на периферии.

Сверившись с картой, проложили новый маршрут. Мамедов согласно своим обязанностям в группе направился вперед…

Когда к посту вышли, стемнело. Дорогу камрады охраняли полевую, по которой, судя по их поведению, транспортные средства проезжали редко. Охрана давненько пороха на таком объекте не нюхала, а потому лениво себя вела, неспешно прохаживаясь взад-вперед от шлагбаума к доту, ну и дальше, метров на пятьдесят вдоль «колючки». Пока наблюдали, приметили, как из укрепленной пулеметной точки иногда выходил унтер, беззаботно окидывал взглядом подчиненных и, если не отдавал какой-либо приказ, то снова молчком скрывался внутри дота. Один раз выходила на перекур смена. За время наблюдения определили места, где караульные не могли видеть друг друга. Пора действовать.

— Громыко, — распорядился лейтенант, — перекрываешь выход из дота. Стрелять только в крайнем случае.

— Слушаюсь!

— Алик, твой правый, мой левый. В ножи берем на крайних точках.

— Понял, командир.

— Двинули.

К часовому подобраться — это целое искусство, но только не в этом случае. Нужно было выйти в место броска, а уж немец сам подойдет. Главное потом не сплоховать, не накосячить.

Сержант дождался, когда караульный встанет на «точку» и повернется к нему спиной. Оставив автомат в траве, приподнялся на руках, подобрав под себя правую ногу. Хотел ножом поработать, но передумал. Оттолкнувшись, метнулся к немцу, прихватив того за ремень автомата, воспользовался им как удавкой. Подергавшись, почти не сопротивляясь, немец затих. Отвалив на сторону труп, Мамедов отдышался, отметив в мыслях телесную конституцию убитого. Хлипкий дрищ попался, молодой, потому так быстро сдался. Что там у Козырева?

Козырев со своим подопечным тоже управился быстро, он без заморочек зарезал караульного ножом. Тело оттащил за кусты, там его и свалил. Теперь настала очередь унтера и остальной части смены. Проще всего забросить в приоткрытую дверь лимонку и добить выживших, но так ведь нашумишь. А дальше что?

Все размышления упредил наряд, вышедший сменить товарищей, отстоявших свое время. Все трое у самого входа «телились», ну и встретились, что называется, нос к носу.

— Бей!

Самое интересное, приказ выкрикнул Громыко. Старый перец не стал дожидаться, пока командир сориентируется, боковым ударом приклада «дегтяря» приложил ближайшего к нему немца по калгану, проложив себе дорогу вперед. Выпустив из рук пулемет, с короткого замаха пырнул клинком его напарника в грудь два раза, проделав это с неожиданной для его возраста быстротой. Пока Мамедов наблюдал на лице фашиста выпученные глаза и открытый рот с застрявшим в нем криком, пулеметчик, оттолкнув фрица с дороги, метнул нож в глубь освещенного лампочками дота. Внутри бункера что-то грохнулось, повалилось и… стихло.

— Все! — выдохнул Громыко.

Козырев просунулся внутрь. Алик удивленно подвел итог произошедшего:

— Ну, т-ты даешь, Кузьмич!

Появившийся лейтенант спустил всех с небес.

— Громыко, твою ма-ать! Ты же их всех!.. Ты же не дал «языка» взять! И что?.. На хрена мы этот дот пасли! А?

Сержант уже отдышался, поэтому спокойно ответил начальству:

— Что делать было, лейтенант?.. У унтера в руках уже пистолет был. Если б за ним живым полезли, он хоть кого, а достал.

— И что делать?

— Переоденемся в их форму, командир, заступим на смену, а там глядишь, какая-то рыбка в сеть и влезет. Вот ее и оприходуем.

Мамедов вновь подал голос:

— Н-ну, ты даешь, Кузьмич! А что, я «за»!

— Тьфу! — выразился и Козырев. — Мамедов, ну-ка пробегись по округе, обстановку разузнай.

— Есть!

— Громыко, переодеваемся, заступаем на пост…

Основное время спецгруппа проводила в засадах и поисковых мероприятиях. Лучшая группа в роте. Командовал ею лейтенант Хаген, армейский разведчик, но заместителем его был оперативник, знающий людей и обстановку на месте, унтер-офицер Лемке. В составе группы находился еще и фельдфебель Вальтер Краус, но он не командир, не заместитель, он человек особенный, в своем роде — аномальный. Поисковик. Единственный такой. Гм! Сразу и не объяснить, что в нем особенного. Им всем ставилась задача, в рамках которой они могли принимать решения самостоятельно по ходу событий. Радиообмен запрещен. Рация работала только на прием, и то в определенное время.

— Герр лейтенант, — радист Клабке, подняв голову от настроек аппаратуры, позвал офицера, — в эфире болтовня. На волне полевиков СД сплошная ругань. Армейцы оправдываются перед начальством за потери на каком-то посту. Русские растреляли автобус и сопровождение на лесной дороге в тридцать пятом квадрате. Организовывается прочесывание территории.

— Идиоты! Кого они в ночном лесу отловить пытаются? Уже б утра дождались. Не удивлюсь, если какая-то задница с большим погоном солдат под наши пулеметы выгонит.

— У нас время возможного выхода на связь подходит. Связываться с командиром роты будем?

— Нет. Сворачивайся. Лемке!

— Слушаю, командир.

— Снимай парней из засад, будем выходить к тридцать пятому квадрату. Пусть Краус побыстрей подойдет. Жду!

Егерям не было нужды плестись за спинами маршевого батальона, раскинувшего невод в ночном лесу.

Армейцы, проводя прочесывание, для профилактики стреляют на каждый подозрительный шорох, по густому кустарнику, по затененным местам, по лощинкам и овражкам, по всем тактически опасным для них местам даже без видимой цели. И этот прием себя оправдывает. А еще они движутся двумя цепями, не ближе пятидесяти метров одна от другой, но и не отдаляясь, в пределах прямой видимости. Если, конечно, полная луна, освещающая кроны деревьев и кустарник, может эту видимость предоставить хоть какой мерой. Тени пляшут то справа, то слева, то за спиной, нервируют и отвлекают. А стрельба что? Малый военный нюанс и сжигание патронов. Стрельбой не столько гарантируется качество прочесывания, сколько предотвращается опасность внезапного нападения сзади и сбоку. Тяжело окопникам, продвигаться приходится не только вдоль открытых мест и оврагов, но и поперёк. И когда одна цепь или группа преодолевает такое препятствие, другая — страхует на случаи внезапного нападения.

Группа вклинилась в развернутые порядки солдат. В этой бестолковой толкотне Краус разыскал для лейтенанта командира пехотинцев. О том, что цепи встанут на перекур ровно на пятнадцать минут и прекратят на это же время палить в белый свет, как в подброшенный пфенниг, быстро договорились. На лицах солдат удивление. Те, кто ближе всех находился к месту, через которое неощутимой, не слышной строчкой промелькнули, казалось, что бестелесные тени егерей, стали в ступор, забыв подкурить сигарету.

Р-раз! И перед солдатской цепью ночь, лес и тишина, нарушенная командой:

— Achtung! Bataillon! Weiter durchkämmen! Die vordere Kette… Marsh! Zweit… Mach dich bereit für die Bewegung![22]

И уже в следующий миг тишины не стало…

* * *

Сверившись с картой, определил, что они в 36-м квадрате. Вернее на его окраине. Оно и хорошо, по лесному массиву им нужно стороной обойти 32-й и 34-й квадраты карты, и хочешь не хочешь, предстоит переться через болото. Иначе не успеть. Обозначенная гать, скорее всего, нанесена путем получения информации у кого-то из местных. По компасу взял направление. В лесу необычайная тишина, словно и войны нет. Только Калюжный, шедший за ним след в след, шаркая, нарушает гармонию. Учить его безполезно. Проверено, необучаем. Нет, так-то он мужик нормальный. Сильный, выносливый. Вон, немецкий MG.42, пулемет новый даже для большинства боевых частей вермахта, затрофеенный у егерей, взятый Тимофеем на ремень, кажется, этому громиле не доставляет особых неудобств. А ведь эта кочерыга тринадцать кило без снаряженных лент весит. Когда эта машинка к нему в руки попала, никак наиграться не мог. Понравился «Косторез», потому и «дегтярь» своему командиру с облегчением отдал. Оглянувшись, Каретников улыбнулся напарнику. Н-да! Встреть такого ночью в темной подворотне, от одного вида уписаешься. Мать-природа постаралась, придав… Запнулся в мыслях.

Острое чувство опасности заставило остановиться и замереть, жестом подать команду на переход в состояние ветоши. Снова пальцовка. Оба считай одновременно присели, земерли неподвижно, хотя сержант все еще не понял, почему командир кипешует. Что не так?

А то! По правую руку птичий гомон смолк. Удачно, что Каретников не по тропе вел.

На удалении сотни метров, в том же направлении, в котором они шли, со всеми предосторожностями двигались люди.

— Замри. Не двигайся, — скомандовал сержанту, на «мягкой лапе» подобрался ближе.

Ясно, почему сразу не почувствовал. К тропе со стороны примкнула «левая» тропинка, и эти лесные дятлы только что с нее и срулили. Передовой дозор, по нынешним временам прозываемый по-простому — отрядные разведчики или следопыты.

Прошли. Ничего, он подождет. Хоть и торопятся, только по дурости подставляться не следует. Ну вот! И ждать не пришлось. Основная группа выходит. Судя по тому, как передвигаются, идут профессионалы. А ведь мог и не заметить, если б не чуйка, преподнесшая некую враждебную настороженность, исходившую со стороны, с которой лесные пичуги примолкли.

Твою дивизию! До обостренного слуха на грани возможного долетел звук со стороны спины. Железо звякнуло. Определил на слух, напарник пулемет на сошки поставил. Дурошлеп городской! А эти, словно тени, скользят, а ведь день-деньской.

Каретников сам проскользнул к большой осине, чуть ли не всем телом влип, прижался к шероховатому стволу. В трофейной «лохматке» со стороны он смотрелся кустом, проросшим у основания дерева. Глазом приложился к оптике прицела, повел стволом. Так и есть, старые знакомые. Здрасте! Мы вас не ждали. Хотя нет, встреча предполагалась.

Группа егерей в камуфляже, скрадывающем силуэты, не дающем разглядеть человека в поросли леса, мелькала в лесных «окнах». Визуально их выдает лишь мельтешение при смене пейзажа в промежутках между деревьями и, если приглядеться, ничем не прикрытое оружейное воронение. Ну и что?.. Тоже нацелились пересечь болото?

Дождался, когда по приблизительному счету последний из поисковиков отойдет на приемлемое расстояние, вернулся, просемафорил: «Подъем!» Без особого недовольства… Зачем? Бесполезняк нервы сжигать. Прошипел напарнику в ухо:

— Если ты, с-сука городская, еще раз железкой звякнешь, я ее по самый приклад в твою задницу затолкаю. Егеря прошли. Понял?

— Да.

— Идем за ними. Метрах в пяти за мной держишься.

Кивнул, соглашаясь. На лице полнейшее спокойствие, в глазах минимум интелекта. Э-хе-хе! Богатырь сержант, человек боя, большая часть развития личности в силу ушла. Но как тупому исполнителю приказов и наставлений цены ему нет. Поставь на «точку» — и будет долбить захватчиков, пока не поседеет.

Когда услышал равномерный, почти не воспринимаемый на слух тихий плеск воды, понял, немцы на гать стали. По всем понятиям, следовало подальше отпустить егерей и пристроиться к ним в кильватер, но разве с Тимохой…

Штабс-фельдфебель Рар вел свою группу знакомым маршрутом, давно освоенным и уже порядком приевшимся всем его парням. На исходный рубеж их как всегда забросили в кузове машины, плотно затянутом брезентом. Такой же грузовик, из неизвестной другим точки, заберет отработавшую свою смену в этом и соседнем квадратах леса группу унтер-офицера Брауна. С тех пор, как их перебросили с Крита и распихали по подразделениям, кажется, вечность прошла. Привыкли, втянулись в работу, не соответствующую их главному профилю. Крит был последней крупной воздушно-десантной операцией германской армии. Да-а! Хлебнули они лиха в этой Богом забытой России, где нет дорог, а существуют одни направления, где проживают настоящие варвары, а не цивилизованные люди. В июне сорок первого парашютисты помогали диверсантам полка «Бранденбург» при захвате мостов через Двину. В основном, однако, использовались командованием как элитная пехота во время обычных войсковых операций. Искалеченная в боях 7-я авиационная дивизия была переформирована. В сентябре прошлого года 2-й батальон авиапосадочого штурмового полка дивизии II/LLStR передали егерям, так они с Брауном оказались в роте обер-лейтенанта Венцеля. Их группы разбавили егерями, но костяк все же составляли парашютисты. Кстати, из всей роты только в их двух подразделениях камрады не сменили некоторые элементы формы десантника. Под «лохматкой» поверх боевой формы его парни надевали непромокаемый брезентовый комбинезон, длиной доходивший до бедер. Он, конечно, призван обеспечивать дополнительную защиту от влаги при прыжках, а также больше подходил для того, чтобы надевать на него подвесную систему, но должно же быть в душе что-то святое в воспоминании о прежнем боевом пути. Ну и удобно!

Да-а! С тех пор, как рота прибыла в гарнизон Бобренева, два закадычных друга, почитай, и не виделись, постоянно разминаясь во времени, контролируя одну и ту же зону ответственности. Рар, отвлекшись от мыслей, вернулся в рутину действительности. Как правило, команды егерей передвигаются ночью, а день — это время короткого отдыха от ночных бдений. Но только не сейчас! Такого ажиотажа давненько не было. По «их» лесу пачками бродят большевицкие диверсанты. И не просто бродят, а ведут боевые действия, и уже есть потери в роте. Потери немалые. Четыре группы ощипаны умело и нагло. Так лиса, забравшись в курятник, щиплет кур. Только егеря не беззащитные существа в курятнике, им есть чем защищаться и нападать. Они это умеют. Вот и идут по выбраному Раром маршруту средь бела дня. Видите нас, schmutzige russische Schweine? Нападайте! От последней мысли рука непроизвольно погладила ствольную коробку девятимиллиметрового MP-40 SMG. Брошенный за спину взгляд заставил в сторону отодвинуть бредовую мысль. Н-да! Его бойцы не оставляют за собой следов. Никаких сломанных веток, никакой «слоновьей» тропы.

Наклонившись, Рар на ходу сорвал стебель у ног, сунул в рот, пожевал, испытав на зубах вкус травяной горечи. От предчувствия чего-то пропущенного мимо внимания, чего-то такого, что может быть полезным в работе, захотелось курить, но нельзя. В ходе отработки задачи, это табу для любого. Запрещено под страхом штрафной роты. На горьком опыте проверено, днем в болотисто-лесистой местности запах табачного дыма за километр учуять можно.

Не сходя с тропы, растянувшись по ней, стали у начала гати, отмеченной поваленным стволом сосны, с макушкой утонувшей в болоте. Не знаешь про гать, в жизни не догадаешься, что через болото ведет дорога, по которой при надобности и телега с лошадью проедет. Она под слоем болотного ила проложена, приходится при движении перед собой слегой щупать. На три минуты задержались, не больше. Прежде чем лезть в болото, следопыты в боевых «тройках» осмотрелись, так сказать, принюхались перед преодолением препятствия. Рар по долгу службы извлек из кармана, самостоятельно нашитого на сухарную сумку, бинокль, поднес к глазам, через окуляры окидывая болото и его берег по правую и левую руку. Ziess 6×30 давал неплохую возможность оглядеть округу. В густом лесу он особо не нужен, а именно в этом месте маршрута без него штабс-фельдфебель в болото днем соваться не любил.

Так, ну что? Можно выдвигаться. Последний штрих. Кивком отправил назад ефрейтора Корна с двумя его напарниками. Пускай до поворота пробегутся по пройденному ими маршруту, проверят, не сел ли кто на хвост. Потом нагонят.

Жестом отдал приказ. Выдвинуться!..

Чап-чап! Хлюп! Чап-чап!

Основной состав группы «за своими плечами потащил» Гериманн.

Чап-чап! Хлюп-хлюп!

Время к вечеру. С короткими остановками, прислушиваясь к звукам на болоте, егеря добрались к островку твердой земли, каким-то чудом так и не поглощенному жидкой бездной. Здесь можно отдохнуть, дождаться ночи, а потом действовать в привычной обстановке…

Задрали уже егеря! Ни пройти, ни проехать. Михаил наблюдал за обстановкой. От основной группы отделились три человека и по своим же следам ушли назад. Значит, антипартизанская тактика обкатывалась егерями гораздо раньше, чем немцы вступили в войну с СССР, командир действует по шаблону. Сейчас доведет команду до острова, делившего переправу на два почти равных отрезка, на нем до ночи заныкается, разведку дождется, а потом проделает оставшуюся часть пути и со своими орлами оседлает все тропы близ гати. Каретников и сам бы так поступил на месте егеря, но он такую тактику изучал на спецкурсе, а этот практик. Да! Болото идет по дуге, из-за реки, пустившей один из рукавов в заболоченную пойму у его края, даже жарким летом не пересыхает. Эта пойма находится на кромке 36-го квадрата и некоторым образом не дает в лесу особо разгуляться. Троп раз-два и обчелся, возьмись их опекать и тушить свет можно. У егерей времени вагон и маленькая тележка, а Каретникова с напарником оно поджимает. Ну и что делать? Обойти болото кругом? Так ведь не застрахованы от того, что нарвутся на подобную команду в другом месте и уже могут ее не заметить. Квадрат контролируемой зоны пятнадцать на пятнадцать километров, а значит, теоретически другая ягдкоманда может находиться от этой на расстоянии двадцати пяти — тридцати километров. Повезет, так и больше. Место здесь особенное, это как перекресток дорог. Если все по уму сделать, то легче будет назад возвращаться, безопаснее.

Мысли в голове крутились, как мельничные жернова. От конкретного решения многое зависит.

Приняв решение, жестом привлек внимание напарника, уводя Тимофея подальше от гати. Поставил задачу:

— Маскируешься и ждешь здесь. Твоя помощь пока не требуется. Свистну, тихо подойдешь.

— Есть.

— Да! За винтовкой моей пригляди. Захватишь ее.

— Ясно.

Умостился в облюбованном месте, ожидая появления немцев. Ожидание не напрягало, принятое решение сняло с души тяжелый булыжник сомнений. Голова светлая и… пустая, тело расслаблено, дыхание ровное. Состояние? Состояние листка на дереве в густом лесу. Он никто и ничто. Он земля. Он трава. Он кочка в этой траве. А еще добытый камуфляж вписал тело в окружающую среду, в пейзаж у болота.

Невидимки ждать долго не заставили, по-видимому, торопились не отстать от основного отряда. Если бы не чуйка и опыт, вполне мог проколоться. К его лежке немцы вышли не по тропе, а из-за спины, проскользнули, мелькнув в пяти метрах от его тушки.

Следопыт. Снайпер. Тройку замыкал пулеметчик. Без всякой опаски сразу на гать встали. Ребята ушлые, умело двигаются. Прежде чем ногу в грязь поставить, почти синхронно замедляют шаг. Но… болото.

Чап! Чап!.. Чап! Чап!

Поднялся, глядя им в спины. Встал на колено. В вытянутых перед собой руках по пистолету с глушаком. В спину и выстрелил… стандартными «двойками», как Сириец натаскивал. Сначала замыкающему.

Пфук! Пфук!

Пулеметчик начинает заваливаться в болотную жижу. Перевел стволы на следующую цель.

Мощное тело валится в болото, по сторонам разбрызгивая грязь. По головному, уже почувствовавшему опасность и место, откуда она исходит, но не успевающему что-либо предпринять.

Пфук! Пфук!

На гати пусто, словно и не было никого. Свистнул напарника. Вот уж увалень городской!

Тимоха «прискакал» быстро, но громко. Телеграфным столбом встал у кромки болота, заполошно выискивая взглядом начальство.

— Чего стоим? Изображаешь коня педального на детской площадке? — негромко окликнул сержанта. — Ставь пулемет к дереву, двигай на гать, столкни с нее покойника. Видишь, спина из-под воды маячит?

Калюжный с опаской поглядел на болото. С берега оно казалось огромным зеленым лугом, утыканным остатками почерневших от времени и непогоды березовых стволов. Там, где только что проходили егеря, зияла освобожденная от травы и ряски мутная полоса. От перепада температуры при гниении в болотных недрах минеральных скоплений и выделении газов в свободную среду в преддверии вечерних сумерков с поверхности поднималась пока еще еле заметная дымка, готовая потом перекинуться в туман.

Блин! Хоть берись и сам все делай!

— Боец! Не туда смотришь. Опусти глаза, вот гать. Немцы ряску потревожили, так что настил не пропустишь, иди смело. Притопишь и вылезай. Нам тут до вечера точно поскучать придется.

Обычно место для засады выбирается с условием, чтоб противник не мог быстро рассредоточиться по складкам местности и развернуть боевой порядок. Но в болоте на тропе это не катит. Болото не даст сойти со стежки. Нужно лишь ювелирно сработать и все. Все! Погода как на заказ. Полная луна лампочкой Ильича светит. И командир охотников — красава, для поисков пропавших ночи дождался. Егеря шли строчкой, самый первый тыкал палкой перед собой, напоминая поводыря у слепцов.

Черт! Холодно лежать у большой лохани с грязью. Его выстрел первый. Им он обязан снять связиста. Потом, если получится — командира. Ну, а дальше все в руках Бога и Тимохи с его «Косторезом». Туман почти развеялся, и очертания людей, выплывающих из него, быстро обретают формы. Вот и звук стал до ушей доставать.

Чап-чап! Хлюп…

Пять, шесть, семь… В ту сторону шли медленней. И двигаются по-иному, кроме первого, остальные к воде пригибаются низко, понимают, что сейчас они на самом опасном участке гати оказались… Одиннадцать, двенадцать. Все! Луна, зараза, решила тучкой прикрыться.

— Готовность!

Калюжный на уровне груди за ствол дерева ремнем закрепил пулемет, сотворив тем самым своеобразную станину. Пулемет как в тисках, значит, разброс пуль при стрельбе минимален. Видно, парень на нервах весь. Ничего, скоро в норму войдет.

Каретников выцелил связиста, егеря, по очертаниям с коробом радиостанции за спиной. Плавно потянул спусковой крючок…

* * *

— Войдите! — откликнулся на стук в дверь, отрываясь от анализа недавно поступивших документов.

Последние трое суток провел безумно, спал урывками, при поступлении любого сигнала о сшибке с партизанами или информации о появлении диверсантов мчался в указанный квадрат района, таща за собой либо маршевую роту, либо дежурное подразделение коменданской роты. Помощникам тоже не давал расслабиться. Если те не заняты допросами, командировал по основным населенным пунктам. Своего представителя на время операции отправил на базу Абвера. Кто мог точно указать, как поступят русские и на какой новый объект нацелятся, если поймут, что место, в которое они так страстно мечтают попасть, недоступно. После доклада «на верх» о текущем положении дел, от руководителей, сидевших в высоких кабинетах, бумерангом вернулось требование покончить с партизанами и подпольем района до наступления лета, с диверсионной группой — в течение семи дней. Покончить и доложить.

Охота на русских продолжается уже четыре дня. Привлеченные к операции силы не раз прочесывали местность и всякого, кого встречали в лесу, будь он с оружием или без такового, обычно убивали без следствия и суда. Но с диверсантами встречались пока только егеря и понесли от этой встречи потери.

Роттенфюрер Леманн, войдя в кабинет, вытянувшись в струнку, доложил:

— Герр оберштурмфюрер, задержанный доставлен. Прикажете завести?

— Да. И… Леманн, оставьте нас одних. Пусть выводящий идет в караулку. Он больше не потребуется.

— Яволь!

С приведенным к нему, одетым в цивильное, мужчиной он уже успел провести беседу и составить о нем свое мнение. На вид крепкого, светловолосого, с правильными чертами чистого лица, цепким взглядом, немногословного молодого парня, переодев в форму, хоть сейчас можно было бы определить в кандидаты на рекламу войск СС. Тот, встав по стойке смирно, вскинул руку в партийном приветствии.

— Хайль Гитлер!

При всем при том голубые глаза вошедшего не выражали никаких устремлений, были спокойные и какие-то пустые. Так смотрит бездна на слишком впечатлительного человека. Шольц впечатлительным не был, к тому же понимал, что некоторым образом его «гость» в силу одной из своих профессий, как простуду, подцепил этот взгляд. Что тут скажешь? Снайпер! Ответил, вскинув руку крюком, ладонью к потолку:

— Хайль! Присаживайтесь, унтерштурмфюрер. — Жестом указал на стул у приставного стола. — Рад сообщить, что информация по вашей личности полностью подтвердилась. В скорости опознания большую роль сыграла ведомственная принадлежность. Если б вы служили в Абвере, проверка могла затянуться на более длительное время.

— Я рад.

— Мне рекомендовали привлечь вас к операции по поимке или уничтожении ваших бывших коллег. Как… поможете?

— Естественно. Мне и самому интересно это…

— Да-да! Краткую выписку характеристики из вашего личного дела я прочитал. Как там?.. «Склонен доводить до полного завершения порученное дело». Хорошее качество для разведчика и офицера СС. Ну, теперь, когда вы в деле, хотел четче прояснить для себя некоторые нюансы, связанные с диверсионной группой русских.

— Спрашивайте, оберштурмфюрер.

— То, как группа приземлилась и попала к Кляйну, я знаю. Раскажите о самой группе. Чего можно в дальнейшем ожидать.

— Ну, цель ясна — база Абвера…

Шольц кивнул.

— …что касается группы… В Советском Союзе я легализовался за три года до войны. Потом курсы снайперов, война, проверка… Предложение войти в группу военной разведки. Работу в Крыму опущу. Командировка сюда… Да. Радиста диверсионной группы удалось легко убрать при десантировании. Всего лишь помог товарищу с парашютом. Совсем незаметный узелок и клапана ранца не сработали…

Снова кивок Шольца и улыбка на его лице.

— Командир, старший лейтенант Саенко сам себя вывел из строя. При приземлении сломал ногу.

— Это я знаю. Меня интересует тот, кто вытащил вас из цепких рук покойного Кляйна. Кстати, он точно погиб?

— Да. Его Василий распотрошил на информацию, как говорят русские: «До самой жопы». Об этом молодом бандите мне тоже мало что известно…

— Ну вот!..

— Молодой парень. По возрасту младше меня будет… Предполагаю, что он остался от прежней заброски. Многое умеет, обладая при всем харизмой командира. Такой, что с ним Саенко приходится считаться.

— Да? Сомнительно, относительно его принадлежности. Ту группу, по докладу, егеря полностью уничтожили.

— Значит, не полностью. Кстати, как и подполье Бобренева. Саенко послал связников в город, с целью связаться с резидентом. Запасной канал связи он имеет.

— Что известно о резиденте?

— Только псевдоним. Ветер. Это все.

— Негусто… Поступим так… — окинул собеседника взглядом. — Две группы егерей понесли невосполнимые потери… Я распоряжусь, оденем вас в форму лейтенанта вермахта, придадим из числа выживших вояк обер-лейтенанта Венцеля, двух егерей и направим на базу Абвера. Роль командира «тройки» и снайпера в ней вам подойдет. Будете находиться, так сказать, на острие переднего края. Согласны? Или вы предполагаете, что у ваших русских друзей изменятся планы?

— Согласен с назначением. Планы не поменяются. Приказ они будут выполнять до конца. До своего конца. Надеюсь.

— Вот и хорошо. Тогда вас не задерживаю. Леманн!..

Выходя, у самой двери обернулся, озвучил то, что хотел сообщить раньше, но под напором временного начальника, так и не сказал:

— Герр оберштурмфюрер!

— Еще что-то?

— Хотел добавить. Из состава группы Саенко к объекту направлены три разведчика. Старший, лейтенант Козырев, он заместитель Саенко.

— Я вас услышал.

* * *

До острова добрались с грехом пополам. Каретников, глянув на напарника, понял, нужна передышка. Умаялся бедолага. Какая там война? Оно, конечно, за товарища Сталина Тимоха любому глотку порвет, но… шорохи, всякие ночные звуки достали городского. А еще у сержанта на лице ощущения самые прозаические всплыли — голод и усталость. Желания звериные проявились. Набить желудок чем-либо горячим да побыстрее заснуть. Понять его можно. Несмотря на силу и выносливость, опыт посещения таких мест в такое время отсутствует. Усмехнулся. У Калюжного голова сейчас, как баскетбольный мяч, от комарья и прочей гадости, а ноги — как бревна… А руки — как ноги. Хорошо то, что мистику большевики им из сознания напрочь вытравили. Вон, пулемет свой, можно сказать, поилец и кормилец, почти в полной темноте, как дубину, у ног бросил. Поежился. В густых зарослях видимость совсем плохая, а за деревьями и вовсе царит непроглядная тьма. Каким бы усталым ни был, а все равно создается ощущение, что за тобой наблюдают, но ты их не видишь. Поэтому… по-любому гать переходить придется ближе к утру. Время волка и для егерей не самое приятное.

— Тимоха…

— А!

— Ты первым спишь. Укладывайся. Через два часа разбужу и сам часок кемарну.

— Может, я? — расхорохорился.

— Делай, как сказано.

Несмотря на холод и голод, сырую одежду, Калюжный уснул быстро. Усталость свое взяла. Михаил, умостившись, караулил сон подчиненного. Натура человеческая во всей красе проявлялась, от далеких предков атавизм не исчез. Вокруг лес, ночь и тишина, начинаешь периодически замирать и прислушиваться. Лоскуты тумана на болотной поверхности добавляли мистичности, которую отгонял из воображения посапывающий под боком напарник. Ни о чем серьезном Каретников не думал. Может, именно это сыграло с ним шутку… В короткий момент навалилась истома, появилась сонливость. Помотав головой, даже не удивился, когда в почти полной темноте краем глаза вроде бы увидел в лесу темный силуэт, перемещавшийся плавно от дерева к дереву. Зевнул, пытаясь перебороть ситуацию, в мозг запустил вдруг пришедшую на ум мысль.

«Сейчас бы грамм сто допинга Абалакова дерябнуть. И готовится просто, а эффект… Х-х-ха-а-а-ха!.. — от зевка чуть челюсть наизнанку не вывернул. — Двести граммов коньяку вскипятить, натереть в варево четыре шоколадки, пару лимонов выжать и все…»

Все! На этой мысли вырубился.

— Спишь?

Открыл глаза, повел ими, будто слепец, сфокусировал взгляд. О! Дед! Спросил:

— Ты, что ли, старинушка?

— А кого ждал? Я!

— Ты же… Снишься?

— Меньше текста, внучек. Ежели не поторопишься, пропадут твои разведчики.

В тему врубился сразу, почувствовал, дед что-то знает.

— Делать что? Гать по карте километров на семь тянется. Пусть мы четыре уже прошли, так ведь осталось три. Плюс ночь. Плюс возможные засады, а еще наших разыскивать придется. Они ведь не на автобусной остановке торчат, голосуют, чтоб проезжающий транспорт остановился…

— Дак по гати и двинем…

Маразм старческий, судя по всему, он и за «кромкой» процветает.

— …только для начала в твоем состоянии кое-что подправим.

Угу! Подправим! Знаем…

Устал, потому не успел среагировать. Открытой ладонью получил от деда в лоб, пятой точкой плюхнувшись на прежнее место. Старый, все такой же, каким всегда помнил его, в смутном мареве лунной ночи, уселся по-турецки перед ним.

Снова тычок в лоб, и снова не среагировал.

— Расслабься, Мишаня! Дай своему разуму завянуть. Учил ведь, можешь. Тихо-тихо! В глаза смотри. Молчи! Твоя голова — пустой кувшин. Ум окончательно затихает. Весь мир замер. Нет ничего ни внутри, ни снаружи нас…

Когда рука деда опустилась на его плечо, Каретников уже даже не почувствовал.

— Ты не ловишь слухом звуки в лесу, не видишь перед собой меня, не слышишь биение своего сердца, не чувствуешь дыхания…

Сознание уплыло. Произносимые слова воспринимались как через слой ваты и точно не ушами, а совсем неведомым Каретникову органом чувств.

— Пустота…

Вокруг него пространство без формы и содержания. Его суть растворяется в этом, колышится, плавает в пустоте. Голос, прорвавшийся из ниоткуда, донес призыв:

— Перешагни пустоту!

Через силу, с огромной неохотой, делает над своей сутью усилие, при этом снова ощутив, что он есть, и… он только что заглянул в бездну там внизу. Показалось, что действительно шагнул вперед. Перешагнул бездонный каньон, оставив позади себя безучастность и небытие.

— Дыши!

Голос деда вернул часть заглохшего было сознания.

— Смотри!

Внутри черепа, кажется, рубильник включили. Увидел пестроту красок мира вокруг себя, образы, события, мелькавшие чередой…

— Остановись! В свой мир возвращаешься и больше не выходишь за его пределы. Тебе решать свои проблемы.

Точно! Прав старый. Уж очень отвлекся, но как там!..

— Перед собой облако видишь?

— Да.

— Представь, как из него ты лепишь человека.

— Как?

— Как Боженька свое подобие лепил, так и ты старайся, только делаешь все это мысленно.

Напрягся. В мыслях раскатывал невесомое тесто, казавшееся тяжелей цемента. Комкал, мял, вытягивал из сложившейся субстанции конечности, «кочан» головы… Все. Умаялся!

— Получается. Не отвлекайся. Раскрась его одеждой, а лицо — своими чертами. Мысленно! Тупица.

У-у-у! Это как? Представил отображение своего лица в зеркале, «вырвал» его из зазеркалья и то, что извлек, бросил на «манекен».

— Твой двойник готов. Переходи в него.

— Зачем?

— Узнаешь. Верь мне.

— Как переходить?

— Своим сознанием, глупак. Неуч! Показывал ведь.

Точно! Было дело еще в прежней жизни. Но по младости лет воспринимал тогда как игру.

Усилие воли. Почувствовал, как что-то удерживает сознание, не дает проникнуть в созданную оболочку. Рванулся. Словно через щель протиснулся, и… тут же ощутил новизну бытия. Скованность. Словно неразношенную одежду напялил, к тому же на пару размеров меньше. Зато вернувшееся в прежнее состояние зрение преподнесло удивительную картину. Перед ним, прислонившись спиной к дереву, сидел он сам. Напротив увидал ухмыляющегося деда.

— Насмотрелся? Тогда спускайся на землю. Нам торопиться нужно.

Действительно, его новое тело подвисло в воздухе.

Г-гыть! Подошвы встали на грунт, но как-то не так. Упруго и мягко. Спросил:

— Дед, зачем сложности такие?

— Так ведь оно того стоит. Хватайся за руку. — Протянул к Каретникову свою конечность. — Идем.

Кажется, шаг сделали, а… совсем в другом месте оказались.

— Смотри! — старик указал направление пальцем.

Отчетливо, словно днем видел. Вон в том месте «тройка» егерей оседлала тропу. Козырев с Мамедовым могли бы рассмотреть ее только, когда их повяжут или в упор стрелять начнут. А потому, что огневые точки подобраны грамотно и заметить их сложно. Х-ха! Сейчас для засадников самый главный враг не русские диверсанты, не партизаны, которых они по всему району, как клопов, повывели. Нет! Это полчища комаров. Классно видно, что они над «лохматым» камуфляжем эскадрильями вьются. Только не садятся, заразы. Догадался. Гвоздичным маслом помазались. Лучшего средства против кровососущих в Отечественную нет…

— Смотри!

На другой тропе барражировала полная команда «охотников». Эти без маскхалатов шарятся. Стоп! Их гораздо больше одной спецгруппы. Значит, начальство пошло на объединение двух отрядов. Хоть и толпа, но двигаются почти бесшумно.

— Смотри! Вон! И вон, и вон!

— Мать честная! Чего их так много?

— Твоих обнаружили. Устроили гон, кольцо сжимают. Ежели не вмешаемся, через час кирдык разведке настанет. Скорее всего, живыми постараются взять.

Твою тещу!.. Прав старый. Если эти бультерьеры почуяли запах жертвы, уцепятся и не отпустят уже.

Еще шаг, и они с дедом на тропе стоят. Из-за излучины недалекой реки прямо на них выскочили свои. Первым бежит Мамедов. Чуть отстав, топочут Козырев и Громыко. Последний уже едва тащится, забросив на горб пулемет и бэка к нему. Чуть ли с ног не валится. Э-хе-хе! Слабое звено в «тройке», в разведку явно не из спортобщества взяли.

Каретников поднял руку.

— Стоять! — не орал, громко шипел.

Услыхали и… увидели. Встали как вкопанные. Поверить не могут, только глазами по темноте водят да легкими воздух перекачивают.

— Василий, ты, что ли?

Каретников догадался, что воспринимают они его только по голосу. Темно.

— Я, лейтенант.

— С тобой кто?

— Местный житель. Слушай сюда и выводы делай. Впереди засада, позади погоня, считай след в след идет. Правее, три километра, навстречу отряд егерей по другой тропе движется. Куда ни сунься, всюду обнаружат.

— Тогда бой?

— Если бой, то он последним будет. Есть лазейка.

— Ну?

— Река.

— Потонем в одежде и с оружием. Вода холодная…

Дед не выдержал, наехал:

— Через тринадцать минут егеря появятся. В воду, сукины дети!

Послушались, сошли с тропы. У самой воды Каретников наставлял:

— Догола раздевайтесь. Правее в затоне коряг полно, на них переплывайте. Река в этом месте не слишком широкая. Давай! Давай! Живее! Мы с местным немцев отвлечем, на той стороне разыщу вас.

— Понял. Бойцы, за мной!

Ф-фух! Отплывают. Теперь на тропе помаячить, засветиться и смываться…

* * *

С одной стороны, Каретников понимал, что налет нужно произвести после тщательной разведки объекта, чтобы наверняка знать характер и режим работы, систему охраны и обороны, определить скрытые подходы, расположение заграждений, местонахождение ближайших резервов и вероятные маршруты их выдвижения к объекту. С другой стороны, этого не стоило делать. Мало того, что нашумели, так еще помимо штатной охраны егерей как собак нерезаных выше крыши. Через реку, с того места, где схоронились, виднеется широкий песчаный пляж. Вот он, пионерский лагерь, а ныне объект Абвера. Вблизи мышь не проскочит незаметно, тем более человек. Товарищи сунулись и по рукам получили. Это хорошо еще, что голову им не открутили. Успели они с дедом. Колючая проволока, вышки, часовые, патрульные. Из рассказа Козырева, здесь, вдали от больших дорог, в опустевших соседних деревнях организованы полигоны, плацы для тренировок и обучения на местности. А еще он на руках имеет схему, судя по некоторым признакам, именно этого объекта, полученную от батюшки, вернее от связника. Теперь есть с чем сравнить…

Если рассудить здраво, группе Козырева повезло дважды. То, как их с крючка сняли, это второй раз. А вот первый… Когда случай помог захватить автобус, везущий диверсантов на аэродром. Счастливый случай. Сопровождение и основную часть фашистов они уничтожили, а вот вполне живой, отловленный унтер кое-что смог рассказать и набросал схему самого объекта. Попав в добрые руки Мамедова, немец заговорил сразу и подробно, из личного опыта знал, тех, кто молчит, подвергают пыткам. Каретников наверняка представлял ход допроса. В душе унтер мог надеяться выжить и потому раскололся. Ничего необычного. По статистике гестапо, в застенках говорил каждый третий. В НКВД, где не велось такой статистики, говорили все.

Объект возглавляет майор Габлер, но на этот момент он отсутствует, проводит отпуск в Берлине. В составе постоянного персонала школы работают опытные сотрудники, члены нацистской партии, из числа тех, кто служил в уголовной полиции, а затем в гестапо. Один из них — Пауль Беккер, сам квалифицированно работал с провокаторами и готовил их. Вот он и заменяет начальника на время его отпуска. Своими сослуживцами и подчиненными характеризуется разумным, требовательным начальником. Во время допросов напорист и жесток, иногда сам избивает арестованных, добиваясь от них признаний. Каретникова сразу заинтересовало лицо, названное по списку вторым. Тоже помощник начальника, но не оперативник, а кадровик. Эглитис. Ни чина, ни имени не известно. От «языка» Мамедов смог узнать лишь то, что работает и ночует в штабе. Занимается «бумажками», и сами немцы считают его штабной крысой. Такая характеристика говорит о многом. Если кого и захватывать, то уж не «мясника», а секретчика. Деятельность школы не слишком сложна для понимания. Ничего необычного, как думалось раньше. Большинство пособников оккупантов после установления с ними сотрудничества направляли сюда для специального обучения, после чего забрасывал в тыл Красной Армии не только для разведки, но и с целью совершения диверсий и для проведения разложенческой работы, склонения военнослужащих к измене Родине.

В предрассветных сумерках со стороны востока донесся характерный гул.

— Летят! — восторженно произнес Козырев, лежавший по правую руку от Михаила.

Все как по команде подняли головы кверху. Отступившие сумерки не помешали в бинокль рассмотреть на небе быстро увеличивающиеся точки, с каждой секундой трансформировавшиеся в очертания. Он и разглядел-то их, потому как самолеты летели над речной магистралью.

— Дай!..

Передал бинокль Козыреву.

— Сборная солянка: Пе-2, ДБ-3 и устаревшие СБ, ТБ-3, с малой грузоподъемностью и невысокой скоростью полета, — резюмировал лейтенант.

— Откуда знаешь?

— Летчиком стать мечтал.

Полетный строй русских бомбардировщиков при подходе к цели, скорей всего, имел форму клина, одно из «плеч» которого смог увидеть. Никакого эшелонирования не было. Чуть довернули, значит, штурман свое дело знает. На боевой курс легли строго по прямой. Высота 350 метров — не железнодорожный узел отрабатывают, участок леса, поэтому на «жаркую» встречу не рассчитывают, как, кстати, и Михаил не рассчитывает на слишком видимый результат бомбардировки, так как бомбы сбросят без предварительной разведки и идентификации цели. Смешно было бы ожидать иного от летчиков! Тянуть больше нельзя. Каретников отдал приказ:

— Переправляемся. Всем в воду!

Толкая перед собой небольшие плотики из подсобного материала, нагруженные одеждой и оружием, поплыли к пляжу, каждую секунду ожидая, что вот именно сейчас по ним с вышек ударят пулеметы. Вода холодная. По водной глади ветерок разносит зыбь, а с каждым гребком течение сносит разведчиков в сторону от пляжа. Малость не рассчитали. Между тем гул в небе возрос до предела, самолеты, считай, над головой повисли. Только бы свой груз в реку не скинули, тогда им всем точно кирдык настанет!

Огонь зениток из лесного массива обозначил объект. Был он на удивление громким, лающим и, казалось, непрерывным.

Б-бзыв-бзыв, тудудух, б-бзыв-бзыв, тудудух-тудудух!..

Б-бумв! Б-бумв!.. А вот это уже сброс бомб пошел.

Под какофонию боя выбрались на берег. Все-таки летуны на второй заход решились, из пулеметов проштурмовали объект. Мамедов тотчас же ушел вперед, а остальные цепочкой — за ними следом.

Миновали «пляж», за которым увидали останки трупов немецких солдат, раскиданные возле большой воронки у окопа, разбитую в щепу вышку с мертвым пулеметчиком, «отдыхавшим» у положенной взрывом на землю колючки…

Авиаатака была успешной, на глаз видно разрушение зданий. Казарма пылает и потухнет не скоро — деревянная куча мусора. Конец трубы кочегарки упал на здание штаба, в котором ни одного целого стекла, а одна из стен обрушена. Еще пара кирпичных зданий горят. Много трупов, заваленная на бок зенитка. Прямо в районе, скорее всего, автопарка дымится автохлам, который вряд ли когда сможет ездить. Прямо на крышу боксов упал сбитый самолет. Внутрь проникли без особых проблем, исключительно из-за неразберихи. Немцы чумовые, с единственным желанием сбежать подальше от бомбежки. Ей-богу, снуют как тараканы, ни до чего им дела нет.

Тенями прошмыгнули мимо пулеметного гнезда из мешков с песком. Прямое попадание — в живых никого, станкач разбит. У дверей штаба два трупа охранников, да и сами двери нараспашку.

— Внутрь! — подал команду Каретников, схему объекта он отлично помнил.

Широкий коридор, пустой и темный. По стенам двери… двери… двери. Первую же дверь пнул в полотно ступнею, когда та, поддавшись, распахнулась, вошел. Комната, похожая на учебный класс. Ощутил шевеление у пустого оконного проема. Повел автоматом. Приказал:

— Halt! Aufstehen, heben Sie Ihre Hände hoch!..[23]

Козырев из-за спины подсветил фонариком. Немец в летней армейской фельдграу, фельдфебель. Взгляд заполошный, боязливый.

— Name?

— Feldwebel Fuchs.

— Leutnant Weiss, Zugführer Wildhüter. Wo finde ich Herrn Eglitis?[24]

— Der Chef der Schule und seine Stellvertreter Leben in separaten Häusern, die sich in dreihundert Metern vom Hauptquartier befinden, aber… Nacht, Bombardierung… Ich kann jetzt nicht wissen, wo ich ihn finden soll[25].

— Wache der Häuser?[26]

— Es gibt keinen Schutz, außer den an Ihnen angebrachten Vesti[27].

— Klar. Führen Sie zum Haus…[28]

На дворе развиднелось, распогодилось, и военные быстро приходили в себя. Фельдфебель вел их быстро. В камуфляжных лохматках группа не слишком привлекала к себе внимания, к виду егерей здесь привыкли. Вот и домики, походившие на финские.

— Dieser![29] — указал на дом.

Ничего личного. Прости, фельдфебель, не нужно было попадать в Россию…

Эглитиса нашли в доме, живого и почти здорового, только пьяного. Пинками и словами объяснили, чего от него хотят, и уже с ним возвратились в штаб. «Секретку» потрошили в темпе вальса, набивая сидор бумагами, ввязавшись в перестрелку местного значения. Все, что не поддавалось выносу, подожгли. Теперь выбраться нужно…

Немецкие егеря окружили их двойным кольцом, перекрыли путь отхода двумя пулеметами, а там и маршевая рота подтянулась. От минометного обстрела в сторону реки петляли как зайцы. Прорывали кольцо, растреливая стволы враспыл. Боеприпасы заканчивались. В одном месте Каретников подумал, что все, конец. Прижали к земле двумя пулеметами, стрелявшими непрерывно. Надо было что-то решать… Он вскочил на ноги и последние две гранаты метнул в то место, за которым лежали пулеметчики. Важно было, чтобы они хоть на миг спрятались, перестали вести огонь.

Б-бух! Б-бух!

Двадцать метров до пулеметной точки не пробежал — пролетел! Успел перескочить через поваленное дерево, а оттуда соскочил вниз на немцев. Работал ножом, жестко, схватившись сразу с двумя, катался по земле. Подоспел Громыко, ударил одного, потом другого по голове прикладом, а там и остальные подтянулись. Захватили пулеметы, пополнили боекомплект.

— Лейтенант, смотри…

— Чего? Не может быть.

— Точно!

Напряг мужиков:

— Чего вы там замерли?

Мамедов носком сапога «ковырнул» голову одного из убитых немцев, кивнул на него, объяснил Каретникову:

— Наш Петров объявился.

— Сучонок… — добавил Громыко.

А ведь точно, он. Недолгую передышку прекратили егеря, пригибаясь к земле, пошли в наступление.

— Уходим!

Снова тараканьи бега, и при этом Михаил, раненный в ногу, ковылял позади остальных. Вырвались…

Как ни крути, по-иному ничего не получится. Михаил понял, что для того, чтоб основной состав группы ушел от погони, придется жертвовать людьми. Пройдет пятнадцать, ну двадцать минут, и преследователи выйдут на контакт по прямой видимости. Группе надо быстрее оторваться по причине, истекающей из тактической особенности боя в лесу. Пользуясь большим количеством укрытий, деревьев, очень легко можно окружить тех, кого меньше. Увидев их, знающий командир егерей сразу же подаст команду на открытие огня, а потом — на обход и окружение беглецов. Такую их тактику Каретников знал, если после первого огневого контакта резко наступиттишина и стрельба почти прекратится, это верный признак того, что команда поступила и выбраться всем коллективом будет нереально.

Вперед пропустил Мамедова. На удивленный усталый взгляд измотанного бегом с препятствиями сержанта молчаливо отмахнулся рукой, тем самым подтверждая основное направление движения. Мимо проскочил Громыко. Этому не до чего, устал. Видно, что человек на одной силе воли держится. И все равно, для группы они с ним слабое звено. Калюжный, носорог комнатный. Вот у кого силушки немерено! Мало того, что сам ломится, невзирая на спуски и подъемы, просеки и загущенный буреломом лес, так еще, кроме пулемета с БК, почти на себе прет Эглитиса. Латыш, протрезвев, поначалу пытался сопротивляться, но получив добрую затрещину, бежал как родной, пока не сдох с непривычки. Вот и приходилось Тимохе периодически нести этот мешок с дерьмом. Еще и вопрос успел задать:

— Ты чего, Василь?

— Нормально, Слон. — Нога болела, и крови он потерял существенно, подмигнул напарнику. — Прибавь скорости, а то егеря яйца прищемят.

Пыхтевший от натуги под тяжестью вещмешка Козырев перевел дыхание. Михаил в двух словах объяснил политику партии.

— Лейтенант, нам всем не уйти, кому-то придется в прикрытии остаться.

— Я останусь!

— Ты командир, тебе группой командовать. Прикрытие для тебя крайняя мера. Останемся я и Громыко.

— Почему не Калюжный?

— Калюжный тебя до места доведет.

Времени на обсуждение нет, и так за разговором темп бега снизили.

— Добро!

— Вам бы только на гать встать, а там особо не разбегутся. Фору, хоть и небольшую, мы вам обеспечим. Паша, ты у меня только винтовку забери и свой автомат отдай.

— Давай!

Каретников в пару прыжков догнал Громыко, придержал за рукав.

— Архипыч, мы остаемся.

Тот облегченно встал на месте, наклонившись, откашливался, отхаркивался. «Дегтярь» занял место под ногами пулеметчика. Наконец-то смог выразить свою готовность поработать в паре:

— Ага!

Михаил рукой махнул обернувшемуся Козыреву. Вот и все.

— Ну? Пошли место выберем, Архипыч.

— Идем, Василий.

Из-за действий Каретникова всю дорогу отход группа производила по обратным скатам холмов, лощинам, оврагам, старательно избегая полян, дорог, просек. Теперь для них двоих это не актуально…

Между тем, лишившись балласта в лице Громыко и… Михаила, Мамедов прибавил темп передвижения. Направление на гать он определил четко, солнце помогало, ну и компас не лишним оказался. Через овраг перебрались, раздвигая и ломая ветки на своем пути, продрались через ельник и тут же ступили на едва заметную тропу.

— Туда! — указал направление Алик.

Козырев кивнул, соглашаясь.

— Вперед!

Где-то далеко за их спинами послышались звуки стрельбы. Началось! Ждали этого, но все равно как-то оно… Эглитис, заслышав перестрелку, попытался приземлиться на пятую точку. Его не слишком испугал рывок за воротник в попытке поставить предателя на ноги. Знал, что живым нужен.

— Не пойт-ду!

Калюжный на это «не пойт-ду» ответил парой оплеух и пинком в «корму», надо отдать должное, не сильному. Чтоб бежать мог.

— Я тебе сейчас не пойду, лабус долбаный. Ты не пойдешь — побежишь!

Действительно побежал под звуки далекой стрельбы и редкие разрывы гранат. До гати совсем ничего оставалось…

Часть 3

Сюркуп[30]

Я к тебе вернусь из далекой дали.

Ты дождись, я еще вернусь.

Сквозь огонь прорвусь, обойду полземли.

Пусть другие не верят, пусть.

Я вернусь к тебе золотистой зарей,

По крыльцу постучусь дождем.

Алексей Макаров. Я вернусь к тебе (из к/ф «Офицеры»)

После успешного отражения немецкого наступления в битве за Москву советское верховное командование сочло возможным начать активные действия на других участках фронта. Военная промышленность, развёрнутая за Уралом, поставляла всё больше вооружений. РККА была пополнена очередным призывом. Всё это позволило не только пополнить действующие части РККА, но и создать девять резервных армий Ставки.

Стратегический план 1942 года состоял в следующем: «…последовательно осуществить ряд стратегических операций на разных направлениях, чтобы заставить противника распылить свои резервы, не дать создать ему сильную группировку для отражения наступления ни в одном из пунктов».

Одной из таких наступательных операций и была харьковская. В случае успеха наступление под Харьковом позволило бы отсечь группу армий «Юг», прижать её к Азовскому морю и уничтожить. В операции должны были принимать участие войска Юго-Западного и Южного фронтов.

Еще в январе 1942 года войска Юго-Западного фронта успешно провели наступление в районе Изюма, в результате которого был создан плацдарм на западном берегу Северского Донца в районе Барвенково, открывавший возможность дальнейшего наступления на Харьков и Днепропетровск. Была захвачена главная база снабжения 17-й армии в Лозовой и перерезана железнодорожная линия Днепропетровск — Сталино, по которой проходило снабжение первой танковой армии вермахта. С началом весенней распутицы наступление было временно остановлено…

* * *

Тропа, на которой должен появиться противник, круто поворачивает влево. Место для засады удачное. По одну сторону холм, по другую склон к оврагу, неудобно будет развернуться в цепь лицом к ним.

Пока Громыко обживал пулеметную точку, успел «ткнуть» четыре гранаты на растяжке. Будут обходить, обязательно нарвутся, а это по-любому заставит притормозить ретивых, сузит свободу маневра и укажет на телодвижения камрадов, а кроме того, у егерей появятся убитые и, самое главное, раненые.

Сколько там времени прошло? Двадцать минут? Ну, значит, с минуты на минуту появится «кавалерия», то есть следопыты, а у них на плечах основные подразделения попрут. Спешат потому что!

Для результативности огня применил способ стрельбы из автомата по-пулеметному. Чтобы Мр-40 при стрельбе очередями не трясло и не разбрасывало пули, автомат за ремень прихватыватил к стволу дерева. Просто и эффективно. Один магазин на распыл ствола расстреляет, не больше, а дальше, несмотря на соблазн, поменяет место, потому что ответная стрельба начнется уже секунд через семь-восемь, а организованное сопротивление — через двадцать. Вот его не дожидаясь, надо уже быть на ногах и убегать к новой лежке. Одни «охотники», как их натаскали, бросятся на землю вправо, другие — влево и немедленно отползут дальше от тропы, насколько местность позволит, а она не очень к этому предрасположена, потому это место и выбрал. Громыко стационарно работать будет. Его, отдав приказ, не переучишь…

О! Вот и гости. Такое ощущение, что полной группой бегут. На призраков в своих лохматых камуфляжах похожи, но Михаила этим не пронять. А вот каково сейчас Громыко? Не удивился бы, узнав, что в мозгах сержанта селится страх.

С началом выдвижения противника на основной отрезок избранного для боя места стал выбирать спуск и, как только шедший в голове колонны егерь «сел» на край мушки, дожал.

Та-та-та-та! Та-та-та-та!..

Да-да-да-да!.. — согласился с ним «дегтярь» Громыко.

Кто упал, в первую секунду простившись с жизнью, кто ранен, кто бросился на землю, по-рачьи пятясь куда возможно, только подальше от смертоносного огня.

На грани возможного, закинул «товарищам» сразу две из оставшихся у него трех гранат.

Б-бух! Б-бух!

Да-да-да-да!

В пылу боя боль в ноге чуть отступила, но все равно ощущалась. Перебегая, на ходу меняя магазин, отметил работу напарника. Большими прыжками, не пригибаясь, покрыл расстояние.

Фью-фью-фью!

Пули, свистя и сбивая листву на кустарнике, строчкой прошлись за спиной. Кто-то из егерей пытался достать наглого «бегуна», да не поспевал за ним. С разбегу плюхнулся на брюхо и тут же откатился, как раз достиг лежки.

Ф-фух, успел!

Чуть приподнявшись, осмотрелся. При перестрелке в лесу фокус в том, что нужно смотреть не только перед собой — боковым зрением фиксировать обстановку справа и слева. Противник, находящийся в стороне, очень часто открывается для огня сбоку, грех не использовать такую возможность. Вот как раз тот случай!

Та-та-та!

Чуть довернул ствол, заметив другую цель. Противник, выскочив из-за укрытия, «сел» на мушку. Еще минус двое.

Да-да-да-да-да!

Жив Громыко. Ему бы позицию сменить!

Фьють-фьють-фьють! Пули рядом прошлись. Одна из них царапнула, вырвав клок материи на куртке, обожгла предплечье правой руки. Твою!.. Отшатнулся. Вон, оттуда стреляли. Выждал.

Б-бух!

Слева и чуть впереди от него взорвалась граната. Кто-то везучий, постаравшись обойти их стороной, пока товарищи огнем не дают высунуться, на растяжку нарвался. А стрелок молодец, на «рывок» пошел…

Та-та-та! — Выжал спуск.

…и «наткнулся» на его пулю. Дурашка! По уму ему нужно было передвинуться вправо от себя, он прямо и чуть левее попер, поэтому и ствол автомата вверх приподнял, ибо дерево мешало развернуться.

Снова смена места лежки.

Б-бух!

Еще кого-то на растяжку занесло.

Кажется, сплошная перестрелка стоит повсеместно. Лишних пятнадцать минут они отыграли. Блин горелый! Почему «дегтярь» молчит?

Бежал пригнувшись, стараясь двигаться «рваным» бегом. В лесу нельзя находиться на месте, кто не маневрирует, тот подставляется и погибает. Чаще всего такого коллективно закручивают по левостороннему правилу и расстреливают, поставив его в невыгодные для стрельбы и обороны условия. В скоротечном лесном бою все происходит очень быстро. Каретникову, ко всему прочему, приходится думать и за противника.

Та-та-та-та! Та-та-та! Дз-зых! Дах-дах-дах-дах! Дз-зых!

А ведь стрельба в его сторону развернулась. По его душу пошли. Ну!.. Отдышался. Тоже дело, еще пять минут от группы Козырева оторвал.

Отягощенные ранеными и убитыми, может быть, потеряв инициативу и время, имея впереди неизвестность, егеря не будут способны на результативные действия. Нужно лишь измотать их. Правда, если подразделением командует опытный профессионал, желаемое может и не осуществиться. Если клещи окружения замкнутся за его спиной, придется туго. Спасение — в скорости исчезновения. Только какая может быть скорость, если он ковыляет и раны кровят?

Скат слева. Будет удобно отработать по погоне с правого плеча в любую сторону, да и вверх тоже. Влево стрелять намного быстрее и легче. Заметил движение под боком.

Та-та-та-та!

«Тень» рухнула метрах в семи от него, в смертельной судороге успев нажать на спуск автомата.

Та-та!

Пули ушли куда-то в сторону. Проковылял в просвет между кустами, ощущая, как вместе с кровью из раны его покидают и силы. Спасает только то, что в лесу трудно наступать сплошным фронтом — сильно пересеченный рельеф почти всегда разделит наступающих на отдельные группы, которым приходится гнать «дичь» не цепью, а походным порядком, друг за другом. Прочесывание без хорошего следопыта-лесовика превращается в банальный поиск иголки в стоге сена. На миг высунулся из-за ствола. Сколько же вас!

Заметили. Плотным, шквальным огнем прижали к земле, заставили плотнее залечь за дерево, лишив свободы маневра и не давая поднять голову для прицельной стрельбы. Все, что ли? Отбегался?

Одновременно сразу же, пока группа прикрытия с пулеметом держит Каретникова, основные силы, пользуясь рельефом, укрываясь за деревьями, резко делают рывок влево-вперед, стараясь зайти со стороны правого фланга.

— Н-нет! Хрен вам!

Извернулся. Толчком рванул рыбкой прямо по скату вниз, туда, где зияла темнота оврага. Ох-хо-хо! Больно…

Б-бух!

Темнота сплошной пеленой накрыла сознание.

* * *

Все, кто был в самолете, отчетливо осознали, где находятся, прочувствовав момент перелета с переднего края. Ночь на исходе, потому небо сереет, слышен звук залпов зениток с земли, но уже не так страшно, нет расцвеченных огнем сполохов от разрывов снарядов под боком. Авось Фортуна снова улыбнется, и они долетят до места без потерь. Хватит потерь, и так группа пятьдесят процентов личного состава потеряла. Невольно Саенко повел глазом по присутствующим. В полутемном отсеке самолета рассмотрел беспокойные лица Мамедова и Козырева. Анна с Надеждой прижались друг к дружке, переживали боязнь погибнуть. Радистка даже глаза закрыла, будто от этого легче станет. Щепетов от илюминатора оторваться не может. Что он там рассмотреть хочет? Вот Калюжный, тот дремлет как ни в чем не бывало. Вот уж у кого нервы железные. На всякий случай связанный предатель, которого все, включая женщин, воспринимали как груз, прислонившись к переборке, безучастно глазел перед собой. То, что он тоже боится погибнуть, выдает дрожь челюстей. Еще и как боится. Сволочь! Ему при любом раскладе пощады не будет…

Дернулся. Тряхануло основательно, и сразу холодным сквозняком потянуло. Попали? Точно! Вон дыра в обшивке борта.

Показалось, что после встряски самолет провалился в яму, но тут же выровнялся и, не сбившись с курса, продолжил полет. Повезло! Перелетели! Больше не слыхать, чтоб в них стреляли, двигатели работают исправно, ровно. Вздохнул с облегчением. Время тянется медленно. Теперь медленно.

Их переправке на Большую землю предшествовал оживленный обмен радиограммами. Феоктистов уже знал, что у группы на руках находятся сведения особой важности и «язык» из числа командования школы. Знал, что сама школа Абвера прекратила свое существование, во всяком случае номинально. Площадку для посадки борта подыскали Анна с Калюжным. Оба сильно переживали гибель Василя. Анна, кажется, действительно влюбилась в него, а Тимофей чисто по-мужски прикипел к напарнику… И что теперь докладывать начальству? Непонятная история с этим связником. Кто он — не ясно. На врага не похож, на друга… гм… человек сам по себе, но то, что на нашей стороне воюет… воевал, сомнений не возникает. Вместе с Громыко дали парням оторваться от погони, уйти… Эх! Громыко тоже жаль. Смелым человеком был и бойцом отличным.

В своих раздумьях пришел к мысли, что ни о чем он никому не скажет. Вообще не скажет. Скорей всего, его прямо с аэродрома в госпиталь увезут. На доклад пойдет Козырев, вот и пусть скажет, что посчитает нужным. Да! Так правильно будет.

Тупая, ноющая боль в сломанной ноге не унималась, Саенко, прикрыв глаза, постарался уснуть и… это ему удалось. Открыл глаза, когда услышал голос одного из летчиков:

— Просыпайтесь! Подлетаем.

Все как по команде приникли к окнам. Горизонт осветился солнечными лучами, а внизу под крылом своими очертаниями раскинулся большой город.

— Москва? — в оба голоса воскликнули женщины.

— Москва! — со своего места утвердительно подтвердил Саенко, напрягая и голос.

И вот самолет уже побежал по гладкой бетонированной дорожке.

— Командир, — его за плечо тронул Мамедов. — Смотри! Никак нас встречают?

По летному полю колонной катились сразу четыре транспортных средства. Две легковые машины, автобус и грузовик под брезентом.

Самолет подрулил к площадке, моторы взревели еще раз и заглохли. Открыли дверцу. В лицо ударили слепящие лучи солнца. Борт-стрелок выставил металлическую лесенку, первым спрыгнул из самолета на бетон. Саенко скомандовал своим:

— На выход!

— Смотрите, как начальство торопится, — хмыкнув, сказал Козырев. — Хотя зная, что мы везем, я бы на их месте тоже торопился…

— Вот когда будешь на том самом месте, тогда и увидим, — улыбнулся Игорь и тут же негодующе вскрикнул: — Полегче, Слон! Так тащишь, что и вторую ногу сломаешь!

— Эх! Нечаянно вышло. — Калюжный снес его вниз, посетовал: — Это Василь меня так кликал. Э-хе-хе! Погиб такой парень!

Саенко промолчал, а там уж и встречающие подходили. Феоктистов, Рюмин… Еще двоих Саенко не знал, но при их виде почувствовал острое ощущение тревоги. Энкавэдэшники, что ли?

В каких-то стесненных чувствах, отчасти из-за того, что стоять на своих двоих не мог и опирался на плечо сержанта, все-таки, приложив руку к кепке, доложил Феоктистову:

— Товарищ полковник!.. Задание выполнено, в группе имеются невосполнимые потери.

— Здравствуйте, капитан!.. — окинув его прищуренным взглядом, четко ответил Феоктистов, перевел внимание на других прибывших, поздоровался с ними: — Здравствуйте, товарищи!

Саенко хотел было поблагодарить за присвоение нового звания, но момент ушел. Чего уж теперь? А начальство уже распоряжалось, кого куда направить и отвезти.

— Живой груз в полуторку, под охрану. Капитана во вторую легковушку и в госпиталь. Козырев, ты с нами поедешь. Остальным загружаться в автобус. Отъезжаем!

Только после этого приказа внутренняя напряженность отпустила Саенко. Ничего, повоюем еще!..

* * *

Открыл глаза. Оп-па! И снова здорова! Живой, что ли? И… где это он? Повел взглядом. На больницу или госпиталь не слишком похоже. Скорее, в русской избе лежит. Башка побаливает, но тупо, не критично. Будто мешком по ней оглоушили. Головокружение, но опять-таки легкое. Спейс как после пьянки. Н-да!

От осознания того, что с ним было и что может быть сейчас, стал присматриваться к обстановке. Интерьер избы отличается простотой и целесообразным размещением включенных в него предметов, это может характеризовать саму «принимающую сторону». Основное пространство занимает беленая духовая печь у выхода, слева от дверей. Стол в углу. Над ним божница с иконами. Немаловажная, характерная деталь. Значит, живут здесь люди, верующие в Бога… Дальше. Вдоль стен лавки, над ними — врезанные в стены полки. Хозяйственный мужик, выходит, глава семейства. В задней части избы от печи до боковой стены деревянный настил — полати. Вот на этом настиле он и отдыхает.

Часть избы от устья до противоположной стены отделена от остального помещения занавесом из пестрого ситца. Ясно, пространство, связанное с приготовлением пищи, отделили. А вот кто там за занавеской шуршит, посудой гремит да мельтешит? Явно женщина, к тому же молодая. Прислушался. До ушей достал тихий напев со словами:

Раз красотка молодая,

Вечерком одна гуляя,

К быстрой речке подошла

И на травку прилегла.

Ветерочек чуть-чуть дышет,

Ветерочек не колышет…

Какая там женщина! Судя по голосу, дите еще совсем. Лет эдак четырнадцать, максимум пятнадцать. Принюхался. Съестным вкусно пахнет. Как-то сразу пожевать захотелось. Позвал:

— Хозяюшка!

— Ой!..

Занавеска откинулась в сторону, открывая прилавок с полками внутри — кухонный стол. На стенах наблюдники — полки для столовой посуды, шкафчики. Выше, на уровне полавочников, печной брус с повседневной кухонной посудой и разнообразными хозяйственными принадлежностями, но на первом плане стояло чудо с косичками и любопытными глазами смотрело на Каретникова, пытавшегося со своего лежбища приподняться на локте.

— Лежите-лежите! Вам вставать не нужно пока.

Какое там не нужно!

— Мне бы до ветру сходить.

На детском лице отразилась гамма мыслей. Как поступить с гостем в такой ситуации? Видно было, что на его скорое выздоровление дитё как раз и не рассчитывало и указаний не получало.

— Есть кто из взрослых дома?

Уселся, спустив ноги на пол. Хм! Одет в чистое белье, но для него непривычное: рубашка и кальсоны из холстины. На одной из холош ниже бедра проявлялось кровавое пятно — перевязку сделали, значит. Качнуло, повело даже. Нехило приложило его, если морская болезнь на ровном месте донимает. А девчонка уже рядом, обеими руками упираясь ему в плечо, пытается утрамбовать на подушку.

— Лежите! Сейчас горшок принесу.

Какой на фиг горшок? Отвел руки.

— Тебя как звать, краса ненаглядная?

— Белла…

С ума сойти! Судя по обстановке деревенского дома, девочку могли назвать каким угодно именем, но вряд ли этим.

— Дед Олег Белавой кличет, я уж так и привыкла.

— Вот! Белочка, ты меня на двор выведи и направление укажи, а дальше я сам разберусь.

— Так дед…

— Ой, молчи! Веди скорей.

Ф-фух! Справился. А-ах, как полегчало сразу. Лепота-а! Н-ну, и что мы тут имеем?

Обширное подворье, огороженное добротным высоким забором. Скорее всего, участок разделен на основной и задний дворы. Такой вывод пришел в голову потому, что во дворе, в котором он находился, ощущалась парадность, отсутствовали подсобные строения, но в большом количестве росли деревья и зеленела поросль будущих цветов внутри кованых оград клумб. Что-то подобное он точно не рассчитывал увидеть в хозяйстве деревенских жителей. Что скажешь? Дом выглядел солидно, словно терем какой-то. Стоял по центру участка. Когда в сортир шкандыбал, не до разглядываний было, едва успел, так приперло. А тут… надо же!

— Ну и как вы тут с дедом живете, Белочка? — спросил у юной хозяйки, укладываясь на свое место. Есть хотелось капитально.

— Хорошо живем, — откликнулась та, садясь на краешек лежака гостя. — Дедушка, он хороший. Строгий иногда.

— А родители?..

— Папа воюет, наверное… Мы от самой границы бежали… Поезд разбомбило и маму бомбой убило. Вот!

— А к деду как добраться смогла?

— Нет. Олег Гордеевич мне не родной, я только почти год при нем живу. Сказал, когда немцев прогонят, мы папку найдем.

— Ясно. Сейчас-то он где?

— Дак в Кликуше у тетки Меланьи, Ксюха рожает. Повитуха Васятку прислала, просила помочь. Ребенок в животе поперек лег или как-то не так… Я толком не поняла. Вот дед и пошел.

— Он врач.

— Знахарь.

— О как!

— Ага. Я бывало сама удивлялась, а потом привыкла. Знаешь? — переходя на шепот, сообщила девочка. — Он и меня, как сам говорит, учит женским тонкостям, заговорам, умению оказать первую медицинскую помощь. Объясняет, какую траву и в какое время собирать, от какой хвори.

— Ну так, дело нужное.

— Он тоже так говорит.

— Белочка, а я есть хочу, — сознался Михаил.

— Ой! — подхватилась на ноги, зубками прихватила свой же кулачок. — Вот же я дура! Давно бы сама могла это понять. Сейчас принесу. Да ты лежи.

— Нет. Я за стол присяду.

Наворачивая наваристый борщ, продолжил выяснять обстановку. Спросил и про немцев. Удивился, когда мелкая, скривившись, обозвала представителей великой нации сборищем трусливых скотов и идиотов, людьми с неустойчивой психикой. По последней характеристике понял, из чьих уст ветер дует.

— Представляешь, приехало их человек двадцать. Все с оружием, на мотоциклах… В избу заперлись, потребовали стол для них накрывать, а двое… ко мне приставать стали… Ой, стыдно-то как! Ну, так дед Олег у них от всего охоту быстро отбил и выпроводил.

— Как это?

— Ха-ха! Он им говорит…

— Дед немецкий язык знает?

— Нет. Он через переводчика. Хотите, говорит, сейчас я весь дом водою залью? Дверь открою, и вода из сеней через порог в дом хлынет? Ну, эти уроды моральные все и согласились. Гогочут, галдят. Даже меня в покое оставили. Вот дед только дверь открыл, как вода хлынула в дом, все сразу на лавочки заскочили, кто на стулья, кто на полати полез. А вода бурлит, льется из сеней, весь дом в воде был. Все от увиденного рты пораскрывали, а потом в окна повылезали. Мокрые по двору бегают. А дед хлопнул в ладоши, и вся вода исчезла. Вышел к немакам и с порога объявил, ежели кто из ихнего вермахта у нас на хуторе или в Толмачево и Кликуше появится, сгинет бесследно. Те свернулись и уехали. Так теперь без оккупантов и проживаем. Правда, был один раз, приезжал в Кликушу большой немецкий чин, только быстро уехал со всем своим сопровождением. По слухам, до города не доехал, потерялся где-то. Новые власти на партизанов грешат. После того случая дед дом чистил. Объяснил, что прогонял духов-помощников, ну а я большую стирку устроила, постели, ковры сушила.

— Крутой перец твой дед Олег Гордеевич.

— А то!..

Поднялся из-за стола.

— Спасибо за угощение, хозяюшка.

Обычно в деревенских домах можно увидеть фотографии домочадцев, портреты в рамках, диковинные и редкие вещи, чем можно было бы гостей удивить. Можно по таким мелочам познать характерные черты окружения хозяина дома. Осмотрелся. Пусто. Спросил:

— Там что?

— Дедова комната.

— Можно?

Пожала плечами. Словесного запрета вроде бы не было.

Комната не большая. Зеркало. Шкаф. Деревянная кровать, заправленная постельными принадлежностями. Около стены стоит сундук, над которым на красивом ковре висит оружие. Шашки, сабли, кинжал. Старинное все, не новодел. На этой же стене охотничье оружие, вот оно-то как раз из современных образцов. Ха! Нарядная нагайка повешена. Так-так! Если вдуматься, толком ничего и не узнал. Обернулся к малявке, задал упущенный ранее вопрос:

— Лапа сладкая, а как я у вас оказался?

Снова на лице удивление.

— Так ведь тебя дед с дядькой Ильей на телеге привезли. Уехали, потом неделю их не было, и привезли… А, ну да! Ты же без сознания был.

— Ясно, что ничего не ясно.

Ближе к вечеру скрипнувшая калитка во двор впустила мужчину. Каретников настороже был, сразу в окно увидел. Ожидал старика, а в хоромину крепкий пожилой крендель вошел. По-хозяйски сняв пиджак, повесил на крюк вешалки у входа. Когда на Михаила глянул, показалось, глазом сверкнул. Малявка навстречу сунулась.

— Как там, дедушка?

Приласкал, особо не сюсюкаясь, по голове девке ладонью провел да взглядом отметил и все.

— Родила девочку.

— Ой, хорошо!

Каретников поднялся на ноги, поздоровался с вошедшим:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, молодец! Вижу, оклемался уже?

— Спасибо, здоров.

— Ну, да. Два дня влежку пролежал. Голодный?

— Нет. Накормили.

Хозяин перевел взгляд на девочку, подмигнул глазом.

— Молодец, Белавушка. Баню истопила?

— Давно готова.

— Ну, так чего потемки ждать? Идем мыться, потом поснедаем.

Каретников спросил:

— Как я у вас оказался?

— Ясно как! Привезли.

— А напарник мой?

— Напарник погиб. Прямое попадание в глаз. Видать, мастером был тот, кто его оприходовал.

Сразу и не понял, что расхотелось дальше о чем-либо расспрашивать мужика…

Баня находилась на заднем дворе, сразу за базом. Топилась она по-белому, дым через трубу выходил, а не через дверь. Не пожалел Гордеич места под баню, не построил ее маленькой, где и двум-то тесно развернуться будет. Хороша баня. Ох, и хороша, особливо после похода или болячки! Она у хозяина с предбанником и помывочной. Предбанник просторный, с занавешенным оконцем, с лавками, с вешалкой. Под потолком устроены вешала, где дубовые и березовые веники висят. Ох! Теплый дух и сюда достает. Поступившая команда не застала врасплох:

— Разоблачайся!

Хоть и был в одном нижнем, но хозяин первым поспел и вошел в парную. Последовал за ним. А-а-а! Кайф! Не горячо, как думалось. Духовито, парко и тепло.

— На полку лезь. На раны внимания не обращай, я их почистил и заживил, не откроются. Потей. Без разговоров, разговоры потом. Думай о чем хорошем, плохое и так найдет лазейку, чтоб к мозгам пристать.

— Понял.

Дед вышел, оставив его одного. И Михаил тут же из соседнего помещения услыхал характерный шум. Дрова подбрасывает. Печная топка выходит в предбанник. А что? Зимой очень удобно. Подкидывая дрова, хозяин может некоторое время не закрывать дверцу топки, выпуская тепло в предбанник.

— Ну что, готов к порке веником? — спросил вошедший Олег.

— Всегда готов!

— Тогда на живот ложись, парить буду…

Голова светлая, не болит совсем. Тело легкое, кажется невесомым. После «экзекуции» дубовым веником по распаренному телу, пока дед стегал себя, мылся в помывочной, из чугунка черпая щелок ладонью. Мыло отсутствовало как класс. Ну, и так сойдет!

Расселись тут же на толстенном дубовом бревне, выряженые в чистое белье, подперев внешнюю стену бани спинами. Отдыхали, попивая квас, принесенный Беллой. Сама девчонка, в это же время юркнув в предбанник, наверное, уже парилась.

— Ну-у… спрашивай, — скосив хитрый взгляд на гостя, разрешил хозяин.

Что ж, раз так, начнем с простого. Как говорится, от простого к сложному, а там между делом и вопросец-другой, левый задаст. Может, проскочит? Эх! Непрост хозяин.

— Где я нахожусь?

— Не о том спрашиваешь! Ну, коль охота по пустякам язык чесать, вольному воля. Это Выселки, старейшее поселение на этих землях.

— Козаки живут, что ли.

— Ха-ха! Некоторым образом и так можно сказать.

— Это как? — удивился Михаил.

— По седьмой ревизской сказке 1815 года, население составляло — 274 человека мужского пола, 316 — женского, шестьдесят семь дворов. И при великом князе, и при царе, и при императоре земли переданы во владения бояр-однодворцев, с незапамятных времен переселенных сюда, дабы крепить южные границы Руси, с выделением церковной земли на левой стороне реки Плотвицы и по обе стороны безымянных овражков. Церковь деревянная, во имя Димитрия Солунского освящена. Церковная земля при большой дороге Бобренев — Харьков. В приходе храма две деревни: Кликуша, восемьдесят шесть дворов, душ мужеска пола — 288, баб — 290, и Толмачево, сорок пять дворов, душ мужского пола 142, женского — 152. На сей день несравнимо меньше, — как по-писаному отбарабанил собеседник. — Ну, ответом доволен?

Полупал глазами, щурясь от начавшего садиться за деревья солнца.

— Откуда такие подробности?

— Ты парень молодой, а я свой век давно живу, потому и знаю. Не финти, боярин Белояров.

— Откуда?..

— Знаю! — с плеча рубанул хозяин. — Знаю! Потому как разум твой читается, словно открытая книга. Защита у него отсутствует. Да чего там! Тебя вон, даже цыганка прочесть удосужилась. Помнишь шувани Лялю?

— И про то знаешь?

— Чтоб попусту не трепаться, сразу объясню. Мы с тобой одной крови…

При последних словах Олега Гордеевича не смог сдержать сарказм от похожести ситуации на мультик из прошлой жизни. Все, как по Киплингу? Осклабился. Выдал:

— Ты и я!

— Чего-о?

— Ха-ха! Вспомнилась формула выживания в джунглях. — Повторил: — «Мы с тобой одной крови, ты и я!» Именно так трактовали закон звери.

— Ну, да! Забыл. Ты же перевертыш. — Махнул рукой на попытку открыть рот. — Объясню. Ты перевертыш. Я тоже…

— Да-а?!

— И это не все общее между нами. Я твой пращур. Аз есьм рожденный в 1648 году, это если считать от Рождества Христова.

Каретников вовремя прикусил язык. Пока рано записывать «дедушку» в местные сумасшедшие. Х-ха! Кстати, этот кадр и на дедушку-то не тянет. На вид ему лет шестьдесят пять дашь. Максимум. Стрижен по европейской моде. Нет седых усов и бороды, бреется. Одежда?.. Одет согласно нынешнему времени. Ну-ну? Продолжай, родственничек, а Каретников послушает.

— Удивлен?

— Олег Гордеевич, я уже давно ничему в этой жизни не удивляюсь. В прошлой жизни среди моих знакомых были буддисты и язычники. А ведь не в Азии и не в Африке живем. Знал бы ты, как много в конце двадцатого — начале двадцать первого века появилось молодежи, занимающейся шаманизмом. Модно потому что. Родноверы-неоязычники незнамо откуда повылуплялись. Эти деятели в смутное для страны время, когда жизнь человеческая наперекосяк катится, улавливают своих жертв через естественные человеческие порывы — быть ближе к природе, быть здоровым, иметь мир в семье, завести детей, узнать больше о предках, любить свою родину… Курсы пооткрывали, обрядовые клубы по изучению рукоделий, по подготовке к материнству, где под благовидным предлогом изучают откровенно оккультные вещи, часто под соусом из православия. Их так и называют — православные язычники…

— Х-ха! — на миг показалось, что как бы настали сумерки, и в этих сумерках у деда зеленым зажглись глаза. — Думаешь, сейчас по-иному? Есть здесь под боком селение, где почти все жители практикуют черную магию… там постоянно происходит что-то необычное, можно наяву увидеть всякую нечисть… И кстати, нечисть не нашу, не славянскую. При этом далеко не все его жители понимают, под чью дудку они пляшут. Эти засранцы к колдунам средневековья никакого касательства не имеют. Те осознанно шли на контакт с темными силами. У этих большинство до конца не верит, что они действуют по наущению дьявола. Что их «сила» — это сила бесов, а все, что творят, они творят силой нечисти. Среди колдуний есть те, кто держит дома иконы, почитает Христа, ходит в церковь по праздникам. Свои заговоры преподносят в форме молитв, часто с упоминанием святых и Богородицы. Насколько в тебе вижу, твой родной дед тебя ведь к особой стезе воина-волхва готовил. Так о чем речь? Витязь, подобный твоему наставнику, шабаш колдунов и колдуниц расстроил, только войну все едино не смог отсрочить.

— Что так?

— Погиб.

— Бывает. Я тогда в шахтах сам чуть Богу душу не отдал. Знал бы, может, и не рискнул лезть.

Олег Гордеевич поднялся с бревна, спросил:

— Охолонул? Тогда в дом идем.

Вот в доме уже втроем сидели за столом и пили чай из самовара, говорили, казалось, о пустяках, о жизни в довоенном СССР. Михаила позабавили воспоминания девочки. В какой-то момент глаза ее засоловели, Беллу повело в сон, на что дед сразу же указал:

— Иди спать, детка.

— А посуда? — сонно зевая, постаралась сопротивляться.

— Приберем.

Оставшись вдвоем, Каретников попытался вернуться к теме прерванного разговора о волхвах. Хозяин не повелся, вдруг спросил совсем о другом:

— Михаил, а ты знаешь, кем на самом деле был тот человек, с кем ты в последний бой ввязался?

Странный вопрос! Ауру Громыко он в самый первый день знакомства глянул. Чистая, с элементами неурядиц, большой невосполнимой потери, но без гнилья. Наш человек, короче. И погиб по-человечески. Ответил, пожав плечами:

— Советским человеком был. Жаль, что ты и его не вытащил.

Родственничек кивнул, скупо улыбнувшись собеседнику.

— Его не вытащить было. Он тоже из твоего времени.

— Попаданец? — задал вопрос Каретников.

— Да. Вы таких именно так и называете. Он в это время своеобразно ушел. Не через временную нору, не через место силы… Н-да!

— Тогда как?

— С богиней смерти договор заключил. Я уж думал, что о таком призыве давно никто не помнит, оказывается, есть еще люди в русских селеньях, хранят запретные секреты. Хреново, оказывается, все там у вас, сломался товарищ, но вместе с тем не пулю в лоб пустил, а пожелал, видишь ли, погибнуть в бою. Вот Мара и откликнулась на призыв. Подобрала, дала испить горького вина из своей чаши. Я его по-любому вытащить не смог бы. Сам понимаешь… Тебя-то еле у нее выцыганил… Ты тоже там должен был остаться. Цени!

— Значит, я тебе теперь должен?

— Сочтемся по-родственному. Урок свой ты в этом времени еще не прошел, Мишаня.

Каретников вздрогнул, напротив него сидел Константин Платонович, его родной дед. Сидел и улыбался, так же хитро, как мог только он.

— Да да! А ты считал, что это дед тебе помогает? Дурья голова! Сам прикинь, твой дед сейчас молод и силен и с немцами не хуже тебя, дурака, воюет. А вот встречаться вам с ним никак нельзя. Время придет, сам поймешь, почему. И… рекомендую, налево и направо своим семенем ты уж, пожалуйста, больше не разбрасывайся. Сейчас спать ложись, завтра трудный день предстоит.

* * *

По всей линии фронта установилось зыбкое затишье. Не стреляли, не бомбили, лишь солнце с небес жарило неимоверно, будто в этих широтах не середина мая стоит, а натуральный июль или август. Посыльный разыскал в расположении третьей роты и передал приказ прибыть к комбату…

— Разрешите, товарищ майор?

Дана, отбросив полог из старой, дырявой плащ-палатки, вошла на НП командира батальона, полуземлянку, только вчера находившуюся в ведении немецкого полка и в ходе наступления отбитую у противника вместе с позициями, окопами и траншеями ходов сообщения. Под бревенчатым накатом, сверху покрытым слоем земли, сейчас размещался штаб батальона. В обширной комнате лишних людей не было, все они «задержались» где-то в тылах. Масляные лампы под потолком тускло освещали стол, сбитый из досок от снарядных ящиков, на котором разложена карта с нанесенной обстановкой полосы обороны, в углу примостились связисты с радиостанцией и кучей телефонов, от которых прямо по земле в сторону выхода тянулась куча проводов. Комбат, комиссар, один из ротных одновременно оглянулись на звук девичьего голоса, оторвавшись от созерцания передовой линии за широкой щелью под самым потолком.

Комбат, высокий молодой чернявый парень со слегка поседевшими висками, с чистыми, правильными чертами славянского лица, улыбнулся при виде девушки в мешковатой одежде, с винтовкой, снаряженной оптикой, за плечом, как бы объявил во всеуслышанье:

— А вот и прикомандированный к нам снайпер пожаловал!

— Звали?

— Ха-ха! Звали-звали!

Веселый парень, ему по возрасту ротой командовать, а на нем батальон повис. Обратился к комиссару:

— Михал Семенович, видишь, каких кадров нам Москва подкинула?

Комиссар, мужчина в летах, точно за сорок лет перевалило. Серьезный товарищ, но комбата поддержал:

— Москва, Николай Николаевич, хорошим профессионалом поделилась. Там знают о серьезности предстоящего наступления. Как, ефрейтор Квитко, прижились в батальоне? Не обижают бойцы? Может, проблемы имеются? Рассказывайте, а то ведь видимся редко.

Ответила:

— Со мной все в порядке, товарищ батальонный комиссар.

— Конечно. С таким-то защитником и чтоб не в порядке было, — промежду прочим проронил из-за плеча комбата старший лейтенант Ярцев.

— Это вы о чем? — спросил комиссар.

— У товарища Квитко в полковом взводе разведки симпатия имеется.

В глазах пехоты разведчики выглядели «белыми людьми», которым с неба сыплются награды. Они имели хорошее обмундирование, были хорошо вооружены, у них даже собственная кухня имелась. И мало кто представлял, насколько сложно войти в расположение немцев, взять в плен вооружённого врага, несущего боевую службу и окруженного другими такими же солдатами, да еще и доставить его живым через линию фронта, когда в стане противника поднялся переполох.

— Да? И кто этот счастливчик?

— Карпенко.

— Ну тогда действительно… Только чтоб эта симпатия службе не мешала.

— Не мешает!

Майор Карбанович перехватил инициативу в разговоре.

— Ну раз не мешает, поговорим о делах батальона. У меня к вам претензий в общем-то нет, но только в последние два дня очень не радует гибель бойцов от выстрелов немецкого снайпера. Ведь эта сволочь для своей стрельбы полюбила именно участок нашего батальона… Узнавал, на других участках он не отмечается. Почему так? Может, вы мне ответить сумеете?

Задумалась, потом озвучила свою мысль:

— Могу предположить. Позавчера, после того как батальон эти позиции отбил и занял, я вражеского снайпера застрелила. Вот… считаю, что это его напарник мстит. Они ведь в парах работают. Первый дразнит, вызывая огонь на себя, а второй тем временем с фланга бьет. Он в меня стрелял, только промазал. Пуля рядом с головой прошла. Ну и я стреляла и тоже промахнулась. Удрал.

Комбат посуровел на лицо. Исчез улыбчивый парень, на смену ему вдруг возник суровый начальник, такой вполне мог справиться со всеми проблемами пехотного батальона.

— Удрал, значит?.. Одиннадцать! Одиннадцать человек положил. Среди них двух взводных командиров… Удрал! Чертова кукла! Почему за два дня не смогла его уничтожить? Люди гибнут за просто так, а еще в окопах страх поселился! Бойцы лишний раз боятся голову из-за бруствера высунуть! Симпатия у нее!..

Снова вмешался ротный:

— Товарищ майор, снайпер не только по личному составу нашего батальона охоту ведет. Сегодня ночью он обстрелял группу разведки рядом с позициями первого батальона. У Карпенко погибли два разведчика, один ранен.

Комбат потупился, стараясь погасить неприязнь к снайперу-девчонке. Вроде бы удалось. Посмотрел ей в глаза.

— Видишь, что у нас происходит, а ведь наступление скоро?

Комиссар вклинился в разнос.

— Оксана, снайпера необходимо уничтожить.

— Так точно! Я постараюсь.

— Иди.

— Есть!..

Дело к полудню, смена позиции ничего не дала. Может, немецкий волк, обожравшись кровью, спит? Ведь он тоже человек и должен отдыхать. Дана пошла на хитрость. В то место, где передний край делал уступ в сторону окопов противника и был установлен пулемет, чтоб в случае атаки бить по флангам, притащила куклу-манекен, используемую ею еще под Москвой. Нужно организовать течение событий так, чтобы заставить цель появиться и подставиться под выстрел.

— Максим Егорыч, просьба к вам будет.

Пулеметчик из кадрового состава, войну еще от границы начинал, кивнул:

— Излагай, девица.

— Вы своего второго номера в сторонку отправьте, пулемет вон на те кустики направьте и дайте пару коротких очередей. Только вот на свое место вместо себя мою куколку уложите, а я вон хоть с того места за немцами послежу. Только стрелять по моему сигналу будете, — попросила пулеметчика.

— Можно! А лейтенант ругаться не будет?

— Нет. Я с ним договорилась.

Устроилась со всеми удобствами. Ей проще. Ведунский заговор на сумерки не человеческий глаз отводит, а тем, кто на нее смотрит, зрение гасит рябью, чуть туманом замыливает.

— Давай!

Та-та-та-та!

В оптический прицел винтовки Дана высматривала своего, теперь уже личного, врага. Оборона немцев ожила. Заговорили пулеметы, с придыханием затявкали минометы. По линии наших траншей все забухало, завыло, застонало. И даже через звуковой кавардак услыхала матерщину сержанта-пулеметчика. Позвала:

— Что там, Егорыч?

— В пулеметный щиток влепил, паскуда!

— Может, не снайпер?

— Он. Точно. Засекла?

— Нет. Дай еще, Егорыч!

— Даю-ю!

Та-та-та-та!

Вот он!

Слабая вспышка выстрела и пылевая дымка подсушенной солнцем земли дала возможность определить местонахождение немца. Заметила, за каким кустом укрылась цель, но стрелять не стала. Караулила. Цель обязательно появится из-за укрытия — ей надо стрелять, а значит, хоть на сантиметры, но сдвинуться. И выдвинется цель, скорей всего, вправо от себя. Почему? Если противник стреляет из-за укрытия с правого плеча из длинноствольного оружия, оно своей длиной не даст ему развернуться или передвинуться влево.

Прицелилась в пустое место по ходу этого возможного движения, чуть подтянула спуск…

— Да-ай!

Та-та-та!

Выбрала спуск, и как только… сел в перекрестье прицела, дожала.

Д-дух!

Есть! Увидела, как голова в каске с напяленной сеткой, с вставленными в нее ветками, образовывающими подобие куста, ткнулась в траву перед собой. Ф-фух!

— Егорыч, жив?

— Живой!

Подползла к пулеметному гнезду, улыбаясь, сообщила:

— Все, застрелила волчару…

Наступление войск 38-й армии из района Змиева на Терновую застопорилось. В ходе подготовки к наступлению по всему фронту было спланировано одно, а получилось другое. В ночь перед атакой предусматривалось нанесение ночной авиацией удара по тылам, узлам связи и опорным пунктам немецких войск. Да и потом, с началом артиллерийской подготовки вся авиация Юго-Западного фронта должна была действовать на участках прорыва армий, в момент атаки переключившись на подавление резервов, нарушение движения через основные узлы дорог в ближайшем тылу противника и обеспечение действий подвижных групп. Операция началась. Ставка делалась на внезапность. Достичь ее не удалось. Необходимо было форсировать Северский Донец, и эта задача оказалась сложнее, чем предполагал командующий армией. Немцы очень упорно держались за свои опорные пункты. Неоднократные усилия переправиться и создать плацдарм на другом берегу оканчивались безрезультатно. Армия теряла войска, но не могла продвинуться и ликвидировать немецкие укрепления. Провести атаку решено было в ночное время.

В ночь на десятое мая специально подготовленные в каждом стрелковом полку отряды без артиллерийской подготовки, выслав вперед разведку, начали форсирование. Подразделения захватили небольшие плацдармы. С рассветом под прикрытием авиации на западный берег переправились главные силы полков. Они с боем продвигались к лесничеству, где противник располагал хорошо подготовленной в инженерном отношении системой сооружений, траншей, ходов сообщения и огневых точек. Плацдарм расширили и, создав противостояние, окопались. В этот день бои приняли затяжной характер…

Вечернее солнце, подогрев степь, готовилось опуститься за горизонт, но еще вполне четко впереди и справа позволяло рассмотреть ровную, с небольшим уклоном к центру, пологую котловину, которую надвое рассекали шоссе, немецкие окопы и даже ряды колючей проволоки перед ними, выставленной на колья. Открытое километра на два пространство перед передним краем полка к средине мая успело порасти буйной порослью бурьяна, по которому лишь кое-где незаметными ориентирами маячили низкорослые кусты зверобоя. Вырвавшись из-за горизонта, шоссе спускалось в низину оврага, откуда, извернувшись веткой, отклонялось в сторону строений населенного пункта. Пройдет каких-то десять-пятнадцать минут, и сумерки скроют большую часть ориентиров. Темнеет на юге поздно, но почти моментально. Ночь обещала быть неспокойной. И действительно, темнота как-то быстро наполнила все окружающее пространство. Бойцы в окопах пока еще на нервах, много курят и тихо переговариваются. Огоньки самокруток светятся у самого бруствера, можно заметить, как люди, не договорив, замолкают на полуслове, прислушиваются к обстановке. Где-то слева отсюда деловито глухо татакают пулеметы, всхлипывая, вспыхивают далекие ракеты, замирая, подсвечивая сполохами кромку неба и землю над ничейной территорией.

В траншею третьей роты один за другим сунулись люди с оружием в руках. В своем одеянии они смотрелись тенями. Разведчики их полка!

— Товарищ старший лейтенант! — окликнул кто-то из «местных». — К нам гости пожаловали!

— Тихо ты!

— Вижу, Смирнов. Кто у нас тут? Карпенко, никак сам поведешь?..

— Я, Федор. Я!

Поручкались, присев на дно траншеи.

— Саня, тут рядом твой начальник ошивается.

— Догадываюсь. Стало быть, решил лично проводить. «Язык» позарез нужен. Еще в штабе всю плешь проел.

Кажется, лишь шорох справа от них послышался, и знакомый голос с нотками сарказма обозначил присутствие начальства.

— Уж не меня ли обсуждаете, товарищи командиры?

Карпенко хмыкнул, поднялся в полный рост, надо признать, совсем не малый. В потемках козырнул ладонью, ответил, ничуть не смущаясь:

— Вас, товарищ майор! Пока время есть, кости перемываем.

— Шутник. Времени мало. Его совсем нет. Видишь, над травой туман поднимается…

— Самое оно!

— Немцы тоже так думают. Не дураки.

В это время разведчики, наряженные в поиск, в полемику к начальству не набивались. Кто расслабился, курил лежа на спине в проходе, кто с интересом осматривал окрестности места работы, изредка лениво перекидываясь ничего не значащими отдельными фразами с коллегой. Во всем окружающем ощущалось тревожное напряжение. Все, как перед бурей, затаилось, замерло.

— Ну, что? Осмотримся и в путь? — предложил Карпенко.

— Сейчас доклады из взводов от моих наблюдателей поступят, — сообщил старший лейтенант. — Они, почитай, с обеда за немчурой на нашем участке присматривают.

— Ну и как общие выводы? — спросил начальник разведки полка.

— А что выводить? Завтра наступление. Пока все как обычно было. Особо нас не допекали. В основном соседей пулеметами тревожили.

— С какой стороны?

— С обеих.

— А тебя, значит, игнорировали.

— Ну!

— Не нукай, не запряг! — покосившись на разведчика, подытожил майор. — Мотай на ус, младший лейтенант. Была бы возможность, приказал место перехода сменить. Эх! Только сам знаешь…

— Знаю, товарищ майор. Из дивизии жмут, а их кто повыше напрягают. Все будет хорошо. — Обернулся. — Бойцы, готовы?

— Готовы, товарищ младший лейтенант, — за всех ответил сержант Леснин, но по физиономии видно, что чего-то ждет, как, кстати, и остальной личный состав.

— Ну, что?..

— Рано! — не оборачиваясь, все еще пялясь в ночь, решил Илищук. — Еще минут двадцать выждем. Если уж туман, то пусть все как следует затянет.

Ну что ж, подождут. Встал рядом с майором. Неясность обстановки нервирует. В душу помимо воли закрадывалась тревога. Задал вопрос ротному:

— Федь, а с чего решил с утра наступать, приказ был?

— Пока нет, но очень может быть по всем признакам, что скоро поступит. Указание начальства мы уже частично выполнили, личный состав до восьми часов ужином накормили. Уйдете, так мы людей раньше времени спать уложим, дабы обеспечить всем девятичасовой сон. Подъем произвести в шесть утра назначено, а до семи раздать сытный завтрак…

— Командир, — в самое ухо пробасил протиснувшийся к Карпенко Волков.

Отодвинулся от бруствера, шагнул в сторону.

— Чего хотел, Коля?

— Тут к тебе пришли.

Даже в темноте смог разглядеть ухмылку на лице ефрейтора. Сразу понял, откуда ветром подуло. И это не в первый раз, его разведчики народ суеверный, то, как перед выходом с ним одна особа общается, как благословение всей группе принимали. Знал точно, что сейчас на душе у всех полегчает. Спросил:

— Где она?

— За изгибом траншеи дожидается.

Кивнул. Пошел, торопясь своим отсутствием не напрячь начальство.

А-ах!! Разведчик, понимаешь ли! Сразу за углом траншеи и мявкнуть не успел, как оказался в крепких объятиях девушки. Та жаркими губами в поцелуе присосалась к его губам. Краем глаз смог разглядеть, как, посмеиваясь от бурной сцены любви, отворачиваются солдаты, боясь помешать проводам за «языком» командира взвода разведки.

Она как чувствует, когда он за передовую уходит, всякий раз его провожает. Очередной раз удивляясь, как сладки губы у его любимой, тем не менее с силой и осторожностью освободился из объятий.

— Оксана!.. Люди смотрят! — не проговорил, прошипел на ухо.

— Ну и пусть смотрят. — Усмехнулась девушка. — Пусть знают, кто мой мужчина. Саша, заруби у себя на носу, я тебя выбрала и не отдам даже Маре! Ты только мой и больше ничей.

— Да знаю!

— Вот и хорошо!

— Мне в поиск выходить.

Попросила:

— Нагни голову.

Вздохнул. Каждый раз одно и то же! Нагнулся, чтоб дотянуться смогла. Девушка приложила ладонь ему на лоб, зашептала:

— Перунэ высокий, протяни свою длань над воином! Александр, сын своего славного рода встал на защиту земли своих предков. Твёрд и уверен он… — Проникновенным взглядом, подействовавшим на него даже в темноте, заглянула в глаза. — Путь твой правый. Защита твоя — сила духа предков-русколан. А дух предков поведёт тебя к славе. Символ рода твоего славен буди! Защити тебя священный Ратиборец, золотым щитом от сечи и пули, от пушечного ядра, от ножа и меча, от стрелы, от копья, от сабли, от любого мелкого и крупного оружия. Тело твоё крепко, как железный панцирь, сердце горячо и бесстрашно. Укреплён ты солнцем, месяцем, Родом-пращуром, никто того слова не снимет, тебя не возьмёт! Да будет так!..

Слова эти, кажется, он уже наизусть выучил. Молчал… Ладошка хлопнула по лбу.

— …Все! Теперь иди, любимый, и со щитом возвращайся.

Приник к губам, поцеловал. В отместку за издевательство над его натурой на прощание произнес:

— Со щитом не актуально, мне с немецким «языком» вернуться нужно. По-другому с меня начальство с живого не слезет.

— Все будет как должно…

Ночь полностью вступила в свои права, не стало слышно ни стрельбы, ни гула техники, ни голосов. Разведчики скользнули в темноту и сразу оказались на нейтралке. Александр шел пока головным и взял чуть в сторону, в направлении совсем темного пятна балки. Туман так себя и не оправдал, не лето на дворе, и потому выше полутора метров над землей так и не поднялся. Но и то хлеб, ползать не нужно! Вдруг на фоне темного гребня показалась цепочка согнутых фигур, по грудь скрытых в плавающей мгле тумана, спускавшихся по лысому склону в их направлении.

— Замри! Всем пригнуться! — обернувшись к Соловьеву, следующему за ним, тихо отдал распоряжение.

Им проще, они как раз в низине у самого подножия склона находятся. Туман, как одеяло, скрыл от чужих глаз. Немчура под гору идет.

— Волкова, Измайлова ко мне!

Разведчики бесшумно оказались рядом с командиром.

— Как с нами поравняются, Коля, «язык» за вами.

— Сделаем, командир.

— Приготовиться к бою.

Вскоре послышалась приглушенная немецкая речь. Вражеская группа тоже за «языком» шла. Немцам дали спуститься вниз.

— Огонь!

Та-та-та! Та-та-та!.. Б-бух!..

Группа захвата бросилась на фашистов. В скоротечном бою вражеских солдат как косой скосили. Двое попытались взбежать на склон. Куда там! От пули по открытой местности не сбежишь.

— Есть «язык», лейтенант!

— Уходим!

Словно разбуженные перестрелкой, фашисты открыли огонь из пулеметов, подсветили степь ракетами, а в ответ ударили наши, пытаясь прикрыть пространство перед своими окопами.

— Бегом! Влево принять!

Неслись как угорелые. Через какое-то время упали в бурьян, переводили дыхание. До траншей совсем недалеко осталось. Когда огонь несколько стих, Карпенко, набрав воздуха в легкие, прокричал:

— Эй, славяне! Не стрелять! Разведку пропусти!

Услышал:

— Прекратить стрелять!

И через короткое время, когда пулемет под боком смолк:

— Выходите! Ждем!

Разведгруппа выбралась назад в свои траншеи. Хорошо-то как!

— Ребята, закурить дайте!

— Потери есть?

— Нет потерь! Связь с третьей ротой второго батальона есть?

— На НП пройди. Есть там связь…

Вскоре начальник разведки Илищук появился в траншее боевого охранения, допросил пленного. Коллега Карпенко, унтер-офицер Крик, начал отвечать на задаваемые вопросы…

— Карпенко, уводи своих.

— Есть!

— Капитан, обеспечь сопровождение. Пленного нужно в штаб дивизии доставить. Срочно!

* * *

Вот уже вторая неделя минула, с тех пор как он «гостит» в доме Олега. В себя пришел, раны зажили. На ум все чаще мысль приходила, что пора бы ему уходить. Хотя дальнейшие действия представлял смутно. Извечный вопрос «что делать?» встал в полный рост. Спросить хозяина даже не собирался, а сам Олег на этот счет давать советы не спешил. Здесь на хуторе войны не ощущалось, но душу саднило, страна воюет, а он… Уже понял, некоторым образом дед проводит над ним этакий психологический тренинг.

Каретников про себя усмехнулся.

— Дед Олег, ты прямо большевистский агитатор, комиссар.

— Тьфу на тебя, недоросль! Я в свое время с комиссарами воевал.

— Правда, что ли? И где?

— У генерала Шкуро служил.

— Ух ты! Может, и Кочубея живым видел?

— Ваньку-то? Знал его. Не из наших он, из голоштанных казаков. Хотя смелым был и дураком никогда не был.

— А по другую сторону как оказался?

— Это почему с белыми не ушел?

— Да.

— Ну, Михаил! Я ведь тоже человек. Да-да! Не смотри так. После Великой войны малость закрутился. Знаешь, когда из окопов да к родным очагам народ потянуло… Потом революции, мятежи. А понял, что не ту сторону держу, отчетливо понял, когда Георг Пятый, который король английский, нашего Николая с семейством принять не захотел. Я сучье племя — волхвов из твоего времени — понимаю. Англосаксы нам врагами были, есть и будут во все времена. Кто обольщается обратным, дурак. Никогда мы в мире жить не сможем. Мы разные… Ну вот и ушел к красным. А еще… как я без своей земли жил бы?

Сидели на дворе, вели неспешный разговор о жизни. Похвалил Сирийца.

— Я о тебе знаю, может быть, больше, чем ты сам. И сюда загремел не без моей помощи, а мог бы «выпасть» с вероятностью, куда карта ляжет. Цени!

Михаил со вздохом ответил:

— Ценю. В самую жопу попал. Можно хотя бы за год перед войной…

— Нельзя. Я тоже не всемогущ. Тем более там, наверху, — потыкал указательным пальцем в сторону неба, — уже приметили мой интерес к тебе. Особливо когда Константина, деда твоего, не стало. Пришлось тихариться и выдергивать изгоя куда смог, а временных щелей всего две-то и было. Эта и в 1724 год. Ты бы сам какую выбрал?

— Эту.

— Ну вот я так и подумал. Твой наставник боец сильный и умелый, научил тебя главному, воспринимать ситуацию такой, какая она есть, и ты после общения с ним мгновенно приспосабливаешься к этой ситуации. Заранее знаешь, что делать, и это дает тебе необходимую скорость. Приспособился бы и к петровскому правлению, тем более в двадцать четвертом году царь Академию наук открыл, университет и даже о гимназии позаботился.

— Ну его нафиг! Уж лучше с немцем воевать. Тем более мыслишка проскочила, хочу воплотить…

— Избавь от подробностей, твой урок, сам его и решай. Мне с тобой лишь знакомство свести надо было, общую картину нарисовать, ну и… подарок вручить.

— Что за подарок?

— Перед уходом узнаешь.

— Так я завтра…

— Вот завтра и узнаешь. Тьфу т-ты! Отвлек от разговора. Так вот, твой Сириец вкладывал в тебя не только физические навыки, от простого к сложному вел. Бой ведь это не набор стоек и ударов, а система выживания. Идет война, страшная война. Науку наставника перенеси на повседневность бытия. Отбрось мораль, у русколан мораль умещалась только в понятии защиты своей земли. Выбрось прочь понятия: нельзя бить первым, нельзя бить в спину. Ради дела можно всё! Импровизируй. Импровизация это средство для победы. И главное — никаких правил, никакого ограничения. Правило всего лишь одно — победить и выжить. Слышал когда-нибудь о ратоборцах?

— Что-то читал когда-то.

— Чита-ал! Это люди, побеждающие не врагов, а вражду. Они не выигрывают войн, они их прекращают. Вот ты, когда стал Бусовым боярином, не удосужился вопросом, почему в других боярских родах каждый рожденный ребенок мужеска полу становится перевертышем, а в нашем роду только тот, кто ряд соответствующих признаков имеет?

— Прости, Олег. Подобного даже в голову не приходило. Все некогда было, все торопился куда-то! Теперь-то хотелось бы узнать, чего ж мы так ущербны и малочисленны.

— Дурак ты, братец! Нашим родом только гордиться можно.

— Ага, мы особенные какие!

— Да, особенные. Ратоборцы и знахари. Потому ты и изгоем стал.

— Ну уж знахарь из меня никакой!..

— Пока.

— Х-ха!..

— Понял тебя. Так знай же, знахарь не врач. Знахарь — знающий Хару. Ага! Ты же сам с усам! Дедовы записи тырить это мы можем, а на остальное времени жалко было. Науку халявно познавать решил… — Раздухарившись, быстро взял себя в руки, успокоился. — Н-да! Придет время, если живым будешь и ко мне вернешься, научу тебя с Родом беседу вести, входить в состояние сознания, при котором воин может управлять временем и пространством, влиять с помощью внушения на других людей, если потребуется, в лихое время прикрыться Золотым Щитом, обезопасив себя от любых атак, а при надобности — наносить противнику мощные удары. Нет, ты пока что не знахарь и даже не подмастерье. Извини, и близко на него не тянешь. Нахватался по верхам всего помаленьку и выплываешь, как можешь, а жизнь тебя то в омут затянет, то на поверхность выбросит, вот так и барахтаешься. Только ведь снова торопишься, потому учить тебя нечему. Времени нет. Когда сам объявишься, вот тогда и разговор будет. Идем снедать…

Только в дом вошли, Олег с порога кликнул:

— Белава!

— Здесь я!

Выпорхнула в проход горницы.

— Снадобье готово, ученица?

— Приготовила.

— Не перепутала ничего?

— Все, как учил.

— Неси.

Подтолкнул Михаила в спину.

— На лавку присядь.

Уселся напротив, дождался, пока девочка поднесет стакан с темной, пряно пахнущей жидкостью в нем. Взяв в руку, поднес к глазам, принюхался. Кивнул, похвалив помощницу:

— Молодец! Оно.

Передал питье Каретникову, приказал:

— Пей!

Михаил, взяв у него стакан, с опаской принюхался к питью. Употреблять жидкость внутрь категорически не хотелось. Кто знает, что там намешано? А еще взгляд девчонки выражал неподдельный интерес к происходящему. Так наверняка смотрят на лабораторных мышей при проведении опытов. С чего это? Помотал головой.

— Так ведь обедать хотели?

— Пей! Залпом! Потом пообедаем.

А-а! Была не была! Не отравят! Набрал в легкие воздуха побольше, через силу залпом влил в себя напиток. Горький, полынью пахнет и еще чем-то непонятным и противным. Бр-р-р! Скривился. Отравили бы, все легче было. Ё-ё-о-о! В голову дало! Просветлело в мозгах, а зрение четче стало, красочнее. Услыхал требование деда:

— Аршин верни.

Ага! Понял. Попытался вернуть стакан, но пустая стекляшка выпала из безвольной руки. Каретников как сидел, так и завалился на топчан. Ни рукой, ни ногой не двинуть. Тело как бревно, но слух отменный.

— Так, на живот его положим. Белава, ты рубаху с него сымай, а я за инструментом схожу.

— Деда, а ему не больно?

— С чего бы это? Снадобье безобидно, да и нам спокойно дело сделать позволит. Оно надо, вопросы выслушивать? «Да зачем?», «Да почему?», «Хочу!», «Не хочу!» Тьфу! А так, хошь не хошь, а получай что должен. Сымай говорю! Я щас!

Это обед такой! Даже зубами скрипеть не получалось. Древний маразматик и молоденькая ведьмочка, подсунув к лавке табурет и разложив на нем открытый чемоданчик с чем-то, чего он разглядеть не мог, изгалялись на его спине. Что происходило, он понять не мог — вообще не чувствовал тела. Лежал и только слушал наставления дедом Белавы.

— Наш мир безбрежен и насквозь магичен. Только дурак этого не заметит и не воспримет. Ну это его и беда и счастье. Мы живем на земле, завещанной нам предками, и обязаны ее оберегать, заботиться о ней. Мы русские. Хе-хе! Заметила, что даже люди других национальностей, но исконно проживающие здесь, для чужаков все едино позиционируются русскими. А почему?

— Не знаю, деда.

— А потому, что Русь! Культура компактно-общинного проживания и хозяйственной деятельности, а также сама Восточно-Европейская равнина — это те факторы, под воздействием которых родился изначальный русский характер, так сказать русский дух. Да вот наши дни возьми. Будь ты хоть чукчей, но для пришедших к нам с войной немцев — ты все едино русский. Поняла? Ага! А вот здесь мы черточку чуть правее нарисуем…

— Дед Олег, это ведь след от пули такой?

— От пули…

— Так, может, рисунок чуть сдвинуть?

— Цыть! Малявка! Нельзя. У него именно на сём месте клеймо изгоя стояло, пуля прямо в центр и клюнула. Нам птичку ка-ак раз на клеймо нанести необходимо. Никак иначе.

— Поняла.

Каретников даже не сопел, дышал ровно. Слушал и молчал, молчал и слушал. Не почувствовал даже то, как изо рта стекает нитка слюны. Мыслить он мог, но в данный момент его мысли ничего не стоят. А дед все вещал:

— В эпохи катастроф и военных поражений, когда поток жизненных неурядиц смывает с душ людей всю наносную грязь этических норм коллективного элитаризма, большему или меньшему количеству людей удаётся войти в русский дух, что влечет соответствующие последствия для тех, кто совершает агрессию против нас…

— Дедушка, а что такое э-элита-аризм?

— Н-да! Прости, занесло… Элитаризм… гм, разделение общества на элиту и массу. Тьфу т-ты, нелегкая… На правителей и чернь.

— А папа говорит, что при коммунизме…

— Забудь про то, что папа говорит. Деда слушай. Я жизнь долгую прожил.

Каретников мысленно смеялся, если в его положении это состояние в мозгах можно назвать смехом, скорее мысленным сарказмом. Жизнь, говоришь, прожил?.. Маразматик хренов! Нашел кому и о чем разглагольствовать! Да еще таким высокопарным слогом. Хотя-а… в детский мозг можно вкладывать все что угодно.

— Так вот, в старые времена русколаны путем совершенствования личной энергии, мужества, самодисциплины развивали в себе качества личности, которые позволяли осуществлять то, что можно назвать управлением временем и пространством. Они входили в состояние сознания, позволяющее видеть окружающее с разной скоростью. В этом состоянии человек видит полет стрелы словно в замедленном фильме и играючи ловит ее рукой… Вот и все, рисунок готов… Теперь его тушью набьем и силой напитаем. Отдохнем. Ты мне пока квасу принеси.

— Я сейчас.

— Не торопись.

Остались вдвоем. Дед приподнял Каретникову голову, заглянул в глаза. Видно сарказм в них увидел или мысли прочитал. Хмыкнул.

— Что, про свидетелей боевой волшбы подумал? Так тут все просто. Те, кто погиб, свидетельствовать не могли. Те, кто успешно драпанул, забыв себя и всё в непонятном ужасе, не могли разсказать ничего вразумительного, но свидетельствовали об ужасном разгроме и выдумывали причины для его объяснения в меру способностей своей фантазии. И унаследованная от них на уровне эмоций боязнь русских именно как военной силы, которая непобедима и якобы может быть агрессивна, жива доныне почти у всех народов — потомков соседей лесной Руси и у их соседей. Они убеждены по предубеждению в какой-то особенной и ужасной агрессивности русских, хотя сказать ничего конкретно о сути этой агрессивности и сути её ужасности не могут, а реальная история знает больше примеров их собственной агрессивности в отношении Руси и России, которую они подают «под соусом» превентивности и «профилактирования». А русские забавы, хоть тот же кулачный бой стенка на стенку и шутки на грани злодейства — непонятны, неприятны, желания поучаствовать в них не вызывают и потому пугают, что выражается во фразах типа «эти сумасшедшие русские». Да ты и сам о таком к нам отношении знаешь.

Прав старый. Все именно так.

— Ладно. Лежи, отдыхай, пока возможность такая есть…

— Деда, вот квас, пей!

— Спасибо, внучка.

Попив кваса, старый перец продолжил начатое дело, на какое-то время смолкнув, лишь что-то мурлыкал себе под нос. Потом с удовлетворением в голосе сообщил:

— Вот и набили татуировку. — Поинтересовался у «сообщницы»: — Как, нравится, Белава?

— Не очень. Когда просто рисунок был, нравилось.

— Это потому, что чуть припухло. А мы самогоном протрем. Неси.

Ну, что он там еще задумал?

— Ой! — воскликнула Белла.

— Нишкни! Так надо.

Олег кончиком ножа по кругу неглубоким надрезом обвел татуировку, добился выступивших капелек крови на коже Михаила. Надрезав свой указательный палец, смешивая кровь с кровью потомка, пальцем обвел круг. Накрыл рукой затылок молодого.

Каретников только теперь почувствовал покалывание в районе правой лопатки.

«Гад! Ты что там делаешь? Не ровен час своей лапенью инфекцию в рану внесешь. Знахарь доморощенный!»

Услышал проникновенный голос старого:

— Именем Света, именем Рода, именем силы его! Перун насылает благость на призывавших её. Силу и славу, твердость и ярость, даждь нам Перун в бою. Громом явленный, будь вдохновенным, волю яви свою. Именем Бога Седого Сварога Фениксу силу обновиться даждь. Силою Огня Небесного, Силою Огня меж Небом и Земью, Силою Огня Земного заклинаю! Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть, тако еси, тако буди!

Глубокий вздох.

— Все! Спи, сынок. Утро вечера мудренее.

Каретников отрубился…

* * *

Наступление войск левого крыла Юго-Западного фронта поставило в очень тяжелое положение войска Паулюса на красноградском направлении. Контрудар немецких танков в районе Волчанска, длившийся до вечера, принес лишь небольшой территориальный успех.

Утром 15 мая обстановка для советских войск начала осложняться. В район Заборовка, Бочковка, Черемушное из-под Белгорода стали прибывать передовые части 168-й пехотной дивизии, с ходу контратаковавшие позиции русских в направлении Муромы. Почти одновременно 3-я и 23-я немецкие танковые дивизии и до трех полков пехоты нанесли удар в северо-восточном направлении. Из района Борщевая, Черкасские Тишки до восьмидесяти танков и пехота атаковали позиции в Петровском и продвинулись на пять километров к востоку от этого села. Еще одна группа в составе нескольких батальонов и сорока танков двинулась из окрестностей деревни Непокрытая в направлении на Терновую, стремясь вклиниться в стык 28-й и 38-й армий…

Пытаясь добиться успеха, на позиции дивизии противник бросил новые танковые части. Более восьмидесяти вражеских машин и до батальона пехоты вышли во фланг их стрелкового полка. Над окопами, не так давно проштурмованными авиацией, из разных мест разнесся возглас:

— Танки-и!..

И тут же его прервал приказ:

— Приготовиться к отражению атаки!

Артиллеристы стояли за позициями третьего батальона. Им пришлось спешно менять направление стрельбы, подворачивая орудия в сторону образовавшейся проблемы. Командир дивизиона Куцый подал команду, и батареи открыли огонь. Орудийная канонада внесла и свою лепту во всеобщую какофонию боя. Вражеские танкисты ответили стрельбой из пушек и пулеметов. Противостояние двух смертоносных наковален перевалило апогей. Многие танки уже горели, уцелевшие упорно продвигались вперед и вскоре приблизились настолько, что боевые порядки артиллеристов стали поражать осколки от снарядов своих же гаубичных батарей, бивших по врагу с закрытых позиций. Один из снарядов угодил в ящики с боеприпасами.

Гу-гугух!

Орудийную прислугу разметало, превратив само орудие в груду металла. А наводчики соседних орудий, не отрываясь от панорамы, посылали снаряд за снарядом в борта вражеских машин.

Кр-рак!

Тонны брони обрушились сверху, под гусеницами смялась пушка с телами солдат из артиллерийского расчета.

Б-бух!

Не ясно как, но под днищем фашистской «тройки» взорвалась граната, будто мстя за погибших. Из щелей танка повалил дым.

Б-бумс!

Взорвался боекомплект, вырвав и отбросив танковую башню далеко в сторону. Вроде бы отбились. Перед их позициями навсегда замерли двадцать девять исковерканных, сожженных танков. Но не тут-то было, на огневых позициях роты Сташкова, на рубеже перед остатками дивизиона, рвались вражеские снаряды. Комья земли и осколки летели во все стороны, буквально засыпая бойцов. Да есть ли кто живой здесь?

Есть! Среди сплошного грохота разрывов, свиста снарядов и пуль наблюдатели взахлеб доложили:

— Тащ старший лейтенант, пехота близко!

Выглянул за бруствер. Противник примерным числом до полутора рот упорно рвался вперед к его окопам. А еще танки! В лобовую ползут, поддерживая пехотинцев огнем и маневром. Скомандовал:

— Рота, к бою! Пулеметчикам, отсекай пехоту!

Та-та-та! Та-та-та!.. Б-бух!

Стараясь перекричать шум боя, позвал связист:

— Командир, к телефону!

Метнулся в блиндаж.

— Слушаю, пятый!

— Сташков, с позиций не отходить!.. — Это комбат.

— Понял вас! Держимся!

— Полк находится в круговой обороне. За тылами приглядывай. Над нашими боевыми порядками пролетело девять немецких транспортных самолетов, выбросили в окрестностях штаба парашютный десант, по докладам численностью до трехсот человек. Так что смотри там…

— Понял.

— Конец связи.

С ревом и лязгом танки двигались к позиции роты. Когда они приблизились на расстояние пары сотен метров, из-за спины бойцов батарейцы открыли огонь. Запылали четыре вражеские машины. Не считаясь с потерями, танки противника рвались напролом. В клубах пыли и черного дыма гибли сраженные осколками снарядов советские люди. В ход пошли гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Дымом затянуло траншеи, а в этих траншеях вовсю шла рукопашная схватка.

В тылу тоже не все слава богу было…

— Возду-ух!

Как гром среди ясного неба прозвучало оповещение об опасности с неба. Штаб полка расположился в глубине обороны основных подразделений, приткнувшись к окраине балки. Тут и речка под боком, но в основном степь, пролегавшая между двумя населенными пунктами, строения которых можно отлично видеть с высоты кургана. Немецкие самолеты миновали передовую и тут же клюнули вниз, снизившись до высоты в двести метров.

— Сейчас бомбить начнут!

— Приготовиться к отражению атаки!

Бойцы задвигались, готовясь встретить врагов. Смертники. Им по положению укрываться от штурмовки не положено, право имеют отражать воздушный налет и… умереть, если на судьбе так написано. Две зенитки, куцая защита от десятка фашистских ястребов.

— Не. Это транспортники. Товарищ лейтенант, в сорок первом на нас таким макаром десант сбросили. Так еле отбились.

— Огонь!

Дудух-дудух-дудух!

Окрысились, в два ствола стреляя.

Ш-шух-ш-шух-ш-шух!

Снаряды авиационных пушек строчками вырывали землю, шматуя ее с корнями травы, а кроме того, пронизывая живую людскую плоть. Транспортные «юнкерсы» подлетали с прикрытием истребителей. Наши-то соколята где?

Синь неба расцветилась белизной парашютов.

— Смотри, ящики на парашютах бросают! Мины?

Начальник штаба на ногах, побежал, кричит, будто без ножа его режут:

— Комендантский взвод, взвод разведки, работники штаба и служб, занимать оборону согласно…

Тух-тух-тух!.. Ш-шух-ш-шух-ш-шух!

Все! Нет больше среди живых майора Сырцова…

Та-та-та! Тах! Тах!..

Все кто мог, включая поваров, медиков, хромых, косых… вооружились и стреляли в белый свет как в копейку.

В момент сброса парашютисты имели при себе только личное оружие. Групповое сбрасывалось отдельно в специально приспособленных для этого деревянных и металлических контейнерах.

Пытаясь сократить время выполнения заданий, сам сброс десанта производился у самой земли, поэтому нужно было действовать с исключительной быстротой. Во время боев в Голландии и Бельгии немецкие парашютисты несколько раз прибегали к тактическому приему, впоследствии названному «охватом сверху». Парашютные войска сбрасывались непосредственно в районы действующих частей противника, что было рассчитано на дезорганизацию его рядов. Вот и здесь командование немецкой армии упор сделало на знакомую тактику боя с «ударом в спину», а в дальнейшем прорыв обороны и расширение плацдарма.

Большинство немцев опустилось плотной массой прямо на штабные позиции. Это лишало наших бойцов возможности вести огонь, на что, очевидно, и рассчитывали немцы. Огонь со стороны десантников велся пока слабый, но…

Приподнявшись, Карпенко подал команду:

— Всем огонь по ящикам! Не подпускать к ним фрицев! Комендачи! Разведка! В штыки! Атакуем! — Поднявшись на ноги, бросился вперед. — Ур-ра-а!

Немедленно грянул дружный винтовочный залп, открыли огонь наши ручные пулеметы. Фашистские парашютисты, успевшие приземлиться, заметались в панике, стали беспорядочно отстреливаться из автоматов.

— Ур-ра-а! — поддержали бойцы.

— Пленных не бра-ать!

Может, и правильно. Чтоб неповадно было!

Часть парашютистов все-таки сумела подобраться к контейнерам, попыталась окопаться и оборудовать огневые позиции для минометов. Не учли фашисты одного: отличным русским штыком наш боец разит врага не менее искусно, чем пулей. На десант обрушились бойцы подразделений и в яростной штыковой атаке истребляли немцев, а там и резерв подтянулся, с танками и кавалерийским эскадроном…

А батальоны огня не просили. Не у кого просить. Грохот, свист. Молоденький лейтенант руками сжимает контуженую голову. В рот и нос пыль набилась, а воды нет. Немилосердно палит солнце. Такое ощущение, что нагревшийся воздух вздрагивает.

У Даны уже в глазах рябит, настрелялась, кажется, на всю жизнь. У нее всего три патрона осталось. Сползла вниз, сжалась в комок, испугалась того, что тело на лоскуты порубят. А как не испугаться, когда видишь, что перед тобой ложатся смертоносные очереди из танкового курсового пулемета, и они все ближе и ближе. Невольно хочется в этот момент стать невидимкой, втиснуть себя в маленькую щель, в душу начинает заползать липкий страх. Леденящий сердце образ богини смерти с протянутой чашей горького напитка витает где-то рядом.

Рев танковых двигателей и пальба с обеих сторон нарушались звуками перестрелки. С собой справилась, поднявшись, выглянула за бруствер. За танками в атаку шла пехота. Даже не так. Гитлеровцы передвигались перебежками. Гады! Страшные, откормленные, умеющие воевать. Они стреляли, и их пули иногда попадали в живые цели. Пули ложились левее ее позиции метрах в десяти. Зыркнула вправо-влево от себя. Мрак! По обеим сторонам одни убитые и раненые. Это осколочные снаряды собрали скорбную жатву. В безветрии жаркого дня черный маслянистый дым из подбитой немецкой «тройки», громадой бесполезного металла нависшей над траншеей, маскировал ее. «Тройка» не дала осколкам посечь и ее тушку, жаром пыхала, смердела, но приняла на броню весь металл, предназначенный Дане.

До отделения немцев бежало прямо к ней. Винтовку не тронула. Близко. Скорей всего, эти хитрецы тоже хотели использовать дым для маскировки. Всех сразу не перестрелять, сама виновата, раньше пошевеливаться надо было. Голову высунуть боялась. Дура!

Расстояние сокращалось быстро. Из трофейной сумки достала две наступательные гранаты, решила, как под самым бруствером окажутся, их и использует. А еще танк. Он позади этих шустриков едет. Ну и пусть будет, как будет! Еще метров на десять подпустит и… Погорюет Сашка и забудет…

Напряженное ожидание нарушил стрекот пулеметной очереди. Рядом. Совсем от нее под боком.

Ду-ду-ду-ду!

Из «дегтярева» стреляет, но хитрецов не углядел. Дымно!

Откуда-то из глубины позиций сразу двое красноармейцев выдвинулись в ее сторону из-за изгиба хода сообщения. Ближайший к ней высунулся к брустверу, осмотрелся и тут же ничком плюхнулся в пожухший от прошедшего жара ежик серой травы. Взяв автомат на изготовку, перекатом ушел влево.

Тадах-тадах-тадах! Тадах…

Двое из отделения упали, скошенные короткими очередями, остальные порскнули в стороны и залегли. Открыли огонь и снова поднялись. А тут и танк поддержал пехоту.

Б-бумс!

В эмбрион свернулась.

Г-гух!

Комья земли и облака пыли прикрыли траншею. Перелет! Подскочила. Глазами повела. Немцы совсем рядом. Срывая чеку, одну за другой забросила гранаты за бруствер. Сунулась вниз, на самое дно окопа, руками прикрыв голову.

Гух! Гух!

Глянуть! Нормально. Судя по выкрикам, немцы бранью выражают свое возмущение. Она их все же достала. Не всех, но достала.

— Живой? — отозвался сосед.

— Да!

— Ловко ты их!

Не узнал. А может, и не знал. Выглянул.

— Ё-о-о!

Сунулся вниз.

— Что там?

— Танк! Тикаем, сейчас окоп распашет.

— У меня граната есть…

— В сторону… В сторону отползаем! За ним пехота… — Окликнул кого-то: — Боря, живой?

— Здесь я!

— Давай сюда! Живей!

Дана, подтаскивая за собой винтовку, практически на карачках уползала в сторону. Рев мотора и смрадный выхлоп над головой заставили сжаться в комок. Услышала:

— М-мать честная!

Железная каракатица, полосуя траками сухую землю, перебралась через окоп. Понимая, что в таких условиях не сможет забросить гранату на танковую корму, РПГ-40 кинула под танковое днище.

— Бойся!

Упала, вжалась в землю окопа.

Б-бух!

Показалось, что всю ее подбросило кверху. Содрогнувшийся грунт ссыпался на голову, на одежду. Вроде цела. Но ничего не закончилось. Танк встал — траки перебило. В окопы сунулись фашисты.

Хорошо заточенным лезвием саперной лопатки легко перерезала горло спрыгнувшему в окоп автоматчику. Его телом прикрылась как щитом. Мелкая, верткая, она отбросила мертвого фрица на его сослуживца, попытавшегося воспользоваться винтовкой с примкнутым штыком. Тесно, не развернуться. От всей души приложилась шанцевым инструментом, надвое развалив череп немцу. Поворот. Сильным тычком в живот очередному противнику сделала харакири. Ее удары сыпались с места, на выпаде, в движении. Все тело в движении! Рядом свои дерутся, матерятся несусветно, понимая, что, скорей всего, последний бой принимают. Руки по локоть в крови, скользят, только петля не дает лопатке выскользнуть из руки в бою.

— Н-на!

— Teufelsweib!

— С-суки!

Траектории ударов лопаткой те же, что и для ножа. Укол прямо-вперед. Отскок. Спина въезжает в стену окопа. Отвлеклась на миг. Приклад лишь вскользь оцарапал висок. Повезло! Диагональный удар сверху вниз и тут же рассекающий в горизонтальной плоскости.

— Н-на!

Достала!

— Teufelin!

Под ногами месиво, а сверху напирают.

Тах-тах-тадах! Та-та-та!..

Наши подоспели. Отбросили пехотинцев. Кто смог, из окопов выбрался. Никто не стреляет. Тишина на мозг давит. Дана, шатаясь, выбралась из окопов, попросила солдат, копошившихся внизу у трупов:

— Ребята, винтовку мою разыщите. Только осторожно, может, оптика цела…

Бой на позициях батальона длился больше двух часов. Потеряв тринадцать танков и живую силу, противник вынужден был отступить…

— Вот ты где! Зачем так рискуешь? Твое дело фрицев стрелять, а не в окопе в рукопашной участвовать, — возмутился Ломов.

— Что-то хотел, товарищ лейтенант? — невозмутимо ответила взводному, в расположении которого застал ее бой. Состояние лености, ничего неохота. Отходняк. Сейчас бы полежать где, да чтоб ни одна сволочь не трогала.

— Я, нет. Ротный узнал, что у нас здесь снайпер, хочет видеть. Эх! Потери большие. Ладно.

— Идти-то куда?

Указывая, махнул рукой.

— В ту сторону. Он во взводе Остожко сейчас.

Кивнула, поднявшись на ноги, по ходу сообщения ушла, куда указали.

— Товарищ старший лейтенант, — приложила ладонь к пилотке, хотя винтовка в положении «на ремень» висела на левом плече, — красноармеец Квитко. Вы хотели меня видеть.

Усталый, потухший взгляд командира сфокусировался на красноармейце, сунувшемся под руку. Внешний вид еще тот, но… после боя они все непотребно выглядят. Отогнали супостата и то хорошо. А еще хорошо, что после такого он все еще жив и даже не ранен. Присмотрелся. Та-ак!

— Это у меня никак сама «Смерть с косой» на позициях объявилась? Я думал, из снайперов кто другой будет.

Разозлилась. Про свое прозвище у солдат на языках узнала недавно. Дане, конечно, на это наплевать, но валькирии зазорно так именоваться… Так то валькирии, а она сейчас кто? Вот то-то и оно! Пусть. Пронзительным взглядом, в котором и тупой прочитает апломб к собеседнику, предложила:

— Извините, товарищ старший лейтенант, тогда я другим снайперам скажу, чтоб к вам подошли, а мне в штаб уходить пора и так у вас задержалась.

Развернулась, готовая уйти от придурка.

— Обиделась? Стой! Я же не со зла! Правда, нужна очень.

О! Как заговорил! Видно подперло, действительно нужен снайпер.

— Слушаю вас, товарищ старший лейтенант.

— Что так официально? Меня Виктором звать.

Да он клинья подбивает! Смотри-ка как глаза заблестели, а ведь только что потухшими были. Ходока видно издалека.

— Так что вы от меня хотите?

Махнул рукой.

— Ладно. Пошли.

Привел. Высунувшись на бруствер, подал руку, приглашая последовать его примеру. В нейтралке после недавнего боя относительное затишье. Воспользовалась приглашением, прилегла рядом, уложив винтовку сбоку от себя.

— Видишь? Напротив роты дзот. В нем крупнокалиберный пулемет, и он нам очень мешает. А если завтра прикажут в атаку идти, вся рота здесь ляжет. Так просто в амбразуру не попасть, разве что прямым орудийным выстрелом, да и то вряд ли. Возьмешься?

Прильнула к прицелу, чудом не разбившемуся во время рукопашной. Наблюдала. Расстояние до дзота метров четыреста. Сам дзот — бревенчатое сооружение, защищенное толстым слоем земли. За пулеметом никого не было. Тоже отдыхают? Скорей всего. Согласилась:

— Товарищ старший лейтенант, если просто застрелить пулеметчика, найдут другого. Тут нужно именно во время атаки стрелять. Застрелю одного, на его место встанет второй номер, застрелю и его. Найдется кто третий, уничтожу и третьего, а там и наши в мертвую зону войдут и дзот захватят. Так пойдет?

— Отлично!

— Тогда отдохну, приведу себя в порядок и к вам. Подежурю.

День клонился к закату. Войскам фронта удалось сорвать встречное наступление противника. Главком подтвердил приказ: временно прекратить наступление, закрепиться на достигнутых рубежах для надежного обеспечения фланга ударной группировки.

Сведения, которые добывала разведка, свидетельствовали о том, что противник проявляет заметную активность в своем тылу перед правым крылом наступающего фронта. В армии поступило указание, подписанное Баграмяном: «Усилить действия войсковой разведки с тем, чтобы непрерывно иметь данные о частях противника, действующих на фронте. Добиться в каждые два-три дня захвата контрольных пленных на участке каждой стрелковой дивизии, особенно на важнейших направлениях: лозовском, красноармейском, славянском, ворошиловском, куйбышевском, ростовском…»

А Военный совет направления уже прямо потребовал от разведки фронта: «Вскрыть подготовительные мероприятия противника к возможному переходу в наступление и установить начало и характер перегруппировки войск противника перед фронтом».

Карпенко вместе с Илищуком вызвали в штаб дивизии. Добирались они ночью с оказией, на полуторке роты материального обеспечения, трясясь в пустом кузове. Начальник разведки полка невесело сделал предположение:

— Чую, начальство подляну подкинет. Пленных немцев не много, а такой дурик, какой вам в руки попался, у фашистов. Наверное, на всю их группировку единственным был, да и тот, рядовой…

Это он вспомнил недавний случай с немецким Сусаниным. Наступление — это во многих случаях отсутствие четкой линии фронта. Бывает, что мы берем населенный пункт, наступаем дальше, а туда снова входит вражеская часть, оставшаяся за спиной. Приходится разворачиваться, идти обратно, выбивать. Постоянно происходят стычки с мелкими и крупными группами противника. Тот крендель заблудился, прошел через лес на нашу территорию, мимо проспавшего его боевого охранения. Ночь, луну и звезды облаками затянуло. Немец со страху залез на дерево и начал плакать, кричать, призывая о помощи. И надо же такому случиться, весь этот концерт он устроил рядом с расположением взвода разведки. Часть ребят за «языком» в поиск ушла, а тут пожалте, нате вам и ходить никуда не надо. Ну и сняли товарища с дерева, весь полк валялся от смеха.

— Наверняка жирного «языка» притащить потребуют.

— Дело наше такое. — Не слишком расстроился взводный. — Скажут, будем добывать.

Майор косо глянул в темноту в сторону подчиненного. Молодой, кровь играет. Уж сколько за войну крови насмотрелся, а воюет, будто играет. Не наиграется никак. Но это, может, и хорошо, что такой. Будь он другим… Н-да! Пришлось бы в пехоту списать и на взвод кого нового подыскивать.

В штабе, своей мотаниной похожем на растревоженный муравейник, обоих прямо с порога да прямиком к командарму запихнули. Генерал со своей свитой штабников, несмотря на время суток, делом занимался, даже не сразу понял, кого перед ним представили и зачем. Объяснили.

— А-а! Разведчик! — особое внимание акцентировал на персоне младшего лейтенанта. Тут же приказал штабным: — Товарищи командиры, пятнадцатиминутный перекур. Прервемся. Начальнику разведки дивизии остаться.

Присесть не предложил, да и помещение к тому не располагало. Сразу быка за рога взял, обращаясь к тому, кто в ближайшие дни в его оркестре будет солировать первой скрипкой:

— Вся армия ведет наступление, а при наступлении важны глаза и уши, способные донести до мозга важную информацию. Придется тебе, младший лейтенант, не за «языком» идти, а в рейд по тылам противника. При этом обращаю внимание, что твоя группа не первой будет. По всему фронту немцы лютуют, четыре группы разведчиков сгинули, даже весточку подать не успели. Развединформации кот наплакал. Из людей своего взвода подберешь тех, кого посчитаешь нужным. Радиста тебе дадут. Выдвинешься в тыл немецких частей. Что от тебя требуется… Следить за подходом свежих резервов противника из глубины к линии фронта, установить районы сосредоточения этих резервов и вскрыть подготавливаемое противником направление главного контрудара. Следить за подвозом всех видов снабжения и особенно за поступлением артиллерии, танков. Это главное. Ну и, естественно, докладывать мне. Ясно?

— Так точно, товарищ генерал.

— Тогда всё. Все нюансы предстоящего рейда решишь с майором Кибальчичем и майором Илищуком.

— Есть!

— Тогда не задерживаю и… удачи тебе, лейтенант.

День на подготовку. В окопы передовой линии группа Карпенко вышла, когда совсем стемнело. В месте намеченного перехода их уже ждали командир батальона, ротный и начальник разведки полка.

— Ну как, готовы? — спросил взводного майор Илищук.

— Готовы.

— Саперы проход проделали. Сержант Мальцев проводит до колючки.

— Немцев не потревожили?

— Тихо все, но если заметят, сразу назад возвращайтесь, а то я тебя знаю. Постараешься на нейтралке отсидеться, а под утро…

— Товарищ майор, всего-то раз было.

— Так вот, чтоб не было. В случае огневого налета противника комбат минометами огонька подбросит, а Квитко ближнюю к вам пулеметную точку заткнет. Так что ноги в руки и бегом к своим окопам.

— Ясно. Что-то я самой Квитко не наблюдаю.

— Что, с симпатией своей не попрощался?

— Попрощался.

— Ну так и в голову не бери. На лежке она. Пора.

Карпенко, подтянувшись, прилег на бруствер, осматриваясь по смутно видимой округе. Немецких траншей не было видно. Их, как и наши траншеи, скрывали кусты, ополица и сгустившаяся темень. Правее, на стороне противника, будто чернота зависла, это опушка леса. Как только за фрицевские окопы переберутся, им именно туда попасть нужно. Лес хоть и небольшой, но скрыть на первое время сможет. Немцев в нем нет, потому как это большая балка, с оврагами, подъемами и ручьем.

Дах-дах-дах-дах!

Малиновые нити трассеров прорезали темноту по левую руку от места планируемого перехода. Не спит немец. Может, обождать? Оглянулся, посмотрел на своих.

Его разведчики молча стояли, закутанные в маскировочные халаты. Уже не сумерки, лиц не разглядишь. Коренастый, тот, что ближе всех к нему стоит, это старшина Крутиков. Сверчок, еще с довоенной поры немногословен и умен, любитель во всем порядок соблюдать, потому если не в поиске, ребят строит мама не горюй. Высокая, квадратная фигура — Чернобров, в прошлом краснофлотец с пограничной речной флотилии. Пулеметчик. Отличный пулеметчик, к тому же силач. «Языка» без видимых усилий может на себе десяток километров переть и не особо вспотеть. Проверено! Рядом хлипкая фигурка небольшого роста, лучший друг Черноброва, ефрейтор Скоморохов. Мелкий бес, этим все сказано. Дальше, младший лейтенант Пьяных… гм, переводчик. Его вместе с радистом, младшим сержантом Паничкиным, штаб в группу прислал. Посмотрим!.. Да. Всех кого выбрал, все парни добрые и разведчики умелые. Всего девять бойцов. С ним — десять.

— Пора! — подводя итог своим размышлениям, произнес Карпенко.

Разведчики зашевелились. Матушкин поправлял лямки увесистого вещмешка, Вовка Зайков потуже подтянул поясной ремень. Сам спустился к своим.

— Становись.

Встали в шеренгу.

— Попрыгали.

Глухой топот. Ничего не бренчит, не звенит, не клацает.

— Крутиков, первым пойдешь, за тобой Матушкин, я третий. За мной радист. Замыкающим — Чернобров.

— Пошли, ребята! — Моряк подсадил на бруствер старшину, который вскоре исчез в темноте. За ним потянулись остальные.

— Ни пуха ни пера вам, хлопчики, — пожелал поближе подошедший начальник разведки. — Ждем вестей.

— К черту! — в ответ услыхали едва различимый голос Скоморохова.

Все, ушли!

Разведчики тихо выбрались из траншеи. Сразу же за бруствером, как и со стороны своих, начинался степной участок, поросший бурьяном, ковылем и редким кустарником. Недавние бои сильно повлияли на природную составляющую всей местности. Подбитые танки, фашистские и свои, рытвины и воронки. Трупы не убраны с нейтральной полосы. В некоторых местах трава выгорела целой полосой. Где чуть пригнувшись, где припадая до самой земли, гуськом вслед за старшиной двигались разведчики, сосредоточенные, чутко прислушиваясь к каждому постороннему шороху, напряженно всматриваясь в таинственную, враждебную и одновременно спасительную темноту.

До немецких окопов совсем не много осталось. По кольям можно определить ряд колючей проволоки, вывесили ее фрицы в один кол, то есть один ряд пройти нужно.

— Пластуемся! — шепотом произнес младший лейтенант.

Теперь всем только ползком продвигаться надо. Замерли. Приминая локтями, грудью, животом жесткий ковыль, переваливаясь с боку на бок, к металлическим нитям с шипами поползли старшина Крутиков с Матушкиным. Дело привычное, подползти к препятствию, ножницами перекусить сталь, разведя концы в сторону, а верхний слой чуть приподнять, только чтоб проползти можно было. Главное, чтоб консервные банки не шелохнулись, иначе запросто прямо в упор нашпигуют свинцом. Чего эти фашисты нашего брата, разведчика, так не любят?.. А следом уже остальная группа подползает.

Только перебраться успели, когда совсем рядом, только чуть левее послышалась немецкая речь. Остановились.

— Не спят, заразы! — шепотом высказал общее мнение Скоморохов. — Погыркают на своем лающем языке, а потом через положенное время хлестанут очередью не целясь и снова галдят.

— А ну, цыть! Чего они? — пододвинувшись, спросил переводчика Александр.

— О потерях трепятся. Их рота больше чем наполовину уменьшилась. Второй соглашается, предполагает, что они оба в этих степях навечно остаться могут. Сетует, что не ранен.

— Идиот!

— Согласен, — так же шепотом ответил Пьяных.

Можно было бы прихватить немчуру, но «язык» не сейчас нужен. Успеется! Поостеречься нужно. Распорядился:

— Слева обходим.

Поползли. Посунулись. Еще с прошлого раза подметили, что в глубине немецких позиций после траншеи передовой оборона не сплошная, а построена из отдельных узлов. Перелезли ход сообщения меж двух таких точек. Тишина. Спят немцы. Они, как ни крути, а тоже к людскому семейству отношение имеют. Вымотались за день.

Вот и опушка лесная. Нырнули под сень деревьев. Теперь продвигаться вперед можно без особой опаски, только береженого… и Он бережет. Карпенко тормознул группу, накрылся плащ-палаткой с головой, развернул карту и посветил на нее фонариком, нужно свериться, определиться.

…Они шли к Харькову, получив задачу разведать обстановку и по возможности силы и средства противника. Шли, соблюдая высокий темп движения. Конечно, когда это было возможно. Хутора и деревни, городки и поселки. Балки и перелески, а еще степь. Вдоль линии фронта нужно прошмыгнуть в сторону севера. Так и вышли к поселку и сразу определили, что в населенном пункте находится штаб какого-то нового войскового соединения, не так давно прибывшего в эту местность…

До цели, которую обозначила авиаразведка, было не менее десяти-пятнадцати километров. То ли штаб группировки, то ли штаб большой части. Вот там «языка» предстоит брать и сведения из него вытаскивать. Это расстояние нужно было преодолеть в течение одной ночи.

— Старшина, Матушкин, выдвигаетесь вперед, мы следом. Направление строго на запад.

Не в мирное время по своей земле прогуливаются. Оказалось, что ночь не всем сон предоставила, немецкое командование перегруппировывало свои силы, поэтому по дорогам и направлениям шло кипучее движение в сторону переднего края. Гитлеровцы считают себя в полной безопасности, с защитными колпаками на фарах перемещают броню и пехоту на машинах. Но колонны не остановишь, не возьмешь, а стрелять станешь, считай, задание провалил.

Глазели со стороны, пропуская немцев.

— Танки! — изумленно послышалось от кого-то из разведчиков.

Ясно, что танки. Они шли правее шоссе, по которому проезжали машины. Длинная колонна. Стальные чудовища двигались размеренно и не спеша, все выползая и выползая из дрожащего, слегка подсвеченного пылевого облака, по немецкой педантичности строго соблюдая равнение и интервалы.

— Отходим в лес, — приказал взводный. — Паничкин, радио со штабом!..

Радиограмму, свидетельствующую об интенсивном передвижении вражеских войск на автомашинах и бронетехнике по дорогам в сторону Барвенково, вручили командиру дивизии. О сведениях разведки генерал отчитался командарму. Как выяснилось позднее, Паулюс, исчерпав свои резервы, решил снять войска с неатакованных участков обороны и бросить их в район Харькова и барвенковского плацдарма для отражения наступления советских войск.

А в ответ разведчикам пришло новое указание, двигаться в направлении Харькова. По вражеским тылам это совсем не просто, на маршруте сплошные укрепрайоны, движение частей, передвижные посты полевой жандармерии. Вот как та блоха, скакали от балки к лесу, от леса к речным зарослям, из зарослей в покинутые, до основания разгромленные и сожженные деревни. Спали урывками, питались как придется, но шли и информацию о противнике слали…

— Это не крупный поселок, а город, — сказал Александр старшине после недолгого изучения карты. — Город Змиев. Частей разных нашпиговано, словно изюма в булке. Район, можно сказать, перенаселен, сплошные поселки и деревни.

— Это я уже заметил, командир.

— Вот-вот, и заметь, нам мало что просочиться к Харькову нужно, так еще и контрольных «языков» почаще выщипывать и колоть.

От шоссе по оврагу километров на пять отошли. Дальше место открытое…

Передал бинокль из рук в руки подчиненному, мол, присмотрись.

— Придется пролежать здесь остаток дня до темноты. Обходить город считаю глупостью.

— Согласен. Ненароком нарвемся на кого-нибудь. Понаблюдаем за околицей, за шоссе и дорогами, которые к нему стекаются. Это ведь тоже входит в нашу задачу?

— Да.

— Командир, отпустишь за «языком»?

— Посмотрим. Распорядись, чтоб ребята отдохнули.

Подползший Савушкин, в разведвзводе вот в таких глубинных поисках выполнявший задачу штатного снайпера, тронул за рукав.

— Товарищ лейтенант, в поселке не немцы стоят. Форма другая.

— А кто?

— Может, румыны или венгры. Может, итальянцы.

— Ладно, посмотрим. Ты на пост иди, бди до смены.

— Есть.

Лежа на самой верхушке невысокого холма, Карпенко вскинул к глазам бинокль. На противоположной кромке степи, там, где начинались беленые домишки мазанок, во дворах толком ничего не рассмотреть. Где этот Савушкин тех румын углядел? Движение какое-то разглядеть можно, но… посмотрим.

Как раз сейчас лейтенант заметил поднявшиеся над степью клубы пыли. Новую дорогу наездили? Точно, определил он. А на карте ее нет. Из уличного прохода выехало несколько больших, крытых брезентом автомашин и, завернув, прямо по стерне помчались в сторону шоссейки.

— Пушки потащили! — уверенно высказал снова появившийся старшина.

— Ага! А вот танкетки необычные, раньше таких не видел. Может, действительно румыны штабом встали.

До самых сумерек пролежали разведчики перед Змиевом, наблюдая за поведением военных, считая машины, пушки и непонятных солдат. Определили, что в городе квартирует крупная воинская часть, а с темнотой в город ушли четверо…

Ночь прошла в сплошном беспокойстве. Уж утро наступило, а ребята все не появлялись. Тревога пропитала оставшихся бойцов. Что? Погибли? Попались? Когда градус накала ожидания скакнул выше предела, появились. Перешли степную полоску, отделявшую овраг от городских окраин.

Удачно сходили! Лица у всех продубленные, обветренные, серые, как следствие бессонной ночи и адского напряжения. Прежде всего старшина доложил о результатах поиска. Майора, офицера связи привели.

— Почему так долго?

— Не поверишь, командир! Там такой бардак, пока разобрались… Пока связные машины нашли. Не хотелось абы кого тащить.

А ведь действительно, в Змиеве не вермахт гнездо свил. Но и не румыны. Оказалось, с начала сорок второго года боевые соединения Венгерской армии были переформированы в дивизии. Первая 108-я легкая пехотная дивизия нового состава прибыла в Харьковскую область весной и вошла в 8-й армейский корпус вермахта. Вот штаб дивизии и расположился в городе Змиеве. На данный момент дивизия прикрывает левый фланг 8-го корпуса, удерживая рубеж обороны в районе сел Черкасский Бишкин — Нижний Бишкин — Верхний Бишкин, с опорным пунктом в селе Верхний Бишкин. Второй эшелон дивизии в составе 38-го полка находится в резерве корпуса, он-то вместе со штабом и занимает позиции у города Змиева и в самом городе. 12 мая полк был введен в бой у села Верхний Бишкин, что позволило удержать этот укрепленный пункт. К 14 мая 108-я дивизия понесла потери в личном составе — более пятидесяти процентов убитыми и ранеными. Уцелевшие части дивизии с 15 мая занимают рубежи обороны от Коропова хутора до села Тарановка.

* * *

В первой своей жизни то, чем занимался дед, и все, что с ним связано, вызывало у Михаила неподдельный интерес. Потом, конечно, перерос это, и всякие чудеса проходили как-то мимо, рядом с его жизнью, учебой, интересом к противоположному полу. Вторая жизнь сама по себе заставила окунуться в варево дедовой волшбы. Но опять не сложилось, иной дорогой пошел. Теперь вот, пройдя через время, пронизав его в физическом плане, столкнулся с еще одним умельцем. Проснулся среди ночи с ощущением, что за ним наблюдают. Руками-ногами пошевелил. Получилось. Уселся на лавке, свесив ноги на пол, прислушался. В темноте дед Олег храпит, в соседней комнате Белла едва слышно посапывает. Ай! Правая лопатка болит, чуть пульсирует, но вполне терпимо. У-у! Садист деревенский.

Показалось! Может, приснилось. Ночь. Через стекло в окно светила ущербная луна, но даже при этом на улице светло как днем. Вот! Опять! По крыше кто-то ходит.

Шаги явственные — мало того, было похоже, что на ногах, или что там у ночного гостя, есть когти, и когти немалые, ибо клацанье их Каретников слышал явственно.

Клац-клац, клац…

Как гром среди ясного неба, вдруг раздался заливистый женский смех, смех молодой девушки. Мурашки по спине пробежали, до конца притупив боль. Ночь теплая, окно открыто. Вдруг в дом полезет? Сказать, что совсем не страшно, соврать! От мыслей отвлекся, заслышав дедов голос:

— Да чтоб тебя! Спать мешаешь! Пошла вон! Накажу.

Повел взглядом. Дед тоже сидел на полатях, щурился, потешаясь, скорее всего, над ним.

— Чего не спишь?

— Так это… Кто это?

Олег беспечно махнул рукой.

— А! Не обращай внимания. Как знал… — зевнул, — заночевал здесь. Крысе старой скучно просто стало, вот и колобродит.

— Молодая вроде.

— Куда там! Этой курве уже за семьдесят. Хорохорится. Ты б ее светлым днем видел, без слез не взглянешь. — Повысил голос, чем разбудил ребенка в соседней комнате: — Прочь! Изведу!

На крыше скакнули, и все стихло.

— Деда, что, опять прилетала?

— Спи, Белавушка. Спи.

Каретников шепотом уточнил:

— Так кто это был?

— Я тебе про деревню колдовскую, кажется, рассказывал уже, вот одна из представительниц всей этой ведьмовской диаспоры и прилетала. Твоего Феникса почувствовала, вот посмотреть и вызвалась.

— Чего ж не изведешь, коль под боком такое?

— Паритет держим. Ты думаешь, только я один защитный зонтик над этой местностью держу? Ага! Замахался б пыль глотать. Силенок не хватило бы, а так еще и эти поганки чужакам козни строят. Выгодно всем. — Поднялся на ноги. — Ладно, коль не спишь, давай спину посмотрю.

Прибавил света в керосиновой лампе, заставил Каретникова повернуться спиной.

— Вот и добре! К рассвету совсем подживет.

— Болит!

— Чего ж хотел? Живое существо, можно сказать.

— Мне самому глянуть-то можно?

— А чего ж! Подержу зеркало, так, чтоб удобно было.

Итак, на его правой лопатке теперь «поселилось» тату нехилых таких размеров птички, объятой ореолом пламени. Глаза этой цыпы из зеркала, словно живые, пялились на хозяина красочного рисунка, набитого под кожу. Ни прежнего тавро изгоя, ни пулевого шрама словно и в помине не было. Рисунок скрасил, сгладил.

— Живое существо, говоришь?

— Нравится?

— Ничего. Только зачем и почему таким цветом? Кто увидит, засмеют.

— Как там ты Белаве ответил… О! Забей! Не бери в голову.

Повернулся спиной к Михаилу, задрал свою рубаху до самой шеи. Считай, на том же месте, что и у Каретникова, у Олега была набита подобная татуировка, различная лишь в мелких деталях. Вернул рубаху на место, заправил ее в штаны, лишь после этого продолжил разговор с пояснением неясностей:

— Птица Феникс. Загадочное даже для меня существо. Мой наставник также нанес его мне прямо на метку изгоя. Относительно цвета татуировки, так тут по-иному нельзя. Феникс величиной с орла обладает ярким золотисто-огненным цветом перьев. По преданиям смертных, живет около пятисот лет и более, а предчувствуя близость смерти — сжигает себя в собственном гнезде, для того чтобы заново возродиться. Символ у нас на спине несет в себе древнейшие идеалы и стремления человечества, мощную энергетику, силу духа и волю к жизни. Он отражает победоносность и неумолимость перед невзгодами действительности, неподвластность судьбе и желание быть хозяином своей жизни.

— Мне-то эта татуировка на хрена нужна?

— Ха-ха! Я тебе привязку к себе сделал. Хватит по лабиринту в потемках блукать. Тебе знания получить надо, а мне уходить время подошло.

— У меня дело…

— Знаю я твое дело. Сегодня уходить собрался. Что ж, уходи. Вернешься, когда готов будешь. Только поостерегись. Сорок дней ты как слепец будешь. Феникс силу набирает и потому тянет в себя энергетику мира, в том числе и от тебя. Твоя хваленая чуйка, как ты это называешь, все сорок дней молчать будет. Вернее до тебя не достучится. Вот такое маленькое дополнение к перспективе быть сильным, но поверь, плюсов больше. Существенно больше.

— Олег, так это любой может…

— Не может. Про это забыли давно, что есть такое. А еще Феникса нужно инициировать. Но это не все. Вспомни, как ты погиб в той жизни?

— Вертушку подбили, в ней и сгорел.

— Во-от! Я пороховой погреб взорвал, когда литвины с поляками крепостицу нашу захватили. Мой наставник — наш общий пращур, в пожаре сгорел, при половецком наскоке. Усекаешь?

— Так это что, мы каждый раз сгорать будем?

— Нет. Только первый раз. Но из сказанного должен уяснить один момент. Взять хоть того же Константина, твоего родного деда — Фениксом ему стать заказано было.

— Теперь понял.

— А относительно татуировки тоже не все просто. Татуировка хоть и дает большую силу и мотивацию к жизни, но не стоит забывать, что мощная энергия и сила подобной татуировки может дать и отрицательный эффект, в частности смертным, имеющим негативные черты и устремления, нечистое и порочное, порой разрушительное для них самих и окружающих их людей, мышление. Поэтому таким людям, коль в них есть еще что-то человеческое, стоит хорошенько подумать, а нужно ли это им, смогут ли они совладать с магической силой, которую дает тату Феникса, и направить ее в нужное и благотворное русло, как для себя самих в первую очередь, так и для окружающего их мира и людей?

— А я, значит, смогу?

— Ты Бусов боярин…

— Я изгой.

— В прошлом. Теперь ты сам по себе, но боярином Белояра остаешься. К тому же мы с тобой одной крови.

— Ага, ты и я.

— Точно!..

* * *

В сороковом году Дмитрий Юнг после освобождения Западной Украины сбежал к немцам. Просто вернуться на родину своих предков ему бы не позволили, потому как много лет состоял на службе в такой серьезной организации, как НКВД, изнутри знал работу советских органов безопасности. Перейдя границу, на территории генерал-губернаторства Третьего рейха сразу же попал в руки военных. Абвер моментально разобрался, какой подарок оказался в застенках армейского ведомства. После множества допросов ему поверили, наконец-то приставили к делу. Он ведь не столько оперативный работник, сколько ходячая машина убийства. Да-да! Все тридцатые годы оттачивал навыки рукопашного бойца на внутренних соревнованиях силовых ведомств СССР, считался одним из лучших. Международные соревнования для него табу, но в спортивных обществах он тоже проявился и одержал победу над признанными чемпионами. Нет, не на борцовских коврах чемпионатов СССР, а в закрытых спортивных залах. Он победил Чумакова, Соколова, Васильева, да много кого из знаменитых тяжеловесов. Юнг одержал над ними верх чистой победой, а титула чемпиона так и не имел. Обида, точившая самолюбие, довела до предательства. Хотя-а… он ведь тоже немец.

Рейхсвер нуждался в профессионалах. Юнга в чине гауптмана направили в один из мелких городков, практически пригород Мюнхена, где он стал тренировать диверсионные и поисковые солдатские группы в одной из дивизий егерей. Сам он был физически невероятно силен, к тому же подвижен и ловок. По его мнению, самбо своей эффективностью превосходит тот же японский аналог, а соединения егерей отличались высоким боевым духом и ревностно блюли честь мундира и своего подразделения. Солдаты боготворили своих командиров, таких как Эдуард Дитль.

В частях Рейхсвера подготовка личного состава для горных дивизий осуществлялась давно и главным образом в VII военном округе, объединявшем три баварских округа. Специально выделенные подразделения проходили сборы в горных лагерях. Уже перед войной с СССР командование на их основе смогло быстро сформировать несколько егерских дивизий.

Подготовка горных частей проводилась на территории оккупированной Австрии, имеющей пятидесятилетний опыт военного альпинизма. Однако, несмотря на большие возможности, качество обучения горных войск после 1938 года значительно снизилось. Объясняется это общей спешкой в подготовке германской армии к войне. Кроме того, немецкое командование считало, что не все солдаты горных частей в одинаковой степени должны обладать горной подготовкой. Общая программа была разделена на два различных по объему раздела: один для горных проводников и офицеров, другой — для специальных подразделений горных дивизий. К горным егерям предъявлялись такие же требования, как и к курсантам военных училищ. Кроме того, они должны были обладать достаточной физической выносливостью и диверсионной подготовкой. При всем этом Юнг как нельзя вовремя пришелся ко двору. Личный состав поисковиков учил всему, что знал и умел сам, натаскивал на правильное применение силы, использование пальцев для точечных ударов в горло, глаза, уши, коварные и жестокие удары головой, локтями, коленями, безжалостные выкручивания суставов и позвоночника, приемы перелома костей…

В плане науки Юнг не жадничал, понимал, его могут направить воевать с бывшими согражданами. Славяне в плане умения воевать слабы, силен лишь их дух. Тут никаких иллюзий. А еще они быстро учатся. Политика властей в СССР всегда сводилась к тому, чтобы не допускать народ до оружия. Даже за обладание финским ножом полагалось тюремное заключение! Что уж говорить о пистолете или винтовке. А вот приемы рукопашного боя у народа передавались от деда и отца, к сыну и внуку, и то не по всей территории страны, а лишь в определенных слоях общества и «племенах». Для толпы — классическая и вольная борьба, бокс. Для силовых ведомств — самбо.

Любознательный от природы, Дмитрий у «бывших», офицеров-дворян, почерпнул знания «науки красиво убивать», у казаков-пластунов — практику «Спаса», а среди крестьян и мастеровых находил учителей «Скобаря». Практиковался в лагерях на уголовниках и врагах народа. Учился, учился и учился, как завещал… Н-да! Потому и не проигрывал. Теперь вот бой предстоит, а в боевой обстановке надо стремиться к одной цели — быстрейшей победе над врагом ценой возможно меньших потерь. Для достижения этой цели приходится решать самые разнообразные задачи.

Иногда требуется взять противника не только живым, но и способным передвигаться. В других случаях нужно лишь одно — чтобы противник был живым, а его повреждения не играют никакой роли. Ну и главное — война, хороший противник — мертвый противник.

Юнг не ошибся, дивизию перебросили под Ленинград, а один из батальонов сунули на юг, в район Харькова. Здесь с обеих сторон намечалась мясорубка. В должности командира роты боевого обеспечения он оказался на юге России. Его рота состоит всего лишь из трех взводов, но задач навешали по горло. Хоть разорвись! От основного подразделения оторваны и брошены на периферию. Вместе с СД и жандармами присматривать за тылами группировки. А ведь в составе роты противотанковый взвод, снайперский и разведывательный взвод. Но жалеть не стоит, на передовой жарко. Очень жарко!

Казалось, не успели еще смежить веки, а уже начало розоветь. Темнота как-то быстро исчезла, и с лучами поднимающегося солнца обильно выпала роса. Она легла на траву, на кусты и на ажурно свитую между ветками западню паутины. Хорошо в лесу. Да эта дубрава толком-то и на лес не похожа. Встала пупком в степи, между тремя населенными пунктами. Нет! Не пупком, а… гм, чем-то иным, косогорами спускающимися в широкий яр. По докладам соглядатаев, где-то неподалеку отсюда видели людей с оружием, одетых в пятнистые маскировочные халаты. Разведчики Советов, больше некому быть. Пора подниматься и поднимать подчиненных. День обещает быть хлопотным, район поиска большой, одних населенных пунктов не меньше двух десятков, расположенных кучно.

Шевельнулся, привлекая внимание караулившего сон Хагена. Ефрейтор, заняв место неподалеку от спящих, между деревом и огромным муравейником, повел подбородком, молча, как бы задавая вопрос: «Личный состав поднимать?» Юнг понял, покачал головой. Рано. Пусть пока спят.

Поднялся на ноги, произведя своими телодвижениями легкий шум металла и шороха одежды, тем самым заставив открыть глаза пары егерей, шепнул:

— Спать!

Прошел за кусты, освободив мочевой пузырь от лишней влаги. Вернулся. Развернув карту местности, углубился в ее изучение, анализируя обстановку, делая предположение по возможному перемещению врагов.

До передовой не менее двадцати километров, даже сюда долетают звуки редкой орудийной канонады. Что-то рано друг по другу бьют. Да, так вот… От этой балки к югу склон уходит, и через три километра шоссе и длинный овраг. За оврагом и шоссе и далее сплошной массив леса тянется. Одна сторона оврага близко подходит к Змиеву, прикрывая его с запада. Сейчас в городе расквартирован штаб соединения, вернее штаб венгерской 108-й легкой пехотной дивизии, а значит, это место потенциального получения информации. Русская разведгруппа для того сюда и заброшена, чтоб обеспечивать сведениями свое командование. Значит… Из оврага проще всего подобраться к объекту. Это раз. Но в то же время с противоположной стороны к городу почти примыкает хутор, и, насколько известно, военнослужащих там нет. Хутор пустой. Отличный наблюдательный пункт. Это два. Шоссе через город проходит насквозь. Штаб хорошо охраняется, но по дороге снуют машины и делегаты связи. Эх, всего не охватишь… С ним взвод разведки, усиленный отделением снайперов. Если его разделить… Самый оптимальный вариант, иначе и опоздать можно. С самого начала было понятно, что русские из-за штабных здесь крутятся. Нужно поднимать солдат.

Тронул взводного, лейтенанта Крюгера, за плечо.

— Поднимайте людей, пусть оправятся, приведут себя в порядок. Через пятнадцать минут поставлю задачу и выступаем.

Вместе с восходом солнца, поеживаясь от утренней свежести, стали подниматься егеря…

Получив задачу, пока что все вместе выдвинулись в сторону шоссе. Несмотря на ранний час, шоссе было вовсе не пустынно. То и дело по нему в сторону переднего края проезжали бортовые машины с боеприпасами, обратно транспорт, на кунгах которого краской нанесены красные кресты, везет раненых и увечных. Нахлестывая коней, грохоча колесными парами, мчатся одинокие повозки, загруженные продуктами.

— Расходимся! — скомандовал Юнг, поведя глазами, заставил лейтенанта приостановиться. — Лейтенант, осторожней там, зря людьми не рискуй, под пули не посылай. Овраг проверите, если там их нет, следуете в штаб союзников. Найдете узел связи, доложите результаты.

— Ясно, герр гауптман.

— Удачи.

Дмитрий изначально считал, что если враг есть, то он засядет на хуторе. Место для наблюдения отменное, но овраг без внимания оставить нельзя…

Крюгер поднес бинокль к глазам, осматривая населенный пункт и разбуженный улей суеты штаба и пехотной части. Со стороны глянуть, то видно, что весь Змиев утопает в зелени, сквозь которую просматривались крыши домов, а на окраине беленые стены домишек светлыми кляксами выделяются в зеленом рисунке. Позолотой сверкала луковка церкви. На дома и хозпостройки в Фатерлянде окрестности города не похожи, чужой пейзаж, чужое и непривычное все, что глаз видит. В стороне въезда, как раз у шлагбаума с пулеметной точкой, укрепленной мешками с песком, вверх поднимались пирамидальные тополя. Венгры осуществляют пропускной режим. Солдаты полевой жандармерии вермахта возились у двух мотоциклов с колясками, иногда проверяя документы у водителей одиночного транспорта, въезжавшего внутрь охраняемой территории.

Возвышенность, с которой велось наблюдение, одним скатом устремлялась к городу, другим — в овраг, поросший почти непролазными колючими кустами терновника. Часть взвода, выделенная ему капитаном, расположилась у самой кромки огромной природной траншеи, до поры до времени затаилась, стараясь не мельтешить, меньше двигаться, укрывшись в терновнике, прячась и от своих, и от чужих. Еще по времени до полудня далеко, а солнце жарит неимоверно. Взводный вместе со снайперами бдит, ему не до отдыха. По небу проплыли два десятка бомбардировщиков Ю-87. В сторону фронта летят. Что тут высидишь? Вряд ли русские наберутся наглости, средь бела дня полезут в расположение охраняемого штаба. Лейтенант решился было поднять подразделение и уходить в город, уже и рот открыл, чтоб унтер-офицеру приказ отдать, когда Шнайдер, оторвавшись от оптического прицела винтовки, обернулся к офицеру, негромко произнес:

— Слева семьсот у самых домов…

Ага! Понятно. Приложившись к оптике, перевел бинокль по указанным координатам. Черт! Точно!

В бинокль увидел отходящую группу людей, одетых в маскировочную одежду. Русские! Кому еще здесь так передвигаться? И кажется, даже с уловом. Они друг за другом выскакивали из поросли сада, огороженного плетнем, и стремительно бежали к оврагу. Один! Два! Три! Четвертым бежал человек, одетый отлично от других. «Язык»! Пятый!

— Уничтожаем? — задал вопрос унтер.

До оврага им еще метров двести бежать. Четверо. Среди них связист отсутствует. Нет характерного груза за спиной. Да и остальные налегке бегут. Значит, есть еще и другие. Большая вероятность того, что отход проведут именно в сторону его егерей.

— Отставить, Ауэр!

Продолжил наблюдение. Враги добежали до оврага, скатывались в него и исчезали из поля зрения.

Распорядился:

— Все к оврагу. Быстрей!

Вот и овраг, и его люди, вставшие на ноги, без особой команды построившиеся в шеренгу, оставив овраг и кустарник у себя за спиной. Щурясь от бившего в глаза солнца, пристально, оценивающе приглядывался к егерям, прояснил диспозицию:

— Отходим назад. Метров через двести отменный участок для засады. Считаю, враг может выдвинуться в сторону шоссе, чтоб проникнуть в дубраву. У них наш пленный. Маскируемся по обеим стенкам оврага, первых и последних уничтожаем. Живыми взять радиста, по возможности командира группы. Всем ясно?..

Кивок согласия. Видно, как нервничает лейтенант. Оснований к беспокойству у него было более чем достаточно. Вдруг враг выберет другой вариант отхода? Тогда бегай за ним! И капитан недоволен будет. Егеря — молодые, крепкие парни с продубленными, медными от загара лицами, с такими горы свернуть можно. Осталось дело за удачей.

— Делимся. Вперед!

Почти бесшумно выдвинулись в заданном направлении, а заметив прореху в кустарнике, разделились. Предстоял настоящий бой, но приобретенный опыт позволял надеяться на его успех.

— Здесь!

Просигналили на другую сторону, остановиться, растянуться по дистанции и занять позицию. Из веток кустарника и клочков травы Крюгер, как и остальные, по-быстрому соорудил для себя маскировку и стал похожим на невысокий куст у самой кромки стены оврага. А еще солнце им помогало, если голову кто поднимет, то в глаза светить станет.

Примерно через двадцать минут от расчетного времени по дну природной траншеи прошли двое русских, в своих маскхалатах силуэтами сливаясь с пейзажем. Вот они уже прямо под ними. Жестом велел пропустить.

Прошли, прислушиваясь к посторонним звукам. Глупцы! Им бы по верху пройти. О! Вот и основная группа, вместе с пленным движется. Связист. Точно он. Нет! Другой. Как бы парни не застрелили в горячке. Ну и командир… или опять не угадал. Может, вон тот рослый, здоровый как слон. Вошли в зону полного поражения. Пора.

— Feuer!

Та-та-та-та! Тадах! Тадах! Та-та-та-та!

Стрельба четкая, резкая, кажется, со всех сторон ведется. Никаких иллюзий выжить. Пора.

— Greifer![31]

Сам как мальчишка сверзился вниз. Понимая, что выбранная жертва вооружена, достигнув дна, перекатом ушел вперед и вправо. Подскочил на ноги. Автоматом отбил направленный прямо в него ствол…

Та-дах! — Враг успел нажать на спусковой крючок, и короткая очередь ушла в небо. Вышиб оружие из руки.

Захватив противника за рукава, рывком потянул его на себя вниз. Одновременно лбом «засветил» в лицо этого молодого вихрастого парня в область носа и верхней губы. Только теперь ощутил, что вокруг него идет рукопашная схватка.

Закрепляя свой личный успех, высвободив правую руку, левой потянув скисшего противника книзу, сильно, наотмашь локтем ударил снизу вверх в челюсть. Все, как учил Юнг. Готов! Обморок.

— Вяжите всех, кто жив! Потом разбираться будем.

Сам же своего пленного прижал лицом к земле и, сидя на нем верхом, загнул ему за спину одну руку, затянул на ней петлю, обмотав потом веревку пару раз вокруг запястья. После этого подтянул к связанной руке вторую, наложил ее сверху и обмотал разъединенные концы петли уже вокруг обеих рук. Свободные концы веревки затянул в узел. Вот так. Утрем нос капитану! Поднявшись, справился:

— Ауэр, наши потери?

— Трое погибли, один ранен, но легко. И… «язык»… насмерть. Под пули подставился.

— Что-о?

— Так ведь живыми брали, герр лейтенант!

— Drückeberger! — в сердцах вырвалось из горла. — Сколько живых у русских?

— Пятеро.

— Радиста взяли?

— Так точно! Чисто. Радиостанция не повреждена.

— Хоть это радует. Бездельники. Десять минут перекур, и будем выходить к шоссе. Ауэр, выберите троих, пусть остаются здесь. Пришлем машину для погрузки покойников.

— Слушаюсь. Геркан, Лаубе…

* * *

Утром простившись с хлебосольными хозяевами хутора, пешком двинулся на восток. А вообще-то путь его лежал в сторону града Харькова, где вскорости, по его расчетам, для Красной Армии наступит полная ж… котел. Может быть, он сможет хоть как-то повлиять на обстановку и жертв будет меньше. Еще когда отлеживался, зализывая раны, выпросил у Беллы простыню и синей краской, найденной в сарае, по памяти наносил обстановку развернутых фронтов на двадцать пятое мая сего года. Увидев, как постоялец портит белое полотно, Олег поинтересовался:

— Уверен, что все так и будет?

Кивнул, не отвлекаясь от работы.

— На сто процентов. Я в академии именно по этой, неудавшейся операции реферат писал. С выводами и предложением возможного купирования проблемы.

— А на простыне зачем? Я бумагу дам.

— С материей проще, вокруг туловища обернул и забыл. Когда надо, достал.

— Ну-ну!

Теперь он в прямом смысле носитель гостайны, и эту тайну нужно донести до правильных мозгов. Прошло не более трех часов, как он покинул хутор, а казалось, пролегла целая вечность. Повезло. Из чего решил, что сегодня его день.

Ковыляя по дороге, по которой мало кто шел или ехал, еще издали заметил двух немчиков на обочине. Солдат ковырялся в моторе мотоцикла, а гусь в черной форме полоскал ему мозг. Далеко, слов не разобрать, но по жестам понятно, за вынужденную остановку виновник определен и назначен.

Замедлил шаг, присмотрелся к технике. О! Мотоцикл Zündapp KS 750 с двухцилиндровым, четырехтактным двигателем, мощностью аж двадцать шесть лошадей. Мотоцикл с коляской, но без пулемета в передней части. Добрый коняка, только судя по поломке, дураку досталась.

— Гей! Ти!

Это ему, что ли? Точно, гусь лапчатый конечностью машет, подзывает. Мудило! Какой он гей? Сам ты педераст тайный, чмо безголосое! Голос у молодого офицера и вправду срывался на фальцет. Глядя на форму, сразу понять можно, что этот глист к ведомству Sicherheitsdienst des RfSS отношение имеет. Пресловутая СД. Аж целый унтерштурмфюрер — младший лейтенант. Ну и чего ты от него хочешь, младшой?

Просеменил к немцу, с головы сдернул кепку, чуть ли не кланялся…

До передовой осталось всего ничего, рукой подать. Отчетливо слышна орудийная канонада. С восходом солнца покинул поселок, без проблем проехав фашистский блокпост на выезде, покатил по шоссе. И надо же такому случиться, хваленая немецкая техника подвела. Мотоцикл заглох и заводиться ну никак не хотел. Что ж, ему теперь пешком в немецкой форме в нужном направлении вышагивать? Не поймут. Скажут, чего это представитель СД один по дорогам ноги топчет? Странно это! Подозрительно. А подозрения сейчас, когда он у самой цели, никак не нужны. К тому же форма на нем сидела куце, покойный эсдэшник по росту с ним совпадал, а вот с комплекцией размера на три подкачал. Гнида недокормленная! Вот и ковырялся в моторе, пытаясь понять, чего этой железной сволочи не хватает для того, чтоб завестись и ехать. А еще «подарок» деда Олега беспокоит, саднит, пульсирует на спине у плеча. Обычная татуировка зажила бы давно, а этот пернатый, который из пепла возрождается, ведет себя как последняя скотина. Олег предупреждал, что пока силу набирать будет, извините за культурный французский, даст просраться. Но нужно потерпеть. Сцепить зубы и потерпеть. Во! Опять запульсировал. Силу потянул.

В стороне, откуда начало оврага потянулось, послышался шум стрельбы. Шмайсеры на распыл лаяли. Два раза гранаты бухнули и… все разом смолкло. Твою дивизию, с детства любопытством страдал! Ну, что там может быть? Партизаны? Вряд ли. Тогда что? Хоть одним глазком…

Вытер тряпкой испачканные маслом руки, с остервенением, в душе пиная себе, бросил ее в люльку трехколесной трахомы. Туда же сунул черный китель, с погоном эсдэшного лейтенанта. Уверяя сам себя, что при любом раскладе ни во что вмешиваться не будет, сунув финку в сапог, а пистолет за ремень на пояснице, поперся к оврагу. По верху вдоль самой кромки по одной из стенок глубокого яра, ускорившись, побежал, стараясь не топотать разбуженным носорогом. По правую руку через полоску непаханой степи просматривались окраины захудалого Змиева, больше похожего не на город, а на большой поселок.

Галдеж немецкой речи, долетевший снизу, как из глухой бочки, услышал издалека. Перешел на шаг и «на мягкой лапе» добрался до места.

О-о! Старые знакомые? Егеря. Нет, это не те, с кем дело иметь пришлось. Егеря, да только иной специализации. Не ягдкоманда. Понаблюдал. Послушал. Этих поднапрягли на поиски советской разведгруппы, и они вычислили и «исполнили» наших. Не всех. «Языков» захомутали. Нужно выручать…

Тату на спине снова напомнило о себе. Тише-тише! Он рисковать не будет и проделает это без фанатизма.

Как ни странно, немцы не на прямую повели захваченных людей к Змиеву, что было бы оптимально. Решили вывести их к шоссе. Зачем? Ну, этого он точно не узнает. А еще удивило, что егеря так беспечно себя ведут. Не выслали дозоров вперед и бокового, который, следуя по кромке обрыва, в случае чего мог подать сигнал опасности. Считают, что здесь для них глубокий тыл, безопасное место? Зря!

Пленников своих использовали тоже необычным способом. Их четверо. Разоружили и к делу приставили. Двое на самодельных носилках тащили раненого немца. Громадный, видно, что силы немереной, связанный разведчик на закорках нес своего раненного в ногу сослуживца. Расслабившиеся егеря, их девять морд лица было, лишь контролировали переноску да, тихо гогоча, подгоняли русских. Это у них постбоевой откат пошел, рады, что живы остались, что победа за ними.

Поднялся на ноги и бегом назад. Вот оно! В этом месте овраг развалился змейкой и в некоторых точках перекрывал прямую видимость. Если и нападать, то только здесь. Сбросил с себя лишнюю одежду, в левую руку пистолет с глушителем, финку в сапог, в правую руку метательный нож. Все, он готов, можно работать. Сунулся в овраг, за кустом затаился.

Человек — существо универсальное, от животных не только мозгами, чувствами отличается. Если подопрет, пойдет на многое. При этом следует отметить, что он, отчаянно борющийся за свою жизнь или стремящийся избежать пленения, разительно отличается от партнера на соревнованиях в спортивном зале. Под воздействием страха смерти может поднять тяжесть, в пять раз превышающую вес, который он даже сдвинуть с места не сможет в нормальном состоянии. Точно так же при аналогичных обстоятельствах он может выдержать боль, в пять раз более сильную, чем в обычной жизни. Если попытка освобождения окажется неудачной, то это не значит, что ситуация станет намного хуже прежней, но просто так пройти мимо Михаил не мог.

Галдеж и шаркание ног приближались. Вот они. В голове небольшой колонны офицер вышагивает. В отличие от подчиненных морда кирпичом, не разговаривает, не улыбается. В общем, сам в себе. Пропустил. И следующих троих пропустил. За изгиб природной стены зашли. Когда носилки поравнялись с кустом, стал действовать.

Рывком скакнул вперед, ствол перед собой. Враг совсем рядом, особенно даже целиться не нужно. Ствол в грудь ближайшему к нему фрицу. Выстрел.

Ф-фурх!

Правка потом. Направил на следующего… На следующего.

Ф-фурх!! Ф-фурх!

Чувствуется, глушитель раздолбан, но еще терпимо.

Ф-фурх!

Последний в колонне сориентировался, из-за спины МП перебросить успел, но куда там, пуля быстрей.

Ф-фурх!

Прямо в лоб угодил. Вот только тот, кто перед носилками шел, успел обернуться на щелканье затвора парабеллума, но сразу не въехал в обстановку, а потому долю секунды прощелкал. И за эту долю секунды Каретников смог бросить нож в живую ростовую мишень.

Плененные, запыхавшиеся под тяжестью переносимого веса, как и немцы, пребывали в легком ступоре. Не помогают, хорошо не мешают.

Руку в сапог. Финка в запястье. Метнулся за угол. Трое. И они с интересом смотрят на незнакомца и в некотором замешательстве начинают соображать. Нож эффективен только в ближнем бою, когда противники сходятся почти вплотную. Бросок тела вперед. Удар клинка направил в шею. Заученно опустил руку с пистолетом вниз для предохранения от возможного удара ноги немчика в промежность. Партач. В крови измазался, а заодно дал возможность ближнему егерю опомниться. Лезвие ножа немец принял на ствольную коробку автомата, но действовал вяло и медленно, надеясь на силу. Тот еще боров был… Был. Каретников не мальчик, первый удар лишь как средство для открытия дороги второму, достаточно сильный, но с расчетом на блок, второй — проходной, нанес точно в сердце, но с гораздо большей силой. Из-под руки новопреставленного выстрелил в офицера.

Ф-фурх! Ф-фурх!

Всё! Финку в сапог сунул. Нажав на защелку, из рукояти на ладонь выбросил магазин. Хмыкнул. Два патрона осталось, их таких в подсумках обычных армейцев не найдешь. Выстреляет, и наган можно выбрасывать. Ладно, воевал же раньше без бесшумки, и, в общем-то, неплохо воевал. На место метательный нож вернул. Подошел к своим, ожидавшим, чем дело кончится.

— Ты кто? — спросил его, скорее всего, командир, стоявший столбом среди прохода оврага.

Быстро сориентировались, успели вооружиться оружием егерей. Не бойся, не Дед Мороз. Ответил просто, своим старым криптонимом[32]:

— Ветер…

* * *

— Иван Иванович, чай будешь? — спросил Виноградов и, не дожидаясь согласия начальника, открыл дверь и приказал адъютанту: — Два стакана чаю, Сеня, только покрепче. И к чаю чего-нибудь, печенья, что ли…

Вернувшись, уселся в свое кресло, усталыми, умными глазами глядя на генерала Ильичева, в такое горячее время исполнявшего обязанности начальника Разведупра из-за банального воспаления легких оного, каким-то невероятным чудом подхваченного в начале мая при перелете из Ленинграда в Москву. Знали друг друга с незапамятных времен и потому при отсутствии свидетелей обходились без политесов.

— Илья, чай я мог и в своем кабинете попить. И тебя к себе вызвать. Только мне когда про шифровку от твоего Ветра доложили, не поленился — сам пришел. Ты понимаешь, насколько это серьезно, то, что он прислал?

— Понимаю, Иван. Сам хотел к тебе прийти, только сперва переговорить, скажем так, с людьми, косвенно причастными к этому.

— Когда говорить с ними будешь?

Генерал Виноградов глянул на циферблат наручных часов.

— Вызваны… Через десять минут зайдут.

— Вот и хорошо, я поприсутствую. И тебе лишний раз на соседний этаж спускаться не нужно будет.

— Как скажешь.

Поднявшись, подошел к карте на стене, сдвинул шторки из черного репса. Служба в системе разведки выработала ряд некоторых качеств соблюдения мер безопасности, въевшихся, кажется, в кожу. В этот самый момент в дверь постучали, и на пороге появился адъютант… без чая, но с докладом о том, что вызванные приказом военнослужащие прибыли и ожидают.

— Пусть заходят. Да! Семен, чай отставить.

В кабинет зашли трое командиров, вставших у стены в одну шеренгу. Ильичев оценивающе обвел их глазами, предоставив непосредственному начальству разбираться в произошедшем.

— Товарищи, — Виноградов предпочел общаться стоя. — Для каждого из вас, за исключением капитана Разина, не секрет, что для адресата А-17, полковника Феоктистова из района проведения Харьковской операции пришла шифрограмма, подписанная позывным Ветер.

Разин не догадывался, кто такой Ветер, потому спокойно стоял и ожидал пояснения причины вызова.

Генерал, приблизившись, сказал, глядя прямо в глаза полковнику:

— Ветер сообщает, что на южном направлении немцы готовят котел для всей нашей группировки. Майор Марков, шифрограмма при вас?

— Так точно.

— Зачитайте вслух.

Майор, раскрыв папку, принялся докладывать:

— Лейтенант Апраксин радиограмму передал открытым текстом…

Вот тут Разин навострил уши.

— «Ветер — А-17. Секретно. Разведдонесение № 0238…»

Ильичев возмутился:

— Стоп! Как это может быть секретно — открытым текстом?

Смутившийся майор дал пояснение:

— Открытым текстом Ветер передал, что расшифровать радиограмму сможет капитан Иванов.

— Это кто?

В разговор вмешался Виноградов:

— Иван Иванович, капитан Иванов, один из командиров, с кем Апраксин летел в Крым и с кем он более-менее по-дружески поддерживал отношения. Наполовину русский, наполовину башкир. В его детстве дед по матери хотел, чтоб он стал муллой, ну и готовил к служению Аллаху…

— И подготовил так, что тот стал разведчиком? — невесело усмехнулся нач ПО. — И что дальше?

— Прочитать текст мы не смогли, группа Иванова уже месяц как считается без вести пропавшей, поэтому полковник Феоктистов предложил вариант, оказавшийся правильным. Обратились в мусульманскую общину Московской соборной мечети. Там помогли. Текст написан на одной из разновидностей арабского языка.

— Ясно. И кто рядом с Ветром знаток арабского?

— Неизвестно.

— Подписку взяли?

— Так точно.

— Майор, продолжайте доклад.

— Есть. «…Согласно разведданным, полученным из достоверных источников и проверенных опытным путем…»

Далее в сжатом виде шло описание развернутых на местах сил и средств вермахта, перечисление армейских корпусов, дивизий полков, передислокация частей и в какие районы, тыловые структуры, время подхода резервов и даже из каких ударных структур они задействованы. Все сводилось к тому, что основной удар немцы нанесут 25 мая, последовательно вводя части и дополняя их резервами. Указывалось, где планируются основные прорывы.

— «…План операции, нанесенный на карту, передан командиру разведгруппы 105-й стрелковой дивизии, младшему лейтенанту Карпенко. В разведотдел дивизии прошу отправить подтверждение моих полномочий…»

На какой-то момент секретчик смутился.

— Что? — спросил Ильичев, внимательно слушая первоисточник.

— Тут… товарищ генерал, прежде чем подписаться, Ветер привет Разину передает.

— Мальчишка! — проронил нач ПО.

Феоктистов вступился за подчиненного.

— Товарищ генерал, он этим хотел сказать, что работает не под контролем.

Виноградов обратился к Маркову:

— Вениамин Сергеевич, с вами всё. Можете быть свободны. И подготовьте выписку для Генерального штаба и ответ в дивизию, я подпишу.

— Слушаюсь!

Ильичев чуть шевельнулся на неудобном стуле с гнутой спинкой, последний приказ Виноградова ему не очень понравился:

— Проверить бы сначала.

— Проверим. Вот капитан Разин и проверит. Он Апраксина как облупленного знает. Так?

— Так точно! — подтвердил Виктор.

В Апраксине он нисколько не сомневался. Позавидовать можно, такую информацию вскрыл. На «Героя» тянет.

— Вот сегодня со своей группой и полетишь. — Перевел внимание на полковника. — Владимир Иванович, времени совсем нет. Вам тоже придется в штаб Юго-Западного фронта слетать. Разин за линией фронта пробежится, а вы на своем направлении по всему фронту поработаете. Подумайте, кого включить в рабочую группу. Самолет в восемнадцать часов, предполагаю, что с вами полетят представители Ставки. Не смею больше задерживать, работайте, товарищи командиры.

Оставшись вдвоем, Виноградов напрямик спросил:

— Страшно?

Ильичев понял вопрос. Сослуживец и одновременно подчиненный имел в виду доклад Верховному. Ответил:

— Страшно. Вдруг информация не подтвердится или твой Ветер наковырял специально подсунутую дезу. А может, все это донесение — сплошная провокация, чтоб придержать наше наступление?

— В разведке все может быть, Абвер тоже не зря свой хлеб ест, но не доложить — все равно что на преступление пойти. Эх, времени мало!

— Одно успокаивает, что Апраксин сообщает не какие-нибудь абстрактные сведения, — взволнованно высказался Ильичев. — Он же перечисляет номера армий, корпусов, дивизий, выдвинутых на определенные участки фронта. Сообщает даже примерный срок контрудара.

— Да. Другие источники тоже шлют похожую информацию, только в меньших объемах. Все по крохам собираем и систематизируем. Общая картина складывается так, что Апраксин прав и немцы ударят.

— В Кремле выскажут недовольство, почему, мол, так поздно спохватились?

— Могли бы и вовсе прогавить немецкое наступление.

— Могли. Крайними все равно нас сделают.

— Иван, это теперь не важно. Война! Есть возможность спасти положение, в котором оказалась армия, оправдываться потом будем.

Ильичев бросил на него сердитый взгляд, поднимаясь из-за стола, раздраженно высказал старому товарищу, словно упрек:

— Да. Если позволят.

— Значит, судьба…

Уже через три часа начальник Генштаба РККА Василевский пригласил прибыть к себе с подробным докладом Ильичева и Виноградова. Выслушав их, нанося на карту обстановку исходя из донесений, полученных от разведчика, работавшего в немецком тылу, позвонил в Кремль, с просьбой о немедленной встрече с Верховным.

Приняв Василевского у себя в рабочем кабинете, Сталин, кажется, не очень удивился, услышав предложение генерала прекратить наступление на Харьков и начать вывод войск с Барвенковского выступа.

— Почему вы считаете, что это нужно сделать? Ведь товарищи Тимошенко и Хрущёв доказывали в Ставке, что угроза контрнаступления немцев преувеличена и операцию можно довести до конца. Аргументированно докладывали. Сомневаюсь, что находясь там, они не просчитали всех тонкостей проведения операции.

— Товарищ Сталин, разрешите развернуть карту с обстановкой, нанесенной на основе информации, полученной сегодня из Разведывательного управления Генерального штаба. Считаю, что она достоверна.

— Показывайте.

Иосиф Виссарионович закурил трубку, из-под слегка прикрытых век наблюдая за волнением Василевского. После зимних сражений, в которых Красная Армия добилась хоть и не полных триумфов, но безусловных успехов, принудив доселе непобедимого противника к отступлению и стратегической обороне, весеннее наступление юго-западного направления казалось реальным выигрышем. Во всяком случае, стратегический план харьковской операции предполагал последовательно осуществить ряд стратегических операций на разных направлениях, чтобы заставить противника распылить свои резервы, не дать создать ему сильную группировку для отражения наступления ни в одном из пунктов.

— Товарищ Верховный Главнокомандующий, — обратился генерал к Сталину. — План немцев, получивший кодовое название Fredericus, состоит в том, чтобы сдерживать ограниченными силами наступление советских войск в направлении Харькова, нанести два удара по южному фасу барвенковского плацдарма. Этими ударами планируется расчленить войска 9-й армии Харитонова, а затем окружить их и уничтожить. Затем удар на Балаклею, соединение с частями оборонявшейся 6-й армии Паулюса и окружение всей южной группировки войск Юго-Западного фронта. Прошу обратить внимание на то, что на карте нанесена реальная обстановка на утро сегоднешнего дня, а также спланированная обстановка немецкого командования на 25–26 мая…

Генерал сделал акцент на то, что наступление на Харьков происходит под сильными авианалетами люфтваффе, которым ВВС РККА уже сейчас не могут помешать. Командующий группой армий «Юг» генерал-фельдмаршал фон Бок планирует к 23 мая большую часть южной ударной группировки Красной Армии окружить в треугольнике Мерефа — Лозовая — Балаклея. К 25–26 мая немцы будут уже иметь не только численное превосходство, но и свободу маневра. К 26 мая окруженные части Красной Армии окажутся запертыми на небольшом пространстве площадью примерно пятнадцать квадратных километров в районе Барвенково. Отсутствие боеприпасов, горючего и продовольствия усугубится открытой степной местностью, на которой невозможно укрыться от артобстрелов и авианалетов. Попытки прорвать окружение с востока блокируются обороной немцев при активной поддержке авиации.

Но главное, помочь группировке мы уже ничем не успеваем. Остается одно, последовательный вывод войск с Барвенковского выступа, попутное перемалывание германских войск. И самое главное — своевременный подвоз боеприпасов и тылового довольствия. Товарищ Сталин, доклад окончен.

Сталин стоически выслушал доклад. Сейчас именно от его решения зависел весь ход дальнейшего развития событий на юге. На время он как бы выпал из действительности, забыв про вставшего по стойке смирно генерала. Прошел к окну, рукой отодвинув штору, посмотрел вниз на брусчатку мостовой. Маятник мыслей качнулся в одну сторону… 15 мая Военный совет юго-западного направления сообщил в Ставку Верховного Главнокомандующего, что противник не располагает силами, чтобы предпринять встречное наступление. Сегодня девятнадцатое. Маятник качнулся в сторону противоположную… Если сведения достоверны и Ватутин, задолго до сего дня предлагавший остановить операцию, прав, то если не вывести из-под удара армии, под Харьковом случится катастрофа.

Повернулся. Приняв решение, отдал приказ:

— Действуйте, товарищ Ватутин…

Самолет, на борту которого находились Разин с Феоктистовым, их группами и десятком командиров, представителей Ставки, взлетел с Центрального аэродрома и, не делая традиционного круга, взял курс точно на запад. Световой день еще не кончился, и в иллюминаторы отлично был виден пейзаж на земле. Летели низко, и было понятно, что штурман сделал привязку маршрута к полотну железной дороги. Разговаривать с кем-либо совершенно не хотелось, и, чтобы отвлечься от мыслей по предстоящей работе и о молодом товарище, которого давно считал потерянным на дорогах войны, Разин глазел вниз на эшелоны поездов. Сверху создавалось впечатление, что они не движутся, а просто расставлены по всей дороге с небольшими промежутками. Показалось, что самолет скакнул в сторону, словно препятствие преодолел, перепрыгнув «железку».

Теперь внизу был лес, над которым они летели так низко, что капитан видел качающиеся верхушки деревьев. От праздного созерцания отвлек его Феоктистов, попытавшийся поговорить, но осознав, что придется повышать голос, а значит, делиться мыслями с посторонними, махнул рукой.

— Потом!..

* * *

На скорости подкатив на армейском «Айнхайтсе» к нужному адресу, взбежав по ступеням, мимоходом ответил на воинское приветствие часового. Будто только что вспомнив о водителе машины, обернувшись, резко отдал приказ:

— Ожидать не нужно. Езжай, сам доберусь.

Юнг в бешенстве переступил порог здания гестапо. Зол прежде всего на себя был. Потерять считай половину взвода, это Das ist ja die Höhe![33] А виновен кто? Да прежде всего он сам. Не просчитал врага. Теперь вот, лови его по всему южному сектору Харьковской области. А если не поймает? Что тогда?

У дежурного по городскому околотку, из-за свежевыструганого прилавка выбежавшему навстречу офицеру в полевой форме спецвойск вермахта, поинтересовался:

— Начальник гестапо?

Откормленная морда в черной форме, с пустой петлицей на воротнике, прежде чем ответить, вздернул руку в партийном приветствии, сочным голосом проблеял:

— Хайль Гитлер!

Ответил, сократив установленную фразу до минимума:

— Хайль!

— Как о вас доложить?

Дмитрий хоть и считал себя истинным немцем, воспитанным родителями в лютеранском аскетизме с прививкой к порядку, но оторвавшись от корней, пообтесавшись среди русских людей и послужив в системе НКВД, сбросил лоск почитания к остальным ведомствам, ко всему прочему приобрел черты характера русака. В душе понимая, насколько он отличается от других представителей Фатерлянда. Что поделать, если в кожу въелись привычки и традиции унтерменшей. Он сейчас больше русский… Сейчас бы с замаха, чисто по-русски засветить в глаз этой жирной сволочи!

Скрипнул зубами, поняв, что гестаповец тут ни при чем. Просто под руку попался. Отогнал бредовые мысли, представился:

— Гауптман Юнг. Скажите номер кабинета, докладывать смысла нет.

— Ну, как же, герр…

— Номер!

Сдулся гаврик, лепетом сообщил, куда идти:

— Тринадцать.

Смешно! Чертова дюжина, и он до сих пор жив? Широким шагом по коридору дошел до места, постучавшись, потянул на себя дверь.

Хозяин кабинета со всеми атрибутами чиновника средней руки, с портретом Адольфа Гитлера в золоченой раме, висевшим на стене прямо за креслом гестаповца, оберштурмфюрер СД Диц, оторвавшись от бумаг на столе, даже не удивился приходу армейского капитана. Поднялся навстречу вошедшему, улыбнулся как старому знакомцу. Внешне и по конституции тела он напоминал молодого Геббельса. Поздоровался первым:

— Здравствуйте. Рад видеть гауптмана Юнга у себя в гостях.

— Мы знакомы?

— Нет. Относительно вас мне звонили из Харькова, приказали содействовать вашей группе в очистке тылов от шпионов и диверсантов. Кстати, информация о появлении русской разведгруппы исходила от меня.

— Да. И мы бездарно их упустили, — погорячившись, по русской традиции посамоедствовал Дмитрий.

— О-о! Не все так плохо! Разведку-то мы им сорвали. Часть группы уничтожена, а остальные…

— Остальные ушли, имея при себе радиопередатчик, при этом со своей стороны наградив нас невосполнимыми потерями.

— Война!

— Господин оберштурмфюрер, мне необходимо доделать начатое.

— То есть нейтрализовать сбежавших?

— Да. У меня погибли одиннадцать солдат.

— Понимаю. — Отвлекшись, поднял телефонную трубку, без лишних слов приказал кому-то на другом конце провода: — Кутного ко мне в кабинет.

Посмотрев в глаза Юнгу, кивнул улыбаясь.

— Поможем. — Спросил: — Какого мнения вы о вспомогательной полиции?

— Дерьмо! — Дмитрий односложно охарактиризовал местные кадры предателей родины. — Ни на что не годятся.

Снова улыбка на лице гестаповца.

— У меня имеются те, что сгодятся. Да-да! И не кривите лицо. Это они мне сообщают о маршруте разведгруппы. Кстати, и ваших солдат они тоже выпасали. Умельцы. И между прочим, не местные.

— Откуда?

— Из западных областей Украины. Общеполицейские функции в городе должна выполнять полиция порядка, из шуцполиции, жандармерии, полиции пожарной охраны и некоторых других подразделений. Она исполняет различные задания от патрульной службы на местах до использования на фронте в составе вермахта при особенно критических обстоятельствах. Но её главное задание состоит в обеспечении безопасности занятых районов. Однако даже значительных немецких сил не хватает для наведения порядка в Харькове. Вражеское подполье работает. Поэтому по приказу рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера мы привлекали к службе в шуцманшафте местное население. Количественный состав — тысяча человек. Понимаете, какая сила?

— Дерьмо! Этих козлов голыми руками передушить можно.

— Ха-ха! Я наводил о вас справки. Очень лестная характеристика! Живая машина убийств. Так вас назвали. Да! Так вот. Начальником вспомогательной полиции должен был быть безупречный, верный, надёжный, энергичный украинец. Таким был признан некто Конык, который прибыл в Харьков с Западной Украины и был членом ОУН. Почему был? Потому что убрали вовремя. Организовал несколько демонстративных прохождений полицейских отрядов с оркестром, исполнением украинских песен и гимна «Ще не вмерла Україна». Идиот! Но дело сделал. Создал двадцать один полицейский участок.

— К чему это все вы мне рассказываете?

— Среди командного состава полиции немало украинских националистов — выходцев с Западной Украины, а рядовой состав набирался из военнопленных красноармейцев и местной украинской молодёжи. Сейчас сформированные полицейские подразделения Харькова переброшены на фронт в направлении Изюм — Красноград для ликвидации прорыва Красной Армии, а вот камрадов с Западной Украины я выпросил себе и не прогадал… Откровенно сказать… я вас ожидал.

— Да-а?

Кивнул. Закурив сигарету, по столу подсунул пачку ближе к Юнгу. Тот отрицательно помотал головой. Диц пожал плечами, прищурился. Решившись, предложил:

— Давайте заключим сделку? Вас подведут к разведгруппе, а дальше все в ваших руках. Их всего пятеро, и среди них имеется раненый.

— Ваш гешефт?

— Разведчиков я мог бы уничтожить и без какой-либо помощи, но мне они живыми нужны. Вы можете их взять тепленькими. Это меня устраивает. Как, по рукам?

— А может, русские ушли уже?

В дверь постучали.

— Herein![34]

В помещение вошел угловатый мужчина с резкими, будто топором вырубленными чертами лица, на котором селединами выделялись вислые усы. Одежда его имела налет национального колорита. Под пиджак надета белая вышиванка с красными кисточками тесемок у ворота.

— Вызывалы, пан оберштурмфюрер? — спросил, поедая начальство глазами, подмешав в вопрос слова на украинской мове.

Жестоко коверкая русскую речь, гестаповец повел разговор:

— Пан Кутный, вы их не упустили?

— Ни боже ж мой, пан начальник! Москали попытались в сторону фронта пролизнуть, так и мы не пальцем деланные… Я сотню своих хлопцив на пять разных частей поделил та и перекрыл ими все мало-мальски проходные места. А еще «глаза» настрополил для стороннего пригляду. Одначе… жандармерия на колесах ночью, да по проселкам! Не-е, мышь не проскочила. Ци халэпы тилькы и змогли, що из лиса в лис пэрэскочить. Хлопци нэ протывылысь. Хай!

— Добрэ, пан Кутный. — Перевел взгляд на Юнга, уже по-немецки спросил: — Ну что, этот дикарь на ваш вопрос ответил? Сидят русские на месте. Как? Беретесь поучаствовать? Только чтоб живыми…

— Черт с вами! Берусь.

— Вот и хорошо! Сейчас пройдите на наш склад, он за зданием гестапо находится. Я распоряжусь, вам подберут подходящую одежду, а я пока этого господина проинструктирую. Есть у меня задумка на ваш счет… И еще… от меня презент для дела.

В ладонь Дмитрия легла увесистая и вместе с тем компактная фляжка из серебра. Поболтал ею, ощутив наличие содержимого.

— Французский коньяк, — улыбаясь пояснил Диц.

— Зачем?

— Потом объясню. Только не пейте. Фляжка с сюрпризом…

После того, как гауптман вышел, гестаповец снова закурил. Предлагать присесть собеседнику даже и в мыслях не было. Быдло идейное! Русских они ненавидят! Сами такие же скоты грязные. Поинтересовался:

— Где они сейчас?

— За железкой Студенковский лес. Вот там и прячутся.

— Как думаешь, что они делать будут?

— Это ясно. Ночью снова попытаются железную дорогу перейти и в Будковский лес проникнуть, а из него до передовой не больше восемнадцати километров будет. К своим прорваться попытаются.

— Гут! Значит так, гауптмана лично проводишь до Будковского леса. Дашь знающего проводника, чтоб вывел на русских, а сам грамотно отвалишь прочь. Своими людьми перекроешь все проходы из леса, чтоб не смогли даже нос высунуть. Я со своей стороны маршевый батальон подгоню. Все ясно?

Вытянулся по стойке смирно, отрапортовал:

— Так точно, пан оберштурмфюрер! Будет исполнено!

— Тогда дерзай. Жду от тебя результат…

* * *

Нервы на пределе. Давно такого не испытывал, чтоб спланированное, казавшееся простым действие не получалось. Времени потратили много, а результат нулевой. Меняясь, парами целый день провели вблизи железной дороги. Кажется, можно бегом пробежать, пересечь насыпь, а там по полю еще километра полтора и выйдут к цели. Но нет! Железнодорожное полотно, будто пограничная КСП[35], охраняется. Ночью попытались к деревне заросшим мелколесьем, казавшимся глухим оврагом, пройти, нарвались на пулемет. Едва целыми уйти смогли. А в деревне непонятно откуда полицаи окопались. Несколько грунтовых дорог сходились к этой деревне, днем нетрудно было пронаблюдать за движением немецких войск на лесном участке «железки». Надежно замаскировавшись в густых зарослях, они наблюдали половину дня. Их спаситель, странный он парень, тогда высказал Карпенко свое мнение об их положении:

— Саня, мы у немцев под плотным колпаком сидим. И не выкуривают они нас лишь потому, что каким-то образом рассчитывают живыми захватить.

А то он сам не догадывается! После обеда в деревню прибыло больше десятка больших грузовиков с пехотой. Часть прибывших рассыпалась по «железке», а другая направилась к лесу, туда, где они укрывались. Какой выход? Бой принимать? Последний и решительный! Только боеприпасов мало. Поистратились. Снова Ветер с предложением влез. Мол, не дело разведке так подставляться. К западу отходить нужно, а там из леса в степь выйти и схорониться, надеясь только на то, что после прочесысания леса немцы уедут.

Разведчики отползли поглубже в лес и, поднявшись во весь рост, бегом понеслись в сторону реки. Зидьковка — речка мелкая, переправиться, а дальше степь… Только от линии фронта все дальше отходят, а с теми сведениями, что сейчас у них на руках, им бы наоборот поторопиться.

Как ни странно, получилось отсидеться, а к вечеру в лес вернулись и снова к железной дороге вышли, теперь их время наступило. Карпенко отправил вперед старшину.

Крутиков, пригнувшись, прокрался к ближайшим кустам. Было едва видно, как он осмотрелся по сторонам, присел, а потом и вовсе прилег на траву. Время шло, а старшина лишь в сторону от кустов отполз и вроде как затаился.

— Чего он там медлит? — озвучил невысказанный Карпенко вопрос Чернобров.

Взводный уже принял решение выходить из леса.

— Чернобров, бери Паничкина…

— Стоп! — остановил его Ветер. — Он возвращается.

Точно. Снова пригибаясь, движется к ним. Войдя под деревья, выпрямился в рост. Запыхался, выдохнул:

— Мины!

Твою ж дивизию! Это что, солдаты не просто лес прочесали, а еще и пространство до «железки» заминировали? Сюрприз оставили. А чистых минеров у Карпенко нет. И что?

— Я пойду, — не спросил, а утверждающе произнес Ветер.

— Сможешь?

Усмехнулся.

— Сапер ошибается один раз.

— Может, обойдем?

— Вряд ли получится, опять на полицаев нарвемся. Пойду. Ожидайте.

А что еще остается делать?

По следам старшины прошел к кусту, присел. Темновато, но работать, проход делать, все равно на ощупь придется. Так что все штатно. Вместо щупа использовал НР, с ним запросто проход в минном поле средней плотности постановок сделать без особого труда можно, естественно, при соответствующей подготовке. Мины немецкие, противопехотные. Саперы «осчастливили» точечным стандартом установок. Конфигурация как в допотопных учебниках. Не слишком усердствуя, клинком вспарывал землю.

Ших, ших, ших. Цок!

Есть. Отвалил свежий пласт дерна. Отгреб рыхлую землю. Оп! Если память не изменяет, Sprengmine 35. Осколочная, кругового поражения, выпрыгивающая мина нажимного действия. Простая и надежная как молоток. Наступишь, заденешь, выпрыгивает на метр-полтора и… пишите письма! В клочья порвет. Вывернув взрыватель, разрядил боеприпас.

Ших, ших, ших. Цок!

Итак, это действительно было точечное минное поле. Фронтальная и тыловая линии закладки в цепочку. Промежуточная — змейкой.

Ших, ших, ших. Цок!

Фух! Холодная струйка пота стекала по хребтине. Вспотел малость, но это от неудобств и стараний тишину не нарушить. Никаких сюрпризов. Вот и насыпь, проход проделан, пора возвращаться, но что-то мешает спокойно уйти назад. И это всего лишь мысль. Его выпестованная, вскормленная в войнах и командировках чуйка молчит, как партизан на допросе у следователя гестапо. А вот если чисто на опыте опереться, он сам бы…

Стараясь не зашуршать щебнем, прополз, лег на шпалу, прижавшись к металлу рельса. Осмотрелся. Вон в тех кустах очень может быть соглядатай, ведь недаром же их у деревни через овраг не пропустили. Выждал. Дождался, когда туча затянет ночное светило, сделал рывок. Трава заглушила приземление на другой стороне полотна. Есть! Теперь по дуге обойти стремное место и выйти в тыл.

Тихий шепот разобрал уже вблизи природной засады. Двое. Значит, простые соглядатаи. В пистолете как раз два патрона осталось, потом им хоть орехи коли. Таращиться в темень смысла не было, подползать ближе — опасно. Поэтому, встав на колено, закрыл глаза и, на вытянутых руках выставив перед собой ствол, выстрелил на звук и источник чесночно-табачного запаха.

Ф-фурх! Ф-фурх!

Отбросив парабеллум и в одно касание выдернув нож, рванул к кустам. Вот они! Попал, однако. Кто-то еще пытался дернуться и стонать, но затих. Правка все же понадобилась.

Действительно, их только двое. Две винтовки, два вещмешка, подхватив которые, направился к проделанному проходу, в своих размышлениях приходя к выводу. Разведчиков пасут, но готовы пропустить в Будковский лес. Значит, там что-то намечается, но им все равно через «железку» в любом случае переходить придется, уж слишком жарко в Студенковском лесу стало, да и лес больше на запущенный парк похож.

Вернувшись, не заходя в лес, позвал:

— Выступаем. Пристраивайтесь ко мне за спину и двигайтесь след в след.

Так и пошли. Старшина Крутиков, Карпенко, несший рацию, а замыкал шествие Чернобров, на закорках тащивший раненного в ногу связиста. Как поступят преследователи, ясно. Сейчас, когда темно, даже если уничтоженный пикет обнаружат, разбираться не станут, до утра все оставят. Вот только можно быть уверенными, что в Будковский лес со стороны передовой уже подтянуты необходимые силы правопорядка, и уж они-то находятся во взведенном состоянии. Ответственный за проведение операции наверняка давно назначен.

На топокарте этот лес напоминает расплющенную кляксу зеленого цвета. В натуре, да еще и по ночной поре, эта чаща с соседним лесом ничего общего не имела. То ли так на самом деле, то ли потому что ночь, Будковский лес казался сомкнутым частыми карандашами деревьев. А еще заросли, вымахавшие выше человеческого роста. Куда ни глянь, мрак кромешный. Куда ни ступи, либо в ветвях запутаешься, либо на пень налетишь. Тишины в темноте нет, одна сплошная, чуть различимая какофония шелестящих звуков. После получаса такой муки в составе каравана хромых, косых городских недотеп на ум Каретникова наползла подспудная мысль: «Вернуться обратно». Остановился, ощущая запаленное дыхание ребят. Высказал командиру перспективу дальнейшего пути:

— За ночь мы лес вряд ли пройдем.

— Что, десяток километров не осилим?

— Не-а! Мало того, нам на тропы выходить нужно. По тропам и идти. Только чтоб не было мучительно больно, если вдруг нас ожидают, предлагаю растянуться по тропе. Я иду передовым дозором. Ты, командир, идешь в замыкании. Остальные растянуты по дистанции.

Согласился Карпенко. Чувствовал, что вымотавшись, какими они бойцами будут? Ветер вывел их на тропу и по ней повел на юго-восток. Относительно встречи с немцами все было под вопросом. А вот полчища комаров на маршруте, слетевшихся на запах пота и немытых тел, дали о себе знать сразу. У-у! Фашисты пернатые! Креста на вас нет! Но в целом передвигаться стало существенно легче. Резвей пошли, но Каретников мог положиться только на слух и обоняние, а оно его не подвело. Унюхал запах костерка и чего-то съестного на нем. Притормозил, дождался задних.

— Что? — спросил Карпенко, переводя дух.

— Впереди кто-то на костре жрачку готовит.

Принюхались все, включая раненого Паничкина. Жрать хотелось неимоверно.

— Точно!

— Проверю. Здесь ждите.

— Давай.

Дмитрия не слишком волновала предстоящая встреча с русскими разведчиками. Главное, чтоб она состоялась. Проводник довел его до большой поляны, как чудо раскинувшейся посреди непролазной чащи, сообщил:

— Все, пан начальник, на место пришли.

Юнг уточнил:

— Мимо не пройдут?

— Не! Поляна значимая. С незапамятных времен к ней все стежки-дорожки тянутся. Если они не идиоты, которые весь лес преодолевать по бурелому возьмутся, то обязательно об вас споткнутся. — Указал рукой в определенную сторону, объяснил: — По той тропе пройдете, на перекрестке примите вправо. Там вас связники ожидать будут. Либо помощь окажут, либо за подмогой побегут. Вы им только фляжку от оберштурмфюрера покажите, она опознавательный знак. Вас-то они не знают.

За козырек потянул с головы кепку, поклонился.

— Ну, так я пошел, пан?

— Иди.

Оставшись в одиночестве, Дмитрий, пока не зашло солнце, обошел поляну, выбрав место, расположился. Развел костерок, сначала сухими веточками, потом подбросил сухостой и полено, добившись ровного, жаркого пламени. Наступившая ночь подчеркнула оранжевое пламя. Пройти мимо и не заметить его невозможно. Разогрев банку каши с мясом, с аппетитом уминал ее, пока в солдатской каске вермахта подкипала вода.

Со стороны одной из тропинок послышалось шуршание веток и нарочито громкие шаги. Развеселился. И это разведчики русских? На зверя так точно не похоже. Человек. И он один. Как сидел, с места не двинулся, лишь незаметно растегнул кобуру и выложил в траву пистолет, чтоб под рукой был. Со стороны приближавшегося чужака на видном месте лежит МП-40 со сложенным прикладом.

К костру не спеша приблизился солдат в накинутой поверх одежды немецкой плащ-накидке, тоже вооруженный МП. Это был молодой, явно крепкий парень. В неярком свете костра рассмотрел его. Даже слишком молодой для разведчика. Лет эдак девятнадцать максимум. Боец, прежде чем заговорить, с интересом рассмотрел Юнга. Показалось, что даже принюхался к нему.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант…

Смотри-ка, в такой темени кубари в петлицах рассмотреть смог, а ведь Дмитрий старался не слишком лицом и формой «светить», решив при знакомстве оставаться между светом и тенью.

— Тоже из окружения выходите?

— Из плена сбежал, — начал выдавать подсунутую Дицем легенду, — под Изюмом в землянке завалило, контузило, вот так в бессознательном состоянии в плену оказался.

— А мы из окружения выходим…

Подыграл:

— Мы? Вас что, много?

— Нет. Пятеро. Разрешите ребят к костру позвать? Набегались.

Дмитрий кивнул, сделав приглашающий жест, указал место за костром перед собой.

— Так я сейчас.

Когда подошли, в душе веселился, выслушивая выдуманную, шитую белыми нитками историю, рассказанную лейтенантом. Пока друг другу лапшу на уши вешали, русские делом занимались, кашеварили, раненого обихаживали. Смутило Юнга только одно. Что-то шепнув командиру, неутомимый боец, тот, кто первым к костру вышел, растворился в ночи. Шило, что ли, в заднице? Небось, осмотреться ушел. Ну-ну! Один в поле не воин.

На расстеленную тряпицу выложили продукты, сваренный в той же каске концентрат тоже немецкого происхождения. Лейтенант предложил:

— Товарищ старший лейтенант, составьте компанию.

Есть не хотелось, но вот повод исполнить задуманное без лишнего шума подвернулся.

— Можно. — В свою очередь предложил: — А что на сухую?

Из вещмешка достал фляжку, подержал на руке, как бы взвешивая. Объяснил:

— Трофейная. Много не налью, но по пятьдесят граммов получится. Коньяк, он силу поддержит, а сила нам сейчас особо нужна. Как?..

Вопросительно взглянул на командира разведчиков. Тот ответил его же согласием:

— Можно.

Что-что, а кружки, как и ложки, оказались у каждого.

— Ну! Подставляй тару, славяне!

Разливая коньяк, вспомнил Дица, ухмылявшегося, пока объяснял хитрость изобретения немецких умельцев довоенной поры. Ограниченную партию фляг произвели еще в тридцать пятом году, и вся она разошлась в основном по заграничным резидентурам СД. Самому Дицу необычная «игрушка» досталась случайно и уже через третьи руки. Весь фокус в том, что после скручивания колпачка с горловины алкоголь можно было разливать всем желающим выпить, но прежде чем налить его «другу», которого нужно усыпить или отравить, в зависимости от обстоятельств, одним неуловимым для посторонних глаз движением требовалось провернуть часть этой самой горловины, дабы сменить контейнер внутри емкости и сместить проход горлышка в иную плоскость, содержащую жидкость с ядом.

Сам себе удивился, как виртуозно проделал фокус, почти на глазах у всех одним пальцем сместив отверстие-заглушку. Подняв кружку, произнес с пафосом:

— За нашу победу!

Что там во фляге намешанно было, наверное, даже Диц не знал, но пойло подействовало быстро. Минута прошла, не больше. В своем сознании у костра остался сидеть лишь Юнг, остальные лежали тяжело дыша. Как бы не сдохли еще!..

* * *

Слежку Михаил не сразу почувствовал. Даже не почувствовал — определил. После опытов Олега над его тушкой, понятие «почувствовал» исчезло как класс! Потому пользовался лишь наукой Сирийца, на уровне инстинктов вбитой в подкорку. Можно сколько угодно красться, попадая в шаг, сдерживать дыхание, но «мелодию» леса очень легко нарушить, особенно ночью, когда не видишь, куда ногой ступить. А потому фальшивая нотка нет-нет да и проявится. Шли за ним двое, и эти двое имели понятие, как вести себя в лесу. Не городские. На след встали сразу после того, как на развилке вправо свернул.

Пользуясь наукой все того же пресловутого наставника, его жизненным принципом «никому не верь!», от костра ушел проверить подозрения. Не находятся ли они под колпаком уже на этой поляне? Встреча со старлеем в ночном лесу могла ведь быть и постановкой хитрого противника. Медлить нельзя. Беглый товарищ не внушал… хотя Каретников его даже понюхал незаметно. Земляничным мылом тот точно не пах, а потом разило, подтверждая сказ, что действительно не пять километров прошагал. Но червь подозрения точил, вот и сдернулся от благодатного костерка, от черствого куска хлеба, от отдыха.

Как оказалось, хотел — получи! Ускорился. Лес не парк, с тропы сойдешь, шуму наделаешь. Но вот за изгибом еще изгиб тропы просматривается, а значит, за этот ствол дерева спрятаться можно. Глаза к темноте привыкли. Комфорта мало, но работать вполне можно. Р-раз, и на тропе его уж след простыл.

Что-то припозднились гаврики, прибавь он темп бега, так вполне сбежать смог. Или гонятся, а в мыслях одно на уме: не слишком ли быстро я бегу? О! Наконец-то!

Дождался, когда дерево минуют. Вышел на тропу за их спинами. Левое плечо вперед, правой рукой с зажатым в ней метательным ножом замахнулся вверх. Ось клинка, как продолжение оси предплечья. Бросок.

Ш-шух!

— А-а-пп!

Второй верткий зар-раза, со звериным чутьем и с такой же звериной повадкой. Кажется, не должен был, но непостижимым образом воспринял бросок ножа во впереди идущего товарища. Умней бы был, с тропы в чащу шуганул. И поминай как звали! На что-то понадеялся, крутанулся на месте, с попыткой выставить ствол. Его счастье, что живым нужен, поэтому ласково, ручками! Перекат под противника. Ствол улетел в темноту. На выходе удар ногой в колено. Извернулся, сгребя вражину в капкан своих рук.

Известно немало способов удушения руками, но недостатки всегда имеются. Когда душат, то при неудачном захвате противник либо кричит, либо издает громкие нечленораздельные звуки. Душить смысл имеет только, когда «язык» позарез нужен. А он нужен! Сдавил артерии в области горла и дождался, когда товарищ брыкаться перестал. Вот и все. Теперь отдохнуть, в себя прийти.

«Языка» приколол. Так и знал, что с этим старлеем не все так просто. Разговорчивый лесовик оказался матерым нациком из Западной Украины, под Харьков таких сотню рыл ОУН направило, как гуманитарную помощь дойчам. Только те на фронт не рвались, понимая, что для новых хозяев они на уровне рабочего скота воспринимаются, и всячески косили от войны на передовой. В общем-то, их понять можно, кто угодно бы откосил, тем более хитрожопые западенцы. Им бы пограбить, погулять, понасиловать, на большее эти моральные уроды не способны. Ладно, дело не в этом. Вопрос. Зачем нужно было немцу так рисковать? А со слов покойника, они двое должны у него на подхвате быть. Из-за чего Каретникова из засады не застрелили. Думали, начальство соизволило объявиться, в глаза-то его не знали. Фигня, разберемся! Теперь главное побыстрее до своих дойти.

На поляне картина полностью маслом написана, только почему-то все больше в черных тонах. У ярко пылающего костра вповалку лежали ребята, признаков жизни не подавали. Этот фрукт что? Всех обнулить успел?

Отшагнул, на слух определив движение за спиной, но не так чтоб уж близко. Негромкий смех, скорей походивший на хмыканье, подтвердил худший из раскладов.

— Товарищ боец, бросьте на землю автомат, и без глупостей, иначе заполучите пулю в спину.

Он, зараза!

— Все! Я понял! Выполняю.

За ремень, сняв с плеча автомат, наклонившись, положил его у ноги. Выпрямился.

— Правильное решение. Ремень долой! Та-ак! Из сапога финку. Бросьте ее на землю, она вам не понадобится. Теперь три шага прямо. Молодец! Лечь. Руки за спину.

Выполнил. Пуля она быстрее.

Немец у запястий умело связал руки, приподняв за воротник, усадил на землю, при этом обнаружил метательный нож на спине Михаила. Весело пожурил, видно весь процесс происходящего доставлял ему удовольствие.

— Ай-яй-яй! Да вы баловник, любезный.

— Есть немного.

Уселся напротив, предложил:

— Ну, рассказывайте, как вам моих орлов одолеть получилось? Ведь они вас в плен взяли. Давай, военных тайн я не спрашиваю, нам здесь до утра куковать придется.

Ага, ща прям раскололся. Держи карман шире! А поговорить… отчего бы и нет? Поговорим. Время есть. Спросил в свою очередь, мотнув головой в сторону лежавших рядком разведчиков:

— Прошу прощения, а мои все мертвые?

— Да что вы? Спят. Они ведомству СД живыми потребовались. Хотя лично я, скорее всего, каждому глотку перерезал бы. Так как насчет заданного вам вопроса?

Культурный, вежливый, блин!

— Так ничего сложного не было. Ваши солдаты облажались, плохо обыскали. Ну и старшина Крутиков смог освободиться от пут, сорвал чеку с гранаты… «Лягай!» кричит, а сам над головой гранату держит. Кучно стояли, вот все на землю и попадали. А дальше можно представить, что было.

— Маловероятно. С егерями, которых я натаскивал лично, такого быть не могло.

— Однако так. Как говорится, и на старуху бывает проруха.

Видел, что собеседник не поверил. Пусть! Пока языком молол да собеседника байками грузил, без особых проблем освободил руки и даже успел вправить пальцы на место. Собеседник, развалившись полулежа, о чем-то задумался, глядя в костер. Это он зря. Тем более что пистолет упрятал в кобуру, защелкнув ремешок.

— Долго они спать будут?

На автомате ответил:

— Ни малейшего представления. Самому интересно наблюдать было, как твои соотечественники, как тараканы, сморились. Ха-ха!

Подбросил в костер пару поленьев.

Расшевелить гада надо, а то так до утра и будут у костра сидеть. А это ему надо? Произнес, вкладывая в голос нотки сарказма:

— До ветра, по малой нужде хочу, барин! Ты б поднял на ноги, мотню растегнул и хозяйство куда надо направил.

— Дерзите, мой друг? — не повелся немец. — Прудите в штаны.

— Не приучены мы. Интеллигенция, понимаешь ли? Это ваша немытая Европа баниться только в начале девятнадцатого века стала, а до той поры от колыбели до могилы немытой ходила да на вшей в волосах охотилась. Что с вас взять, дикари-с!

— Наха-ал! По ушам получить хотите? А то ведь могу…

— Ага! С пукалкой в кобуре каждый может. А вот с голыми руками слабо!

— Ох, напроситесь! — благодушно откликнулся урод…

Не велся на разводку, хоть ты черта дай!

— Разве что скуку скрасить? Спать-то еще не хочется. Только ведь я не альтруист и вполсилы бить не умею.

— Я тоже. Предлагаю спарринг на ножах.

Юнгу стало даже интересно сменить простое общение, переведя его в плоскость, более привычную бойцу. Если даже убьет этого хама, то ничего страшного не случится. Одним русским больше, одним меньше… Хоть душу отведет. Расстегнув, сбросил в траву ремень с пистолетом в кабуре. Поднявшись на ноги, не поленился, сходил к спящим, одолжившись у них НРами, такими простыми и привычными ему. Бросил один нож под ноги сидевшему по-турецки молодому пленнику.

— Вот нож, сам себе путы режь. Поизгаляйся, а я понаблюдаю.

Каретников из-за спины свел свободные руки, тремя пальцами за конец рукояти беря нож. Ох и морда у фрица была удивленная.

Лжестарлей взял-таки себя в руки, лишь головой покачал. Почти фронтально к Каретникову встал в открытую боевую стойку. Михаил отметил ее как классическую «испанку». Ноги слегка согнуты в коленях. Левая вынесена несколько вперед, корпус слегка развернут левым плечом. Вес тела при перемещении будет равномерно распределяться то на одну, то на другую ногу — в зависимости от обстановки в каждый момент боя. Правая рука согнута в локте под острым углом и держит нож в кулаке обратным хватом на уровне груди, левая согнута в локте, защищая область сердца. Достойно. Раз так Европу обожает, противопоставил поединщику любимую стойку Кузьмича. «Корсиканскую». Ох и гонял же его Сириец!.. Общее положение тела то же, что и у противника, но правая рука, почти выпрямленная, опущена вдоль правого бока, держит нож прямым хватом горизонтально на уровне бедра, острием в сторону противника.

Костер пылал жарко, распространяя вокруг себя не только тепло, но и свет. Поляна более-менее ровная, для поединка вполне сойдет, да и не нужна она вся. Каретников подмигнул своему визави, предложил:

— Потанцуем?..

Бой на ножах жесток, груб и вовсе неблагороден. Это не фехтование, с его демонстрацией превосходства над противником. Напротив, цель действий ножом заключается в том, чтобы не дать противнику возможности что-либо сделать. Только начавшись, бой должен тут же закончиться. Но когда встречаются два мастера…

Нож — в правой руке, в одну линию с кистью и предплечьем, острие направлено вперед. Вес тела перенес на левую ногу, чуть развернув носок правой ноги внутрь. Колющий прямой удар с места. Распрямляя, выбросил руку с ножом вперед. Цель — горло немца. Н-на!

Противник всем корпусом с выпадом ноги делает уклон вправо. Большой шаг вперед, резко опуская нож вперед-вниз от правого уха. Удар по вертикальной линии. Нож рассекает воздух с легким свистом. Зараза, в лицо и локтевой сгиб целился. Каретников отскочить успел. Но напористый немец продолжил атаку. Тычок в корпус. Отступ, еще тычок. Захватил руку с ножом, но своим клинком воспользоваться не успел, немец осуществил бросок через бедро. Но и он на добивание не вышел. Не получилось у него. Свернул сопротивление, качнувшись маятником под немца, на противовесе кубарем отправил его чуть ли не в костер.

— Шайзе!..

Немец уже на ногах, готов к бою. Быстрый, с-сука!

— Браво, молодой человек! Давно не встречался с достойным противником. Откуда такие познания в искустве смертоубийства?

— Учителя хорошие были.

— Да вы просто кладезь загадок! Мои узлы так просто не развязать. Уважаю!

Промолчал. Давай, хвали. Думаешь не понятно, что из равновесия выводишь? Сместился, чтоб пламя костра не светило в глаза. Ну, нападай! Напал.

Провел «расписывание», движением внутрь и наружу по траектории «восьмерки», лежащей на боку. Хлесткий удар! Непрерывным волнообразным движением, сначала справа налево, затем на отмашке наоборот.

Ушел от удара прыжком в сторону и назад и тут же атаковал сам. Нож прямым хватом. Удар режущий прямо сверху вниз, тут же прямо снизу вверх и, перенаправив лезвие на горизонталь, справа налево. Достал! На отмашке достал.

— Verdammte Scheisse![36]

— Leck mich am Arsch![37]

Рукав левой руки на локтевом сгибе быстро потемнел. Не ожидал? Думал на раз-два-три мальчишку сделает! Покрасоваться захотелось? Шалишь, брат! Любого противника не нужно воспринимать тупым болваном, тренировочным мешком. Не Сириец тебя учил. Бой ножом начинается либо с мгновенной атаки в жизненно важную точку тела, либо с защиты, направленной против атакующей конечности. Аксиома! Такой бой прост и сложен одновременно. Прост потому, что практически все удары и защиты совпадают по своим траекториям с ударами и защитами безоружной рукой. Сложен он потому, что, во-первых, нож надо чувствовать неотделимой частью руки, во-вторых, для работы ножом в скоротечном встречном бою требуется молниеносная реакция. В-третьих, именно на автоматизме основано свободное комбинирование ударов. А принцип ножевого боя прост. Скорость, точность поражения, простота и чуть-чуть удачи. А она как видно, сегодня на стороне Каретникова.

— У вас неплохой хохдойч, юноша!

— Стараюсь.

— Где учились?

— Кузьмич натаскивал.

— Кто?

Внезапно, не дождавшись ответа, режущим движением по горизонтали атаковал Михаила в нижнем уровне, пытаясь поразить его ногу под коленом.

Чего-то подобного ожидал. Немцу тянуть никакого резона не было, кровь терял обильно. Ну, т-ты! Убрал ногу, одновременно меняя хват ножа. Правая рука, согнутая в локтевом суставе под прямым углом, коротким замахом поднялась вверх-назад. Правое плечо и правый бок быстро идут вперед. В удар вложил вес тела, заканчивая его резким соприкосновеним ножа с головой «старлея», так глупо подставившего ее.

— Х-ха! — не удержал выдох.

Прошел к разведчикам, удостоверился в том, что они действительно живы. Спали, как в старину говорили, мертвецким сном. Не разбудить. Каретников присел у костра, было о чем подумать. И главный вопрос… Что теперь? Зевнул. Навалившаяся на плечи усталость приволокла за собой сонливость. Откат в полный рост. Казалось, глаза прикрыл, на самом деле в нирвану ушел.

Бой. Снится, что ли?

Куда ни глянь, ад кромешный. Обложили демоны бородатые. Отовсюду летел свинец, горели постройки. Тела убитых лежали в ходах сообщений. В поисках патронов сунулся к броне, оттуда кто-то почти без перерыва садил по наступавшим, значит, есть что позычить у сослуживца. Оба бэтээра приказали долго жить и черным дымом грязнили атмосферу горного воздуха. Отшатнулся. У борта правой машины лежало тело Деда, прапорщика Михайлова. Седая голова поникла на грудь, уткнувшись подбородком в нагрудную пластину бронежилета, лицо, припорошенное пылью, с открытыми, невидящими глазами, с приходом костлявой, расслабилось, было спокойным, восковым. Не смог ветеран пережить войну, разыгравшуюся в родной стране, не смог уберечь пацанов от бойни. Теперь вот лежал и мертвыми глазами уставился на бушевавший костер. Стараясь не смотреть в мертвые глаза, прошелся пальцами по подсумкам. Есть! Значит, поживем еще.

Напавшая банда словно взбесилась, обрушила на блокпост море огня и металла. По количеству их было даже меньше, чем у Мовсаева, но качество подготовки разнилось. На расположение взвода вышли настоящие псы войны — наемники, в задачу которых входило уничтожение выявленной группы российской разведки.

Примкнув магазин, перещелкнул затворную раму на «калаше», досылая патрон в патронник. Справа промелькнул силуэт чужака. Блин! Не успел. Вот он снова появился. Крадется к пулеметчику, стервец. Поймал на мушку.

Та-та-та-та!

Готов! Сам на себя разозлился. Экономнее расходовать патроны нужно.

Вскочив на ноги, пригибаясь, побежал к пулеметчику, запыхавшись от бега и от гари, ногами вперед запрыгнул в отрытую и обустроенную ячейку.

— Х-хык!

Чуть язык не прикусил. Проорал, через грохот стрельбы пытаясь «достучаться» до приятеля:

— Артем! Задорожный, патроны экономь!

Прищур глаз Тёмки и своеобразная, тягучая мантра были ему ответом:

— С-су-у-ки-и-и!

То вверх, то в его сторону, как горох, летят стреляные гильзы.

— Давить! Их давить и давить надо, пока по России не расползлись! — В следующий миг лицо Задорожного стало злым, по пыльной щеке пролегли грязные потеки пота вперемешку с кровью, и смотрел он в его сторону. — Миха, справа обходят!

Пока ствол перебросил, успел летящую в их окоп гранату увидеть.

Б-бух!

Темнота и тишина накрыли одновременно… В себя пришел от того, что кто-то мокрой наждачкой полирует щеку. Открыл глаза и… офигел. Огромный пес, породы немецкая овчарка, периодически своими янтарными глазами всматриваясь в его глаза, мокрым языком вылизывает лицо…

От неожиданности проснулся, в натуре глаза открыл. Что, сон продолжается? Янтарные глаза прямо напротив его глаз продолжали пялиться на Каретникова. Но нет, перед ним явно не собака. Ну и харя! Обезьяна, что ли? Так в этих местах обезьян отродясь не было.

— Ты кто? — задал вопрос, чтоб определиться, на самом ли деле примат или?..

Образина отпрянул, но не сбежал, шагах в трех задержался. Не ответив, в свою очередь спросил:

— Выходит, ты и есть Феникс?

Вот уж действительно, из огня да в полымя. Ну и туша! Такой кулаком приложится, мокрое место останется. Это ж что?..

На память Михаилу пришло прочитанное им еще в его первой жизни. Трудно было поверить, но в печати утверждали, что в шестнадцатом веке в густых садах Коломенского видели волосатого дикаря, реликтового гоминоида. Упоминание об этом нашел ученый Андреев в летописях того времени. Один из известных случаев встреч с этим миролюбивым чудищем произошел 29 августа 1566 года. Отдельные московские исследователи утверждали, что в советское время трехметровый гоминоид захаживал в здешние сады в 1926 году; этот случай был описан в номере «Пионерской правды», в статье «Пионеры ловят лешего» Ну, а в последний раз гоминоида наблюдал на дне местного оврага 10 июля 1955 года участковый милиционер, и этот случай был запротоколирован. Скрыть встречу с трехметровым лешим было нельзя, поскольку милиционер открыл по гиганту огонь из табельного пистолета. Но гигант скрылся, словно растворился в кустах. Да-а! И вот, пожалуйста, небывалое бывает, во всей его красе. В полный рост стоит перед ним. Как два еврея, вопросом на вопрос…

— Ты леший?

— Покажи его!

Каретников дотумкал. Как-то перестав вдруг особо опасаться, стащив гимнастерку и оголив спину на лопатке, повернул изображение татуировки к костру.

Лохматый гигант всмотрелся в тату, даже ладонь вперед вытянул…

— Ай!

Но быстро отдернул, поделившись с Каретниковым ощущениями:

— Молодой совсем! Все к себе притягивает, потому я тебя уж давно приметил. Ваше племя, почитай, и не чувствуете, как силушка утекает, легкое недомогание и только. Феникс, пойду я.

— Постой! Так ты леший?

— Смертные иной раз так называют, а еще нежитью… Ты знаешь, что лес окружен людьми?

Конечно, он знал, а когда с немцем разделался, мысленно выход из положения искал. Естественно, четверых взрослых мужиков и арсенал с вещевыми мешками Каретникову не утащить, тут и пробовать нечего. Сделать схрон, заполнить его носимым имуществом можно. Только ведь это делу не поможет. Четверых живых людей под землю не спрячешь, а если детально поиск проведут, то и схрон отыщут. Через два часа рассветет. Что тогда?.. Бой? А может…

— Догадываюсь. Выбраться помочь сможешь?

Каретников едва поспевал за проводником. Вот уж у кого действительно силища! Еще на поляне удивился, когда трехметровый «бибизян» одним ловким движением принял под мышки по паре разведчиков, выпрямился и даже не крякнул натужно, лишь предложил:

— Пошли, что ли?

Вот и плелся Михаил след в след за нежитью, весь обвешанный оружием и имуществом. Мрак! Еще двести метров пройдет и… отдых.

Двести метров прошли. Еще двести метров без отдыха. Еще. Еще! Брел на автомате, как робот. Сжав зубы, шел, различая лишь спину реликтового гоминоида, испокон века величаемого славянами Лешаком.

* * *

Высокий, обрывистый правый берег господствовал над более низким левым. Пойменная часть его была узкой. Вдоль берега тонкой щеточкой тянулись заросли осоки, камыша, чередовавшиеся с небольшими песчаными пляжами. Старшина подполз, прилег рядом, тихо промолвил, как бы в подтверждение мыслей Карпенко:

— Вон там их траншеи тянутся. Вряд ли в камыши полезли, мокро, да и не увидеть ничего. Если и переправляться, так только в этом месте.

Ночь. Все замерло. Тихо, лишь под слабыми порывами ветерка шелестит осока, да сонная одурь повисла над плавнями. Карпенко не торопился соглашаться, по рассказам других разведчиков знал, что как раз на последнем рывке через передовую в основном и гибнут. Им реку переплыть осталось, а с раненым это сделать проблемно, лодки-то нет.

— Ждем! — ответил старшине.

Понимал, что не терпится Крутикову поскорей до своих добраться. Так и он этого хочет. Только об опасности забывать не стоит. И так столько народу потеряли, что на глаза начальству попадать неохота. Он командир, в ответе за всё и за всех. Знает, что его ребята научились воспринимать чужую боль как свою, ценить настоящую мужскую дружбу. Совсем недавно они поровну делили невзгоды и радости. Теперь… Теперь, когда в двух шагах от своих, хотя бы этих троих сохранить.

— Ждем!

А время бежит. Напряжение не отпускает. Шорох справа не заставил обеспокоиться и готовиться к бою, по звуку характерного дыхания узнал Черноброва. Моряк добрался до них двоих, сдерживаясь, доложил:

— Метров триста отсюда вроде как пляж, вот там немаки и окопались. Пехота. Минометы видел… Нашу сторону не секут. Пост выставили и все. Если плыть, так только здесь.

Старшина поддержал:

— Вот и я о том же!

— В этом месте река широкая. Даже отсюда водовороты видать. Утонем.

— Осилим, командир!

Эх! Был бы здесь Ветер…

Карпенко так и не понял, как и когда представитель разведки Центрального управления их покинул. Его самого разбудил Паничкин, из-за раны в ноге проснувшийся первым. Оказалось, они все четверо находятся уже не в лесу, хотя отблески крайних воспоминаний были именно таковыми, а в каком-то полутемном подвале. Осмотрелся. Над головой свод низко висит, обит горбылем, промазанным, скорее всего, дегтем. Погреб сухой, но захламленный, с прорехами в трех местах, через которые и пробивались потоки солнечного света.

Остальных двоих подчиненных Карпенко разбудил уже лично. Оружие на месте. Вещмешки. Ветер исчез.

Приказал Черноброву:

— Проверь, где это мы…

Оказалось, что лесом здесь и не пахло. Деревня. Только сожженная.

— А где Ветер? — спросил Крутиков.

— Не знаю.

— Командир, а как мы сюда попали? А еще старший лейтенант был? Куда…

— Не знаю, — с раздражением ответил подчиненному.

Крутиков, рассупонив лямки вещмешка, зашуршал чем-то. Позвал снова:

— Тут на бумажке что-то написано.

— Дай сюда.

Приблизил бумажный лист к свету, на дворе день-деньской, прочитал:

«Саня, дружище! От деревни до речки меньше десятка километров, но войск понатыкано много. Другой берег пока что наш. Не жди вечера, выбирайтесь. Чтоб по пути вас за задницу не взяли, пошумлю в стороне, отвлеку оуновских засранцев, егерей и батальон охраны тыла. По-другому уйти не получится, мне об этом один местный житель на пальцах объяснил. Мою простыню передашь кому следует. Лихом не поминай, целую в десны. Да! Чуть не забыл, старлей в лесу засланцем оказался, он вас снотворным траванул, но о нем забыть можно. И еще, рацию притопи, с ней вам реку не переплыть. Ветер».

Убрались, как советовал. Деревня давно за спиной осталась, а справа темным пятном опушка леса нарисовалась. Едва видна. Приняли левее и уходили по крутоватому откосу, по майской поре поросшему высокой травой. Пригибаясь, почти на карачках ползли, по очереди подтаскивая за собой раненого радиста. Все потому, что сравнительно неподалеку усматривалось хаотичное движение вооруженных людей в униформе вермахта. Когда со стороны леса послышалась стрельба, военные быстро ретировались с открытого места и пешим порядком убрались к лесным пределам. Все как Ветер спланировал! Теперь в отрыв… Так и ушли.

Сейчас у реки вспомнил о молодом парне, благодаря которому они еще живы. Ну что за человек? Ведь могли бы вместе попытаться проскочить. Да! А могли ли?..

Дождался, когда облако на ночном небосводе затянет тонкий лунный серп и хоть чуть-чуть затемнит высокое майское звездное небо, придирчиво осмотрел бойцов, напомнил об осторожности. По-прежнему спокойна река, лишь легкий бриз что-то шепчет камышу. А камыш не слышит, тоже спит. И плавни спят. Только они бодрствуют. Распорядился:

— Старшина, рацию притопи…

— Жалко, командир!

— Топи, куркуль! Не допрем. Чернобров, хватаем Паничкина под мышки. Пошли!

В воду входили, стараясь не хлюпать ногами. Берег топкий, а вода совсем не теплая.

— Поплыли. Загребай потише.

Хлюп… Хлюп… Хлюп…

Совсем беззвучно выплывать не получается. Когда в водоворот потянуло, шумнули.

Берег уже близко, но не виден. В эти мгновения хочется сжаться в комочек, стать невидимкой. Неужели заметят? Выгребают все трое, даже Паничкин пытается помогать. Внутри все напряглось, замерло. Зубы от напряжения и холодной воды начинают непроизвольно выстукивать дробь. Что-то будет, когда подплывут?

Справа и слева по реке в небо поползли одна за другой ракеты, и их дугообразные траектории сходились где-то вверху над водной полоской. Заметил? Нет? Ведь в ночном воздухе отчетливо поплескались, когда преодолевали круговерть водоворотов. Из-за темного нагромождения камышей, со стороны пляжа, скороговоркой застрочил пулемет, веером разбрасывая горячие кусочки свинца в недалеком приближении от разведчиков.

— Ныряй! — тяжело загребая одной рукой, выдохнул Карпенко.

Вместе с Паничкиным ушли с головой под воду. Александр ни на минуту не отпускал от себя радиста, тянул его, вырубившегося, в глубину. Может, почувствовал, что беда над головой прошла, может, из-за нехватки воздуха в легких, но работая ногами, потянул вверх. Вынырнули. Остальные тоже все живы, вот только радист аморфный. Только сейчас не до рефлексии, доберутся к своим, там глянут, что с человеком. Может, воды нахлебался.

Чернобров перехватил радиста, загребая рукой, поплыл. Ну и они за гигантом. Берег вот он, совсем рядом. Пулеметы на немецком берегу снова ожили, бешено вспарывая темноту и гладь реки длинными трассирующими колючками очередей.

Уже не соблюдая тишину, Чернобров прикрикнул:

— Надда-ай!

В полной темноте подплыли под нависающий крутой берег. Не говоря ни слова друг другу, каждый испытывал невыразимое чувство радости. Дошли.

А и вправду дошли, только ногами до дна не достать, приходится бултыхаться, как… гм!.. это самое в проруби, ожидая, что их действительно заметят и как куропаток…

— Браточки-и! — позвал старшина.

— Стой! Стрелять буду! — хрипловатый окрик по-русски прозвучал с верхотуры обрыва.

Карпенко прорвало на мат, в конце концов, перешедший в нормативную лексику:

— Ополоумел?! Зови командира, скажи, разведка возвратилась… И веревку там кто бросьте! Вымотались, потонем!

— Ща-а!

Когда они, считай под конвоем, добрались до штаба чужой дивизии, даже не соседней, было еще темно, но чувствовалось приближение рассвета. Мокрые, страшно уставшие. Одно радовало, Паничкина в медсанбат отправили.

— Куда их? — спросил сопровождавший сержант.

Дежурный по штабу старший лейтенант невыспавшимися глазами окинул троих разведчиков, приказал:

— Во второй дом веди, к капитану Приходько. Ему уже сообщили, ждет.

— Слушаюсь!

Капитан Приходько не смог задержать у себя. После доклада в штаб армии разведчиков немедленно велели доставить не куда-нибудь, а прямиком в штаб фронта.

Беспокоил холод. Сырая одежда при езде леденила тело. Усталость, конечно, давала себя знать, но спать в кузове трудно. Утреннее солнце в глаза светит, мотор ревет на повышенных оборотах. Трясет, а на поворотах еще и из стороны в сторону бросает. Чернобров первым не согласился с таким к ним отношением, высказался в адрес лихого наездника. Поднявшись, кулаком постучал по кабине.

— Эй! Не дрова везешь!

На что услышал ответ шофера:

— Приказано побыстрей привезти.

Карпенко поддержал лихача:

— Гриня, не трожь его, потерпим.

Ну, да! Осталось только терпеть.

Внезапно, хотя этого момента уже и ждать перестали, перед въездом в мелкий населенный пункт у шлагбаума машину остановили трое, командир и два красноармейца. Вышли навстречу. Винтовки наготове. Ждут команды.

— Документы? — потребовал лейтенант.

Старший машины, он же сопровождающий, выскочил из кабины, протянул вытащенные из планшетки бумаги комендатурскому, повысив голос, поторопил:

— Побыстрее, лейтенант! Разведданные командующему доставляем, по его личному распоряжению.

В военной кипучей и напряженной жизни младшего лейтенанта Карпенко, кажется, кроме передовой с обеих сторон нейтральной полосы да боев, когда подопрет противник, больше ничего и не было. О! Оксана была! А мирная жизнь осталась в прошлом, забылась совсем. Казалась совсем иной, чем на самом деле. Случившиеся с ними события последних дней были ошеломляющи. А как апогей, вызов к самому главному начальнику на всем фронте.

Утро в разгаре, штаб как растревоженный улей жужжит. Оробевшего разведчика в грязной, во многих местах разорванной форме поставили пред ясные очи крепкого, высокого роста мужчины с наголо бритой головой, со знаками маршала РККА в петлицах и горстью орденов на генеральском френче. Сказать кому, не поверят, сам Семён Константинович Тимошенко, советский полководец. Карпенко и сам бы ни в жисть не поверил!..

Да, это был маршал Тимошенко. Юго-Западный фронт, призванный закрыть прореху на всем направлении, он возглавил лично. В этой должности руководил одной из первых успешных операций Красной Армии в Великой Отечественной войне — освобождением Ростова-на-Дону в конце ноября 1941 года. Победа советских войск в декабре под Москвой, а также локальные успехи на других участках фронта заставили Сталина и высшее руководство страны поставить перед военными амбициозную задачу — в 1942 году разгромить вермахт и полностью выбить гитлеровцев с территории СССР, а начало этому должна была положить именно Харьковская операция, главная роль в которой отводилась Юго-Западному фронту маршала Тимошенко. В случае успеха наступления планировалось отсечь немецкую группу армий «Юг», после чего её предстояло прижать к Азовскому морю и уничтожить. Правду сказать, сначала наступление на Харьков велось против воли маршала и по инициативе Ставки и Генштаба, поэтому, получив приказ и не использовав попытку что-то кому-то доказать, взял под козырек и выехал на театр военных действий, а потом ничего, втянулся в работу.

Операция по захвату Барвенковского плацдарма на западном берегу реки Северский Донец началась 12 мая и поначалу развивалась успешно. За пять дней наступления советские части вышли к окрестностям Харькова, а конная разведка даже добралась до пригородов.

Однако наступление на разных участках шло крайне неравномерно. Взаимодействие с фронтом Малиновского было налажено из рук вон плохо, оборона на направлениях, представлявших опасность для гитлеровских контрударов, не была эшелонированной, а инженерные работы проводились на минимальном уровне.

В то время как передовые части Красной Армии ещё наблюдали окрестности Харькова, 1-я немецкая танковая армия 17 мая нанесла удар в тыл наступающим, прорвав советскую оборону.

Сегодня девятнадцатое число. В штабе фронта полно «посторонних». То ли проверяльщики, то ли помогальщики, ночью на самолете прибыли и десантировались прямиком в его хозяйство. Новый начальник генштаба Василевский прислал приказ прекратить наступление и начать немедленный отвод войск во избежание окружения, грозившего катастрофическими последствиями. Как и в случае с Киевом, маршал Тимошенко медлил с этим решением. Более того, и он сам, и член Военного совета Юго-Западного фронта Хрущев считали, что угроза окружения преувеличена. Но тут кроме всего прочего… приказ Сталина.

В большой горнице много народа, стол по центру застлан картой. Маршал оторвался от обстановки, нанесенной на карту, после доклада о доставке затребованного с передовой младшего командира пристально смотрит на Карпенко, спрашивает:

— Что нам расскажешь, разведчик?

Александра немцами не напугаешь, а тут сробел. Только быстро вспомнил «посылку» Ветра. Чуть ли с гимнастерки пуговицы не сорвал.

— Сейчас!

Рассупонив, стащил с торса влажную простыню, спустив ее вниз, к долу.

— Вот!

Нанесенный рисунок слегка поблек, но вполне «читался». Все честь по чести, позиции немцев, скрупулезно вплоть до отдельных батальонов выписаны, так ко всему прочему, так же точно отмечены и наши позиции. У маршала глаза на лоб лезут. Его взгляд соскальзывает с простыни и ложится на стол с картой. Все точно, будто в его штабе шпион поработал и всю информацию вынес и передал врагу. Так ведь нет! Скорее всего, нет! На рисунке акцент на задачу немецким войскам сделан. Вот же последующая задача отражена. Ослабив контакт с разведчиком, Тимошенко уже с генералами общался, указывая и принимая пояснения:

— Вот в этом месте немцы планируют двумя корпусами нанести удар с юга во фланг нашим наступающим войскам.

— Да. И если это произойдет, то 6-я и 57-я армии окажутся «в мешке».

— Нужно немедленно приказать отвод войск, а на пути противника оставить заслоны.

— Согласен с вами, товарищ маршал. Если данные разведки точны, то мы хотя бы знаем, где эти заслоны ставить и чем усилить.

— Обратите внимание, помимо этого, южнее Курска гитлеровская армия планирует нанести еще удар. Как раз в стык Брянского и Юго-Западного фронтов. Если прорвут оборону, двинутся по громадным и незащищенным степным пространствам на Кавказ и Волгу…

Военный совет, можно сказать, на коленке работал, время дорого. А вот Карпенко кто-то стоявший за спиной грубо развернул на сто восемьдесят градусов.

Александр опустил взгляд на генерала, совсем не богатырских размеров, но широких объемов. Пузан в звании генерал-майора сверлил его подозрительным взглядом. На широком лице читалось раздражение. Чуть ли ноздри не раздувает, выказывая эмоции негатива. Как же! «Гонец» плохие вести принес. А до сего момента все так хорошо складывалось…

Карпенко — ноль без палочки, чтоб знать, что перед ним стоит тот самый Хрущев, который по приказу Сталина, обливаясь потом и тяжело дыша, плясал гопака прямо на совещаниях Политбюро, а все хохотали и хлопали в ладошки. Сам Сталин смеялся до слез. Хрущев был в фаворе у Хозяина.

— Представься!

— Командир взвода пешей разведки сто пятого стрелкового полка, младший лейтенант Карпенко.

— Ну! Расскажи, Карпенко, откуда такую схему достал?

— Со своей разведгруппой находился в поиске, товарищ генерал-майор, за линией фронта вошел в контакт с представителем РУ ГШа. Вот он мне рисунок и передал.

Хрущев был бойцом, он не терялся в сложных ситуациях. Энергия сочеталась в нем с дремучим бескультурьем. Без всякого стеснения заматерился, введя Карпенко в ступор.

— …Представитель ему передал! А сам что, ноздрями мух давил?

— Никак нет, товарищ генерал-майор, разведку проводил.

Снова порция мата. Наверное, в штабе так работать привыкли?

— Фамилия представителя?

— Только позывной знаю. Ветер.

Что могло быть дальше, кто бы мог знать? Хрущев принадлежал ко второму поколению партийных руководителей — в подавляющем большинстве людей малограмотных и малообразованных, которые брали не культурой, а слепым повиновением, исполнительностью и жестокостью; только на помощь Карпенко вдруг пришел неизвестный полковник, не принимавший участия в штабном мероприятии. Подошел, встал рядом, заговорил с генералом:

— Так точно, товарищ Хрущев, Ветер — позывной нашего человека, и о взаимодействии с младшим лейтенантом Карпенко в Разведупре известно. Разрешите забрать разведчика для беседы?

— Забирай, Феоктистов. Только не забудь как следует продрать. Совсем распустились…

Из штабных хором вышел на воздух вспотевшим. Ф-фух! С ума сойти, выжали как лимон. Особенно полковник. Отвел в отдельный кабинет, удалил всех и… Не-ет! Ничего неохота. Теперь бы своих отыскать, пожевать чего и спать. Спать! Эти штабные как не от мира сего, дотошные, будто следователи на допросе. Относятся, словно ты не из поиска вернулся, а прибыл с заданием от немцев. Один пузан чего стоит. Как его там? Хрущев. Матерщинник высокомерный. Ну, да хрен с ним, откараскался, и ладно.

— Лейтенант!..

Это его, что ли, опять? Обернулся на голос. Его окликнул парняга, по виду лет тридцати, крепкий, пружинистый битюг с располагающим лицом. В петлицах гимнастерки старшинская «пила».

— Ты, что ли, из-за передка выбрался?

Чего скрывать, ответил:

— Ну, я. Чего хотел, старшина?

— Наш капитан с тобой погутарить желает. Идем?

— Что за капитан?

— Командир разведгруппы УР. Мы сюда, считай, по твою душу и прилетели.

— Зачем я вам?

— Вот у капитана Разина и узнаешь.

Управовские разведчики разместились на отшибе, на другом конце этого сумасшедшего муравейника, который до размещения штаба числился деревней. У околицы крайняя изба с левой стороны улицы — их. Парни ничем особым от полковых разведчиков не отличались, все как один при деле, чем-то заняты, припаханы, чтоб дурных мыслей в голове не было. Все при оружии, оно у них как часть организма. Да и то, правду сказать, хоть передовая не так чтоб и близко, но отзвуки далекой канонады и сюда долетают. Так что без оружия никак!

Увидав подходивших к плетню старшину и Карпенко, народ потянулся к ним.

— Командир вернулся? — первым делом поинтересовался старшина.

— Нет еще. Отзвонился. Посыльный прибегал, сказал, что к одиннадцати будет.

— Лейтенант, как там за передком? — спросил Александра улыбчивый сержант. На слегка выгоревшей гимнастерке, ладно сидевшей на нем, рубиново поблескивал орден Красной Звезды. — Твои все вернулись?

Скривился, как от зубной боли. Такая охота послать куда подальше возникла. Только ведь не пацанва интересуется, свой брат — разведчик, может, и сам он с начала войны не один десяток километров по тылам противника на брюхе пропахал. Ответил:

— Хреново. Фашистской техники и пехоты там как грязи. В поиск десять бойцов ушли, вернулись четверо, причем одного на себе донесли. Егеря уцепились, что гончая в зайца.

— Расскажешь, а то нам тоже…

— Демид, — одернул старшина. — Чего вопросы задаешь? Присмотрись. Лейтенант голодный небось.

— А ведь точно!

— Вот куском черняги да банкой тушенки и поделись, а то ведь от сна и обильной еды на хомяка похож. Разнесло. Скоро в дверь только боком пролезть сможешь. Как с тобой таким в разведку идти?

— Напраслину возводишь, Силантий! А вот поделиться… это запросто.

Когда почти опорожнил банку, к плетню подрулила машина и, высадив человека в форме, развернувшись, отъехала прочь. Кто-то из разведчиков радостно озвучил появление нового лица:

— Командир приехал!

Лицо умное, прямой, аккуратный нос, высокий лоб и по-девичьи тонкие брови. Одет был в такую же форму, как и любой из его разведчиков, лишь талию туго перехватывал широкий ремень с висевшими на нем НР и кобурой с пистолетом. Говорил четко, ясно. Глаза улыбчивые, и чувствовалось, что в них бьется живая мысль.

— Карпенко? — спросил он, крепко, по-мужски, пожимая руку.

— Он самый!

— Тогда прошу в дом, пообщаемся.

Пообщались. Карпенко толком не понял такой интерес к их недавнему попутчику. Капитан Разин дотошно выспрашивал о Ветре, будто в чем-то его подозревал или выяснял тот ли это человек, которого он знал.

— Опиши мне его. Может, особые приметы видел?

Опиши! Что описывать? Обычный парень…

— Ну, молодой. Лет ему примерно восемнадцать-девятнадцать, это если седину в расчет не брать. Высокий, крепкий. Двужильный какой-то! Километры наматывали, недоедали, недосыпали, а ему, кажется, все равно. Шурует первым… ну и мы за ним.

— Похож. А особые приметы?

Карпенко вспомнил.

— Есть одна. Когда в роднике полоскались, он рубаху снял, чтоб, значит, по пояс обмыться, так…

— На левой лопатке метка от пули имелась!

— Гм! Не совсем…

Капитан насторожился.

— …На левой лопатке, почти от самого плеча, наколка сделана.

— Наколка?

— Да. Удивительная прямо! Умелец колол. Художник делал, но точно не воровской масти.

— И что там?

— Удивительной красоты птица с распростертыми крыльями из пламени взлетает…

— Феникс?

— Не знаю. Только цвет этой птицы необычный. Будто золотом кололи. А если взглядом зацепиться, то кажется, что живая она. Я вопрос задал, а Ветер посмеялся, мол, оптический обман. А сам быстро рубаху на тело напялил. Так я больше про то не заикался.

Разин в раздумье подошел к окну, уставился в него, но кажется, ничего не видел. Такого не могло быть. Это легенда. Еще в юности, в его первой жизни, патриарх рода пращура боярина Разумника, Эразм Разин, его прадед, рассказывал то ли байку, то ли быль, что среди Белояровых бояр в трех родах рождались Фениксы. Бояре, которые могли перерождаться. Тогда юный недоросль высказался не удивившись: «Подумаешь! Мы тоже можем. Дед, мы ведь из рода перевертышей. Так?»

Старый седой дедушка усмехнулся в усы, объяснил. Так, да не так! Фениксы не обычные перевертыши. Они и в своих родах встречаются не часто. Оказалось, что прадед, прожив долгие две жизни, так и не видел ни одного.

«— Так, может, их и вовсе нет? Легенда? Как узнать?

— Может, и нет. Только о них я от своего деда слыхал. Он говорил, что узнать такого можно по золотой татуировке на спине справа от хребта наколотой…»

И вот гадай теперь. Так это или нет? Но каков же Апраксин? Ведь больше чем уверен, что тот знал о нем, как о Бусовом боярине, гм, и об остальных. Кто ж ты такой, Феникс?..

После того как выпроводил гостя, Разин, сунув два пальца в рот, свистнул.

Словно этого сигнала ждали. Полтора десятка разведчиков встали перед крыльцом в две шеренги.

— Значит так! Поиск за линией фронта отменяется. Тот, кто нам нужен, скорее всего, должен сам фронт перейти. Задача сегодняшнего и последующих дней — разыскать его в частях двух армий. Но скорей всего он сам в расположении пятьдесят седьмой армии объявится, — излагал Разин.

— Товарищ капитан, так он враг? — спросил недавно появившийся в группе Леонид Скрынин.

— Леня, он свой. Заруби это себе на носу. В прошлом году только потому, что он нам помог, группа хоть и с потерями, но вернулась. Просто сам по себе он товарищ своеобразный, от рук отбился. Нужно помочь.

— Анархист, что ли?

— Вроде того. Четверо из нас знают его в лицо, поэтому разделимся на две группы. Старшина, два часа на подготовку и построение. Обеспечить полный БК.

— Ясно!

— Разойдись!..

* * *

В коротких перерывах боя Каретников иногда мог осмотреться. Видел, что соседи слева и справа стреляют. Над окопами стоял смрад от дымивших подбитых танков. За несколько часов перед окопами их набралось аж семь штук. Желтым пятном угадывалось на небосводе солнце, горизонт терялся в мутной дымке. Пелена из дыма, копоти и пыли по-прежнему висела в воздухе, и трудно было разобраться: что сейчас — день или ночь? На этот раз фашисты, по-видимому, принялись основательно за батальон, в котором он оказался. После вывода с плацдарма основных подразделений Красной Армии передовая как таковая отсутствовала. Имели место быть десяток укрепрайонов со смертниками, защищавшими их. Батальон майора Серпова был у немчуры бельмом на глазу. Задача стояла одна — выиграть время на развертывание. Лишь, наверное, один Михаил знал про неравный обмен потерями. Есть разница, потерять три тысячи человек или пару сотен тысяч, как в несвершившейся реальности, которая останется лишь в его памяти?

Снова вражеская пехота и танки устремились на наши позиции. Штафели немецких самолетов, отштурмовав, улетели, позволив вермахту завершить недоделанное. По всей полосе обороны забухали разрывы снарядов. Казалось, этому не будет конца. Будто время и все вокруг остановилось, чтобы равнодушно наблюдать пляску огня и металла. Да может ли выжить хоть кто-то в этом аду?

Зло, скороговоркой застучал пулемет на левом фланге и неожиданно, словно натолкнувшись на что-то, смолк. Но вся оборона вдруг ощетинилась ответным огнем. Выходит, есть живые и они воюют.

Немецкие автоматчики, попав под огонь из окопов красноармейцев, не выдержали, начали отбегать, отползать, теряя при этом товарищей. Не нравится? Ага! А им каково? Стоять и умирать, зная, что поддержки не будет. Никто не захоронит погибших, а раненых разве что в ближайший блиндаж отнесут, в лучшем случае из-за нехватки времени перевяжут и оставят самих доходить до кончины. Победителей в этих окопах нет. Их изначально не должно было быть…

Михаил сразу понял, что разведчики добрались и его схема сослужила свою службу. Главное — поверили и отвели беду от сотен тысяч бойцов и командиров. Да! Жаль, что не с Карпенко перешел передовую, но как раз к нему в первую очередь у Тимошенко возникли бы вопросы. А вот толково ответить на них он бы не сумел. Маршал мог запросто раскусить подтасовку. Посему сам… Опять сам. Сириец снова правым оказался, быть ему по жизни одиноким волком. Неисправим, таким уж родился, а может, жизнь сделала.

Каретников сам виноват в том, что, переходя линию фронта, промешкал и успел только к «разбору полетов». Когда основную часть армии практически вывели из-под ударов, оставив заслоны. В один такой он умудрился угодить. А как иначе? Оказывается, по предложению лысого хрена, в будущем большого любителя кукурузы, Хрущева, позади заслонов из частей НКВД, охранявших тылы фронта, были сформированы отряды на манер будущих заградительных. Только заграждали эти отряды от трусов и паникеров, способных без приказа покинуть окопы. Всю эту информацию довели до оставляемых в прикрытии командиров и красноармейцев, можно сказать, сделали их заложниками обстоятельств. Как, кстати, и самих энкавэдэшников, первых не понявших этого. Вот и получалось, что всех в батальонах назначили героями, ни в плен сдаться, ни к своим отойти. Еще на подходе из пулеметов положат. Воюйте, герои! Вот и воевали. Он тоже воевал, не «мочить» же своих, хоть и мразей.

…Стальная армада по-прежнему остервенело продолжала извергать град снарядов и очередей из курсовых пулеметов, только ведь не вперед рвутся. Пятятся! Пятятся без поддержки пехоты, оставив перед позицией и прямо на ней еще четыре горевшие машины.

Вот, можно уже и голову над бруствером безбоязненно поднять Стихло все. Перерыв, что ли, у экстремальных туристов?

Бойцы соседней роты, по команде снявшись с позиций, приковыляли к ним, размещались в окопах, щелях и ровиках. Видно, что устали, обессилели. На тела погибших смотрят безучастно. Успеть бы отдохнуть, хотя бы чуть сил набраться, а там… Но не все такие. Молодость и опыт берут свое и каждый по-своему. По-людски понять можно, жить хочется. И может быть, если хоть на толику времени отстраниться от картины реального положения батальона, который по численности сейчас, наверное, меньше роты будет, то хочется верить, что, дотянув до ночи, выживут. Не погибнут, не попадут в плен, а тихо уйдут к своим. Эту иллюзию Каретников разглядел на лицах некоторых защитников заслона. Он и сам… гм, хотел верить. Только знал наверняка, что так не будет. Не может быть. Потому как к ночи у них за спиной уже будут немцы, и как фашисты поступят, одному Богу известно. То ли добьют их с утра пораньше, то ли, минуя их, оставят тыловым частям развлекаться. Только это уже не важно. Заслоны даже на этот час свою задачу исполнили.

— Эй, браток, — услышал совсем рядом. — На патроны не богат? Если что, может, поделишься?

Глянул на нового соседа, и в голову мысль закралась. Он сам сейчас выглядит наверняка ничем не лучше. Мужик молодой, закопченный как угорь. Лицо в пыли и копоти. Губы спеклись и потрескались. На лбу царапина кровит. В добродушной улыбке сверкают только белки глаз да зубы.

— Откуда им взяться? Хотя есть маленько, но и то минут на пятнадцать хорошего боя, а потом хоть в штыки иди.

— У меня так же. Кхе-кхе! Черт! В горле першит. Ничего, брат, выдержим. Вон уж продержались сколько, — то ли подбадривая Михаила, то ли успокаивая себя, цедит боец. — Меня, кстати, Славкой кличут.

— Василий, — представился Каретников именем все того же Апраксина. Привык уже. — Надо бы на нейтралку сползать, боеприпасами прибарахлиться, пока тихо.

— И то дело! Эй, братва! Мы за бруствер, за патронами. Кто с нами желает?

— Сползаем, а чего ж!

Пока на нейтральной полосе всем скопом ковырялись, выискивая на немецких трупах в первую очередь гранаты, в небе над ними повис «пригляд» — немецкий воздушный разведчик, «Рама». Недолго покружив, наверное, высмотрел, что хотел, и слинял. В окопы свои едва вернуться успели, как здрасте-пожалуйста, на горизонте, натужно гудя моторами, снова проклюнулись вражеские «юнкерсы».

— Воздух! — пронеслось по окопам.

А то они сами не видят! Позабивались кто куда смог, наученные горьким опытом. Пронеси, господи! И началось…

Назойливое, с подвыванием «ве-зу-у, ве-зу-у!» заполонило слух, отсекая все посторонние звуки. Каретников выглянул из укрытия, пеняя себе за идиотское любопытство. Не много. Всего четыре пернатые гадины выстроились в воздушную карусель и с пикирования принялись бомбить позиции. Притиснулся, вжался между стенками щели. Боязно, вдруг достанут? Не-ет, до поноса страшно! И главное, поделать ничего не может.

Вз-з-з! Б-бух! Б-бух!..

Надсадный рев моторов, грохот разрывов бомб слились в единый гул. Ни криков, ни людских стонов не услыхать. Все потонуло в дыму, в пыльных сумерках и шуме разрывов.

Каретников пришел в себя. Тихо как! Нет! Не тихо. Голова гудит от тишины.

В какой-то момент все закончилось. Всем своим естеством ощутил, как до окопов докатился приглушенный, словно идущий из недр земли, мощный гул моторов, который хоть и медленно, но все нарастал и неотвратимо приближался. Взобрался на бруствер. Из-за колеблющейся жирной дымки костров из металла словно выплывали вражеские машины. Томительное ожидание неизвестности кончилось. Предстоял бой.

В какой-то момент инстинкт самосохранения отступил у большинства людей в окопах. Жить хотят все. Но после бомбежки те, кто выжил, почувствовали в себе дикого зверя, загнанного в угол. Отбоялись. В груди захолонуло, заледенело все. Скорей бы уж… Теперь, кроме выживших, танки остановить некому. А танки тем временем, наполняя степь копотью, как голодные хищники, шли к сильно сузившейся позиции.

По дну траншеи, то пригибаясь в некоторых, осыпавшихся местах, то становясь в полный рост, раскачиваясь и опираясь о стены руками, продвигался Серпов. Скорее всего, майора контузило. Шел и подбадривал бойцов перед последним для всех боем:

— Не робей, ребята! Отобьем атаку! Всего-то по танку на троих приходится. — Зацепил пулеметчика. — Антипов, ты только пехоту вовремя отсекай.

— Так что, товарищ майор, патронов почитай-то и нет, — взъярился тот.

— Ничего! Кончатся, в рукопашную пойдем.

Рев моторов нарастал. Каретников, может быть, в спокойной обстановке последний раз посмотрел в небо. А вечер уже так близко! Эх! Но до ночи вряд ли доживут. Рядом пожаловались:

— Гранаты у немчуры одолжили, а они противопехотные. Как ими танки жечь?

— Отставить разговоры!

— Рёбя! — чуть ли не заголосил кто-то из-за угла хода сообщения. — Айда сюда! Сергачев у ротного в землянке ящик с нашенскими противотанковыми гранатами отковырял.

— Живем!

Та-та-та! Та-та-та!

Антипов первым из всех принял бой, отсекая пехоту. На другом фланге его поддержал другой пулеметчик…

Вражеская западня, расставленная для Юго-Западного фронта, не сработала. Попытки блокировать армии особым успехом не увенчались. Небольшой городок Барвенково так и не стал центром котла. Маршал Тимошенко, отведя войска, сумел построить прочную линию обороны, спрямив передовую, согласовал свои действия с командующим Южным фронтом. Еще несколько дней по одному и в составе малых подразделений из окружения выходили бойцы заградительных батальонов. Неподалеку от села Лозовеньки в расположение наших войск вышло два десятка красноармейцев, среди которых находился и Михаил Каретников. Общее же количество потерь в Харьковской операции достигло двадцати семи тысяч человек.

* * *

Успели! Под постоянными атаками авиации успели вывести войска за реку Оскол. Не вышло у немцев «сварить» в котле Барвенково три советские армии, но ощипали их качественно. Силы советских войск, задействованных на южном направлении к началу операции: двадцать семь стрелковых дивизий, двадцать танковых бригад, девять кавалерийских дивизий, три мотострелковые бригады. Действительно силища. Переиграл противник, сильно потеснил шестую армию, прикрывавшую отход войск фронта. Так бывает. Но ведь сохранили фронт!

Только встали, в землю врылись, а по растянутой линии обороны от Нового Оскола до Купянска 4-я танковая армия на левом фланге нанесла мощный удар, 6-я — на правом, а по центру, словно в насмешку, венгров пошакалить выпустили, их 2-ю армию задействовали. А прикрыть сплошную линию обороны силенок недостает, но держались, резервов нет, так с места на место части перебрасывали. И все равно не убереглись, прогрыз-таки фон Клейст брешь на стыке Южного и Юго-Западного фронтов. Его двенадцать пехотных дивизий, две танковые и одна моторизованная не новички — ветераны, воевать привычные. Двести тысяч «активных штыков» с техникой, против тринадцати потрепанных боями стрелковых дивизий и четырех танковых бригад, перебивающихся с хлеба на воду, в смысле подвоза горючего, расчленили фронты, казалось, вырвались на оперативный простор. Но!.. Тут же выяснился подвох в положении войск. Появилась опасность проигрыша в уже и так не доведенной до логического конца операции, связанная со значительной протяженностью коммуникаций немецкой армии. Тылы отстали, связь не всегда действовала, правый фланг вырвался вперед, центр просел, а левый фланг уперся в «стену». Словом обстановка походила на действия войск противника.

Командующий немецкими войсками опасался, что при подходе к русским резервов все южное крыло немецкой армии может быть отрезано, прижато к берегу Азовского моря и здесь уничтожено. И невдомек ему было, что неоткуда взяться у противника резервам. Фронты скрипели, но держались, штабы в постоянном движении, а их расположение на проходной двор походит. Толком и не разберешь сразу, кто есть кто.

Под боком у штаба юго-западного направления, только с утра перебравшегося в поселок, госпиталь расположился. Боевые действия всегда приводят к потерям. Человек, раненый или больной, уже не может выполнять свои задачи в полной мере, но его нужно если не в строй вернуть, то хотя бы первую помощь оказать и в тыл переправить. Уходя с поля боя, раненые получали первую помощь и отправлялись на места сортировки, так называемые распределительные эвакуационные пункты. Сюда свозили раненых, контуженых и больных с мест боев. Здесь солдат распределяли по их основному ранению или заболеванию…

За полог хозяйственной палатки почти по пояс протиснулся капитан с медицинскими эмблемами в петлицах, позвал помощника:

— Палыч, где ты там? Зарылся в простыни и не найдешь тебя!

— Здеся я, тащ капитан!

— Выйди.

Что «медик» — помнач госпиталя по тыловому обеспечению, что Палыч — сержант-завхоз, оба представляли собой типичных пиджаков-перестарков, оказавшихся на войне на добровольной основе, но выполнять обязанности бойца в полном объеме, по причине преклонного возраста, были не в состоянии. Только… кроме как идти в атаку или отбивать нападение, а также оказывать врачебную помощь, кому-то необходимо было обеспечивать медицинскую воинскую часть всем необходимым, варить еду, кормить солдат, менять повязки, убирать в палатках, стирать. Всё это выполнял персонал. Случалось так, что рук не хватало. Тогда появлялись неожиданные помощники.

— Слушаю вас, тащ капитан? — сухощавый с продолговатым морщинистым лицом очкарик, старый сержант, приложил ладонь к основанию пилотки.

— Вот, — капитан пальцем ткнул в сторону рядом стоявшего с забинтованной головой Каретникова. — Помощника прими. Рядовой боец Смага, контуженый, может сознание в любой момент терять, но парень крепкий. Недельку у нас покантуется, а там посмотрим, может, и в строй отправим. Ты это, используй его, но с умом. Он к нам только сегодня поступил. Николай Николаевич считает, как легкотрудник сойдет. Вечером на процедуры к Ольге Константиновне отпускай. Понял?

— Чего ж не понять? Сделаем. Пойдем определяться, болезный.

Вот он уже и новую шкурку на себя примерил. Пригодились документы и общение во время передышки между атаками с погибшим Славкой Смагой. Ничего нового для его сложившейся натуры. Все старо как мир. Готовить секретного агента государству во все времена в копеечку выходило. Их обучали языкам, навыкам психолога, единоборствам и прочим специфическим вещам. Большое значение при подготовке имела правдоподобная легенда. Часто нелегал должен был виртуозно исполнить роль человека, который никогда не жил наяву, либо сейчас уже не живет. Вот как боец стрелкового батальона, почти в полном составе полегшего костьми в тридцати километрах от Барвенково. Попробуй теперь докажи, что ты это не он! Легенда должна была быть подстрахована со всех сторон. Даже то, что прототип по малолетке привлекался «органами» за мелкую кражу, Каретников был в курсе. Что украл и по какой статье «пожурили». Раскрытие истинной сути для любого разведчика — ужас, летящий на крыльях ночи. Во время войны — расстрел. Для того чтобы уберечься от этого, надо четко использовать полученные знания и опыт. Самый главный аспект — никак не отличаться от остальных. Главной заповедью любого разведчика является правило никогда ни в чем не признаваться. Даже если застукали с поличным. При ответах не нервничать и не говорить ничего конкретного, ни «да», ни «нет». Вместо ответа нужно все время демонстрировать замешательство и непонимание ситуации. И не признавать вину!

Во всяком случае, инфильтрацию Михаил провел ювелирно, комар носа не подточит, и врач все симптомы «проглотил» и вывод сделал, какой нужен был. Теперь именно в этом заведении необходимо максимум недельку продержаться, исполнить задуманное и тихо-тихо раствориться «в войсках». Все вполне осуществимо, если горячку не пороть и все просчитать. Умерших пациентов хоронили в братских могилах. Обычно на могилке устанавливали деревянную табличку с именем или номером, учёта погибших такие госпитали, как этот, не вели. Иногда не было документов, иногда быстрое перемещение на новое место не давало такой возможности. Вполне возможно, нужно будет осмотреться и сработать под «ворона»[38], но без далеко идущих планов. Короче, новой легендой он себя обеспечить сможет…

Человек предполагает, а судьба располагает! У немцев, что ни говори, а военная разведка на уровне. Во время прорыва линии обороны сумели вычислить место расположения главного штаба, и большая мобильная группа ринулась в брешь. Огибая войска по тылам, рискуя быть разбитой на марше, по полевым дорогам, как угорелая неслась к цели, снося по пути маршевые части и отряды охраны тыла. Общее наступление оказало хорошую поддержку группе.

Штаб фронта, такой неповоротливый организм, что за час-полтора с места не сдвинешь. К тому же потеря управления войсками грозит катастрофой. Получив вести о прорыве, весь штабной аппарат был приведен в состояние отражения внезапного нападения. Ночью рыли окопы, минировали подходы, распределяли силы и средства.

Разведчики Разина в сложившейся кутерьме отступления, так и не найдя «объект поиска», под вечер вернулись в расположение штаба, а уже с рассветом вместе с подразделениями охраны и обеспечения тыла вынуждены были вступить в бой как простые пехотинцы. По тревоге их выдвинули на самое танкоопасное направление. Вот уж не думал капитан, что так быстро снова встретит Карпенко. И где? В одной траншее повстречались.

— Ты каким боком здесь оказался? — спросил, здороваясь, ладонью по плечу хлопая младшего лейтенанта.

— Наш сто пятый только вчера на переформирование вывели. А три часа назад подняли и ускоренным маршем прямо сюда.

— Ого! Так вы целым полком прибыли? Тогда живем.

— Ага! Полком. Только по числу бойцов, дай бог, батальон наберется. Сомневаюсь.

— Хреново! Ну что? Значит, соседями врага встретим?

— Значит так. Товарищ капитан, Ветер нашелся?

— Нет. Как в воду канул.

— Странно. Мой старшина и часа не прошло, как из госпиталя вернулся. Царапнуло его, а в тыл уходить не желает. Так вот он мне тут в уши напел, что издали приметил нашего проводника по немецким тылам. Вот я и подумал…

— Точно?

Карпенко пожал плечами, мол, за что купил — за то продал. А над линией обороны уже рассвет наступил, четкими очертаниями обозначив здания поселка, степную местность перед позициями, плавни мелкой речушки по правому флангу, а далеко позади и чуть в стороне ангары промзоны, железнодорожный узел и серые палатки с нашитыми на их «крышах» красными крестами.

Разин обернулся, глянул, как его люди обустраиваются на местах, где придется, может быть, костьми ложиться. Эх! Смотаться бы сейчас…

Б-бах! Ба-бах!

Далекие раскаты артиллерийской возни на подходе вернули Виктора в действительность. Никуда он отсюда не пойдет. Как будет, так будет! Лишь спросил:

— Что старшина сказал, как он?

— Да, я же говорю, он его мельком видел. Сказал только, что голова в бинтах.

— Та-ак!

Как раз в это время за спиной Карпенко послышался мелодичный женский голос:

— Ребята, взводный ваш где?

— Да, вон там он, Ксана!

Разин сразу определил женщину в лохматом камуфляже.

— Саша!

Карпенко как-то виновато представил ее капитану:

— Это снайпер нашей дивизии… гм, по совместительству моя жена. Потому так себя иногда и ведет.

— Понятно.

Красивая на лицо, молодая женщина с интересом посмотрела на капитана, с которым общался Карпенко, но при этом обратилась все же к нему:

— Меня Батя к вам приставил.

— Наверняка сама и напросилась? Иди, выбирай позицию, чувствую, скоро снова жарко будет.

Предположения Карпенко скоро оправдались. Боевое соединение люфтваффе в утренние часы и при хорошей погоде успешно провело сброс смертоносного груза на позиции.

— Возду-ух!

Б-бух! Б-бух!..

Штафель Ю-88, освободившись от бомб, под аккомпанемент разрывов и гавканье зенитной батареи отвалил в сторону запада. Отлично было видно, как при попадании осколков от зенитного снаряда один борт вздрогнул, попытался лететь на одном двигателе, однако не смог, летчик, судя по манипуляциям самолета, хотел прибегнуть к аварийной посадке, но рухнул в просвет между степью и дальней балкой. Взорвался.

Все как по-писаному происходило. Будто противник придерживается составленного плана. Танковый клин развернулся по фронту, «метал» снаряды с дальнего расстояния. Десяток бронетранспортеров, лавируя между танками, выдвинулись почти до головных машин. Из бронетранспортеров торопливо, по-тараканьи, выскакивали автоматчики. Их фигурки в фельдграу, с закатанными по локоть рукавами, прячась за танками, устремились к траншеям.

— К бою!

Почти рядом с окопом, где находился Разин, упал снаряд и, не разорвавшись, с визгом срикошетил. Повезло! Виктору показалось, что земля стонет от разрывов снарядов, но от боя не уйти и нужно, пересилив состояние оцепенения, взять себя в руки и воевать. Скоро все потонуло в треске автоматных очередей, свисте и разрывах снарядов с обеих сторон.

В этот кромешный хаос звуков снова влился и тяжелый грохот взрывов бомб в той стороне, где находились госпитальные палатки и размещались основные подразделения штабных работников.

Каретников при госпитале уже двое суток, но к выполнению задуманного так и не приблизился. Вечно что-то мешало. Госпиталь был не маленький. Трудно это представить, но фактически в чистом поле, вернее рядом с балкой, в полевых условиях под боком у поселка было больше тысячи раненых, размещенных в палатках и побеленных свинарниках.

Как ни крути, а нападение на штаб именно для него было своевременным. Хирурги госпиталя развернули работу в операционной и перевязочной. Часть бомб рвалась в районе операционного блока, и один осколок влетел в операционную во время работы…

В небе над поселком крутилась воздушная карусель, второй заход немецкой авиации встретили эскадрильи наших истребителей. Такой плотности авиации с обеих сторон до сих пор Каретников не видел еще. Воздушные бои с небольшими перерывами велись почти на всех высотах. В этой карусели с земли подчас трудно было определить, где свои, где чужие. Кажется реальным, что самолеты сейчас столкнутся. Распылив штафеля, бомбовозы сбрасывали груз куда придется. Дым, чад, пыль заволокли все вокруг. В промежутках между разрывами было слышно, как крупнокалиберные пули авиационных пулеметов чмокали все на своем пути, до чего смогли дотянуться. Михаил сжался в комок в своем укрытии, надеясь только на одно, чтобы не случилось прямого попадания. Сейчас ему казалось, что огонь авиации уже уничтожил не только все живое, но и неживое вокруг.

Разрывы бомб то и дело заставляли вставать на дыбы землю. Немцы, нащупав штаб, старались сровнять с землей поселок. Рушились дома и постройки. Одиночество, страх и долг, жизнь и смерть — все перемешалось в его сознании.

Когда небо очистилось, смог наконец-то оценить обстановку и степень разрушений. Передвигаясь к цели, видел десятки убитых людей, разрушенные здания, рядом с железнодорожной насыпью лежавшие на боку и горевшие вагоны, вдрызг развороченную водокачку. Сюда, в ангары промзоны с подземными коммуникациями, неподалеку от железнодорожной развязки, где скопилось много брошенных составов, тянулись десятки кабелей и проводов связи, он и стремился.

Потрепали штабное хозяйство качественно. Зенитная пушка с обслугой уничтожена, от людей одни ошметки остались. Авто выглядят как свалка металлолома. Внешняя охрана тоже вся здесь полегла. За те два дня, что Каретников в поселке, успел изучить общую планировку района в зоне будущей «работы», архитектуру зданий и развалин. Определился с ориентирами на стороне «противника» и на своей стороне, расстояние до них. Теперь вот схоронился на приглянувшемся месте в развалинах среди скопища мусора и битого кирпича, ждал. Что еще делать? Выход из коммуникаций один, не для войны объект строили. Из оружия у него «трехлинейка» и пять патронов к ней, все, что выдавали легкораненым, отправляя их на позиции из госпитального склада. Ей-богу, как в лето сорок первого года. Разве что «ружжо» в каждые руки доставало, а не одна винтовка на десяток необстрелянных новобранцев.

Отлаженный механизм снова заработал. Лишь только бомбежка прекратилась, через выгаданное время из ангара как тараканы вылезли на разведку первые военные. Ага! С обстановкой знакомятся. Михаил, затаившись, прикинулся ветошью. Вряд ли народ в дальние развалины полезет, враг-то внешний ожидается. А между тем у покореженных воротных створ военных существенно прибавилось. Вон связисты с катушек провода потянули, связь восстанавливают. Посыльные мечутся. Машина подкатила, вторая… За околицей бой идет, а здесь более-менее спокойно. Теперь главное не спутать клиента, ведь видел его только по фотографиям.

Минуты неумолимо бежали в вечность, заставляли его нервничать. Вот уж на слуху кажется, что военные действия приблизились к промзоне… Не ему одному кажется! Зашевелились. Забегали! Патрон давно в казенник дослан. Вот только, точно ли он просчитал «товарища»?

В сопровождении пятерых командиров, из которых по одежде трое имеют принадлежность к ведомству «силовиков», из ангара почти выбежал живчик, по чертам лица, росту и телесам, смутно напоминавший того, кто ему нужен. Направились к одной из машин.

Секунда — сомнение. Вторая — анализ. Третья — распознавание. Он! Четвертая — принятие решения. Точно он!

Приложился к винтовке. Прицелился. Пальцем потянул спусковой механизм. Выстрел на выдохе, используя дыхательную паузу.

Д-дадах!

— Дядя!

Отвлекаясь от картины падения «цели», еще успел разглядеть, что пуля попала в височную кость фигуранта, обернулся на голос, выразив недовольство на лице. Надо же! Битый час здесь терся, а так и не распознал в куче тряпья и мусора прятавшегося мальчишку лет восьми, чумазого, со спутанной копной нестриженых волос.

— Ты чего здесь?

— Страшно!

— Беги отсюда. Скоро тут еще страшнее будет. Беги!

Еще полминуты потерял, наблюдая за мальчишкой, удиравшим прочь, в стеновую дыру и за мельтешением охраны, сначала присевшей на корточки и визуально пытавшейся определить, откуда стреляли, потом оттаскивающей тушку патрона в надежное место, в надежде, что тот еще жив. Нет, братцы! Теперь этого подпольного упыря вряд ли кто оживит. Можно с уверенностью сказать, что при любых вывертах истории Крым точно наш и больше ничей! Приглядел за бойцами, порскнувшими в стороны для того, чтоб разыскать стрелка. Пора! Сдернулся с места и, оказавшись за стеной, нырнул в высокий кустарник.

…Бомбежка напополам со штурмовкой своими последствиями здорово подорвала боевой дух защитников главного штаба на юго-западном театре военных действий. Успели лишь связь восстановить, когда противник усилил натиск. Шаг за шагом фашисты двигались вперед, и до траншей осталось считанные десятки метров пройти.

От рева мощных моторов дрожала земля, от разрывов снарядов содрогался воздух над ней. А в бушевавшей пыльной дымке, в темной гари пожаров сновали в траншеях люди, пригибавшиеся при каждом раскате взрыва. В окопы как горох посыпались немцы и… пошла рубиловка рукопашной.

На Карпенко насел огромный как бугай фашист, придавил к земле, пытаясь штыком, зажатым в кулаке, продырявить грудину, из которой вдруг исчез весь воздух. Сдерживал его как мог. Сквозь сжатые зубы, хрипя, рычал:

— Га-а-а-а!

Вот-вот силы выйдут. Тогда все! Тогда…

Вдруг хватка противника ослабла, а на Сашкино лицо обильно плеснулась кровь. Не понял. Что-то происходило под боком, только из-за навалившейся туши, которую оттолкнуть сил не было, не разберешь. Топот. Крики. Отборный русский мат вперемешку с немецкими ругательствами. Ф-фух! Справился. Ё-о-о! Толкотня. Яблоку упасть негде. Режутся наши с немаками, как пьяные матросы в кабаке, только антураж другой, да танки над головой рычат и стреляют. Прорвались? Нет пока! Но если они не сдюжат, то обязательно прорвутся. Им без пехоты в поселке делать нечего. Пожгут! Но даже не это взбодрило Карпенко. В пяти шагах от него малой саперной лопаткой умело орудовал боец.

Подпрыгнул над подскользнувшимся противником и, согнув колени, резко распрямил ноги, каблуком сапога лягнул немецкого пехотинца в грудь.

— Н-на!

Переступил. Лопаткой в сторону отвел ствол автомата, согнутой рукой снизу вверх ударил точно в подбородок врагу. Поворот корпусом…

Точно он!

…удар коленом в пах.

— А-а-пх!

Острие лопатки рассекает гортань.

— Ветер! — позвал Карпенко.

Мимолетный взгляд. Подмигнул глазом, мол, признал. Некогда!

Совсем рядом, с правой стороны, через траншею перевалила туша тяжелого танка, обдав смрадом людей. Улучив момент, Ветер, что-то подобрав под ногами, размахнувшись, бросил под корму. Заорал:

— Бойся!

Присел на дно траншеи, своим криком заставив Карпенко сделать то же самое. Предмет отрикошетил от колеса с траком, оказался под днищем.

— Г-гух!

Танк словно силу потерял, осел на месте. Когда же наконец мрак рассеялся, оставив после себя лишь усиливающийся шлейф чадящего черного дыма, Карпенко увидел, как фашисты, кто жив остался, выбираются и уползают прочь. Это привело его в восторг. Выдюжили!

— Ур-ра! Победа!

С небес его спустил все тот же Ветер, приказавший:

— Хватай раненого, отходим! Сейчас в танке боекомплект взорвется, мало не покажется.

Отдышались. Бой-то еще не закончен, на противоположном фланге все еще рубятся.

— Слушай, Ветер…

— Меня Василием кличут.

— Васек, тут тебя Разин разыскивает.

— Виктор? А он каким здесь духом?

— С группой прилетел. Сейчас по ту сторону горящего танка воюет, если жив еще.

Каретников в полный рост поднялся, выглянул за бруствер. В голову мысль полезла. Та, что слинять он не успеет…

Когда по траншеям отбомбились, Карпенко просто полыхнул гневом, выгнал Дану из окопов, направив ее в сторону поселка. Здесь не безопасно, а по фрицам снайперу можно и издали стрелять. Ее возмущение не вызвало в нем никаких отговорок.

— Пошла вон!

Ну и пошла. Пока возможность была, на скорую руку «обжила» для себя лежку. Когда немцы в атаку пошли, стреляла по наступающим. Всю рукопашную схватку обливалась потом, беспокоясь о любимом мужчине, высматривала его в оптический прицел. Два раза точно спасла, «сняв» особо опасных для него особей. Потом потеряла, уже и слезу пустила. Думала — погиб. Но нет, снова нашла. Живой! А рядом с ним кто? Кто? Не может быть!

Дымом все затянуло. Взорвалось. Что там происходит?.. Из траншеи выглянул ее враг, а Сашки нет. Почему? Планка черноты на глаза пала. Ее враг убил ее мужчину! Оптика приблизила задумчивое лицо молодого мужчины. Указательный палец потянул спусковой крючок, когда рядом с фигурой врага, плечом к плечу поднялась узнаваемая фигура Карпенко. Дана вздрогнула, дернув стволом. Целилась в голову.

Выстрел.

Д-дах!

Приклад жестко толкнулся в плечо. Прильнула к оптике. Враг пошатнулся и… осел в траншею. Попала. А вот на лице Карпенко застыло выражение тревоги, потом и он исчез за насыпью…

Немцы отступили. Даже не так, остатки мангруппы бежали от появившихся советских танков, оставив после себя костры горевших машин и трупы солдат. Прибежавший на их позицию боец с фамилией Чернобров передал Разину весть, что нашелся Ветер и взводный зовет его побыстрее прибыть к ним.

Капитан, которому как раз перевязывали плечо, спросил:

— Чего такая спешка?

— Ветер умирает.

— Что-о?

В траншею разведчиков Виктор прибежал не сам, еще четверо его людей последовали за ним, и только Каретников мог знать, что были они Бусовыми боярами.

Разин склонился над умирающим. Позвал:

— Василь!

Каретников открыл глаза, и видно было, что взгляд его толком уже не фокусируется. Улыбнулся, считай, на знакомый голос, а губы едва шептали:

— Меня Михаилом зовут.

Разин глянул в глаза Карпенко, но тот помотал головой, этим сообщая, что спасать бесполезно. Тогда Виктор спросил Михаила:

— Ты Феникс?

Снова улыбка на обескровленных губах раненого и шепот:

— Спасибо, бояре, за то, что провожаете…

— Бредит! — предположил кто-то из бойцов.

— …Хррр, — пошла изо рта кровь. Собрался и с усилием изрек: — Феникс, Виктор Игнатич, птица, которая не погибает в огне. Она сгорает, а потом — вновь возрождается.

Облегчение на чему-то улыбавшемся лице указало на то, что человек умер. Разин поднялся на ноги, окинул собравшихся взглядом, объявил:

— Мы его забираем…

* * *

Все кончилось, или все только началось? А может, это всего лишь плод его воспаленного воображения. Дежавю, в критический момент всплывшее лишь в памяти. А на самом деле этого ничего нет.

Маленькая искорка в ночи, в бесконечности вселенной, несется через мириады звездных скоплений, туманностей и пыльных космических бурь. Он знает, что эта искорка он сам. Неслась она с невероятной скоростью непонятно куда. Мысль… Мысль, родившаяся в стерильной пустоте, послала сигнал-запрос в бесконечность. «Опять туда?». Ответом на запрос явилась не то подсказка, не то определение рамок возможного, доступного знания.

«Прошлое, настоящее, будущее соприкасаются. Ищи выход…»

Мысль помимо воли «окуклилась» подсказкой, разродилась воспоминанием. Дом! Отчий дом в тихом переулке, с высокими заборами, порослью кустов, тополей, вишневых деревьев и грецких орехов, листва которых в самое жаркое лето затеняет калитки и ворота, ведущие во дворы. Строгое лицо отца, улыбка матери, дед осклабился и смотрит… Дед! Дед с сарказмом смотрит на него. Кто стоит с ним рядом… Она! Самая красивая! Самая желанная на всем свете… Что?..

Картина видения резко меняется. Его несет в пространстве, заполненном необыкновенно ярким, но ласковым и не режущим глаза светом. Ощущение огромной радости и душевного подъема. В этом море света возникает светящийся же и еще более яркий коридор. Он летит по нему. Размытая светящаяся сущность с контурами фигуры человека прерывает полет. Все, что происходит в его сознании, кажется торжественным и неторопливым. И вроде бы как слышимый голос — торжественный и неторопливый.

— Посмотрим и решим, что делать дальше.

Да решай уже! Он вспомнил, что будет дальше.

Пошла картинка в сознании. Тот, перед кем он предстал, кто имел право распорядителя, кто властвовал в этом то ли крохотном, то ли бесконечном мире, показывал ему «мультики», которые он один раз уже видел. А, нет! Вот этого в прошлый раз не было. Пристальный, очень может быть липкий, изучающий взгляд, будто голого подставил под микроскоп, всю его жизнь раскладывал на атомы. Но эти картинки-мультики… Отвлекся. Забыл про все на свете. Ему показывали этапы развития его же самого, его прошлое. И не только его. Еще… снова перед сознанием проносились этапы развития страны, в которой он жил, вернее того отрезка времени, в котором он жил.

Яркие красочные воспоминания шли чередой, сменяя друг друга. Все виденное им проносилось с бешеной скоростью. В сознание ворвался посторонний звук, напомнивший ему звук сирены, заставивший отвлечься от созерцания…

Что происходит? Показалось, или на самом деле свет в помещении претерпел какие-то изменения?

— Аврал!

— Что у вас?

— Контур переполнен. Кто-то совершил вброс огромного объема душ в систему.

Точно, дежавю! Было такое! Этот разговор он тоже помнил. Сейчас обычная накачка подчиненного пойдет.

— Разобрались?

— Нет, но уже разбираются. Необходимо повысить скорость сортировки. Заканчивай с этой элементалью, готовься к приему следующих. Сейчас подошлю оперативную бригаду исполнителей.

— Не могу! Сбой системы. У данной элементали образовался доппель. По инструкции…

— Некогда! Утилизируй матрицу, появившуюся первой, более поздний вариант запусти в производство.

— Но… У меня случай особый! Редко попадается такая душа.

— Сбрось его в серую зону, потом разберешься.

— В прошлый раз к «потом» вернулись только через триста лет. Забыли… А у этой души ко всему прочему еще и какой-то закрытый блок имеется, нужно время…

— Тогда частично сотри память и «в работу» отправь!

— Эх!

— Исполнять! Потом отпишемся. Открываю шлюз. Принимай!

Торжественность момента пропала в изысках словесной перепалки бюрократических крючкотворов, нарвавшихся на возможность сверхурочной работы.

Его вырвали из «прослушки» непонятного разговора. Снова зал, скомканная торжественность обстановки, расплывчатый контур «организма», теперь уже понятного ему, «работника приемки и распределения». Почувствовал напор посторонней энергии, с той стороны, откуда его сюда занесло. Этот поток напирая, готов вот-вот, как воздушный шарик, прорваться и вытолкнуть его прочь. В сознание закралось волнение. Память сотрут? Молчал, как партизан на допросе. Никаких вопросов! Задача проста — побыстрее проскочить…

Услышал:

— Иди!

Жест, указывающий направление в сторону нового светового коридора, а в «спину» уже толкают.

«Пошел». Нет, не так! Его, как и прошлый раз, пинком выбросили в тоннель, похожий на кишку воздухопровода. Скорость! Если б было чем, орал благим матом, а так… только в своем сознании вопил:

— А-а-а-а!

Скорость движения падает. Ф-фух! Наконец-то! Похожая светящаяся сущность затормозила процесс движения. Показалось, попал в огромный зал, освещенный лимонным светом. Гигантский купол держится на огромной световой колонне. Сущность сидит на троне под этим световым балдахином. Страха нет, этап пройденный. Да и откуда бы он взялся? В себя толком прийти не успел. А еще он точно знает, можно задать вопрос. Но нужно ли? А за спиной «эти» подпирают, которые в этой богадельне аврал устроили.

По-военному, едва сдерживая сарказм, прямолинейно рубанул:

— Готов к труду и обороне!

Всем тем, что там у него было вместо привычного тела, почувствовал удивление, исходившее от сущности высшего порядка. Видать, не привыкло Оно к такому. Оглоушил. Ошарашил. Если так можно сказать, на понт взял… Тут и всеобщий аврал сыграл свою роль… и «эти», которые скопом свалились в чистилище. Поток света подхватил его, выбросил в ночь к звездам. Понес! Понес, и …темнота.

— …Молодой человек, с вами все в порядке?

Как через вату услышал голос… Ох! Отпустило! Но сердце продолжало работать в быстром ритме. Темная пелена рассеялась, и глаза наконец-то смогли рассмотреть происходящее с ним. Так, и куда его занесло на этот раз? Тамбур вагона в поезде… О чем это говорит ему?

— С вами все в порядке?

Пожилой мужчина стоит рядом с ним, с интересом смотрит на него. Ответил:

— Да-да! Спасибо. Все хорошо.

— Может, проводницу позвать? Что-то вы бледный слишком.

— Ничего. Переволновался. Сами понимаете, расставание с близкими.

— Это я видел. Ну-ну! Тогда всего хорошего.

— Еще раз спасибо.

Каретников перевел дух. Сумерки за окном. Поезд… Это он в Киев намылился. Помнится, в тамбур вышел, чтоб дать возможность дамам в купе переодеться в более подходящую для поездки одежду. Ё-ё-о! Согласно наставлению деда, теперь же Ночь Сварога на исходе, и каждый из потомков Белояровых бояр ищет свой путь в этом мире… Свой путь!

Через стекло овального окна уставился в ночь, думал. Выходит так, что это его третье рождение и… И что? Перевертыш больше не будет заниматься чистками? Многое понял, осознал? За окном ночь наступила, а Ночь Сварога на исходе.

…Спрыгнув с подножки на почти пустой перрон, долго не раздумывал, пошел в направлении стеклянной будки, без труда угадав, что именно там находится лестница, ведущая вверх — на мост. Стильные фонари хорошо освещали пространство. Еще подойти не успел, когда скорый поезд, с которого сошел, тронулся и покатил по маршруту. Прощай, Киев! Прощай, «лабиринт», по которому он прошел и уже никогда не пойдет той дорогой, не повторит прежнего пути, прежних ошибок!

В сам вокзал не поднялся. Зачем? Минуя его, по подземному переходу повернул налево, продвинулся метров на сто, может больше, по лестнице вверх с редким потоком людей, тащивших сумки и чемоданы, вышел к местной автостанции, вступая в новый «лабиринт» очередного путешествия по прошлому-настоящему.

За спиной привокзальная площадь, перед глазами сравнительно небольшая автобусная станция с одним-единственным зданием вокзала и некоторыми несущественными объектами специальной инфраструктуры. На большом табло электронных часов, смонтированных над входом, яркие цифры четко отсчитывают минуты позднего летнего вечера. В здании «воспользовался услугами» туалета. Высоченные двойные двери, ведущие в блага цивилизации — буфет, камеры хранения и зал ожидания, игнорировал. Двинул прямиком в кассы. По причине позднего часа в кассы нет бесконечной очереди. Мельком брошенный взгляд в зал ожидания не выявил особого желания толпы в такое время ездить из города в город.

Вокзал, сталинский ампир пятидесятых годов, в котором с уверенностью смело можно определить послевоенную постройку, имел платформы с обеих сторон: киевскую — ветка Киев — Ростов-на-Дону и алмазнянскую. Вот ему как раз на нее и нужно. На платформе отправления всего два автобуса. Его транспорт у дальнего навеса припаркован. Отправляется через десять минут. Не сказал бы, что народа много. У закрытых дверей транспортного средства кучковались с десяток молодых парней и девчонок, веселых, гогочущих, без большого багажа в руках, но с гитарой. Уже не пели, не до песен, через считанные минуты посадка. Тройка бабок в преклонных летах. Человек пять мужиков, по урывочным разговорам понял, шабашники к новому месту работы едут.

Подошел вплотную, встал рядом с военным, нагруженным парой больших чемоданов, державшим за руку парнишку лет десяти, у которого явно шило в одном месте находилось и мешало адекватно ожидать водителя и контролера. Уже через минуту стояния понял, как папаше нелегко с этим вундеркиндом-малолеткой, уши «зависли» от его: «Почему?», «А вот мама говорит!», «Зачем?»… И ведь не отойдешь, ехать нужно! Но в общем-то прикольно. А батяне, судя по всему, привычно. Не тормозит, отвечает. Добил Каретникова очередной вопрос «любознайки»:

— Папа, а сколько лететь до Америки?

Военный, не задумываясь, ответил, заставив над ответом поразмышлять и Михаила:

— Двадцать минут.

— А дядя Сережа сказал, что десять часов!

— Глупость сказал. А я тебе говорю, что до Америки двадцать минут лёту! Ну, может, двадцать одна минута, не спорь!

Круто! На чем это он в Америку лететь собрался?.. Соскользнувший с лица капитана взгляд, остановился на эмблеме рода войск в петлице кителя. Скрещенные пушки золотятся при падающем от фонаря свете. Хм! Ясно. Он сынульке со своей точки зрения, согласно специализации ответ дал.

— Товарищи пассажиры, проходите в салон!

Ну, наконец-то!..

…Дома встретили заполошно. Мать на Михаила, как на привидение, смотрела. Среди ночи явился… Какой-то чужой весь, серьезный и… усталый. Семь часов с момента расставания прошло, а сынулька ведет себя так, будто годы не виделись. Дед отсек все поползновения к причитаниям и вопросам-ответам.

— Ночь на дворе. Всем спать! Завтра поговорите.

Короче, разогнал всех. Сам уселся на край Мишкиной кровати, велел:

— Рассказывай.

Поняв, что старый до утра не отстанет, Каретников поведал всю свою эпопею. Дед слушал, не перебивая и не задавая вопросов. Когда внук замолчал, по-стариковски пошамкал ртом.

— Значит, Феникс?

— Да.

— И что, решил уже, как дальше жить будешь?

— Решил. Счастливо! Я свое за троих отпахал. Пока домой добирался, кое-что прояснил…

— Ну-ну?

— Историю целого государства не обманешь. Ее на хромой козе на объедешь! Она, поганка такая, все равно по намеченной стезе пойдет. Сам смотри!.. Генеральный секретарь, он же председатель Совета министров, незабвенный Иосиф Виссарионович почил в бозе в каком году?

— В пятьдесят третьем.

— Кто на его место у руля встал?

— Берия.

— После него?

— В 1958 году утвержден пост первого секретаря ЦК КПСС, избрали Суслова Михаила Андреевича.

— А почему его, а не иного кого?

— Ну, ты вопросы задаешь! Суслов влиятельным деятелем партии был уже при Сталине. Являлся идеологом партии, его иногда называли серым кардиналом советского строя и «Победоносцевым Советского Союза». Так, почему другого кого?

— Ладно. Дальше кто правил?

— Дальше?.. — дед почесал затылок, а в глазах читалось непонимание значения задаваемых внуком вопросов. — С шестьдесят седьмого Кирилл Трофимович Мазуров, а с семьдесят четвертого Брежнев Леонид Ильич. Зачем?..

— Во-от! — поднял внук указательный палец вверх.

— Что вот?

— А то! Ты же самого главного не знаешь. В прошлой реальности, до того, как я Хрущева завалил, именно Никита Сергеевич страной рулить сподобился. А Леонид Ильич со товарищи его от власти оттерли и задвинули «на отдых», на одну из партийных дач.

— Так?..

— Да! Я сюда вернулся, а здесь кардинально все изменилось. Но только на некоторое время… А дальше снова кто-то там… — Каретников снова ткнул палец вверх. — …вернул все на круги своя. И что прикажешь? Мне вновь начинать «мочить» уродов, предавших государство? Вновь потерять Ольгу и тебя? На фиг! Не хочу! К тому же, если копнуть глубже, все не так просто, как кажется. Я там о генерале Полякове вскользь упоминал…

— Это о том, кого ты Хитрым Лисом обозвал?

— О нем. Так вот, на путь предательства он встал после того, как Сталина объявили врагом народа, и Никита, считай, в свое время бывший одним из первых сталинских пособников, припечатал культ личности к памяти вождя. В этой реальности ни Никиты, ни культа нет и в помине. Так зачем Полякову предавать страну? А?

— Так, может…

— Не может. Хитрый Лис на идеологии сломался. Выходит, и остальные предатели могут жить и думать по-иному. Отсюда следует что?.. Правильно! Что-то изменилось, но в корне история свое возьмет. Обязательно найдется с-сука, которая встанет у кормила страны, чтоб ради своих целей предать эту страну и ее народ. Пусть это не Горбатый с Райкой будут! Пусть кто-то другой! Но обязательно найдется. И что? Мне за ними всеми гоняться и «мочить»? Хренушки! Теперь-то знаю, после гаденыша придет тот, кто снова страну наверх потащит. Вся жизнь человека в нашем государстве, как блуждание в лабиринте. Сама Русь — один сплошной лабиринт, но это наш лабиринт. Недаром же в этой стране могут выжить только те, кто в ней родился и имеет менталитет, вскормленный сотнями поколений ранее живших здесь. Вот так, дед! Все. Может, спать будем? Устал я от разговоров что-то.

— Подожди. Дальше что делать намерен?

— Жить. Привязки к Белояровым волхвам у меня уже нет, тавро изгоя отсутствует. Так что просто жить.

— Покажи спину.

Каретников, повернувшись спиной к деду, заголил футболку.

— Н-да!

Перед глазами Константина Платоновича предстало необычное для него зрелище. На спине внука была татуировка сказочной птицы, которой ранее там точно не было.

— Феникс! — произнес старик.

— Он самый, — ответил Михаил, спуская край футболки на место. — Про Олега Гордеевича не забыл? Это наш с тобой родственничек меня так облагодетельствовал. А что эта птичка может, я еще толком сам не знаю. Но может многое.

— Искать будут.

— Не без того. Но для волхвов я теперь невидимка. Исчез из поезда и пропал.

— Как?

— Неизвестно. Я завтра… вернее уже сегодня, чуть свет уйду…

— К Ольге?

— Да. За ней. Ты домашним объясни, чтоб язык за зубами держали.

— Скажу.

— Все, спа-ать!..

* * *

Погожим летним днем, в самом центре города, по времени около десяти часов утра, двое молодых людей, девушка и парень, за кожаные ручки тащивший объемный баул, прибавили шаг, торопясь успеть на подъехавший к остановке троллейбус. Внезапно разглядев синий ящик, вывешенный на стене дома, рядом с киоском «Союзпечати», придержал подругу за руку.

— Стой! Нам письма бросить нужно.

— Ой, и правда! — откликнулась та.

— Тогда, вон!

— Опоздаем.

— На следующий сядем.

Отодвинув заслонку, в открытый зев «почтовика» сунула письмо, за ним второе, приговаривая:

— Это в школу директрисе, а это муженьку. Надеюсь, нас с ним и без моего присутствия разведут.

Парень хмыкнул, поцеловал девчонку в щеку, высказав свое мнение:

— Последнее не существенно. И у тебя, и у меня фамилия будет другая, но одна… Смотри, «рогатый» тащится! Сейчас до автовокзала на нем доедем и растворимся на просторах Союза.

Побежали, взявшись за руки и весело смеясь. Молодежь! Вся жизнь впереди.

Все кончилось или все только начиналось… но это могла быть совсем другая история.

Конец книги

Исторические справки

Немецкие специальные службы типа СС, СД и им подобные органы, действуя на захваченной у Советского Союза территории, хотя и сами по локоть в крови были, все-таки самую грязную работу на оккупированных территориях поручали своим «недоарийским» младшим братьям — бандеровцам. Вот, что писали об этом непосредственные участники событий.

Митрополит УАПЦ Илларион (Иван Огиенко), активный участник оккупации Киева в 1941 г.: «Люди злые, враждебно смотрят на нас, как когда-то, очевидно, смотрели киевляне на татар-завоевателей. Никакого уважения к нам. <…> нас называют фашистами, сообщниками Гитлера, хотя это в известной мере правда… Немцы действительно поручают нам, честно говоря, самые мерзкие дела».

Полковник ГШ немецкой армии Карл Фридрих Вильгельм фон Роде: «Руководство украинских повстанцев в своем большинстве воры и проходимцы — гнилой человеческий материал». Далее — он же: «Немцы не должны участвовать в кровавых расправах над мирным населением славянских земель — пусть карательными акциями занимаются люди из УПА. Эти голодранцы больше ничего не умеют».

Офицер херсонской комендатуры капитан Лензен: «Мы немцы — воители, наша стихия — фронт. Пусть всякая шваль, вроде этих повстанцев из УПА, расстрелами занимается!»

Видный деятель УПА Ярослав Стецько: «Москва и жидовство — это самые большие враги Украины… Поэтому стою на позиции уничтожения жидов и целесообразности перенесения на Украину немецких методов истребления жидов».

Ткаченко Семен Акимович — генерал-майор, командир 44-й Киевской Краснознаменной стрелковой дивизии им. Щорса; 1898 г. рождения, уроженец д. Плахтеевка Тарамского района Днепропетровской области. В Красной Армии с 1919 г., участник Гражданской войны. В мае 1934 г. окончил Военную академию Красной Армии им. М. В. Фрунзе. В феврале 1935 г. назначен командиром и военкомом 79-го стрелкового полка. С марта 1937 г. — помощник командира 53-го стрелкового полка 18-й Ярославской стрелковой дивизии. С мая 1938 г. — помощник командира 31-й Сталинградской стрелковой дивизии, дислоцированной в Астрахани (ЗАКВО). С августа 1939 г. — командир 28-й Горской Краснознаменной горнострелковой дивизии им. М. А. Азина. С января 1940 г. переведен на должность командира 44-й Киевской Краснознаменной стрелковой дивизии им. Н. А. Щорса. Участник финской кампании с января 1940 г. В апреле 1941 г. дивизия преобразована в 44-ю горнострелковую дивизию; начиная с 15 мая 1941 г. начала получать приписной состав в количестве 1100 человек. На 22 июня 1941 г. входила в состав 13-го стрелкового корпуса 12-й армии Киевского особого военного округа. Части дивизии дислоцировались в Долине и Болехове. Участник Великой Отечественной войны. С 22 июня 1941 г. 44-я горнострелковая дивизия под командованием генерал-майора С. А. Ткаченко участвует в боях на Юго-Западном, а затем на Южном фронтах. За успехи дивизии в боях под г. Липовец генерал-майор Ткаченко представлен к награждению орденом Ленина. Раненный в голову и руку генерал попал в плен в районе Усин. Отважный патриот не склонил головы перед фашистами, погиб в плену 2 февраля 1945 г. Награды: два ордена Красного Знамени (1920, 1921), медаль XX лет РККА (1938).

Прошкин Николай Игнатьевич (1898 г. р.) — генерал-майор, командир 58-й горнострелковой дивизии. Уроженец д. Бухлево Смоленской области; в Красной армии с 1918 г., участник Гражданской войны, в 1938 г. окончил вечерний факультет Военной Академии Красной Армии им. М. В. Фрунзе. 04 июня 1940 г. присвоено звание генерал-майор. В июле 1940 г. генерал-майор Прошкин Н. И. назначен командиром 58-й горнострелковой дивизии Киевского особого военного округа. Участник Великой Отечественной войны с 22.06.1941 г. на Юго-Западном фронте в составе 12-й армии. 06 августа 1941 г. при прорыве из вражеского окружения попал в немецкий плен, где, по информации подполковника Понасюго, умер в лагере для военнопленных от тифа в г. Замость (Польша Люблинское воеводство). По информации младшего лейтенанта Рубашенко, радиотехника той же дивизии, похоронен в г. Тернава Кировоградской области.

Тонконогов Яков Иванович — генерал-майор, командир 141-й стрелковой дивизии Юго-Западного фронта; в августе 1941 г. попал в плен к немцам в районе Подвысокое.

Герасимов Иван Михайлович (1901 г. р.) — генерал-майор, командир 146-й стрелковой дивизии. Уроженец г. Санкт-Петербурга. В Красной Армии с 20.07.1920 г., участник Гражданской войны, в марте 1921 г. участвовал в подавлении Кронштадтского восстания. С 1937 г. командовал стрелковым полком. В 1937–1938 гг. — командир стрелковой дивизии, в 1938–1940 гг. — комендант Киевского укрепленного района. 04.06.1940 г. присвоено звание генерал-майор. В ноябре 1940 г. окончил Высшие академические курсы при Военной академии Генерального штаба и назначен на должность командира 146-й стрелковой дивизии Киевского особого военного округа. Участник Великой Отечественной войны с 6.1941 г. С середины июля 1941 г. дивизия под его командованием попала в окружение, но продолжала вести бои. 12 сентября 1941 г. генерал-майор Герасимов был захвачен немцами в плен. Репатриирован в Советский Союза. 29 декабря 1945 г. Герасимов арестован «по обвинению в ведении антисоветской пропаганды среди военнопленных». 1 августа 1953 г. Герасимов был освобождён и отправлен в отставку. 2 ноября 1956 г. был полностью реабилитирован, а в 1957 г. восстановлен в воинском звании генерал-майора, которого был лишен в 1952 г. Умер 19 апреля 1968 г. в Бердичеве. Награды: орден Красного Знамени (1921), орден Трудового Красного Знамени (1940), медаль XX лет РККА (1938).

Верзин Сергей Владимирович (1898 г. р.) — генерал-майор, командир 173-й стрелковой дивизии. Уроженец г. Бронницы Московской губернии. С октября 1918 г. в Красной Армии, участник Гражданской войны. В 1929 г. окончил курсы «Выстрел». В марте 1931 г. — начальник штаба 137-го Киевского стрелкового полка, с апреля 1933 г. — командир и военком 136-го стрелкового полка, с апреля 1938 г. — помощник командира 96-й стрелковой дивизии, с ноября 1938 г. — помощник командира 44-й стрелковой дивизии. С мая 1939 г. — командир 7-й стрелковой дивизии. В июне — июле 1939 г. участвует в Освободительном походе Красной Армии в Бессарабию. 04.09.1939 г. присвоено звание комбриг. Участник финской кампании в 1939–1940 гг. Участник Великой Отечественной войны с 22.06.1941 г. Дивизия под его командованием в составе 8-го стрелкового корпуса 26-й армии, выполняя план прикрытия госграницы участвовала боях с первых дней в районе Львовского выступа. 12 июля 1941 г. 173-я стрелковая дивизия была передана в состав 12-й армии, а 16 июля — в состав 6-й армии. В конце июля — в первых числах августа 1941 г. дивизия вместе с остатками 6-й и 12-й армий оказалась в окружении в районе с. Подвысокое. 9 августа С. В. Верзин, не желая сдаваться в плен врагу, застрелился. Похоронен в с. Подвысокое. Награды: орден Красного Знамени (1940), медаль XX лет РККА.

Неретин Василий Иванович (1900 г. р.) — генерал-майор, командир 226-й стрелковой дивизии. С 15 сентября 1939 г. комбриг Неретин В. И. командовал 151-й стрелковой дивизией. В 1941 г. дивизия дислоцировалась в районе г. Кировоград, части в июне находились в полевых лагерях. Участник Великой Отечественной войны. В июле 1941 г. дивизия поступает в подчинение 67-го стрелкового корпуса 21-й армии группы армий Резерва ГК, сосредоточиваясь в Белоруссии. С 4 июля должна была следовать в район Жлобина. С 25 августа 1941 г. генерал-майор Неретин назначен командиром 266-й стрелковой дивизии (одной из пятнадцати стрелковых дивизий, сформированных НКВД). Погиб 30 августа 1941 г. под г. Щорс Черниговской области, когда лично повел части в атаку (из представления к правительственной награде, ордену Ленина, от 25.11.1941, составленного командующим 21-й армией генерал-майором Гордовым и членом Военного совета армии бригадным комиссаром Сердюком). Исключен из списков комсостава РККА на основании приказа ГУК НКО от 22.03.1942 г. № 0445.

Бацанов Терентий Кириллович (1894 г. р.) — генерал-майор. Сведения о Бацанове Т. К. разнятся. Командир 17-й стрелковой дивизии, пропал без вести в июне 1941 г. на Западном фронте. В сводках 3-й армии конца июля — начала августа есть сведения о группе генерала Бацанова, которая вела действия на юге белорусского Полесья, в районе г. Копцевичи. Причем этот отряд был сформирован в 3-й армии для поддержки 75 сд, которая вела оборонительные бои против наступающей 45 пд немцев. Состав отряда был небольшой, может быть, один-два батальона. Затем командовал вновь сформированной 24 сд, отряд которой вышел из окружения. Погиб в районе Киевского котла 20 сентября 1941 г.

СД в структуре РСХА было представлено двумя отделами (Amt):

Amt III (Inland-SD), который занимался вопросами государственного строительства, иммиграции, расы и народного здоровья, науки и культуры, промышленности и торговли;

Amt VI (Ausland-SD), который занимался разведывательной работой в Северной, Западной и Восточной Европе, СССР, США, Великобритании и в странах Южной Америки. Вот этим-то отделом и руководил Вальтер Шелленберг. Многие из сотрудников СД не были эсэсовцами. И даже руководитель подотдела VI A 1 не был членом СС.

Примечания

1

Пики — одна из четырех карточных мастей, благодаря черному цвету своих значков являющаяся у гадателей предзнаменованием всех бед и несчастий. Тот, кому при гадании «выпадают» пики, остается «при пиковом интересе», то есть ни с чем, в печальном положении. Пиковый — неприятный, затруднительный, являющийся следствием неудачи, поражения. В пиковом положении очутиться, в пиковое положение попасть — значит испытывать серьезные затруднения, неприятности.

2

Чего ты хочешь?

3

Гаджо — не-цыган.

4

Ты откуда?

5

Мами — бабушка.

6

Шувани — колдунья.

7

Газда (диал. зап. — укр.) — хозяин хутора или сельского надела.

8

— Не нужно так громко говорить.

9

— Приветствую, товарищи! Можно проезжать дальше, наше подразделение очистило дорогу на три километра.

10

— Где сам лейтенант Вайсмюллер?

11

Лейтенант с основной частью группы уничтожает командование воинской части. У меня приказ вас встретить и убыть дальше — выполнять поставленную задачу.

12

Иди ко мне! Руки не опускать! Быстрей!

13

Ильичев Иван Иванович (1905–1983) — один из руководителей военной разведки; дипломат; бригадный комиссар; генерал-лейтенант; с 1938 г. — начальник политотдела Разведупра РККА.

14

Виноградов Илья Васильевич (1906–1978) — начальник разведывательного отдела Ленинградского округа (1940), начальник разведывательного отдела штаба 28-го корпуса Ленинградского округа, начальник 7-го, затем 1-го отдела РУ ГШ НКО. Начальник разведывательного отдела юго-западного направления.

15

См. Исторические справки в конце книги. — Примеч. автора.

16

Бильвизы — в немецком фольклоре злобные древесные духи, живущие внутри дерева и имеющие на больших пальцах левых ног серпы вместо ногтей. Очень неприятные существа, способные с заплутавшими в лесу путниками шутки шутить, а то и жизни их лишить.

17

В большинстве колод существует одна особая карта, которая и называется «джокер». Традиционно на ней изображен придворный шут. В различных карточных играх джокер используется по-разному. Определяющая карта, в которой заключен весь смысл игры. В целом наиболее часто джокер используют взамен любой карты при составлении нужной комбинации или же как самую «сильную» карту, способную побить любую другую.

18

— Филин, мы почти закончили. Срочно нужно свет включить. Еще пять-десять минут, и можно взрывать.

19

— Отлично!

20

ОМСБОН — Отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД, советское воинское соединение, входившее в состав Четвёртого (партизанского) управления НКВД СССР. Фактически являлась диверсионным спецназом.

21

Нас предали! В лагере диверсанты, мы окружены!

22

Внимание! Батальон! Продолжить прочесывание! Передняя цепь… Марш! Вторая… приготовиться к движению!

23

Стой! Встать, поднять руки вверх!

24

Лейтенант Вайс, командир взвода егерей. Где мне найти господина Эглитиса?

25

Начальник школы и его заместители проживают в отдельных домах, расположенных в трехстах метрах от штаба, но… ночь, бомбежка… Я сейчас не могу знать, где его разыскать.

26

Охрана домов?

27

Охраны там нет, за исключением прикрепленных к ним вестовых.

28

Ясно. Проводите к дому.

29

Этот!

30

Прием в преферансе, при котором один вистующий ходит некозырной картой, а играющий и другой вистующий кладут по козырю.

31

Захват!

32

Криптоним — псевдоним агента или кодовое наименование операции (программы), присваивающееся в целях обеспечения безопасности.

33

Ни в какие ворота не лезет!

34

Войдите!

35

КСП — контрольно-следовая полоса.

36

— Твою мать!

37

Лучше не переводить. — Примеч. автора.

38

«Ворон» — агент разведки (мужчина), прибегающий к соблазнению женщин с целью их последующей вербовки и вовлечения в какую-либо деятельность.

Content

Александр Забусов
Лабиринт. Феникс

Пролог

Часть 1 При пиковом интересе

Часть 2 Джокер в колоде

Часть 3 Сюркуп

Исторические справки

Примечания