Анастасия Логинова

Незнакомка с родинкой на щеке

ПРОЛОГ

1885 год, Российская Империя, Санкт-Петербург

Я никогда не думала, что голова может болеть даже во сне. Помню, после первого допроса мне стало дурно, повело в сторону и… должно быть, я все-таки упала, потеряв сознание. Впрочем, боль была несильной, тупой – с нею я давно сумела свыкнуться. Меня разбудило другое. Кто-то всерьез и настойчиво отбирал у меня то, на чем я устроила голову. Я слабо отмахнулась – не помогло. Тогда пришлось открыть глаза.

Надо мною склонилось красное и опухшее, как это бывает у сильно пьющих людей, лицо незнакомой женщины. Ну, наверное женщины, поскольку губы были ярко накрашены – незнакомка пыталась выдернуть из-под моей головы мою же меховую накидку. Бархатную, отороченную соболем накидку, которую совсем еще недавно Женя заботливо надевал на мои плечи. Я не успела ни подумать, ни испугаться – резко выбросила руку, перехватив ее запястье. И сжала, добившись, чтобы она отпустила мех. Отыскала заплывшие глаза:

— Пошла вон, - прозвучало гораздо грубее, чем я рассчитывала.

— Вякать будешь, подстилка фраерская? - осклабилась в ответ девка.

Я едва успела отшатнуться, чтобы желтые ногти не разодрали мне щеку. Дернула захваченную кисть, провернув в суставе. Надавила на локоть, выворачивая руку так, что девка взвыла. Точь-в-точь как обещал Женя.

Правда, он не предупредил, какой водопад obscénitésenrusse[1] обрушится на меня вместе с воем. Я-то прежде думала, что это наша madame в Смольном сквернословит неподобающим женщине образом. И только тогда растерялась.

— Фимка, кончай голосить, - шикнула откуда-то вторая, которую я еще не видела.

— А чего она дерется! – заскулила Фимка. Но когда я чуть ослабила хватку, с готовностью метнулась к стене, растирая запястье. – Сучка бешеная. Я те покажу еще…

— Умолкни, тебе сказано! – Вторая уже повысила голос, и Фимка обиженно заткнулась.

А я только теперь осмотрелась. Это была тюремная камера – никогда не бывала в них прежде, но в месте своего пребывания не сомневалась. Узкая, с обшарпанными каменными стенами и тусклым зарешеченным окном под самым потолком. Кроме меня еще три женщины, все как одна пропитые и хмуро на меня глядящие. Только теперь я испугалась по-настоящему. Захотелось сжаться в комок, забиться в самый дальний угол и расплакаться от жалости к себе. Но я сидела не шелохнувшись, потому как понимала – стоит лишь показать им слабину…

И меня мутило все сильнее с каждой минутой, а шум в голове и не думал угасать.

Одна из женщин – та, что приструнила Фимку – подсела ближе, с жадностью меня рассматривая. Она была пожилой, с грязными неприбранными волосами и колючим, проницательным взглядом. Я не верила, что заведу здесь подруг, так что мне хотелось и от нее держаться подальше.

— Тебя за что сюда, красавица? - спросила, наконец, она. И сама же предположила: - Говорят, девку какую-т пристрелила за то, что она с супружником твоим куролесила. Правда, аль нет?

Я метнула в нее резкий взгляд.

— Кто так говорит?

— Да так… люди, - она улыбнулась, глядя на меня еще въедливей.

А я еще более убедилась, что доверять в подобном месте нельзя никому. Тем же, кто в друзья набивается – прежде всего. Ответила я ей, впрочем, вполне дружелюбно:

— Лгут те люди, бабушка. Ошибка это. Обознались.

Она цокнула языком и развеселилась:

— Хых, у нас все так говорят. Звать-то тебя как?

— Положим, что Марусей, - ответила я, давая понять, что мне все равно, поверит она или нет.

Старуха ухмыльнулась. Похоже было, что имя мое она прекрасно знала и так.

— Гордая ты шибко, - сказала она, буровя меня взглядом. – И норовистая. Кича[2]таких не любит. Маруся.

Но хоть отцепилась, и то слава Богу.

А я еще раз хмуро оглядела камеру. Разговор наш, безусловно, слышали, и я подумала, что, может, и неплохо, ежели эти благородные девы теперь знают, что я вполне способна кого-то застрелить.

О них я решила более не думать. Руками, без зеркала, нащупала, что творится с моими волосами, и принялась торопливо переплетать их в косу. Когда Женя придет за мною, я должна выглядеть хоть сколько-нибудь прилично.

Я знала, что он придет еще не скоро.

И догадывалась, что он даже не подозревает о том, где я нынче.

Да что там – я и сама понятия не имела, где мой муж.

Но знала, что он не оставит меня ни за что на свете. Не оставит, даже когда ему доложат обо всем, что я натворила…

Глава I

…несколькими неделями ранее

Гость не вовремя хуже татарина, гость же в медовый месяц хуже чёрта рогатого. (А. Чехов «Драма на охоте»)

Самые счастливые дни имеют обыкновение пролетать, как один вздох – коротко и невнятно. После не можешь вспомнить ничего примечательного, только ощущение абсолютного, бесконечного счастья, в котором хотелось задержаться, зажмурившись и перестав дышать, – лишь бы его не спугнуть. Таким было для меня лето 1885 года, когда я только-только вышла замуж и стала вдруг величаться madame Ильицкой.

Мы с мужем наняли дом в деревне под Тихвином и намеревались провести медовый месяц, наслаждаясь обществом друг друга. Даже с ближайшими соседями не спешили сводить знакомство, предпочтя веселым вечерам покой и безмятежность. Не тут-то было. Не прошло и трех недель, как нагрянула, «соскучившись за сыночкой», maman моего супруга. Судя по количеству багажа, пробыть здесь maman намеревалась куда дольше нас. Тогда мы с Ильицким поссорились впервые за долгое время, потому как адрес – на всякий случай – оставила ей именно я. Одно хорошо: комнат в доме было достаточно, а мирились мы теперь скоро.

Лето было испорчено? Еще не вполне. Вслед за maman, будто на запятках у нее ехали, прибыли Орловы. Да-да, всей семьей. Включая Натали, мою дорогую подругу по Смольному и кузину Ильицкого, ее мужа князя Михаила Александровича, малолетнего Митеньку, двух нянек, трех горничных и повариху.

В конце сентября Натали должна была разрешиться от бремени, но сие обстоятельство ничуть смирило ее пыл. Первым делом моя подруга заявила, что я стала «такой же букой, как Женечка», и, дабы нас растормошить, ежевечернее приглашала в дом всех соседей, имевших неосторожность попасться ей на глаза.

Каждый Божий день в доме стоял шум и гам из-за Митеньки, воспитание которого, увы, Натали совсем не интересовало. Глядя на это прелестное создание, мы с Женей как-то единогласно решили, что собственного захотим еще очень-очень нескоро.

А вечерами, ежели Натали не тащила всех куда-то из дому, у нас собиралась компания. Был чрезмерно сытный обед, бридж, папиросный дым коромыслом, песни под гитару и даже танцы иногда, ежели заводили фонограф. К ночи я валилась с ног от усталости. Но засыпала на плече мужа всегда с улыбкой.

Мы сердились на Натали, строили, запершись в спальне, планы мести и не понимали тогда, как были счастливы.

А потом лето кончилось, и нас принял Петербург с его студеным ветром и квартирой на Малой Морской, где должна была начаться настоящая, уже не медовая супружеская жизнь.

* * *

Каждое утро я вставала теперь чуть свет, чтобы сварить кофе (все не находила времени нанять кухарку), повязать мужу галстук и успеть поцеловать его до того, как он уйдет на службу. Женя окончательно поставил крест на военной карьере. Еще в декабре прошлого года он уволился из армии в звании капитана пехоты и вернулся в Николаевскую академию, которую так и не окончил в свое время. Зато теперь с блеском сдал выпускные экзамены экстерном. Я невероятно гордилась им тогда. Вообще-то мужчины нечасто поражают меня интеллектом, но Женя – совершенно особенный!

Имея приличный опыт участия в кампаниях на Балканах в последней русско-турецкой войне, он некоторое время преподавал стратегию в Академии, но решил, в конечном итоге, распрощаться с военным прошлым вовсе. К немалой моей неожиданности, Ильицкий поступил на историческое отделение историко-филологического факультета в Санкт-Петербургский Университет.

Удивил он меня этим решением не на шутку. Историей Женя интересовался всегда – ох, какие горячие споры относительно некоторых событий прошлого бушевали меж нами когда-то! Но посвятить себя науке полностью… Впрочем, я млела от нежности, понимая, что он выбрал гражданскую специальность, чтобы обеспечить наше с ним будущее.

А чтобы хоть сколько-нибудь достойно жить в настоящем, на той же кафедре он вел какой-то факультатив, посвященный культуре балканских народов. Как-никак Ильицкий шесть лет в составе своей части был расквартирован в Кишинёве и, вероятно, студентам теперь многое мог рассказать. Потому, собственно, он и уходил из дому ровно в девять утра, а возвращался не раньше шести пополудни.

Закрывая за Женей дверь, всю предыдущую неделю я тотчас начинала готовиться к приходу рабочих, которые расставляли мебель в нашей новой квартире. Однако вчера последняя портьера была повешена, полы сверкали чистотой, и даже кружевные салфеточки уже красиво свисали с полок.

Остановившись посреди гостиной, я огляделась с чувством выполненного долга и некоторое время размышляла, чем же мне заняться теперь? Ах да, нужно подать объявление в газету о найме кухарки! Из прислуги в доме были всего двое. Катерина, невероятно ленивая девица, которая просила меня меньше шуметь по утрам, когда я варю мужу кофе. Здравый смысл уговаривал выгнать ее без выходного пособия, но всякий раз, когда мой взгляд падал на огромный бордовый шрам на ее шее, упреки застревали в горле… А кроме нее – Никита, деловой и обстоятельный мужчина лет сорока с небольшим, бывший еще денщиком у Ильицкого в армии, который и исполнял обязанности кухарки до сих пор. Коронным его блюдом (и единственным, впрочем) была курица, запеченная с апельсинами и гречей. Если в первые два дня такое меню казалось мне весьма изысканным, то спустя неделю я чувствовала, что еще немного – и сама закудахтаю. Потому нанять кухарку стало задачей номер один.

Для того я написала текст объявления о найме и вручила его Катюше, велев немедля пойти в ближайшую редакцию. А после только и успела подумать, чем бы теперь заняться, как услышала требовательный звонок в дверь.

— Не волнуйтесь, я открою! – поспешила я наперерез Никите, который замешкался в дверях кухни, пытаясь избавиться от фартука.

Часы в гостиной едва пробили десять, в такое время даже maman никогда не пришла бы с визитом. Должно быть, Катя что-то забыла, - решила я отчего-то.

Но на пороге стояла дама в пурпурном платье для прогулок, с пестрой шляпкой, приколотой к волосам и украшенной короткою вуалеткой. Дама была моего роста, возрастом чуть больше двадцати. Брюнетка, весьма недурная внешне. Родинка на левой щеке придавала ей то, что французы называют charm, но красные заплаканные глаза под дымчатой вуалью сводили все на нет – так что дама была просто недурной.

— Могу чем-то помочь? – поинтересовалась я.

— Можете, - смерив меня взглядом, отозвалась незнакомка. И без приглашения шагнула за порог, тотчас принимаясь стягивать перчатки и осматриваться в передней. – Хозяина вашего позовите.

Я даже растерялась и уточнила зачем-то:

— Евгения Ивановича?

— Его самого, милочка. Да не вздумайте лгать, будто его нет дома – настроена я весьма решительно, так ему и передайте!

Я тряхнула головой – что за балаган! Меня в жизни никто еще за прислугу не принимал, в каком бы я ни была наряде. Но голосом я своего раздражения постаралась не выдать – да и заплаканные глаза незнакомки подсказывали, что она слишком расстроена, оттого и ведет себя неучтиво.

— Должно быть, вы все же ошиблись, Евгения Ивановича определенно нет дома – заявляю вам это со всей ответственностью, потому как я не горничная здесь, а хозяйка.

Дама вскинула брови:

— Так он женат? – она осмотрела меня теперь с любопытством. И усмехнулась. – Чудесно! Вы позволите мне убедиться, что он и впрямь не дома?

Не дождавшись ответа, она сделала еще шаг, желая протиснуться в гостиную, но я предупредительно уперла руку в косяк двери:

— Нет, - ответила вежливо, но однозначно.

Незнакомка поджала губы, подумала недолго и полезла в ярко-алый велюровый ридикюль, истерически пытаясь в нем что-то найти.

— В таком случае, передайте ему записку, будьте так любезны!

Пока искала, руки ее тряслись столь сильно, что содержимое ридикюля, предмет за предметом, падало на паркет. Надушенный кружевной платок, на уголке которого я угадал вышитую букву «H», баночка с помадой, флакон духов, который я едва успела подхватить – не то разбился бы вдребезги, и квартира пахла бы незнакомкой месяц как минимум. Когда я подняла, чтобы отдать, выпавшую тонкую книжицу, вроде документа, дама выхватила ее из моих рук с такой прытью, будто это был чек на миллион рублей.

Карандаша, впрочем, она так и не отыскала. И дышала глубоко и часто, а под вуалеткой уже блестели дорожки новых слез. Я почувствовала острую жалость – Бог знает, кто она такая, но по всему видно, что у нее и впрямь что-то приключилось. Быть может, Женя как раз сумеет помочь?

Я подала ей карандаш и блокнот, что лежали здесь же, на столике у зеркала, а она, неловко поблагодарив, принялась наскоро писать что-то.

«Да кто же она такая? - я мучительно перебирала в уме варианты, один другого неприятней. – Хоть бы имя назвала».

И все же мне было ее жаль.

— Евгения Ивановича и правда нет дома, но я обещаю передать записку, едва увижу его. Вам нехорошо?

На участливый вопрос незнакомка не ответила, теперь торопясь уйти. Оторвала блокнотный лист, неровно свернула его два раза и протянула мне:

— Будьте любезны передать.

Хлюпнула носом, развернулась и вышла вон, сама закрыв за собою.

Хорошо начинается семейная жизнь.

Записка жгла мне руку, пока я несла ее в Женин кабинет… И ведь даже не запечатана – он никогда не узнает, если я загляну в нее. Немногие смогут понять, скольких сил мне стоило удержаться. Но я все-таки сделала это, просто оставив записку на столе и чуть придавив ее уголок лампой.

Я вышла замуж за Ильицкого, отдала свою судьбу в его руки, а значит должна во всем доверять ему. Кроме того, я не была слишком наивной, чтобы не понимать – у моего мужа до встречи со мною была долгая и отнюдь не монашеская жизнь, подробности которой мне вовсе не хотелось знать. Потому я плотно закрыла дверь в кабинет и решила о записке больше не думать.

В конце концов, у нас с Женей настолько особенная близость, что он сам мне непременно все расскажет!

Однако я ошиблась.

— Никита сегодня превзошел сам себя, - сказала я за ужином, подливая мужу апельсинового соуса, - по-моему, он добавил к птице какие-то травы. Базилик, кажется.

— Не думаю, - качнул головой Женя. - Просто к тарелкам присохло что-то.

Меж тем он продолжал доедать курицу – не без аппетита даже. А вот меня слегка замутило. Прискорбно сознаваться, - думала я, откладывая нож и вилку, - но, несмотря на законченный с отличием Смольный, хозяйкой я оказалась самой что ни на есть дрянной…

Но я старалась изо всех сил.

— Милый, - я потянулась через стол и игриво погладила Женину руку, - я подала сегодня объявление о найме кухарки, обещаю, что мы едим курицу последний раз в жизни.

Честное слово, я думала, он обрадуется.

— А чем плоха курица? – изумился Женя вполне серьезно. – Но насчет кухарки – это отличная новость. И тогда уж тебе следовало нанять и горничную.

— А Катя?..

— Что – Катя? Кто-то же должен вызывать прачку или хотя бы открывать дверь, когда звонят. Не знаю… если тебе ее жаль, повысь Катю в экономки. Сколько нынче платят экономкам?

— Надо в газетах почитать… - я снова упрекнула себя за то, что ничего не смыслю в ведении хозяйства. – В любом случае, Катя не может быть экономкой, потому как неграмотно пишет, невнимательная и перепутает нам все счета.

— Но и от Кати в роли горничной проку нет. Я же предлагал завести лучше канарейку – от нее тоже много шума и мало пользы.

— Тише, услышит… - я покосилась на дверь.

А потом подперла рукою голову и некоторое время молча наблюдала, как муж разделывает птицу. Пока не поймала себя на том, что улыбаюсь совершенно по-глупому и думаю черт знает о чем.

— Что? – поинтересовался он, поймав этот мой взгляд.

— Нечего, только лишь смотрю, как ты ешь.

— Смотри-не смотри, но мне еще поработать с бумагами нужно – раньше, чем через два часа я в спальную не поднимусь.

— Я вовсе не затем на тебя смотрю! – смутилась я и вскочила с места, чтобы он не заметил, как вспыхнули мои щеки.

— А зря – могла бы попытаться. У тебя был шанс.

Я же сделала вид, что больше в упор его не вижу, и прошла мимо. Правда, достаточно близко для того, чтобы он смог поймать меня, обхватив за талию, и усадить себе на колени.

— Не дуйся, - он легко поцеловал меня. – Неужто до сих пор не научилась различать, когда я пытаюсь пошутить?

— Кто тебе сказал, что не научилась? – я положила руки Жене на плечи и, добившись чего хотела, с обожанием глядела в любимые черные глаза. - А тебе бы следует научиться понимать, что дуюсь я лишь для того, чтобы ты меня обнял.

— А тебе кто сказал, что я не научился?

Мы улыбнулись одновременно, и на этот раз я поцеловала его сама. Легким прикосновением губ теперь не обошлось, мы немного увлеклись и очнулись только от вскрика Катюши от двери.

— Ой! – ахнула она, однако тотчас выйти не поторопилась. – Я, право, думала в столовой убрать да спать лечь пораньше.

Я, как ужаленная вскочила на ноги, чтобы оправить юбку. Один чулок Женя все-таки успел отстегнуть, и он гармошкой ниспал к щиколотке. Я готова была со стыда сгореть.

— Вы не будете уже кушать? Можно убирать? – невозмутимо поинтересовалась Катюша.

— Будем, Катя, будем, ты иди… иди, пожалуйста, куда-нибудь!

Даже Ильицкого ей удалось смутить.

— Как скажете, - фыркнула она, кажется, обидевшись.

Когда Катюша вышла, я мучительно закрыла лицо руками. Потом отняла ладони, поглядела на Женю, и оба мы прыснули со смеху – сразу стало легче.

— Ну вот, - упрекнула я его, - ты говорил, что Катя безнадежна, а она даже вызвалась помыть посуду.

— Как думаешь, может, теперь она сама уволится? – не разделил он моей радости.

— Тише! Услышит, нехорошо будет…

Я подошла к двери и, не дыша, приоткрыла – Катюша с той же невозмутимость удалялась в судомойную, уже закрывала за собой. Огромнейший плюс нашей горничной, который перекрывал многие, многие недостатки – Катя была совершенно нелюбопытна. Ей и впрямь не было до нас дела, ни капельки.

— Ушла, - прокомментировала я.

— Тогда зови снова, пока она не передумала – надобно все же убрать. – А на мой вопросительный взгляд развел руками, - Лида, мне и впрямь следует поработать, но я обещаю, что управлюсь быстро. Не скучай.

— Постой-ка…

Надо признать, я только сейчас, поняв, что он вот-вот направится в кабинет, вспомнила о незнакомке и злополучной записке, оставленной на Женином столе.

— Утром, едва ты ушел, к нам заглянула женщина… Искала тебя.

Он нахмурился.

— Брюнетка, совсем молодая. С родинкой на щеке.

— Я не знаю такой, - с сомнением пожал плечами Женя. – Она представилась? Быть может, адресом ошиблась?

— Нет, она искала именно тебя – назвала твое имя.

— Она сама назвала мое имя, или согласилась, когда его назвала ты?

Я запнулась, припоминая. И правда… это я уточнила у нее, ищет ли она Евгения Ивановича, а незнакомка лишь подтвердила. Когда я счастлива, то становлюсь глупой, как пробка… Разумеется, следовало настоять и выпытать, кто она такая, а не выдавать всю подноготную об Ильицком!

— Должно быть, действительно ошиблась, - заключил по моему растерянному взгляду Женя. – Или, если она, говоришь, совсем молода, вполне возможно, что это одна из моих вольных слушательниц.

— Вольных слушательниц?

— Да. Я ведь упоминал, что с недавних пор Университету предписали допускать на лекции и девиц – вольными слушательницами. Такая глупость… Я даже с руководством ссорился. Зачем, скажи мне, этим девицам история Балкан?

Я давно уже уперла в бока руки, глядела на Ильицкого из-под бровей и ждала, когда же он намекнет, что удел женщины – это Kinder, Kuche, Kirche, Kleider[3]. У меня много чего имелось сказать по этому поводу.

Ильицкий же, видимо, мой взгляд разгадал и выставил, будто защищаясь, руки:

— Нет, я вовсе не имею в виду, что девицам не нужно образование! Но смешанное обучение – это чушь собачья, и ни к чему хорошему не приведет. На занятиях балаган! Студенты лектора не слушают, то и дело отвлекаясь на этих смазливых пигалиц. А девицы… дай Бог, если хотя бы треть их них явились действительно за знаниями! Вот намедни как раз выгнал двоих таких, велел на мои лекции больше не ходить. Так они домой ко мне заявились?! Хороши…

— Девица приходила всего одна, - поправила я, вспоминая, как она себя вела и что говорила.

Одета незнакомка была, пожалуй, излишне броско для вчерашней гимназистки. Так, быть может, Женя за то ее и выгнал? Мне внезапно сделалось легко, будто груз с души упал.

Расчувствовавшись, я даже вновь подалась к Ильицкому, обвивая его шею руками:

— И много у вас там смазливых девиц?

— Хватает.

— А умниц?

— Тоже есть парочка.

Он охотно обнял меня, привлекая к себе и, очевидно, снова забывая о своих бумагах.

— А таких, чтобы и умница, и симпатичная?

Ильицкий сделал вид, будто задумался. Но потом решительно покачал головой:

— Ммм… пожалуй, нет – я женился на последней.

Женя знал, как доставить мне удовольствие.

На этот раз мы предусмотрительно укрылись в спальной и не забыли запереть дверь.

* * *

Проснулась я глубокой ночью – от холода. Вокруг висела тяжелая непроглядная тьма, но я сразу почувствовала, что одна в постели. И даже испугалась – оказывается, я окончательно отвыкла спать одной.

Тотчас, не мешкая, чтобы зажечь свечу, на ощупь нашла пеньюар, закуталась в него и, стуча от озноба зубами, направилась искать мужа – сперва в будуаре, потом в гостиной. Оказалось, что свет во всей квартире горит только в Женином кабинете – туда-то я и поспешила.

Но замерла в дверях, робея войти. Недоброе предчувствие опять терзало меня – я думала о незнакомке и ее треклятой записке.

Привиделись отчего-то ласковые руки мамы, погибшей, еще когда я была девочкой. Ее вздох и взгляд, смотрящий в такую же густую ночь, как сегодня. Ее слова, сказанные уж не помню, по какому поводу.

«Боги не любят счастливых, Лиди. Ежели все слишком хорошо, то непременно жди беды».

Я несмело заглянула в приоткрытую дверь.

Женя сидел в плохо освещенном кабинете, откинувшись на спинку кресла. Пальцами за уголок он держал блокнотный лист, некогда свернутый два раза, и смотрел, как ярко полыхает он огнем. Смотрел хмуро, настороженно. О чем он думал в тот момент? Дождался, когда бумага прогорит до черноты, и только тогда уронил ее в пепельницу.

Меня он так и не увидел.

Глава II

Утром я снова проснулась одна. Не проспала, нет – на часах еще и восьми не было, это Женя ушел раньше обычного. Неужто только затем, чтобы со мной не разговаривать о вчерашнем?

Всю предыдущую неделю я вспархивала из постели полная сил и с тысячью задумок в голове. А сегодня долго не могла заставить себя даже сменить пеньюар на что-то более приличное и тупо смотрела из окна спальни на шумную улицу внизу…

Мы занимали два верхних этажа одного из доходных домов[4] в самом начале Малой Морской. Из окон почти всех комнат можно было разглядеть пышный Невский, а с балкона в гостиной – даже шпиль Адмиралтейства. Напротив нашей парадной располагалась мебельная лавка Гамбса, что я находила весьма удобным, потому как вся наша мебель закупалась именно там. Далее по Малой Морской были еще доходные дома, ювелирные лавки, аптечные; вечно толпились конные экипажи, потому как в конце улицы находились гостиницы «Париж», «Гранд-отель», целая вереница ресторанов. Но меня, пожалуй, вовсе не смущал шум – я настояла, чтобы спальную обустроили именно в южной части дома, с окнами на улицу. Со стороны двора же в основном были хозяйственные комнаты.

Одеваться, разумеется, все равно пришлось – ждали соискательниц на место кухарки, и выбирать ее намеревалась я сама. Да так, чтобы не промахнуться, как с Катей. Потому я нарядилась построже, стянула волосы в простой узел и решила быть важной серьезной дамой – из тех, про которых с уважением говорят, что они весь дом держат в ежовых рукавицах.

Девяти еще не пробило, но кандидатки уже толпились у парадной: я полагала, именно это собирается сказать Никита, когда, деликатно постучав, он заглянул в гостиную.

— Лидия Гавриловна, разрешите доложить… - он помялся и мотнул головою назад, в сторону передней, - барышня там, что вчерась приходила – сызнова у дверей топчется.

Я разволновалась. Вот уж не думала, что увижу ее еще раз. Уточнила:

— В передней?

— Никак нет, - Никита придирчиво поглядел на зеркальную вставку в двери и с дотошностью принялся полировать ее рукавом сюртука, - на улице покамест. В окно я ее увидал. – Потом перевел хмурый взгляд на меня и добавил веско. – Видать, поджидает кого-то.

Иногда у меня бывало подозрение, что Никита, бок о бок проживший с Ильицким уже лет десять как, сам ревнует его и ко мне, и к разным девицам, его требовавшим и непонятно откуда взявшимся. Вот уж у кого точно «особенные отношения», так это у них двоих.

Но Никита говорил спокойно и взвешенно, а я медленно закипала. Не ответив, я решительно направилась в переднюю, схватила первую попавшуюся накидку и спустилась вниз по лестнице.

Незнакомка стояла на другой стороне улицы, как раз у витрины господина Гамбса, одетая в тот же наряд, что и вчера. Ветер трепал короткую вуалетку, и она больше мешала, нежели скрывала ее лицо.

— Снова вы?! - не здороваясь, с вызовом упрекнула я. – Ежели Евгений Иванович до сих пор не ответил на ваше письмо – очевидно, что ему не о чем с вами разговаривать! А поджидать его вот так, на улице… право, имейте же хоть толику самоуважения!

Но снова я смешалась, видя в ее глазах застывшие слезы. Пожалуй, я чересчур груба с нею.

— Должно быть, у вас к нам дело? – спросила я уже мягче. – В таком случае, я настаиваю, чтобы вы прошли в дом, и за чашкою чая мы могли бы поговорить.

Незнакомка слабо качнула головой:

— Очевидно, вы не знаете о делах мужа. Мне нечего вам сказать, а вы едва ли сможете помочь мне.

Голос звучал до того обреченно, что я не нашлась, что ответить. А она, утерев нос платком с той же буквой «Н» на уголке, продолжила:

— Я думаю, вы хороший человек, – решила она отчего-то, чем поставила меня в тупик окончательно. – И защищаете его, потому как действительно не знаете, какое чудовище ваш муж. Бегите от него, милочка. Бегите, пока не поздно.

— Вы все же обознались… вы говорите о каком-то другом Евгении Ивановиче… не об Ильицком…

— Это вы обознались, когда выходили замуж за этого человека, - спокойно возразила она. – Думаете, он сейчас в Университете? Ошибаетесь. Я искала его там, но мне ответили, что его нет. И не было. Ни сегодня, ни вчера.

Она нашла мой растерянный взгляд и еще пожалела меня:

— Так вы и правда были о нем лучшего мнения? Знаете, я, пожалуй, не стану больше ходить сюда. Я с самого начала догадывалась, что затея моя обречена на провал. А вы и так все выясните, ежели захотите. Прощайте. Извозчик!..

Она вскинула руку, желая остановить проезжавший мимо экипаж – легко вскочила внутрь, захлопнула дверцу и даже не оглянулась ни разу. Я же осталась в еще большей растерянности, чем вчера.

Миллион мыслей роились в голове, но важнее всех сейчас была одна – не упустить незнакомку из виду. У нашей парадной уже столпились трое женщин, пришедших, очевидно, по объявлению; я не предупредила, что уезжаю, и даже шляпку с перчатками на успела захватить, но, не думая о последствиях, бежала сейчас через дорогу, заприметив свободную коляску.

— За тем экипажем, немедля! Не упусти его, голубчик, прошу!

— Полтину пожал-те, сударыня, - хитро прищурился извозчик, но хоть вопросов задавать не стал.

— Будет, будет тебе полтина, не упусти только!

Извозчик, довольный, тронулся. Цену он задрал будь здоров – ну, да Бог с ним. Правда, я и ридикюль не захватила тоже, но в карманах накидки точно было немного мелочи.

Я слегка успокоилась, увидев, что экипаж незнакомки увяз в дорожном потоке на Невском. Мы могли теперь пропустить вперед две-три коляски, чтобы преследование не казалось слишком явным, и спокойно держаться позади.

Лишь бы теперь она не свернула в узкий проезд меж домами, - молилась я молча, - ибо там мы ее точно упустим.

Но вероятность того была мизерной – право, не шпионка ведь она какая в самом-то деле, чтобы следы путать!

Экипаж, не пытаясь добавить скорости или оторваться, спокойно добрался до начала Невского проспекта и свернул вправо. А у самой Дворцовой площади незнакомка, к немалому моему удивлению, расплатилась с извозчиком и… вышла. Я того же делать не спешила. Заплатила своему кучеру пятьдесят копеек, лишь бы молчал, и с замиранием души следила, как незнакомка потерянно бредет по пустынной площади. Слева здесь блестел начищенными окнами изящный Зимний, и мне тотчас подурнело при мысли, что незнакомка вот так запросто войдет туда. Что я стану делать, ежели так случится? Я ведь ровным счетом ничего о ней не знаю…

Справа же, под триумфальной аркой, посвященной Отечественной войне 1812 года, притаился вход в здание Главного штаба… и мне подурнело еще больше, потому как вдруг показалось, будто девица направляется именно туда. Я даже покрыла голову капюшоном накидки и наклонила лицо, ибо мой родной дядюшка, граф Шувалов, имел столь высокую должность, что вполне мог бы сидеть в одном из кабинетов этого здания и любоваться сейчас на меня в окно.

Но нет… Шагов за десять до арки, незнакомка остановилась как вкопанная. Потом попятилась, и вид у нее стал такой, будто она заблудилась. Очередной порыв ветра налетел на нее тогда, закружил юбку, сорвал с лица вуаль и, казалось, подуй он чуть сильнее, вовсе сбил бы хрупкую ее фигуру с ног. Она сжалась, становясь совсем маленькой и потерянной на этой огромной площади.

Будто пьяная, пошатываясь и спотыкаясь, она брела через площадь дальше. А у подножия Александровской колонны задрала вверх голову и долго так стояла, о чем-то размышляя. Я даже притомилась ждать. И тогда впервые подумала, что, может, она просто сумасшедшая? Еще сильнее я стала это подозревать, когда незнакомка резко, будто ужаленная, сорвалась с места и пересекла остаток площади почти бегом. Там, на Миллионной, она снова взяла экипаж, и нам пришлось поторапливаться, дабы ее не упустить.

Но на сей раз все было просто. Я даже не поверила сперва, что моя задумка – узнать, где живет сия таинственная дама – осуществилась столь легко. Экипаж остановился у роскошной парадной одного из особняков на той же Миллионной. Незнакомка обыденно сошла на тротуар, опершись на руку подскочившего к ней швейцара. И проскользнула в открытые им же двери.

Вот так номер… неужто она живет здесь?[5]

Мой извозчик остановился чуть поодаль. Пришлось выгрести из карманов последнюю мелочь, дабы расплатиться за все простои, а после, снова надев капюшон, я тоже покинула коляску. Рассеянно оглядела дом. Да, это не наш доходный домишко на Малой Морской… здесь явно жили аристократы, владевшие особняком полностью. Так кто эта незнакомка? Жена хозяина? Дочь?

Я была полна решимости, чтобы разузнать все.

— Голубчик, молодая дама, что вошла сию минуту, хозяйкой ли здесь будет?

Швейцар, высокий и усатый, с зубчатой короной[6] на тулье фуражки хмуро оглядел меня с ног до головы. И, видимо, счел не слишком важной птицей, чтобы разговаривать вежливо.

— А тебе-то что за дело? Ходют тут…

Я посетовала лишний раз, что хотя бы перчаток не захватила, но, разумеется, сдаваться не собиралась, а решила ему подыграть:

— Слышала я, будто гувернантка хозяйке требуется. Так вот, пришла я. И рекомендации имеются. Пустишь?

Для убедительности я полезла в карман в складках накидки, долго искала там, пока не вынула одну-единственную копеечную монету, чудом завалявшуюся. И неловко сунула ему.

— Не велено никого пускать, - еще более надулся швейцар, но копейку припрятал. – Завтра приходи. Генерала не будет, а хозяйка, Бог даст, примет…

— Генерала? – я не скрыла удивления.

— Его превосходительство генерал Хаткевич! – прищелкнул каблуком швейцар. – А ты что ж, не знаешь, к кому нанимаешься?

— Знаю-знаю, голубчик… Спасибо.

— Спасибо-то в карман не положишь, - упрекнул тот.

— Чем богаты, - я еще раз жалко улыбнулась. Все наперекосяк!

И в задумчивости отошла.

Хаткевич… Так монограмма «Н» на платке это первая буква не имени, вроде Натальи или Нины, а фамилии, ежели латиницей писать.

Я прогулялась вдоль фасада, то и дело посматривая – не выйдет ли незнакомка вновь. Настырно заглянула меж прутьев кованой решетки, что перекрывала въезд во внутренний двор. Там, на зеленой поляне, среди клумб резвились двое детей, совсем младенцев, года по три. Выходит, угадала я с гувернанткой.

Генерал Хаткевич был важною фигурой в Петербурге, кажется, и я о нем кое-что слышала. А четыре года назад, пока я еще обучалась в Смольном, по столице прокатилась весть о его пышной свадьбе. Точно помню, что невестою была совсем юная девушка – мы с подругами еще сетовали, как же можно в семнадцать лет выходить за старика, хоть и богатого? И были уверены, разумеется, что нам-то точно достанутся принцы.

Так значит, незнакомка и есть его жена и мать этих детей… Чем же ей мог насолить Ильицкий?

Глава III

Прожив в Петербурге большую часть жизни, я все же непростительно редко бывала на Васильевском острове. Что и неудивительно: для смолянки свободно выйти за ворота alma mater это вовсе l'absurdité[7]. Окончив обучение, я раза три посещала великолепную библиотеку Императорского университета, который и находится на Васильевском острове – и то в глазах дядюшки, бывшего тогда моим опекуном, выглядело почти безрассудством. Слишком уж необжитой была сия местность и даже несколько marginal. В последние годы, я знала, его много обустраивали, но в моем воображении весь остров так и оставался одним большим Смоленским плацем, дурно прославившимся в Петербурге как место общественной казни. В шестидесятых здесь был повешен Каракозов, неудачно покушавшийся на императора Александра, а в конце семидесятых Соловьев[8], бывший, между прочим, отчисленным студентом университета, перед дверьми которого я и стояла сейчас в некотором душевном трепете.

Я решила полагаться на Женю во всем. Не верить и не принимать всерьез злые слова о нем той незнакомки. И все же не иначе как сам черт привел меня сюда – дабы я могла убедиться лично, что слова ее есть бред сумасшедшей.

Швейцар не проявил ко мне никакого интереса, и я беспрепятственно вошла. И, взбудораженная мыслями о Смоленском плаце, глупо отшатнулась от первого же попавшегося на пути студента, будто списанного с романа Достоевского. Почти уверена, что у Родиона Раскольникова был такой же шальной взгляд на исхудавшем небритом лице, сальные волосы и мятая, истерзанная кем-то фуражка. А под огромным не по размеру плащом, он, безусловно, прятал топор, заготовленный для какой-нибудь скверной старушки…

Впрочем, это, конечно, мое воображение разыгралось: студент, с которым я столкнулась на лестнице, даже поклонился и невнятно объяснил, куда пройти. Там дотошно у меня выпытывали, кто я такая, да зачем мне понадобился Евгений Иванович. Отчего-то долго не верили, что я его жена, пытались поймать на противоречиях. Один не слишком воспитанный господин даже хотел выгнать – будто бы Ильицкому некогда. Но другой, седенький благообразный профессор, сжалился и послал одного из подручных за моим мужем – пойти к нему самой мне так и не позволили, сославшись, что я обязательно заблужусь в мудреной системе коридоров.

После я долго (очень-очень долго) дожидалась Ильицкого на лестнице, оставшись наедине со своими мыслями. По крайней мере, в одном сомневаться не приходилось: среди преподавателей имя Ильицкого было на слуху, и никто даже предположения не высказал, будто Жени сегодня нет.

Значит, незнакомка мне лгала.

Или же лгали ей, когда она разыскивала моего мужа…

И все бы ничего, отмахнуться от ее обвинений и забыть. Да только очень уж долго не было Жени. А явился он запыхавшийся – всю дорогу бежал.

— Так это все-таки ты? Что стряслось?! – Ильицкий выглядел взволнованным, будто жене навестить мужа на службе это и впрямь какая-то невидаль.

Я же старалась казаться беспечной. Ну и пусть душу мои рвали самые скверные предчувствия – давать тревоге волю я не собиралась. Женя меня обманывать не станет, я точно знаю. Всему есть разумное объяснение, которое я обязательно найду.

— Ничего. Просто я не успела кое-что сделать утром.

Я подошла сама, взяла его за руки и, встав на цыпочки, нежно коснулась Жениных губ своими.

— Ты так скоро ушел утром, что остался без своего законного поцелуя. Это не давало мне покоя весь день.

Увы, но хмурую морщинку меж его бровей мне и тогда удалось разгладить не сразу. Ильицкий воровато оглянулся, убеждаясь, что на лестнице мы одни, и только потом хоть сколько-нибудь тепло мне улыбнулся. Но все-таки упрекнул:

— У меня лекция, я как подстреленный сорвался бежать из другого крыла, думал… Бог знает что случилось!

— А что может случиться? – невинно осведомилась я. – Самое ужасное происшествие за мой день заключается в том, что я так и не наняла кухарку. Мне немного помешали… Но это не важно, милый, ведь главное, чтобы мы доверяли друг другу – все остальное образуется. Не так ли?

— Ну да… - кисло признал он.

И отвел глаза, делая вид, что смотрит на часы.

Он лгал мне! Все-таки лгал! По-прежнему у меня не имелось фактов, но это было уже столь очевидно, что я не знала, за что еще ухватиться, чтобы продолжать верить.

От Университета я добиралась на Малую Морскую пешком, но не заметила дороги вовсе. А ворвавшись в дом, отмахнулась от Никиты, сетовавшего, что кухарки ждали-ждали меня, да разошлись.

Не до того мне было. Я скорее отыскала на столике в передней блокнот: слава Богу, после нашей незваной гостьи никто им не пользовался, так что имелся шанс разглядеть на верхнем листе следы ее письма. Совершенно мизерный шанс: карандаш очень мягкий, и единственное, что мне удалось прочесть, пройдясь по листу легкой штриховкой – окончание записки, где от волнения незнакомка слишком сильно давила на бумагу.

Порадоваться ли мне, что это оказалась все-таки не любовная записка?..

«…учтите, у меня есть связи. Я отомщю!!!!»

Четыре восклицательных знака и глупая школярская ошибка.

А ведь супруга генерала Хаткевича и правда могла отомстить… Знать бы еще за что. Наверняка об этом говорится в первой части письма. И мне в голову пришла новая идея: шанс еще более мизерный, но не попытаться я не могла – бросилась в Женин кабинет. И мысленно возблагодарила Катю за ее лень, потому как в пепельнице по-прежнему лежал скорчившийся черный клочок бумаги.

Угрызений совести на этот раз я не чувствовала, только злость. И немного охотничьего азарта… Кажется, совсем чуть-чуть, самую малость, но я соскучилась по всем тем премудростям, которым учил меня дядюшка.

Готовилась медленно, тщательно, чтобы не ошибиться и не загубить дело. Во-первых, закрепила над Жениным столом лупу и добавила больше света; медицинского пинцета под рукою не оказалось, но щипцы для бровей с легкостью его заменили. Ах да, самое важное! В конспектах, которые я штудировала по велению дядюшки, говорилось, что жженая бумага непременно рассыплется от первого же прикосновения – ежели, не смочить ее предварительно любою влагой. Желательно с некоторым количеством масла. Духи как раз подойдут!

Я легонько распылила над пепельницей Fleur d’Italie маэстро Эме Герлена – лишь, чтобы уцелевший клочок бумаги не был таким сухим и хрупким. А после, затаив дыхание, крайне осторожно попыталась расправить его щипцами. И не сдержала мучительного стона, потому как большая часть записки все-таки рассыпалась… Хотя следовало радоваться уже тому, что, по крайней мере, треть ее – из середины – осталась невредима.

Это была моя первая pratique[9], и я глазам своим отказывалась верить… Ведь выведенные мягким карандашом буквы читались вполне сносно – тускло поблескивали на черной бумаге. А при правильной постановке света даже складывались в слова.

«Заклянаю, ежели осталось в вас чтото человеческое – вы оставете в покое его! Его и меня! Умаляю вас, он такой замечатель…»

Снова ни имен, ни фактов – одни истерические восклицания да ошибки. Madame Хаткевич явно не получила должного образования, а значит, едва ли ее родители принадлежат к высшему сословию.

Из письма выходило, что Ильицкий донимает ее семью. Ильицкий, а не она нас! И кто этот загадочный «он», из-за которого она так убивается? Муж-генерал?

«…учтите, у меня есть связи. Я отомщю!!!!»

— Плохи наши дела, ежели она и правда возьмется мстить. Да еще с помощью мужа, - произнесла я вслух задумчиво. - Во что же ты ввязался, Женя?

И следует ли мне самой заниматься чем-то кроме поисков кухарки? - спросила я уже мысленно.

Покуда мыла пепельницу и уничтожала прочие следы своей pratique, я дотошно перебирала в уме варианты. И по всему выходило, что Женя лгал мне, что не знаком с этой madame Хаткевич: она искала его в Университете, а он велел отвечать, будто его нет. Прятался? Неужто и впрямь есть за ним вина? Нет, быть того не может…

Если Женя и лжет, то лишь мне во благо – только так. Пусть делает, что считает нужным? Ведь я до сих пор была уверена в главном: Женя меня любит и никогда не обидит. Хотелось бы добавить, что он столь же сильно меня уважает, как и любит, но… не думаю, что уважение и ложь могут ходить рука об руку.

Уязвленная таким выводом, остаток дня я маялась, не зная, как быть. И не замечала, что часы пробили сперва семь, потом восемь. А потом шедшее на закат солнце позолотило последними лучами нашу скромно обставленную гостиную и окончательно упало за Неву.

Ильицкий до сих пор не вернулся.

— Извольте кушать пойти, Лидия Гавриловна. Стынет уж все.

— Иду-иду, Никита. Непременно. Евгения Ивановича только дождусь… - Я впервые за вечер посмотрела на часы.

Тот обиделся:

— Дык он когда еще явится… Могёт и вовсе не прийти – всяко бывало, - обнадежил меня Никита.

И вскоре раздумья, что мне сказать мужу, когда он вернется, отошли на второй план. Что, если он вовсе не вернется?

«…учтите, у меня есть связи. Я отомщю!!!!»

До одиннадцати часов, покуда домашние спали, я металась из комнаты в комнату, не находя себе места, а к половине первого всерьез решала, куда бросаться за помощью. В полицию? Лично к Степану Егоровичу, моему доброму другу, служившему теперь в городской полиции? Или же сразу к дядюшке? К дяде обращаться не хотелось… я вовсе зарекалась когда-то что-либо у него просить.

Но когда я была готова уж поступиться принципами, мой настороженный слух уловил щелчок от поворота ключа в двери. Рука сама потянулась к изящной статуэтке балерины на мраморном пьедестале. И только потом я выглянула в переднюю. Право, я ожидала чего угодно…

— Не спишь? – как будто не удивился Ильицкий. Увидел балерину у меня в руках, тяжело вздохнул, но тоже не удивился.

Лаковые его ботинки, как и ноги по колено, были перепачканы ошметками высохшей грязи.

Поставив балерину, я обнаружила, что у меня мелко дрожат руки. И с силою впилась пальцами в собственные плечи, чтобы это было не слишком заметно.

— А ты смог бы уснуть, ежели б я прогуливалась где-то до часу ночи?

— Вряд ли. – Он поднял на меня уставшие глаза. - Прости, Лидушка. Не думал, что задержусь так надолго. Прости, у меня было одно дело.

Нашу переднюю тем временем медленно, но верно заполнял аромат женских духов. Ее духов, флакон которых едва не разбился у этих дверей день назад.

И я, передумавшая уж всякое, тогда сообразила: может, первая моя догадка о нем и этой madame Хаткевич и есть истина? Может, все проще? А «месть» ее – это лишь месть брошенной женщины?

— Читал лекции в Университете припозднившимся студентам? – не сдержалась я.

И сама устыдилась своей истерики. Но не представляла, как мне оставаться спокойной, если пять минут назад я всерьез размышляла, куда в Петербурге увозят мертвые тела, найденные на улице. А он в это время где-то успел насквозь пропитаться женскими духами!

Однако Ильицкий ответил неожиданно честно:

— Нет, мои лекции закончились днем, вскорости после твоего визита. Пойдем, нам следует поговорить.

— О чем же?!

Отчего-то я все равно была уверена, что он станет лгать. Но покорно прошла за Женей в кабинет, притворила дверь и села в кресло.

— О чем… – невесело вздохнул Ильицкий, усаживаясь тоже. - О той девице с родинкой, разумеется. Она ведь и сегодня приходила, так? Обвинила меня во всех грехах и наплела, небось, будто в Университете меня нет – потому ты побежала туда. Меня проверять, верно? Ну вот, а сама говоришь о доверии…

Я смутилась. Как же это у него получается? После любой нашей ссоры, что бы они ни натворил, я все равно себя чувствовала немножко виноватой и чуть-чуть дурой. Но следовало взять себя в руки, тем более что они как раз перестали трястись:

— Эту девицу зовут генеральша Хаткевич! Мне это известно. Женя… - я решила идти до конца, - скажи мне прямо, что тебя с нею связывает? Или связывало. Скажи, я не наивное дитя, я все пойму.

Он фыркнул, почти брезгливо:

— Боже меня упаси, быть чем-то с нею связанным!

Я, признаться, растерялась.

— Так чем же ты тогда досадил Хаткевичам?

— Кому? Кто такие Хаткевичи?..

Он удивился этой фамилии. Лицо его умело быть непроницаемым, часто я не могла догадаться, что у него на уме. Однако я всегда видела, ежели Женя лгал мне или пытался о чем-то умолчать. Так вот сейчас он и впрямь был удивлен. С четверть минуты, задрав брови, ждал моих пояснений, а потом тряхнул головой:

— Милая, я не знаю, что она сказала тебе и кем назвалась. Да это не столь важно, потому как, обещаю, больше ты ее не увидишь. Я все уладил.

Я очнулась. Еще раз поглядела на его перепачканные землей ботинки, а потом с тревогой окунулась в любимые черные глаза и судорожно сглотнула.

Ильицкий усмехнулся, верно угадав мои страхи:

— Нет, Лида, я не убил ее и не закопал труп в лесу. Мы лишь поговорили, обсудили все и кое-куда с нею ездили. За город. Но более она не вернется.

Я молчала, не зная, что сказать.

— Тебе интересно, куда именно мы ездили? – спросил тогда он.

— Нет, - искренне ответила я.

— Тогда, быть может, тебе интересно ее имя, фамилия, род занятий – спрашивай! Где же твое нездоровое любопытство?

Я без сил покачала головой:

— Мне дела нет до ее имени.

И закрыла лицо руками. Отчего-то Женины заверения, будто он все уладил, встревожили меня еще больше. Так значит, прежде беспокоиться было о чем? И записка с угрозами это не глупость, от которой можно легко отмахнуться.

Женя неслышно подошел и осторожно отвел мои руки от лица. Заглянул в глаза.

— Прости. Я опять сказал что-то не то?

Я мотнула головой, гоня слезы, и позволила Ильицкому прижать меня к себе. Заговорила торопливо, зарываясь пальцами в его волосы:

— Когда я поняла, что ты можешь не прийти, просто не прийти домой, мне стало очень страшно, Женя. Что придется, как сегодня, просыпаться одной – каждый день. Каждый чертов день. До бесконечности. Я так не смогу. Просто помни об этом, когда в следующий раз вздумаешь…

Я уткнулась ему в плечо, не договорив.

— Лида, ты что? Не вздумай плакать… и запомни – все будет хорошо.

— Все будет хорошо… - повторила я.

А про себя закончила: мама тоже так говорила. А после ее убили.

Наверное, я просто очень устала в тот день, но мне не хотелось больше знать о той незнакомке ничего. Я и впрямь посмела надеяться, что никогда о ней более не услышу. Она сама обещала, что оставит нас, и Женя с нею поговорил… Так стоит ли мне знать подробности?

* * *

А наутро выяснилось, что Женины шуточки про труп незнакомки в лесу были на редкость неуместны, потому как накануне ее действительно убили.

Глава IV

Меня разбудил бьющий в глаза свет, и тотчас я поняла, что так быть не должно. Проспали!

Но Ильицкий никуда не торопился, а сидел, закинув ногу на ногу, в кресле у изголовья кровати и мирно пил кофе. Была за ним такая скверная привычка – проснуться чуть раньше, тихо сесть рядом и глядеть, как я сплю. Признаться, всякий раз меня это смущало.

— Боже, который час?! Ты, верно, уже опоздал! – всполошилась я спросонья.

Женя оставался невозмутим:

— А я решил больше вовсе не ходить на службу. Надоело. Лучше стану каждое утро приносить тебе кофе с пирожными.

Кофе, к слову, пах божественно, а на вкус был еще лучше – в чем я убедилась, приняв из рук Жени чашку. И только потом догадалась:

— Ах, сегодня воскресенье… Откуда пирожные?

— Сам испек, - гордо соврал он и выбрал для меня огромное, лимонно-желтое с розовой обсыпкой. - Называются «Baiser». Ты знаешь, как с французского переводится «baiser»?

— Совершенно не знаю, - тоже соврала я.

И Женя с удовольствием мне объяснил, весьма подробно остановившись также на других французских substantifs et verbes[10].

О вчерашнем не говорили, будто не было ничего. Может, стоило забыть вовсе… но позже, когда, покончив с

baisers, мы все-таки оделись, я будто бы между прочим спросила:

— Милый, раз сегодня воскресенье, отчего бы нам не пригласить кого-нибудь на ужин? Степана Егоровича, скажем.

Ответом мне был кислый взгляд из-под бровей, который в полной мере выражал мнение Ильицкого о вышеупомянутом Степане Егоровиче. Впрочем, меня это не испугало.

— Мне надобно отдать одну книжку, что он давал прочесть, - объяснила я.

Книжка называлась «Пѣна и пѣнистая жидкость въ дыхательныхъ путяхъ утопленниковъ», но я обошлась без этих мелочей. Поморщилась выбранному мужем простому черному галстуку и с дотошностью начала повязывать модным английским узлом другой, темно-синий и атласный.

— Кроме того, - продолжала я меж тем, - нам следует собирать общество хотя бы изредка, не то все подумают, будто мы так счастливы вдвоем, что нам совсем никто не нужен. А людская зависть никогда не заставит себя ждать, ты же знаешь. Шептаться станут, рассказывать всякое. Могут и на службе тебя невзлюбить.

— Меня? С моим золотым характером да невзлюбить?!

Женя иногда так шутит, ибо характер он вообще-то имел тяжелый. Был вспыльчивым и крайней нетерпимым к людской глупости, а также ко всему, что за нее принимал. Оттого друзей у него было не так чтоб очень много.

— Впрочем, если тебе хочется, - смилостивился он, - то зови своего Кошкина. Мы же и впрямь не дикари какие-нибудь. – Женя взял мои руки в свои и ласково продолжил: - После же мы поедем в театр, чтобы общество не дай Бог не подумало, что нам есть чем заняться вечерами. А по пятницам я стану ходить в бордель – тогда мы запутаем всех еще больше. Здорово я придумал?

— Да, милый, - не менее ласково согласилась я, - а я в таком случае благосклонно отвечу на то письмо нашего соседа по даче. Женечка, какой же ты у меня умный!

Он напрягся мгновенно:

— Какой еще сосед? Николаев, который водил тебя танцевать? Он писал тебе? Или тот другой, прыщавый малолеток с дурными стишатами в альбоме?

— После, Женя, - отмахнулась я в том же легком тоне, - сперва распорядимся с обедом. Негоже приглашать одного Кошкина – я думаю написать Раскатовым, они как раз задолжали нам визит. Вспомни, вы с Павлом Владимировичем так хорошо и обстоятельно обсуждали реформу образования – даже сошлись во мнениях. А Светлана мне показалась весьма интересной собеседницей. Что ты думаешь?

Ильицкий предсказуемо скривил губы:

— Я думаю, что у его сиятельства графа Раскатова не много найдется общих тем для беседы со вчерашним полицейским урядником из Пскова. При всем моем уважении к твоему Кошкину. Однако так как Кошкин для тебя, очевидно, интереснее графа, то позволь, я вместо Раскатова приглашу своего армейского товарища. К его жене как раз на днях приехала сестра из Харькова. Милейшая особа, блондинка.

Я вздернула брови:

— Ты что же решил сосватать Степана Егоровича? Чем он тебе досадил?

— Скажем так, я предпочитаю, чтобы моя жена водила дружбу с женатыми мужчинами.

Я удивилась еще более:

— Разве ж есть разница? Николаев, к примеру, женат, и, тем не менее…

— Так тебе писал все-таки Николаев?!

Я неопределенно повела плечом, снова отмахнувшись:

— После, милый, после. Я немедля напишу Степану Егоровичу, а ты не забудь пригласить своего товарища с харьковской…

Я не договорила, потому как мой взгляд упал на заголовок утренней газеты. Очевидно, Женя принес ее вместе с пирожными, но едва ли заглянул в заметку на первой странице.

— Ты и теперь станешь говорить, будто не знаком с Хаткевичами?! – я разозлилась столь сильно, что даже ударила его по плечу этой газетой.

А испугалась и того сильнее – жадно пыталась угадать Женины мысли, покуда он, хмурясь, бегал глазами по строчкам.

В заметке было сказано, что вчера, ровно в восемь пополудни, неизвестный бросил в коляску Ксении Хаткевич, молодой жены генерала, бутылку с зажигательной смесью. Она и ее горничная погибли тотчас, на месте. Неизвестный в суматохе скрылся.

Я никогда не видела прежде, чтобы Ильицкий бледнел. На челюстях его взбугрились желваки, а газета, смятая, полетела в угол:

— Останься сегодня дома, Лидия! – бросил он мне, срываясь бежать куда-то.

— Но…

— Не спорь! – он позволил себе повысить голос.

Я растерянно села, не зная, что и думать. Куда он поспешил? Что ему за дело до этого генерала и его жены? Немного придя в себя, я все-таки подняла газету, расправила смятые страницы. Перечитала заметку еще раз десять, надеясь хоть что-то понять.

Это произошло на Дворцовом мосту. Вчера в восемь. Ком в груди все нарастал, мешая уж дышать: Женя снова солгал мне. Он никуда не ездил с той дамою. Они были в городе, иначе к восьми Ксения Хаткевич никак не успела бы попасть на Дворцовый мост!

А «неизвестный», что бросил бомбу – неужто новый последователь этих «народовольцев[11]»? Я прочла заметку еще раз, чтобы убедиться: его не задержали. Надо полагать, в этот час Дворцовый мост малолюден, и сумерки, в которых легко затеряться, уже сгущаются. Замечено лишь, что это мужчина. Достаточно сильный и молодой, чтобы за ним никто не сумел угнаться. Лицо до самых глаз было окутано шарфом, так что его и приблизительно никто не описал.

А еще я отметила, что ни слова не сказано о кучере, что правил коляскою. Вероятнее всего, он тоже погиб…

Ксении Хаткевич исполнился двадцать один год, и она оставила сиротами двоих маленьких детей, девочек.

После я долго и бесцельно смотрела из окна спальни на шумную улицу и не знала, что делать. Негоже перечить мужу во всем, ведь он велел остаться дома. Ежели это и впрямь очередное буйство «народовольцев», то опасения Жени более чем оправданы, но… полиции следует знать, что Ксения была здесь! И о записке. Решившись, я быстро оделась и поехала на Миллионную, по вчерашнему адресу.

Нет, я не собиралась выкладывать всю подноготную о моем муже первому же попавшемуся полицейскому – я даже сомневалась, стоит ли особенно откровенничать с Кошкиным, когда найду его. Для начала надобно просто выяснить, что известно следствию.

Очень плохо я тогда была знакома со структурой городской полиции, с трудом отличала ее от жандармерии и как-то не сомневалась даже, что расследование поручат именно Кошкину. И здорово удивилась, не найдя его в доме на Миллионной: возле парадной толпились полицейские экипажи, люди в форме стояли у дверей вместо вчерашнего швейцара и не пускали посторонних.

— Мне бы Степана Егоровича увидеть, - самым обыденном тоном обратилась к полицейскому на дверях.

— Кого-кого?.. – не понял мужчина, и тогда я впервые осознала, что не все в городской полиции знакомы с моим добрым другом. – Вы кто такая, сударыня, будете?

— Гувернанткою я у Хаткевичей буду. – Ответила я, не раздумывая, и чертыхнулась про себя. Зачем солгала?! Но столь же уверенно продолжила: - Приболела я, потому позже обычного пришла.

— Проходите, - без интереса мотнул головой полицейский и открыл мне дверь.

Вестибюль генеральского особняка – просторный, с высокими потолками, хрустальными люстрами и зеркалами, укрытыми черной тканью – встретил суетою еще большей, чем улица. Прислуге дела до меня не было, и даже пальто со шляпкой никто не предложил взять. Я двинулась вперед, а после толкнула одну из дверей, все еще надеясь найти Степана Егоровича. Здесь была большая гостиная с роялем у окна: всхлипывала девушка в одежде горничной, со слезою в голосе говорила что-то другая. Важные полицейские хмурились и делали записи с их слов. На меня никто не смотрел. Я прошла в дверь, ведущую из гостиной, и лишь здесь меня остановили.

— Вы к кому, милочка? – спросила немолодая полная дама в строгом черном платье. Но носу у нее было пенсне, а на поясе связка ключей. Глаза же – красные и заплаканные.

— Я… я в гувернантки наниматься пришла, - сказала я уже не очень уверенно. И добавила: - Мне назначали.

— Ах, милочка, какая теперь гувернантка… - подбородок у женщины задрожал, а под пенсне заблестели новые дорожки слез. – Для маленького ведь гувернантку брали… вот-вот народиться должен был. Восьмой месяц дохаживала голубушка наша. Господи, Пресвятая Богородица, да что ж деется-то, что ж деется…

Вовсе без сил дама опустилась на софу, сняла пенсне и закрыла ладонями лицо. Плечи ее била крупная дрожь. Однако всем сердцем сочувствуя чужому горю, я не жалела сейчас, что пришла сюда. Даже напротив – в груди поднималась волна ненависти к нелюдям, которые сотворили такое. И я сама себе поклялась, что все от меня зависящее сделаю, чтобы их наказали. Нужно непременно рассказать полиции все, что я знаю!

Вот только Ксению Хаткевич и ее нерожденного младенца это не вернет… Но я плотнее закрыла глаза, как молитву твердя слова дяди, что чувства надобно держать в узде – они мешают здраво мыслить. А мне непременно нужно выяснить, что эту женщину могло связывать с моим мужем.

Поискав глазами, я нашла графин с водою и налила полный стакан – женщину (кажется, это был экономка Хаткевичей) следовало скорее успокоить.

— Попейте, - присела я подле нее и осторожно погладила плечо.

В последние годы в Смольном, мы с Натали, той самой, которая стала теперь княгиней Орловой, несколько раз в неделю ездили помогать сестрам милосердия в госпиталь. Многого я там насмотрелась. И многому научилась – быть может, и побольше тогда узнала о жизни, чем за все годы учебы вместе взятые. С доктором тамошним мне несказанно повезло: видя мой интерес, он не жалел времени, объясняя мне кое-что из медицины. И среди прочего заставил уяснить, что самый верный способ успокоить плачущего – дать ему воды. Ничто так не приводит в ритм дыхание и биение сердца, как размеренные глотки.

А пока женщина пила, я усиленно размышляла о незнакомке, что стояла на пороге моего дома. Неужто Ксения Хаткевич была беременною восьмой месяц, а я этого не заметила? Впрочем, пурпурный ее наряд не был приталенным, а модницы, порой, столь усердно затягивают корсеты – будучи и в положении тоже – что немудрено ошибиться…

Однако уверенности у меня оставалось все меньше. Я огляделась в уютной, очень женской гостиной. Стены, затянутые шелком в белую и голубую полоску, портреты, изображающие членов семьи Хаткевичей, надо полагать. У высокого окна холст с незаконченной вышивкой – котенок с пышным розовым бантом. Обивка на диванах нежно голубая, в тон стенам. Очень спокойная и нежная комната – никаких кричащих пурпурных и красных, которые столь преобладали в наряде нашей незваной гостьи.

Я приметила и фотокарточку в серебряной рамке, что стояла на каминной полке среди прочих – супружеская пара с девочками-погодками: одну на усадил на колени пожилой обрюзгший мужчина в форме генерала пехоты, вторую придерживала за крохотную ручку молодая женщина в светлом кружевном платье.

— Стало быть, это и есть madame Хаткевич? – я взяла рамку в руки. И подивилась с горечью: - Девочки совсем маленькие…

— Она, милочка, она… - экономка отобрала рамку и принялась натирать стекло подолом фартука. – Что ж теперь будет-то: сиротами младенцы остались. Антон-то наш Несторович, его превосходительство, женится сызнова, как пить дать, а детушкам разве ж заменит кто мать? Так и придется теперича в падчерицах мыкаться. Ох, Господи, Пресвятая Богородица…

Я не дослушала женщину – не смогла. Все мысли мои были о том, что это лицо на фотокарточке, нежное и обрамленное мягкими светлыми локонами, ничуть не походило на лицо незнакомки с родинкой, что навещала меня два дня подряд.

Та незнакомка – не Ксения Хаткевич. Я снова не знала ни ее имени, ни причин, по которым она скрылась в доме генерала.

Глава V

Когда я счастлива, то и впрямь, видать, мозг мой усыхает за невостребованностью. Как я могла так ошибиться? И куда пропала Незнакомка – ведь я своими глазами видела, как она вошла в парадную этого особняка. А швейцар любезно подал ей руку и открыл дверь! И буква «Н» на платке опять же.

Нет, Незнакомка не чужая здесь.

Так кто же она?! Сестра генерала? Племянница? Однако я дотошно осмотрела прочие фотокарточки в гостиной, но лица давешней знакомой так и не увидела.

«Не растворилась же она в этих комнатах, как призрак…» - с досадой подумала я.

Но взяла себя в руки. Еще раз посмотрела на унявшую теперь слезы экономку и изобразила легкое удивление:

— Надо же… отчего-то я думала, что madame Хаткевич много старше. Должно быть, не первый это брак у его превосходительства генерала? Есть ли старшие дети?

Женщина, измученная долгим плачем, не гнала меня и не ругала за излишнее любопытство. На вопрос мой она часто закивала, однако, лицо ее сделалось жестче:

— Дочка у Антона Несторовича имеется от первого-то брака. Взрослая уж девка, непутевая только.

Она осеклась, передумав рассказывать. Лишь одарила меня уже не столь рассеянным взглядом:

— Вы простите, милочка, что я излишне тут перед вами расчувствовалась… Хорошая вы девушка, но не нужна нам боле гувернантка. Не нужна. Для девочек наших имеется уже наставница.

Я кивнула, не став ничего спрашивать. На сердце у меня было тяжело и муторно от сочувствия к бедной женщине, и вовсе то сердце разрывалось от жалости к девочкам. Я была несколько старше их, когда лишилась и отца, и матери, но сиротской доли все же успела хлебнуть сполна. Не много их ждет хорошего, покуда не вырастут.

Я тихонько притворила дверь, выходя из уютной гостиной, но покидать дом еще не собиралась: в той самой зале, где прежде полицейские допрашивали горничных, людей в форме уж не было, а вот девушки, забыв об обязанностях, негромко меж собою перешептывались. Меня, остановившуюся в тени пыльных портьер, что укрывали двери, они видеть не могли.

А вот разговор вели весьма любопытный:

— …совсем совести нет, ни вот столечко! – громким шепотом сокрушалась остроносая девица в светлых кудряшках. – Прямо в дом вчерась заявилась, бесстыжая! «Зови, - говорит, - Глашка, Антон Несторовича, а то с места не сойду, покуда с ним не свижуся!».

— Вот нахалка-то, простихосподи! – вторила ей другая, - от любопытства искусав нижнюю губу. – И что – не сошла?

— Поначалу-то как уселась на вот эту самую софу, так и сидит, на меня зыркает токмо. Ну, час сидит, второй сидит. Антон Несторович, помнишь же, к ночи уж заявился, да пьяный сразу спать пошел. Не подивился даже, отчего Ксении Тарасовны до сих пор нету. Ясна кочерыжка, не дождалась она его. Изругала меня поганым своим языком да убралась. Чуть за полдень дело было – пушка петропавловская как раз бабахнула. А еще вот я тебе чего скажу, Марфушенька…

Девушка настороженно огляделась, не догадавшись, однако, внимательней осмотреть мой угол. Но понизила голос столь сильно, что я едва могла разобрать слова:

— …скажу, что ни капелюшечки не удивлюсь, ежели девка эта бесстыжая Ксению Тарасовну… и того!

— Да ну!.. – пораженно выдохнула вторая. – Ты чего брешешь-то, Глашка! Сказали ж господа полицейские, что революционеры это проклятые бомбу бросили. Народники, али как их там.

— Много они понимают, твои господа! Ты сама-то, Марфа, покумекай! Точно тебе говорю: она все подстроила, змея подколодная, чтоб место хозяйкино занять!

— Что делается-то, Божечки… - все же приняла версию ее подруга. – Ежели взаправду она хозяйкою станет, то туго нам придется, Глашенька, ох туго… Ты господам-то сказала, что сидела эта змеюка здесь вчерась?

— Больно мне надо самой встревать, - уже менее решительно отозвалась горничная Глаша. – От них не отвяжешься ведь потом. Да и не спрашивали меня, кто приходил вчера. Про подозрительных токмо спрашивали, а про нее – нет. Уж коли спросят – отвечу. Жалко мне, что ли.

— А думаешь, они сызнова придут? – вторая снова покусала губу. – Вот хорошо бы… уж такие видные мужчины. И неженатые оба, Глашенька. Ох, как мне мужчины в мундирах нравятся, ты не представляешь!.. А Акулинушке уж как нравились…

Обе разом замолчали, растеряв веселость. Потом снова заговорила Глаша:

— Так полицейские же у них мундиры, не военные.

— А ну какая разница, все равно диво как хорошо смотрятся!

Здесь я отвлеклась, решив, что более ничего любопытного эти две особы не скажут.

Разговор меж ним, надо полагать, шел о Незнакомке с родинкой. Хоть я уж ни в чем не была уверена… но и время, когда она вошла в дом, и манеры, показанные горничным – все говорило, что именно эта дама донимала сперва меня, а потом сих милых девушек. С той лишь разницей, что в этом доме она незнакомкой не является – ее здесь знает даже прислуга.

Неужто это и есть дочь генерала Хаткевича от первого брака? «Непутевая девка» и владелица платка с монограммой «Н». Но я опять же не торопилась, принять эту догадку, как истину. Ох, как мне не хватало обмена фактами с полицейскими, как бывало у нас прежде со Степаном Егоровичем…

Разговоры про мундиры пришлось слушать еще с четверть часа – потом девушки ушли из залы, а я смогла выбраться из пыльных портьер. Прошлась по просторной гостиной, тотчас после ухода болтушек ставшей пустой и холодной. Снова завешенные черной тканью зеркала, опущенные портьеры и траур, который чувствовался в каждом с блеском обставленном уголке.

На изящном столике в стиле ампир среди охапок разномастных букетов, стояла фотокарточка, овитая черными шелковыми лентами. Все то же лицо в светлых локонах – чистое и юное. Отчего-то я уже знала, что Ксения Хаткевич была не чета моей Незнакомке. Однако ошеломительную версию горничной Глаши, что Незнакомка виновна в ее гибели, я всерьез не рассматривала. Девчачьи глупости то и не более.

Напротив, у Незнакомки даже имелось то, что полицейские называют alibi. Она ездила за город в обществе моего мужа. Зачем? Это уж другой вопрос.

Глядя на милое со светлым взглядом лицо Ксении Хаткевич, я размышляла – уж не связано ли то чрезвычайное волнение Незнакомки как раз с будущим убийством? Что, если она знала о нем? И, допустим, пыталась предотвратить… Но причем здесь Ильицкий? Отчего она обвиняла его во всех мыслимых грехах?

А как Женя побледнел, когда узнал о смерти молодой генеральши? Я прежде никогда не видела, чтобы он бледнел.

— Во что же ты ввязался, Женя?.. – без голоса спросила я у фотографии. – Уж лучше, ей-Богу, ты бы оставался в армии.

Кроме цветов, свечей и царственного портрета Ксении на столике имелась еще одна фотокарточка – маленькая, узкая, явно отрезанная от общего снимка. На ней была изображена совсем юная девушка, лет шестнадцати, скромная и улыбчивая. Должно быть, горничная, погибшая вместе с хозяйкой. Та самая Акулина, которой нравились мужчины в военной форме.

Я малодушно отвела взгляд, не в силах это вынести. Не смогу больше, нет. К черту эти расследования. Надобно скорее ехать домой – Женя наверняка уже вернулся и… волнуется.

Решив так, я поспешила к двери, потянула за ручку и – нос к носу столкнулась с высоким зеленоглазым брюнетом в форме полицейского чиновника, судя по нашивкам – весьма высокопоставленного. Слабо охнув, я отступила, будто уже сознаваясь, что сделала что-то неподобающее. Случались в моей жизни события, после которых я ко всем полицейским отношусь с некоторой долей настороженности – если это, конечно, не Степан Егорович.

А брюнет, смерив меня взглядом, почтительно кивнул:

— Фустов. Надворный советник при канцелярии градоначальника Петербурга[12]. Доброго дня, сударыня.

Я скорее присела в книксене, сочтя за лучшее уткнуть глаза в пол. И молилась про себя, чтобы он не спросил моего имени.

— Как имею честь обратиться к вам, сударыня? – не замедлил поинтересоваться тот.

— Марья… Марья Ивановна.

И чертыхнулась мысленно: если уж врать, то следует говорить что-то менее похожее на вранье. Поняв же, что следующим его вопросом будет причина, по которой я явилась в этот дом, я начала судорожной выдумывать, кем назваться. Гувернанткою? Так станет спрашивать, отчего я здесь, а не с детьми. Да и одета я до сих пор была в пальто и шляпку. Я взяла себя в руки и продолжила разговор сама, как могла спокойнее.

— Я, наверное, не должна здесь быть, но едва прочла в газетах… не могла усидеть на месте. Тотчас приехала. Я подруга Ксении Тарасовны, мы учились вместе.

Убрав руки за спину, я скорее стянула кольцо с безымянного пальца и надела на средний. С девицы и спросу всегда меньше.

— В Мариинке[13], стало быть, учились? Той, что на углу Невского и Троицкой улицы? – с воодушевлением уточнил Фустов.

— Именно. Разными годами, правда: Ксения несколько старше. Но мы посещали один и тот же… - я поискала глазами в просторной гостиной и наткнулась на дорогой немецкий рояль, - …один и тот же класс по клавишным инструментам. Мы очень крепко дружили тогда…

Я осторожно посмотрела на Фустова: неужто поверил? Взгляд его был ясным, а лицо открытым и чистым. Даже красивым, если бы не жесткие складки поперек лба и не темные круги под глазами. Лет ему, надо полагать, тридцать с небольшим. Волосы грозили рассыпаться озорными кудрями, а потому от души были сдобрены помадою и зачесаны сколь возможно гладко. А из-под жесткого ворота мундира виднелась кипенно-белая сорочка. Кажется, шелковая. Любопытный полицейский.

Он понятливо кивал, выслушав меня до конца, а после указал рукою на софу:

— Вот что, Марья Ивановна. Теперь присядьте-ка и скажите мне правду.

Сердце мое ухнуло: не поверил…

Любопытный полицейский по-прежнему был предельно вежлив – только ясные зеленые глаза впились в меня столь цепко, что не подчиниться приказу не виделось мне возможным.

— Ксения Тарасовна всего четыре года как в Петербурге – училась она в Киеве, - спокойно пояснил Фустов.

Я кивнула, проглотив ком в горле:

— Хорошо, я сейчас все вам объясню… притворите дверь.

И, пока он выполнял требуемое, покорно прошла к софе. Только в последний миг ноги мои будто сами по себе прибавили шагу: я скоро пересекла комнату, толкнула вторую дверь за пыльной портьерой и – тотчас захлопнула ее за собой. Прищемила край юбки – да и черт с ней. Фустов снаружи неистово тряс дверь и кричал что-то, но я уже повернула ручку с хитрым английским замком. С силою дернула юбку, конечно порвав ее, и для верности подперла ручку спинкою стула.

Нет, лезть в окно я не намеревалась.

Комнаты в доме на Миллионной, как и в прочих домах старой постройки, представляли собой анфиладу, потому я, не позволяя себе задумываться, бросилась в следующую залу. Дамы, что сидели там, всполошились и заохали. Новая дверь, новая комната. Короткий коридор. Я оказалась в столовой, где полицейские, поглядев на меня неодобрительно, кого-то допрашивали. Я присела в книксене, не чувствуя ног, и, будто так и надо, резко свернула в кухню. Уже там подобрала оборванную юбку, сменила шаг на бег и, лавируя меж поварих, кипящих кастрюль и плюющихся жиром сковородок, пробиралась все дальше и дальше. Кухня генерала Хаткевича не чета нашей, здесь было, где разгуляться.

— Стойте! Задержите ее кто-нибудь! Остановитесь немедля! – кричали где-то позади, но повара, занятые работой, не торопились набрасываться на беззащитную женщину.

Здесь должна быть черная лестница! Обязана быть! В нашей квартире на Малой Морской и то она была.

Если ее здесь не окажется, то я пропала…

Глава VI

Выход, словно свет в конце тоннеля, показался, когда я уже отчаялась его увидеть. Коридор, еще три двери по сторонам. Я в волнении толкнула первую попавшуюся и – оказалась во дворе дома на Миллионной.

Внутри – я не сомневалась – все уж были поставлены на уши, относительно моего побега, но снаружи полицейские еще глядели на меня равнодушно, не подозревая, сколь опасная я преступница. Разумеется, я этим воспользовалась. На ходу поправила сбитую после бега шляпку и без суеты, но скоро и уверенно двинулась меж построек. С любопытством оглядела карету с генеральскими гербами на дверцах – прямо среди двора хмурый кучер спокойно и со знанием дела чинил спицу на ее колесе. А я торопилась выйти к Дворцовой набережной, где наняла первого же попавшегося извозчика и без сожаления отсюда убралась…

— Кушать будете, Лидия Гавриловна? – застал меня дома обычный вопрос. – Курочка аккурат подоспела.

Я бросила на Никиту резкий взгляд и продолжила запирать дверь на все замки, всерьез опасаясь, что господин Фустов все-таки до меня доберется.

Давненько у меня не случалось подобных приключений… но, право, было неплохо.

Женя еще не вернулся. Возможно, мне следовало побеспокоиться, чтобы муж не узнал о моих авантюрах, или же переживать о Фустове, но – и всю дорогу, и теперь я думала исключительно о кучере, что правил коляской Ксении Хаткевич.

Домашние генерала плакали о самой госпоже, вздыхали о ее молоденькой горничной, но никто и словом не обмолвился о кучере. Да и карета Хаткевичей совсем не похожа на пострадавшую от взрыва… Могли ли они иметь несколько выездов? Едва ли по нынешним временам – слишком уж это дорого и бессмысленно. Нет, для меня все очевиднее становилось, что молодая генеральша погибла не в домашнем экипаже. И не личный ее кучер сидел в то время на козлах, а нанятый на улице извозчик.

Отчего же в газете не писали про извозчика? Ежели он жив, то его должны были тотчас доставить в госпиталь и не забыть о том упомянуть в заметке. Ежели убит, то назвали бы вместе с женщинами.

Неужто он все-таки жив остался? А полиция умолчала о сем факте из опасений?..

— Катюша! – окликнула я девушку, что на беду свою мелькнула в просвете коридора.

Та, поглядывая исподлобья, подошла.

— Катя, вы нынче не слишком заняты?

— А я без дела не сижу, Лидия Гавриловна! Некогда сидеть-то, забот полон рот…. – оскорбилась та.

Но я упрекать ее ни в чем и не думала – Катино безделье мне было на руку как никогда.

— Катюша, у меня к вам одно очень важное поручение…

— Какое еще? – насупилась та. - Коли пыль протереть в гостиной, то побойтеся Бога, Лидия Гавриловна. Воскресенье нынче! А я христианка православная, я грешить вовсе не намерена!

Катя бы и в слезы ударилась, и точно сочла бы себя святой мученицей, пострадавшей за веру, ежели б я и правда заставила ее протереть пыль. По счастью у меня было для нее другое задание. Отправиться в ресторан «Гранд-Отеля» и сделать там заказ для сегодняшнего званного ужина. Сама же я первым делом написала приглашения Степану Егоровичу и тому армейскому товарищу Ильицкого. А после, одевшись попроще, я вслед за Катей покинула дом.

В относительной близости от Дворцового моста имелось четыре госпиталя – посетить их я и торопилась. Сроду не думала становиться актрисой, но сегодня, в разговорах с сестрами в приемных покоях, и впрямь была хороша. Легка и находчива. Дотошна и серьезна. Я импровизировала, представляясь то несчастною женой, разыскивающей мужа; то дочкой, беспокоящейся о пропавшем папеньке; а то и вовсе набралась наглости, назвавшись сестрою милосердия из соседнего госпиталя. И словоохотливость откуда-то родилась: в последний раз, прежде вопроса о поступившем к ним раненном извозчике, я минут десять рассказывала своей якобы товарке, как правильно солить огурцы. По счастью, недавно прочла о том в журнале по домоводству…

Оттого печальнее мне было возвращаться домой ни с чем. Ни в один из тех госпиталей извозчиков с ранениями не поступало.

Так значит, все-таки убит? Или полиция действительно столь тщательно прячет его от посторонних? К слову, такой ход я сочла совершенно неразумным: следовало дать в газете ложный адрес госпиталя, и, ежели злодей явится туда – «взять тепленьким», как говорит Степан Егорович. Ох, как не хватало мне сейчас Степана Егоровича…

Любопытно, тот господин Фустов с напомаженной шевелюрой, который, очевидно, и возглавляет расследование – он хоть вполовину так же умен, как Кошкин? И следует ли довериться ему, рассказав все, что я знаю? Про то, что Незнакомка угрожала моему мужу, а после скрылась в доме Хаткевичей. И, более того, что является она дочерью генерала от первого брака. Следовало рассказать об этом обязательно, но… не раньше, чем Ильицкий даст мне объяснения.

А муж все еще не вернулся.

Не вернулся он и к семи часам, когда его армейский товарищ, Владимир Александрович, усаживался в нашей гостиной вместе с супругою и свояченицей, а я в панике думала, чем же стану развлекать гостей, ежели впервые вижу их. Слава Богу, Долли – жена и Эллочка – ее сестра, прекрасно развлекали себя сами, со сноровкою бывалого сыщика вызнав у меня все обстоятельства наших с Женей знакомства, помолвки и свадьбы. Разумеется, те обстоятельства я самую малость приукрасила… Не начинать же вхождение в общество Петербурга со скандала?

Обе дамы оказались молоденькими и блистательными красавицами и различались лишь тем, что Долли одевалась и вела себя чуть смелее. В то время как Эллочка, подобающе воспитанной барышне, была скромницей и смотрела все больше в пол. Лишь изредка она поднимала заинтересованные взгляды на Степана Егоровича. Наверняка сестра ей заранее доложила, что на ужине будет присутствовать молодой недурной внешне офицер. Не столь состоятельный пока что, но которого без сомнений ожидает блестящая карьера. Впрочем, возможно, они добыли и те сведения о моем добром друге, которыми не располагала еще ни я, ни он сам…

Как бы там ни было, полчаса пролетели незаметно – мы удивительно легко беседовали, и я в рассказах добралась уже до своей свадьбы, сама умиляясь, до чего прекрасной и возвышенной она вышла. Как раз тогда-то вернулся Ильицкий и все испортил.

Нет, Женя не сказал ничего бестактного, вел себя довольно обходительно и вежливо, но вид имел настолько пасмурный, что у всех в гостиной тотчас испортилось настроение.

— Великолепный стол, Лидия Гавриловна, - похвалил Ильицкий таким тоном, будто обругал. – Судак в сметане, жаркое из баранины, пирог с начинкой… Неужто у нас новый повар?

Соблазн солгать был велик… Но я сказала правду:

— Это готовили в ресторане. В «Гранд-отеле», здесь совсем рядом…

— Вот как? Стало быть, вы ходили туда сделать заказ?

Соблазн снова был велик, и снова я зачем-то устояла.

— Друг мой, Владимир Александрович, - обратился тогда Женя к товарищу как будто даже весело, - сделай милость, одари советом: как следует говорить, чтобы жена тебя слушалась?

Друг Владимир Александрович расхохотался:

— Поздновато ты спохватился, Ильицкий. Смирись! Опосля женитьбы тебя в доме будет слушаться только собака. И то не всякой породы.

— Фу, какой ты грубый, Вальдемар! – игриво упрекнула Долли. – Не слушайте его, Евгений Иванович. И вы, Степан Егорович, тем более.

Она ослепительно улыбнулась Кошкину и, кажется, пихнула свою сестру, чтобы та тоже улыбнулась. Степан Егорович ответил им что-то, отчего обе дамы жеманно рассмеялись – а Женя глядел на меня через стол, поверх судака, так, что мне кусок в горло не шел.

— У вас, вероятно, такая интересная работа, Степан Егорович… - впервые обратилась к Кошкину Эллочка. – Я в жизни не видала полицейских! Только разок, в Харькове, когда Ко-ко потерялся. Ко-ко это мой пуделечек – господин городовой помогал мне его искать. Но вы совсем на него не похожи! – она очаровательно покраснела. - На городового не похожи, я хотела сказать. Не на пуделечка. Впрочем, тот городовой тоже совсем не был похож на пуделечка…

Ильицкий, к его чести, даже не стал закатывать глаза, только махом допил остатки виски из бокала.

— К слову, я очень люблю собак, - покосилась на него Эллочка.

— Мы поняли, ma cherie, - погладила ее по плечу Долли. – Степан Егорович, а чем именно занимаетесь вы в городской полиции? Ведь вы не сами ловите грабителей? Это же так опасно! Une telle terreur![14]

— Нынче уж не сам, - вежливо улыбнулся дамам Кошкин, в то время как Ильицкий потянулся за початой бутылкой. – Не так давно я имел честь получить повышение и с тех пор все больше занимаюсь бумажными делами.

— Вот как… - не удержавшись, вздохнула я, поняв, что Степан Егорович на этот раз мне не помощник.

А Долли обрадовалась:

— И слава Богу, я считаю! А что повышение – тем более хорошо.

Впрочем, ее муж как будто тоже расстроился:

— Стало быть, про это нашумевшее убийство на Дворцовом мосту вы мало что сумеете сказать?

— Увы…

— Ах, Вальдемар, отчего ты поднимаешь эту тему! C'est comme un cauchemar[15]. Варвары, просто варвары… Бедная madame Хаткевич. Бедные ее детки. Говорят, будто она ездила к любовнику – а как считает полиция?

— Долли! – покраснел даже ее супруг и скосил глаза на свояченицу, совершенно пунцовую.

— Ну а что такого, Вальдермар! Эллочка уж не дитя… Сам подумай: в восемь часов вечера, на каком-то мосту, а из сопровождения лишь горничная. Что вы думаете, Степан Егорович?

— Полиция как раз выясняет, куда госпожа Хаткевич ездила… - неловко ответил Кошкин.

— Да, но как вы думаете?

— Долли, душа моя, какая же разница, был любовник, али нет, ежели бедняжку убили революционеры!

Кошкин нахмурился, и вечер перестал быть томным:

— С чего вы взяли? Насчет революционеров.

— Так в газетах с утра о том пишут, - запросто ответил Владимир. - Неужто не читали? Некий тайный источник им сообщил, будто это какой-то то ли «Рокот», то ли «Ропот». Народники-революционеры, короче говоря.

Кошкин излишне резко поднял на него прямой и цепкий взгляд:

— Владимир Александрович, уверяю вас, что полиция подобными сведениями не располагает. Откуда взялся сей «тайный источник», верно, одни газетчики и знают. Вы верите всему, что пишут в газетах?

— Нет, но…

— Согласитесь, Степан Егорович, что и полиции может быть еще не все известно, - на редкость мудро рассудил их Женя. – И, потом, вы сами говорите, что больше волокитою бумажной теперь занимаетесь, а не расследованием непосредственно.

Кошкин пожал плечами и миролюбиво согласился.

А я, меж тем, изо всех сил прислушивалась к негромкому разговору дам – он мне казался куда интересней.

— Так жалко бедняжку Ксению Тарасовну, - вздыхала Долли. – В прошлом месяце мы с Вальдемаром были на вечере у Комаровых, и там были представлены графине Гарской, которая, разумеется, была приглашена в свое время на свадьбу генерала. Так вот, говорят, он хоть и пожилой уж, генерал-то, но мужчина хоть куда. И моложавый весь из себя, и с усами! А уж в кителе-то белом… Charmant![16] Медали во всю грудь!

Я не удержалась и все-таки спросила:

— Говорят еще, будто генерал был первым браком женат когда-то. Не слышали ли вы, Долли?

— А как же не слышать, Лиди! – с готовностью подхватила наша гостья. – Умерла бедняжка.

— Тоже умерла?

— Умерла, да не так совсем, разумеется! – Долли наклонилась к самому моему уху и страшным шепотом поведала: - Дочка родная ее в могилу загнала. Неуместным своим поведением. S'est enfuie avec l'homme![17]

Глаза ее горели, Долли ждала, что я отвечу на такую восхитительную сплетню.

— О чем шепчутся наши прекрасные дамы? – вовремя поинтересовался ее муж.

— О, Вальдемар, мужчинам это не будет интересно: я рассказывала Лиди, что уже немодно, чтобы юбка книзу узкою была – чем шире, дорогуша моя, тем лучше. И рюшей, рюшей чтоб в три яруса! – отворачиваясь, Долли выразительно мне подмигнула.

Глава VII

Чай я велела Катюше подать в гостиную. Здесь в беседу о моде включилась Эллочка, и вскоре я лишилась возможности вставить хотя бы слово. Женя с Владимиром курили у раскрытого окна и неспешно вели разговор о положении дел на Балканах, где в самом разгаре был очередной конфликт. Степан же Егорович, которого ни политика, ни мода особенно не интересовали, с любопытством изучал содержимое книжного шкафа – а полюбопытствовать там было над чем.

Иные семьи в резных изящных шкафчиках за стеклом хранили дорогой фарфор, выписанные из Европы безделушки и шкатулки натурального камня. А в последние годы еще весьма модным стало иметь вещицы в японском стиле. В нашем же доме ежели и имелись какие-то ценности, то это были книги. По сути все, что нашла я в Жениной квартире, явившись сюда молодой хозяйкой – залежи пыли, вездесущий Никита с его курочкой и бесчисленные стопки книг. На столе, в шкафах, на подоконниках. Под столом, под шкафом, под подоконником. Даже с покупкой вместительных стеллажей в кабинет все фолианты в них не уместились – пришлось расставлять шкафы в гостиной, спальне, а один небольшой прижился и в столовой.

— Увлекаетесь?.. – Когда я подошла, Кошкин указал взглядом вглубь книжной полки, а после как-то недоверчиво посмотрел на меня.

Я не сразу поняла отчего, а после разглядела корешок фолианта «Государственность и анархiя. Часть 2»[18], загороженный более безобидными книгами. И даже ахнула:

— Боже, нет, конечно! Право, понятия не имею, откуда это взялось…

Понятие я очень даже имела, оттого разволновалась пуще прежнего. В иные годы за подобную литературу могли и арестовать.

Кошкин поспешил успокоить:

— Не переживайте так: я из другого ведомства, мне дела нет до того, что вы или Евгений Иванович читаете. – Он улыбнулся тепло и как-то даже трогательно. И спросил: – Как ваши дела?

Весь этот вечер я долго, красочно и подробно рассказывала, как у меня дела. Однако об истинном их положении, о том, как скверно и муторно у меня на сердце, ни одной живой душе (и, кажется, даже своему мужу) поведать не смела. Но с Кошкиным я собиралась быть искренней – ибо как в воздухе нуждалась сейчас в его совете.

И, главное, ему действительно было не все равно, как мои дела.

— Признаться, я весьма расстроилась, когда узнала, что не вы ведете это дело… - осторожно сказала я. – Дело Ксении Хаткевич. Мне бы весьма пригодилась ваша поддержка.

Брови моего друга предсказуемо взлетели вверх:

— Так вы… - в волнении он даже повысил голос. Осекся, торопливо взглянул на публику и заговорил тише: - Так вы не из праздного любопытства спрашивали о первой жене генерала? Вы взялись за расследование? Снова с подачи Шувалова?

— Тише! – взмолилась я. - Нет, граф Шувалов здесь не при чем. И за расследование в полной мере я браться не собираюсь. – Тогда я действительно еще в это верила. – Мне лишь надобно прояснить некоторые обстоятельства… считайте это праздным любопытством, если вам угодно.

Кошкин хмурился и был мною очень недоволен:

— Право, вам стоит найти более безобидное применение вашему любопытству. Это не просто семейное убийство из-за какого-нибудь наследства. Это революционеры, политика!

— Но вы это отрицали только что, за столом…

— Начальство из Управления дало приказ не поднимать шумихи покамест и все отрицать… Вы же понимаете, что начнется в столице, ежели это и правда революционеры? Ведь с какой помпой мы заявили два года назад, что последний из них казнен, и отныне с революционными настроениями в государстве покончено навсегда. А какой резонанс это вызовет в обществе! И снова, снова начнет буйствовать жандармерия, утихнувшая едва-едва, снова всех кого ни попадя станут таскать на допросы, снова за это, - он мотнул головой в сторону книжного шкафа, - можно будет загреметь в ссылку.

— Так, может, это и правильно? – с сомнением спросила я.

Кошкин тотчас кивнул:

— Правильно. Ежели за убийством генеральши стоят именно революционеры. Но… - он помялся, - чиновник из канцелярии градоначальника, что выдвинут на это дело, ясно дал понять, что есть основания в этом сомневаться. Мы говорили вот только что, часа три назад.

— Вы говорили с Фустовым? – уточнила я.

Кошкин внимательно на меня поглядел:

— Вы никогда не перестанете меня удивлять, Лидия Гавриловна. Откуда вы знаете Фустова?

Я вздохнула:

— В том-то и беда, Степан Егорович, что я совсем его не знаю. Вам бы я доверилась, но понятия не имею, стоит ли с господином Фустовым делиться хотя бы частью того, что я разведала.

— Ежели вас интересует мое мнение, то сыщик он толковый, - ничуть не раздумывая, отозвался Кошкин. – Находчивый, образованный весьма и весьма. Учился, представьте себе, в Сорбонне. Из благородных. Высокомерный, правда, излишне: за полгода в Петербурге близких знакомств, насколько знаю, так ни с кем и не свел. Сторонится всех. Впрочем, от приглашений начальства не отказывается. И со взятками, знаете ли, борется со всей страстностью… Поссорился, говорят, с роднею, оттого в полицию и пошел после своей Сорбонны. Назло им, что ли… Сам черт в их мудреных нравах ногу сломит.

— И все же вы неплохо его знаете, - заметила я.

— Это оттого, что мы оба на службу в Петербург всего с полгода назад перевелись, и на первых порах он тоже в городской полиции устроился. В одних коридорах, можно сказать, толклись и здоровались, ясное дело, каждое утро. Но дружбы меж нами нет, Лидия Гавриловна, не рассчитывайте.

Я горячо поблагодарила Степана Егоровича. А после вышла, чтобы принести из спальной книгу, должную вернуть. И не переставая думала о Фустове: дворянского рода, учился в Сорбонне, поссорился с родными и устроился в полиции… весьма любопытная биография. Вспомнила и хорошее лицо с внимательными глазами. А, возвращаясь в гостиную, уже точно знала, что рискну довериться этому господину. Была ни была.

Однако мысли о расследовании пришлось оставить, ибо я успела к самому разгару очередного спора:

— Бросьте, Степан Егорович, - вяло отмахнулся мой супруг на какую-то реплику Кошкина, - вы сами знаете, что это были революционеры.

— А ежели все-таки не они? – проявляя чудеса выдержки, ровно ответил тот.

— А ежели это не они – вдруг – то убийства, ими совершенные, возобновятся в самом ближайшем времени. Революционеры не остановятся, покуда жив хотя бы один из них. Это и младенцам понятно. А власти миндальничают и, вместо того, чтобы вешать как собак – внимают письмам женушек и маменек да заменяют казнь ссылками!

Кошкин глядел хмуро, краснел от возмущения и несогласия, а на последнем утверждении все-таки не выдержал:

— Позвольте, Евгений Иванович, но властей и жандармерию обвинять в мягкости – это уж слишком… Виновные в убийстве императора были найдены тогда в течение месяца! И казнены через повешение. Все! А за последующие два года точно так же казнены и более-менее видные деятели «Народной воли». Да и прочие, лишь едва связанные с сей организации арестованы и отправлены в ссылку.

— Ну-ну, казнены… Вам напомнить, как эту ненормальную, Веру Засулич, отпустили на все четыре стороны в зале суда? После того, как она при свидетелях стреляла в Трепова!

— То было в семьдесят восьмом, до убийства на императора… И, потом, Трепов все-таки выжил, - отвечал теперь Кошкин не очень уверенно.

— Вот то-то и оно! Чтобы наши власти начали шевелиться, непременно сперва нужно кого-то убить!

— Ах, господа, прошу, не будем о политике… - взмолилась Долли, ибо беседа давно уже перестала быть пустой светской болтовней.

— …А ссылки эти – смех да и только, - не слушая нашу гостью, продолжал Ильицкий в запале, - им в ссылках живется сытнее и вольготнее, чем нам с вами в столице. Переписка с европейскими революционерами для обмена опытом? Пожалуйста, сколько угодно – стоит лишь проявить фантазию! Писание этих их мемуаров с последующей пересылкой сюда, в Петербург? Опять же сколько угодно! И те мемуары читают здесь с большим любопытством, смею вам заметить, Степан Егорович! А лет через пятнадцать-двадцать эти деятели выйдут на свободу и всем скопом вернутся в столицу. Совсем еще не старые и ни черта, кроме как мутить воду да делать бомбы, не умеющие. И они обязательно найдут себе последователей здесь – среди тех, кто на их мемуарах вырос! Как вы думаете, Степан Егорович, за кем тогда будет сила? За нами – или за ними?! - он неопределенно мотнул головой куда-то за окно.

Кошкин ничего не ответил, смутился. А Владимир Александрович как-то невесело хмыкнул:

— Ежели сила за ними, то, выходит, и Россия уже они. А не мы. И стоит ли нам вмешиваться в дела их России?

Ильицкий метнул в него бешеный взгляд:

— Россия не будет их. Никогда! Я скорее сдохну, чем это допущу!

Владимир снова хмыкнул, еще менее весело, и дружески потрепал Ильицкого за плечо.

— Пойдем, Вальдемар, пойдем… - тянула его за рукав супруга. - Эллочка, поторопись! Поздно уже, а нам еще до Итальянской добираться… Благодарствуем, Лидия Гавриловна, за угощение.

Долли, взволнованная столь радикальными речами, теперь настойчиво подталкивала супруга к выходу, сама накинула на плечи узорчатую розовую ротонду, сконфуженно попрощалась и с удовольствием вышла вон.

* * *

Не стал задерживаться на вторую чашку чаю и Степан Егорович, вскоре отбыв за остальными. Да и мне в этот раз отчего-то было неловко оставаться с мужем с глазу на глаз… Не дожидаясь Кати, я сама взялась собирать на поднос пустые чайные чашки. А мысли были лишь об одном. Право, я всяким уже видела Женю и полагала, что удивить он меня не сможет, но…

— Позволь, ты серьезно это? – с чайной парой руках я повернулась к нему, не донеся ее до стола. – Про «вешать как собак». Ты в самом деле так думаешь?

И по лицу его увидела – в самом деле.

— Ты знаешь, сколько лет было Ксении Хаткевич? – спросил он.

Подошел, прожигая меня черными глазами. И сам ответил:

— Двадцать один год. Немногим больше, чем тебе. У нее осталось двое маленьких детей – детей, у которых больше нет матери. Была – и нет.

Я смутилась, попыталась снова заняться посудой, чтобы уйти от разговора, но Ильицкий не дал отвести мне взгляд – поднял мое лицо за подбородок и заставил смотреть ему в глаза.

— И можешь ли ты хоть на долю мгновения представить, что чувствует сейчас ее муж? – Я слабо качнула головой. – А что стану чувствовать я, если потеряю тебя? Почему ты никогда не слушаешь меня? Хочешь, чтобы я запер тебя дома? Увез в глухую деревню? Я сделаю это, клянусь.

Я аккуратно поставила чашку на стол и отвела его руку. А после качнулась к нему – обняла и уткнулась лицом в напряженную, одеревеневшую шею. Обняла так крепко, как только могла. Но на душе потеплело, лишь, когда Женя сам прижал меня к себе. Будто оттаял.

— Лида, я не могу тебя потерять, пойми. Я слишком долго тебя искал, чтобы потерять.

— Если ты меня запрешь, то потеряешь гораздо скорее, - ответила я серьезно. – Ты выбрал не ту смолянку, раз хотел послушную жену. Прости, что я такая.

Он не ответил.

Ладони Жени жадно скользили по моей спине, поднимались вверх, чтобы зарыться в волосы, и выбираться из сладкого их плена вовсе не хотелось. Но я сочла, что именно сейчас время признаться:

— Ты знаешь… снова заговорила я, - с того часа, как эта девица, незнакомка, постучала в нашу дверь, мой ум впервые, кажется, со дня свадьбы начал работать в полную силу. Я очень соскучилась по этому ощущению.

Женя отстранился и с немым вопросом посмотрел мне в глаза. Я и сама не верила, что вот так запросто это говорю. Да и себе самой я как будто признавалась впервые.

— И я солгала тебе… я выходила из дому не для того, чтобы сделать заказ в ресторане. Я ездила на Миллионную, в дом генерала Хаткевича.

— Та-а-ак…

Женя, кажется, не мог подобрать слов. Отошел на шаг и глядел на меня, словно уже размышлял, в какой бы монастырь меня упрятать. На мое счастье в гостиную как всегда вовремя вошла Катя и не торопясь начала собирать посуду.

— Пойдем.

Женя не очень ласково взял меня за руку и повел проч. В кабинет, где, как и прошлой ночью, усадил меня в кресло у стола. Потом он вернулся к двери, чтобы запереть ее на щеколду, не позволив больше Катюше спасать меня. Оперся спиною о стену и, скрестив руки на груди, принялся напряженно смотреть мне в глаза.

Разговор обещал быть серьезным.

Глава VIII

— Ты еще вчера называла эту фамилию – Хаткевич, да я значения не придал… Почему они? Ты знакома с этой семьею? Что ты знаешь?

Женя так и не отвел взгляд, даже не моргнул ни разу. По-видимому, это и впрямь было важно. Наверное, и хорошо, что он сам начал сей разговор.

— Сядь, - велела я. Как ни странно, Ильицкий послушался, начав устраиваться в кресле по ту сторону стола. – Сперва я расскажу все, что знаю, а после – ты. Договорились?

Он ответил не слишком поспешно, раздумывал. Но все-таки кивнул:

— Договорились.

— Я не сказала тебе, но вчера эта дама – Незнакомка – снова была здесь, - я поерзала, устраиваясь удобней. – А после, когда она уехала на извозчике, я за нею проследила. Она скрылась в доме генерала Хаткевича.

— И ты подумала, что она его жена? – от меня не укрылся скепсис в его тоне.

— Да, я так подумала, - ответила я ровно. – Но когда сегодня побывала в том доме второй раз и услышала разговоры горничных, поняла, что ошиблась. Я не стану теперь утверждать наверняка, но, вероятнее всего, та девица это дочь генерала от первого брака. Там некая темная история… Женя, я склонна согласиться со Степаном Егоровичем, что взрыв на Дворцовом мосту – это не революционеры. Я не могу объяснить словами, но чувствую, что к убийству генеральши эта дама имеет самое прямое отношение.

Надо отдать ему должное, Ильицкий выслушал меня, не перебив ни разу. Не стремился разубедить, возразить, настоять на своем. Лишь когда я замолчала, заметил:

— Если и имеет, то полиция, без сомнений, разберется.

И замечание было мудрым, не поспоришь.

— Наверное, - согласилась я, - но ведь в полиции даже не знают о ней! О незнакомке. Не знают, что она была у нас, что разыскивала тебя… - взгляд любимых черных глаз стал еще более напряженным, и я поспешила оговориться: - Об этом, положим, можно и не упоминать – но полиция не осведомлена даже, что она была в доме генерала тем утром! Горничные о том умолчали, представь себе! А ведь это важно. Полиция должна узнать!

— Узнает, - пожал плечами Женя. – Или ты считаешь, там сплошь дураки собрались, и без твоих замечаний не сообразят, что к чему?

Червячок сомнений все более подтачивал мою самоуверенность – я задумалась. Фустов точно не дурак. Может, он уже осведомлен, что незнакомка была в доме в то утро – оттого и не спросил горничных?

А Ильицкий постарался закрепить сделанное:

— Насколько знаю, расследование возглавляет весьма толковый чиновник. Он выяснит все про эту Незнакомку-дочь генерала. И, вероятнее всего, так же узнает, что она была здесь и писала мне записки.

Я вскинула на Женю испуганный взгляд, но муж поспешил успокоить:

— Не переживай. Ежели полицейские придут сюда и спросят – ты должна рассказать им все как есть. Чистую правду, без прикрас. Ей-Богу, мне нечего скрывать. – Женя не улыбнулся. Выждал немного, пока я усвою сказанное, и спросил: - Ну? Теперь я смею надеяться, что ты успокоилась и более не станешь вспоминать об этой генеральской дочке и ее записках?

Так уж и нечего скрывать? – размышляла я, прищурившись и вглядываясь в черные глаза. – И «Государственность и анархию. Часть 2», спрятанную на дальней полке – тоже? «Часть 1», надо полагать, хранится в вечно запертом несгораемом шкафу справа от стола.

— Непременно успокоюсь, Женя, - миролюбиво ответила я. – Но не раньше, чем и ты скажешь мне правду.

Я выждала, но на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Куда ты ездил с утра?

Он вздохнул:

— Видишь ли, я тоже солгал тебе. Я знаком с генералом Хаткевичем. Много лет, еще по кампании на Балканах. И немного знаком с его женою, Ксенией. Обедал у них пару раз этой зимой. Так вот, едва я прочел ту заметку утром – помчался к Хаткевичу, чтобы принести соболезнования. Мы говорили с ним вот только накануне. Я должен был к нему поехать.

— На Миллионную? Ты тоже был там?..

— Нет. Я знал, что застану Хаткевича только в Генштабе – он сейчас много работает.

Спрашивать, над чем именно работает генерал, и о чем Ильицкий, давно оставивший военную карьеру, «накануне» говорил с ним – мне очень не хотелось. Потому что ответ я, кажется, знала. Наверное, я знала его всегда – лишь позволила себе на время поверить, что у нас с Женей может быть все хорошо и правильно. Как у всех. Что я смогу стать просто радушной хозяйкой дома, где всегда рады гостям, а он – просто преподавателем истории.

Неужели я всерьез в это верила? С нашим-то прошлым?

— Женя, я спрошу у тебя еще лишь одно – и более никогда не вернусь к этой теме. Кто твой новый начальник? Я не про Университет. – Он шумно выдохнул, а я потянулась через стол, чтобы найти его руку. — Пожалуйста, скажи, что не Якимов?

И по глазам поняла, что угадала.

— Он не начальник мне, а куратор. Отчего он тебе не нравится? Разве он сделал что-то дурное?

— Нет, не сделал… - с сомнением ответила я.

— Я помню, что вы не очень поладили тогда, в Москве. Но Якимов, каким бы человеком он ни был, ярый патриот. Монархист. Все, что он делает – он делает на благо государства.

— Я помню, - торопливо кивнула я.

— Лишь потому я и с ним, что здесь наши взгляды совпадают.

Я снова кивнула. Мне требовалось время, чтобы с этим смириться. Много времени. Нужно было сменить тему – я не хотела говорить о Якимове сейчас.

— Женя, постой… - перебила я мужа, не дав сказать еще что-то замечательное о его кураторе, - эта девушка, незнакомка с родинкой – кто она? Что ей от тебя было нужно?

Он снова вздохнул. А потом с бесконечной усталостью ответил:

— Никто. Вообще никто. Она совершенно случайная девица, по глупости собственной влезшая в неженское дело. Она никому не нужна и не интересна. Если усидит тихо и не будет высовываться, то она даже останется жива.

Признаться, я похолодела после Жениных слов. Сам он не стал бы угрожать женщине – ни за что. Но ежели за всем этим стоит Якимов… кем бы незнакомка ни была, и в чем бы ни провинилась – высовываться ей и впрямь нельзя.

* * *

…несколькими неделями позже, в Доме предварительного заключения на Шпалерной улице

Половину ночи я лежала без сна, жадно всматриваясь в темноту перед глазами и готовая вскочить при всяком постороннем звуке. Ничего, чем можно защититься, у меня не было. Даже ложку, припасенную с обеда, велели вернуть. Можно ли защититься ложкой? Не хотелось бы мне этого узнать… Неловко признавать, но я боялась этих женщин, запертых со мною в каменном мешке Дома предварительного заключения – так называлось это место. Я гордо держала голову, уверенно и прямо смотрела им в глаза и вежливо-отстраненно отвечала, ежели спрашивали. Но как же я при этом боялась…

Когда рядом скрипнули старые дощатые лавки – здесь они назывались нарами – я тотчас проснулась. Оказалось, что я все-таки задремала уже перед рассветом. Сразу без промедлений поднялась и закуталась в соболью накидку, заменившую мне ночью подушку: душная днем, за ночь камера вымерзла, будто мы находились в погребе.

Огляделась. Соседок теперь уж было пятеро – от новеньких разило перегаром, они шутили меж собою и плескались в тазу, бывшим нам купальней. Я к тому тазу подойти пока не рисковала.

А умыться хотелось… еще больше хотелось ванну с душистым мылом и Женин кофе с baiser. Но уж не до жиру.

Вода в тазу оказалась чище, чем я думала.

После я осмелела настолько, что встала с ногами на нары и забралась на каменный выступ у стены, как делали иногда мои соседки – и тогда лица моего коснулся свежий ветерок из зарешеченного окна. До чего же сладким и по-особенному милым сердцу казался сейчас студеный петербургский воздух. Ежели закрыть глаза, то можно представить даже, что я стою на балконе нашей квартиры на Малой Морской, а внизу шумит по-утреннему оживленная улица…

— Эй! Маруся! – меня грубо дернули за подол юбки и издевательски выговорили имя, догадавшись уж, что мне оно не принадлежит. – Кличут тебя вон.

Сперва я испугалась намерению тюремного караульного куда-то меня увести, но в следующий миг сердце радостно забилось: Женя! Возможно, скоро я его увижу!

По сырому плохо освещенному коридору я не шла, а бежала, даже не мешали наручники. Я не питала иллюзий, что меня выпустят отсюда тотчас, но, по крайней мере, я увижу его и обниму. И пускай хоть одна живая душа попробует мне помешать!

Меня привели в кабинет начальника Дома предварительного заключения – такой же сырой и темный как камера, разве что обставленный не в пример лучше. И надежды рухнули в один миг: у открытого окна, спиною к улице, стоял господин Якимов. Я отшатнулась назад, не удержавшись. Он снисходительно улыбнулся.

— Снимите с дамы наручники, - велел он, и надзиратель подчинился. А после вышел, оставив нас вдвоем.

Лев Кириллович Якимов – подтянутый господин возрастом около пятидесяти лет, моложавый и тщательно одетый, с острым взглядом умных серых глаз. На правую ногу он немного прихрамывал. Якимов имел мировую известность как профессор Николаевской академии Генерального штаба, специалист по математике, автор нескольких монографий и завсегдатай научных слетов. Очень немногие осведомлены, что главной целью его поездок было противодействие иностранным шпионам в Российской Империи. И еще меньше народу догадывалось, сколь сильна его вражда с моим дядюшкой, Платоном Алексеевичем. И какие глубоко личные причины лежат в основе ее. Помимо того очевидного, что дядюшка и господин Якимов излишне часто сталкиваются по работе, не в силах разграничить сферы деятельности.

— Рад видеть вас в добром здравии, Лидия Гавриловна. Как спалось? – поинтересовался он.

Я жгла его взглядом не в силах сделать большее. Ответила резко:

— В любом случае лучше, чем вам. «И мальчики кровавые в глазах, и рад бежать, да некуда. Да, жалок тот, в ком совесть нечиста»[19].

Он улыбнулся невесело:

— Все-таки освоили русскую литературу? И намерены шутить. А мне вот не до шуток. Да и не спал я вовсе – дела.

Испуг мой уже прошел, теперь я изо всех сил пыталась подавить в себе горячую ненависть к этому человеку. Дядюшка часто повторял, что сильные чувства мешают мыслить здраво. И был прав.

Якимов обратился ко мне снова:

— Мы не договорили в прошлый раз, Лидия Гавриловна, потому что вам вздумалось упасть в обморок. Как видите, это вам не помогло…

— Мы и не станем договаривать, покуда я не увижусь с Платоном Алексеевичем, - ответила я ровно.

— Вы с ним увидитесь, обещаю. Покамест его сиятельство в отъезде, но лишь как вернется – непременно. Только ваш дядюшка не сможет помочь вам на этот раз. Слишком уж сильно влипли, голубушка.

А потом Якимов достал револьвер. Я похолодела. В голове мелькнула мысль – совсем не безосновательная – что вот он мой конец.

Однако Якимов будто не заметил ничего и спокойно положил револьвер передо мною на стол.

— Узнаете?

Мне хватило одного мимолетного взгляда – тот самый. С выгравированной дарственной надписью.

— А должна? – спросила я дерзко.

— Обязаны, а не должны, Лидия Гавриловна! Это револьвер вашего супруга. Его нашли на месте убийства. – Якимов навис над столом, в упор поглядев мне в глаза. – Совершенного вами убийства.

— Это неправда! Неправда…

Стыдно признаваться, но владеть собою я перестала. Слез не было, но губы мои затряслись, и я не знала, куда деть руки. Окунула в них лицо, после раздраженно откинула назад растрепанные волосы, сжала кулаки – до боли, врезавшись в ладони ногтями. Только тогда и сумела немного собраться.

— Это правда, - чуя победу, добивал Якимова. – Не отпирайтесь, учитывая доказательства, которыми располагает следствие, отпираться это глупо. Причина убийства банальная и очень женская – ревность. Судьи станут вам сочувствовать, присяжные тем более. А ежели ваш дядюшка не побоится замараться, вступившись, то вас и вовсе ждет лишь домашний арест на пару лет в какой-нибудь из его деревень. Ну так что? Будете и дальше затягивать дело или признаетесь?

Я смотрела на него не мигая, плотно сжав губы. По словам сего человека выходило, что мне вовсе ничего не грозит, ежели я признаюсь. Да только это было ложью. Разумеется, дядюшка, как вернется, сделает все возможно и невозможное, дабы смягчить мое наказание. Но избавить меня от наказания вовсе… даже ему это не под силу.

Якимов лгал мне в глаза – его целью было лишь заставить меня признаться в убийстве этой женщины. А посему я упрямо покачала головой:

— Не собираюсь ни в чем признаваться. Не рассчитывайте даже.

Якимов почему-то пожал плечами с равнодушием:

— Это ваше дело. Но тогда придется задать тот же вопрос вашему супругу. Револьвер-то его. Так, может, он сам и застрелил эту несчастную женщину, а? Как вы думаете, что он скажет?

Глава IX

Любопытно, по словам горничных в день гибели жены генерал Хаткевич явился домой пьяным и супруги своей, отсутствующей в вечерний час, даже не хватился. Евгений же настаивал, будто оный генерал примернейший семьянин и именно в тот день усердно работал. Но работать пьяным он мог едва ли... Так неужто Женя все-таки солгал мне? Или, по крайней мере, сказал не всю правду?

С такими мыслями я проснулась на следующее утро.

И отстраненно наблюдала, как Ильицкий собирается на службу: дотошно и сосредоточенно, советуясь при этом со мною, будет ли сегодня дождь. Кажется, это все, что его заботило!

Ну, хорошо. Дабы не вызывать подозрений, я привычно повязала ему галстук и поцеловала на прощание. А когда закрыла за Женей дверь, собралась и тоже покинула дом.

Направилась, однако, не на Миллионную, а на Дворцовый мост.

Плана особенного у меня не имелось: я лишь хотела своими глазами посмотреть на место, где все произошло, и, быть может, мне удастся поговорить с очевидцами. Разве может из этого выйти что-то плохое? Однако дабы не попасть впросак, как вчера, подготовилась я куда тщательней. Во-первых, сняла все украшения, включая обручальное кольцо, а во-вторых, оделась проще – как самая усредненная горожанка. Волосы зачесала гладко и убрала в строгий пучок, шляпку надела совершенно обыкновенную без кружева и перьев. Выбрала темно-синюю юбку без турнюра и такой же жакет, а вместо пальто накинула на плечи одолженный у Катюши тартановый[20] платок.

* * *

Дворцовый мост был перекинут через Неву с тем, чтобы соединить центральную часть Петербурга, коей являлся Адмиралтейский остров, с Васильевским, и располагался он у самого Зимнего дворца.

Главным учреждением на Васильевском считался Торговый порт. Помимо него здесь уместились почти все научные и учебные заведения города: Петербургская Академия наук, Библиотека Академии наук, Академия художеств, Горный институт, Морской кадетский корпус. И, Петербургский университет, разумеется – тот самый, где числился преподавателем Женя. Да и жили на острове по большей части работники порта, местных фабрик, студенты и чуть реже их преподаватели.

Одним словом, Васильевский остров вовсе не считался élitaire, и я по-прежнему не могла понять, что Ксения Хаткевич, жена генерала, будучи в положении, делала здесь.

Где именно в карету генеральши бросили бомбу уточнять не пришлось… Дворцовый мост был плашкоутным[21] с дощатым настилом и такими же поручнями: точно в середине его разлилось огромное, покрытое копотью пятно, с повисшим над ним, не выветрившимся до сих пор запахом гари. Ближе к центру пятна издали я разглядела обгоревшие остатки коляски, спицы от колес, бурые потеки крови… Мне сделалось нехорошо. Еще можно было отступить, просто пройти мимо, словно меня это все не касается. Меня и впрямь как будто это не касалось. Но я все-таки упрямо сдвинула брови и, не сомневаясь более, перешагнула за невысокое ограждение, выставленное полицией. Осмотрелась уже тщательней.

Доски кое-где были с пробоинами, да и перила большей частью отсутствовали – чудо, что не сгорел весь мост целиком.

Еще я отметила, что копоти больше на той стороне моста, ход которой направлен от Васильевского острова. Ксения возвращалась домой, когда в ее коляску бросили бомбу – это несомненно. Но к кому она ездила? Мне непременно нужно найти извозчика – живого или мертвого!

Того, кто мог бы сойти за очевидца, я приметила вскорости: мальчишка лет восьми, продавец газет, шнырял туда-сюда и поминутно приставал к господам.

— Газеты! Свежие газеты! «Петербургский листок», «Новое время», «Ведомости»! Мамзель, «Нива» свежая есть, изволите?

Уловив мой чуть задержавшийся на нем взгляд, мальчишка был тут как тут – уже совал «Ниву» мне исхудавшей маленькой ручонкой.

А я все более уверялась, что, ежели мальчишка был здесь третьего дня – а он непременно был – то разглядел все в малейших деталях. Дети многое примечают лучше взрослых. Однако вместо ликования во мне шевельнулось неясное чувство, похожее на отчаяние. Неужто, этот мальчик, совсем еще ребенок, уже успел близко столкнуться со смертью? Да еще столь ужасной.

А если бы мальчик в тот момент был подле коляски?..

— Не боишься ты после происшествия-то здесь бегать? – спросила я вполне искренне, подавая рубль за «Ниву» вместо положенных сорока двух копеек.

Признаться, я желала тогда всем сердцем, чтобы в момент убийства мальчишки здесь не было. Бог с ним, найду другого свидетеля. Лучше б его здесь не было и сегодня, и завтра, и вовсе никогда – да это уж глупые мечты.

— Волков бояться – в лес… Спасибо, мамзель! – Глаза мальчишки вспыхнули, когда он подсчитал копейки. – Еще чего изволите?! «Петербургский листок» хотите?

— Хочу. И «Новое время» давай. – Согласилась я и вновь полезла за кошельком – правда, уже медленней. – Ты что же видал, и как бомбу бросили?

— Видал… - помялся мальчишка. – И как барынька помирала видал. Я ж к ней как раз, к коляске евойной, бежал, когда клетчатый бомбу-то швырнул.

Через силу, стараясь казаться невозмутимой, я кивнула. И уточнила:

— Клетчатый?

— Ага. В шарфе он был большом, клетчатом – вот навроде платка вашего. До самых глазюк укутался.

Я снова кивнула, отмечая, что в газетной заметке хоть и сказано, что бросивший бомбу, был в шарфе – не уточнялось, что шарф клетчатый. Значит, мальчик видел даже больше, чем очевидцы, которых опросили газетчики.

— А откуда он взялся-то, Клетчатый? – поинтересовалась я, просматривая заголовки «Листка». – Тоже на извозчике приехал, или пешком?

— Энтого я уж не знаю, мамзель… - свел белесые брови мальчик, будто старался припомнить. – Я токмо и видал, как он стоял все у перил во-о-он там. Папироску смолил. А когда коляска барынева остановилась среди моста, так он от перил-то оттолкнулся и двинулся. Вразвалку так, неторопко. Уж когда с нею поравнялся, то бомбу и швырнул. Она прямо под днище коляски закатилась. Бутылка. А сам он – наутек. Мужики за ним погналися, да куда там. А прочий народ и вовсе на него не глядел – все мост тушили да над барыней охали.

Я уже не пыталась делать вид, что меня интересуют газеты.

— Так, говоришь, барынева коляска остановилась среди моста? Отчего же?

— Бог его знает. Извозчик остановил – с козел слез да стал удила на лошади поправлять.

— Среди моста?

Мальчик насупился:

— Как было, так и говорю, мамзель, истинную правду. Ваша воля не верить. Вы покупать-то что еще будете?

— Буду-буду, - торопливо кивнула я. – «Ведомости» давай. Да не одну газету, а на пять рублей сколько там выйдет, отсчитай. А потом с извозчиком что сталось? Тоже бомбой убило?

— Не… - мальчик мотнул головой, полностью занятый подсчетом. – Тьфу, сбился! Бомбой-то его не убило, швырнуло токмо в сторону – прямиком в воду. Вон, где перила поломаны, там он и стоял. Потоп, наверное. У меня, мамзель, токмо тридцать четыре штуки «Ведомостей» осталось, нету боле.

— Благодарствую… - я рассеянно приняла тяжелую кипу газет, не думая еще, что стану с нею делать.

После решительно отказалась от сдачи и вернулась к тому месту, где перила были сломаны. Перегнулась через перила, заглядывая в черные воды Невы. Утонул ли?.. Было здесь, прямо скажем, невысоко. И всюду плашкоуты, на которых держался мост – за них можно было бы зацепиться и по ним же взобраться обратно. Здесь, или чуть дальше, чтобы не привлекать внимания горожан.

Это, разумеется, ежели извозчик упал в воду, будучи еще живым. Меня чрезвычайно смущали бурые пятна, бывшие ничем иным, как кровью, которые перепачкали и торчащие обломки перил, и доски плашкоута внизу…

Но я не сдавалась. Не зная, куда деть скупленные газеты, я все-таки двинулась вдоль перил – медленно и тщательно высматривая внизу хоть что-то похожее на следы пребывания там раненого человека. И уже у самой набережной, там, где были береговые опоры моста со спускающимися в воду деревянными лестницами, вновь увидела бурые мазки крови. Значит, я права! Значит, извозчик, хоть и раненный, выбрался обратно на берег. Значит, он жив.

Воодушевленная сей догадкой, я теперь все силы решила бросить на то, чтобы пропавшего извозчика найти. У меня даже имелись кое-какие мысли, как это сделать – только нужна была помощь. Я выловила взглядом светловолосого мальчишку и поспешила обратно на середину моста.

— Еще газеток хотите, мамзель? – обрадовался он мне.

Я сходу присела возле мальчика, цепко ловя его взгляд.

— Тебя как звать? – спросила вместо ответа.

— Санькой, - признался тот.

— Ты не заметил ли, Санька, каков номерной знак был у барыневой коляски?

— Заметил… один-один-три-семь, - с готовностью назвал мальчик.

С такой готовностью, будто специально заучивал сей номер.

Я вздернула брови с удивлением, а мальчишка пристыжено опустил глаза. Возможно, это была та самая intuition[22], к которой настоятельно советовал прислушиваться мой дядюшка, но я поспорить была готова, что Санька уже называл кому-то этот номер. Или же его нарочно заставили вызубрить цифры…

— Извозчик из лихачей[23] был, - неохотно продолжил мальчик, ковыряя дощатую мостовую носком огромного, явно не по размеру ботинка. – И коляска у него лакированная, с дутиками. А вам зачем, мамзель?

Я не ответила, разумеется. Только посмотрела строго, а после вернула Саньке купленные газеты.

Глава X

Говорят, в Петербурге промышляют более десяти тысяч извозчиков. Зимою, когда крестьяне едут из деревень на заработки, и того больше. Впрочем, эти пришлые звались «ваньками», имели чуть живых лошаденок и скрипучие, норовившие развалиться на каждом повороте коляски. У почтенной публики «ваньки» спросом не пользовались – другое дело «лихачи». Те требовали за проезд никак не меньше трех рублей, но и лошади у них ухоженные, резвые, всегда сытые; коляски хоть и столь же плохи, как у «ванек», зато несут по улицам скоро, аж ветер свистит в ушах.

По утрам же, когда почтенная публика, их клиентура, еще пьет кофе, не помышляя выходить из дому, извозчикам на улицах тоже делать нечего – они вяло толкутся на вокзалах, у гостиниц, на крупных перекрестках. Главное, за каждым участком Петербурга негласно закреплялась своя гильдия извозчиков. Попасть в нее пришлым было не так уж просто – что весьма значительно сокращало масштабы моих поисков.

Ближайшая и самая крупная стоянка извозчиков располагалась на Синем мосту, что близь Исаакиевской площади. Обладала я этими бесценными сведениями исключительно благодаря дядюшке, а отчего те сведения до сих пор не выветрились из моей головы – одному Богу известно…

Шел одиннадцатый час утра, Исаакиевская площадь бурлила, кипела жизнью, а движение на мосту было таким, что стоит чуть зазеваться – затопчут насмерть. А обозрев длинную цепочку из экипажей извозчиков, выстроенную позади памятника императору Николаю, я действительно приуныла… несколько десятков только по самым грубым подсчетам. Впрочем, с их числом увеличивалась и вероятность, что хотя бы один дружен с тем, которого ищу я. Раненый, едва живой, ежели не достался полиции – должен же он был к кому-то пойти!

Первоначально я намеревалась прикинуться дочкой пропавшего извозчика, найти самого жалостливого его товарища и выспросить, куда бы «папенька» мог пойти, ежели попал бы в переделку. Однако после короткого разговора с Санькой мои планы изменились. Я теперь, спасаясь от студеного ветра за углом зубовского особняка[24], зорко высматривала неприметную закрытую карету, невзначай притаившуюся неподалеку от площади. И вскоре таковую увидела.

Она стояла на противоположной стороне площади так, чтобы не бросаться особенно в глаза, и при этом пассажиры ее отлично могли бы видеть из окна и саму площадь, и подъезды к ней, и забитый извозчиками Синий мост. Еще с минуту я буравила ее взглядом, пытаясь проникнуть за занавешенные окна и угадать – кто внутри. Хотя ответ я, кажется, знала.

Приближаясь к карете, я по дуге обогнула ее, чтобы подойти сзади – не хотелось бы быть замеченной кучером. Потянула дверцу и не удержалась от улыбки, поняв, что увидеть меня господин Фустов никак не ожидал.

Но после миролюбиво протянула руку:

— Позволите к вам присоединиться?

К его чести Фустов оправился быстро – тоже изобразил улыбку и помог взобраться в карету. После сел напротив и поздоровался:

— Отчего-то я не сомневался, Лидия Гавриловна, что еще увижу вас.

Знает мое имя, хотя я совершенно точно не называлась…

Я прищурилась:

— Имели разговор со Степаном Егоровичем обо мне?

— Вчера поздним вечером.

Ох, Кошкин!.. А я полагала, что он мне друг и оставит давешнюю беседу в тайне!

— Жаль, что я не имею чести знать вашего имени-отчества.

— Глеб Викторович, - мой vis-à-vis поклонился. И поспешил добавить, будто догадавшись о моих мыслях: - Но, прошу вас, не корите Степана Егоровича, он говорил о вас только хорошее. Признаться, я немало удивлен вашим интересом к этому делу… Могу я спросить о причинах?

— Уверяю вас, причин нет, - не моргнув, солгала я. – Я ни разу в жизни не видела Ксению Хаткевич и до недавнего времени даже не слышала о ней. Но меня тронула весть о ее убийстве и особенно способ этого убийства… я считаю, что сумею помочь следствию, вот и все.

Фустов кивнул в крайней задумчивости.

— Я должен бы сейчас отправить вас домой, к мужу. И написать вашему прежнему опекуну… - очень негромко сказал он и замолчал надолго. - Однако я этого делать не стану. Убийство необыкновенно запутанное, непростое. Мотивы совершенно не ясны. Я считаю, что взгляд со стороны – свежий, незашоренный нашим полицейским видением взгляд толкового человека – и впрямь не помешает.

Мне бы обрадоваться такому благоразумию, но я насторожилась. Когда это благоразумие бывало отличительной чертой чиновничьего племя? Не может господин Фустов мыслить столь свободно – непременно есть еще что-то, что повлияло на его решение! И он, кажется, мои сомнения снова угадал.

— Кроме того, я не зря упомянул вашего опекуна, Лидия Гавриловна, - Фустов значительно понизил голос, вероятно, чтобы наш разговор не услышал кучер. – Я знаю, какую он занимает должность. И знаю о вашей роли в московской миссии в марте этого года.

Я невольно ахнула:

— Тоже Кошкин?!

Это уж было слишком. Он не имел права рассказывать о том кому ни попадя! Я даже Евгению поведала далеко не все!

— Нет, что вы, не от Кошкина. Но в Петербурге известно, что и ваш опекун, и Степан Егорович имеют к поимке того шпиона самое прямое отношения. А в Управлении, хочу вам заметить, легенды слагают о прекрасной и загадочной даме, тоже приложившей руку к поимке шпиона. Когда же Кошкин принялся уверять меня, как вы хороши, я сложил два плюс два… Если это и впрямь были вы, то примите мои восхищения.

Господин Фустов, не отпуская моего взгляда, чинно поклонился. А я, кажется, чуточку покраснела. От удовольствия. Неужто и впрямь обо мне слагают легенды?.. Интересно, что именно они говорят?

— Это была не я, вы ошиблись, - ответила я, тем не менее, и скромно опустила глаза. – Впрочем, не будем о том, лучше поговорим о деле. Так это вы научили мальчишку на мосту говорить про Клетчатого и номерной знак один-один-три-семь? Он что же – шпионит на вас?

— Санька? Он и впрямь газетами торгует – только в другом месте, не на Дворцовом. Про Клетчатого все истинная правда. Клетчатого прочие свидетели видели, оттого учить Саньку другому я не видел смысла. Про номерной знак, разумеется, ложь. Вы сами это поняли, или мальчишка сболтнул?

— Сама… - Признаться, у меня отлегло от сердца, когда я узнала, что мальчик не видел смерть Ксении Хаткевич. – И вы полагаете, что это правильно – заставлять ребенка заниматься подобным?

Фустов подивился моей наивности:

— Какой же он ребенок? Восемь лет. Это дворянские отпрыски, Лидия Гавриловна, будучи ровесниками Саньки, еще малые дети, которые и одеться самостоятельно не могут. А уличные ребятишки взрослеют рано. Давно пора матери помогать. Отца у него нет, сестер-братьев тоже – а мать больная, только по дому ходит. Прежде на фабрике ткачихой была, а в прошлом месяце выгнали ее, оттого что слаба совсем стала.

Я кивнула и нахмурилась – мне было не по себе. Но, вероятно, «шпионаж» мальчика на Фустова и впрямь единственный шанс для них с матерью держаться хоть как-то.

— Так вы отыскали извозчика? – сменила я тему.

Фустов меня охотно поддержал в этом стремлении:

— Нам повезло, что во время взрыва уцелела металлическая нашивка на коляске с номером экипажа. По нему из учетных книг выяснили, что числится она за неким Фёдором Харитоновым тридцати шести лет. На квартире у него засада, но он там не появлялся уже двое суток.

— А… вы уверены, что он жив?

— На береговых опорах есть свежие следы крови, так что, по крайней мере из воды, он выбрался живым.

Я кивнула, ведь сама видела эти следы. Из воды он действительно выбрался живым, но это не означает, что извозчик не умер от ран позже.

— Комнату Харитонова обыскали? – спросила я.

— Верно мыслите: обыскали. И нашли хорошо запрятанные – видимо от соседей – десять рублей ассигнациями и столько же серебром. – Он помолчал. - Есть основания полагать, что Харитонову заплатили. Он был в сговоре с убийцей, потому нарочно остановил коляску в должном месте.

— Право, двадцать рублей слишком малая плата за убийство жены генерала… - с сомнением ответила я.

— Сколько же, по-вашему, достаточно?! - Фустов будто вспыхнул – столько негодования было в его голосе. Впрочем, он быстро вернул свои прежние вежливо-безразличные интонации и меня упрекнул: - Вы необыкновенно циничны для столь молодой особы.

А я глядела на него задумчиво – даже нить рассуждений потеряла. Кажется, я понимала теперь, что Кошкин имел в виду, говоря о высокомерности господина Фустова. С детства не терплю, когда мне читают нотации и пытаются указать, какою мне следует быть. Даже мелькнула мысль, что с Глебом Викторовичем мы все-таки не сработаемся.

— Полагаю, ежели я и должна извиниться за оговорку, то перед родными Ксении Тарасовны – но не перед вами. Видит Бог, я сочувствую им всем сердцем, однако я не плакальщица на похоронах, я веду расследование.

Чуть вздернув подбородок, я отвечала Фустову прямым взглядом.

— Расследование веду я, - напомнил тот, с успехом выдерживая мой взгляд. А потом как ни в чем не бывало, продолжил: - Таковая сумма в двадцать рублей могла быть лишь задатком. К тому же неизвестно, сколько Харитонов уже успел потратить.

И то правда… - согласилась я мысленно.

А после исподтишка начала наблюдать за красивым, холеным лицом моего нового знакомого. Сколько он уже в полиции? Ему не более тридцати, и несколько лет из своей молодости он провел на учебе во Франции – значит, на службе государевой не так чтоб очень давно. Лет пять или шесть. И все же сумел столь многого уже добиться… Интересно, как удалось ему взлететь наверх, не набравшись по пути того самого цинизма, за который он столь высокопарно меня осуждает? Я размышляла о том с полминуты, покуда меня не прервали, и пришла к простому выводу – никак. Он притворяется.

Всем известно, что лучший способ показать свою высоконравственность – обвинять всех кого ни попадя в отсутствии оной.

Вопрос – зачем Фустову притворяться?

Ответить на сей вопрос я не успела: увидела через стекло, что к карете спешит некий мужчина с бородою и желтым[25] кушаком. Но это был не извозчик – слишком расторопно выскочил ему навстречу Фустов.

— Кажется, что-то есть! – успел сообщить он мне. И попросил: - Останьтесь здесь – не хочу, чтобы мои люди пока знали о вас.

Я согласилась, забравшись в самый угол и затихнув. Говорили мужчины недолго: переодетый в извозчика жестикулируя и указывая на Синий мост, сказал что-то господину Фустову, тот коротко кивнул и вновь забрался в карету:

— Не сглазить бы, но, кажется, нашли. Один из извозчиков оговорился таки, что у Фёдора Харитонова имеется женщина, проживающая на Расстанной, у самого Волкова кладбища. – Фустов поднял на меня взбудораженный предстоящей поездкой взгляд. – О результатах я непременно вам сообщу. Так где вас высадить?

Я, взбудораженная не меньше, даже не сразу поняла вопрос. А когда поняла, то возмутилась:

— На Расстанной и высадите. Я с вами, разумеется! Велите ехать немедля.

Глава XI

Мчались так скоро, как только могли: высока была вероятность, что извозчик Харитонов и теперь оправляется от ран у своей любовницы на Расстанной. Но надолго ли он там?

Точный адрес знали, это был доходный дом – каменный, но старый, ветхий и практически нежилой. Картеж из жандармских карет, дабы не привлекать внимания, остановился в подворотне на противоположной улице, и Фустов, спрыгивая на землю, как будто всерьез поинтересовался:

— Идете?

— Нет уж, благодарю, я неважно стреляю, - отозвалась я тотчас, плотнее запахивая на груди свой тартановый платок.

Фустов отстраненно кивнул, сосредоточенный, должно быть, на предстоящем задержании, которое могло вылиться во что угодно. В ожесточенную перестрелку, например.

— Подмоги бы дождаться, Глеб Викторович, – обратился кто-то невидимый мне. – Не готовились нынче к такому – ежели что не так пойдет, не выдюжим…

Фустов его оборвал:

— Управимся.

От Фустова я уже знала, что расследование непосредственно осуществлял Дополнительный штат Губернского Жандармского Управления в составе двенадцати унтер-офицеров под его, Фустова, началом. Однако сейчас унтер-офицеров я насчитывала лишь пятеро – а в ближайшее время кого-то из них запросто могли убить... Оттого, должно быть, они и перешучивались излишне громко и скабрезно, пытаясь за смехом спрятаться от дурных мыслей.

Но Фустов был не таков. Он грубо прикрикнул на офицеров, дабы вели себя прилично, деловито оправил мундир, откинул крышку кобуры и взвел курок. А после, не взглянув больше на меня, повел людей к крыльцу нужного дома.

А я заперла дверцу изнутри и тихо устроилась в углу казенной кареты. Отчего-то было мне не по себе. Вспомнилось некстати, что Расстанной эта улица называется потому как возят по ней покойников на Волково кладбище – расстаются навсегда. Не было бы то название пророческим…

Впрочем, опасения оказались напрасными – не прошло и четверти часа, как Фустов вернулся и постучал ко мне в стекло:

— Опоздали, - сказал, когда я приоткрыла дверцу. - Может, и был он там, да ушел давно.

Глеб Викторович был бледен и внешне спокоен. Только по тому, как сильно сжал он кулак, упершись им в стенку кареты, следовало догадаться о истинных его чувствах.

— А женщина? – спросила я. – Женщина обязательно должна знать, куда он отправился. Надобно с нею поговорить.

— Отчего вы решили, что обязательно? Напротив, едва бы он стал делиться. Впрочем, если хотите, можете с нею поговорить.

Он подал мне руку, приглашая выйти – а я растерялась, не готовая к столь ответственным действиям. Но попыталась скрыть это и уверено сошла на тротуар.

Своим людям Фустов представил меня, как важную свидетельницу, к которой следует относиться с почтением. Должна заметить, что немногие обрадовались этой новости, да и мне сделалось неловко. Фустову же как будто было все равно, кто и что о его решениях думает. Времени, что мы шли к парадной, мне хватило для осознания, что подчиненные жандармы относятся к нему, скорее, настороженно и с оттенком недоверия, чем как к уважаемому патрону. О причинах оставалось лишь гадать…

Один из унтер-офицеров, впрочем, был со мною чрезмерно галантен и, завел разговор, пока его патрон отвернулся:

— Подумать только, я ведь при господине Фустове канцелярией заведую, а показания такой прелестной свидетельницы упустил. – Je suis charmé de vous connaître, mademoiselle[26].

В довершение всего галантный (а, скорее, просто любопытный) унтер-офицер в лихо сдвинутой на бок фуражке протянул мне сорванный с чьей-то клумбы желтый георгин.

— Madame, - поправила я. Но цветок приняла.

— Ерохин! - Договорить не дали: Фустов, окинув нас, беседующих, неприязненным взглядом, подозвал подчиненного к себе.

Впрочем, мы уже поднимались в указанную квартиру.

Любовницей Харитонова была дама неопределенного возраста с ярко накрашенными губами и фиолетовым синяком у глаза. Простоволосая, босая и одетая лишь в нижнюю рубашку.

— Ушел он, ирод проклятый! Богом клянусь, ушел! – дрожала она губами и заламывала руки, не сводя с Фустова умоляющего взгляда. - Да и век не видела бы его, ирода, всю душу мне истрепал… Зачем же мне врать-то, ваше высокоблагородие?!

Врать ей и правда как будто незачем. Я осмотрелась. Холодная и сырая комната с низкими потолками, в углу за ширмой незаправленная постель. Над нею, наподобие ковра, грязная в дырах тряпица, в другом углу выпотрошенный то ли жандармами, то ли самой хозяйкой платяной шкаф. Рядом распахнутая дверь, за которой в темноте, подсвечивая себе спичками, пытались что-то найти двое жандармов.

Я поежилась – все-таки до чего же холодно! И тогда мне показалось странным, что, хотя ни печи, ни голландки, ни даже утермарковской[27] чугунной печки в комнате не имелось – дымоход тянулся по потолку и выходил в форточку. Начало же его росло из стенки… точнее, через грубо прорубленную дыру входило в эту комнату. Я задумчиво постучала костяшкой пальца по той стене: кажется, слишком тонкая для того, чтобы быть несущей. И на этой же стороне, над кроватью, висела тряпка-ковер, закрывая собою весь угол… Я выразительно посмотрела на Фустова.

Тот понял. Проследил за моим взглядом, куда уходит дымоход, и, перегнувшись через кровать, неслышно одернул тряпку.

За нею оказалась хлипкая дверь.

— Лестница там токма черная, лестница! Нету там никого! - Нарочито громкий с ноткой истерики голос женщины не оставлял уж сомнений, что с дверью что-то неладно.

— Ерохин! – чуть слышно окликнул Фустов и кивком головы указал, что делать.

Я безотчетно попятилась в дальний угол, пока не прижалась спиною к холодной стене.

Двое унтер-офицеров понятливо оттащили в сторону кровать, а после Ерохин и Фустов, вынув оружие, встали по обе стороны от двери. Ерохин, перекрестившись, с размаху толкнул ее ногою вглубь.

Не знаю, что произошло прежде: истошно завизжала женщина, или Ерохин вслед за яркой вспышкой света вылетел на середину комнаты. Заряд картечи разворотил ему грудную клетку, а извозчик Харитонов перезарядил ружье и выстрелил снова, задев еще кого-то.

— Врешь, сука, живым не дамся! – орал он, пьяный, с мутным взглядом и перекошенным от ярости лицом.

— Не стрелять! – пытался перекричать его Фустов. – Опустить револьверы к чертовой матери!

Кричал он, разумеется, своим людям – то и понятно. Харитонов нужен был живым и способным выдать подельников. Но извозчик вновь перезарядил ружье и, покачиваясь, выбирал следующего… Унтер-офицеры же – далеко не все из них были даже вооружены – растерялись не меньше меня.

Но не Фустов. Взгляд его был сейчас не менее мутным, чем у извозчика. Отбросив бесполезный револьвер, он, не глядя, схватил первое, что под руку подвернулось – это оказалась чугунная кочерга – и ожесточенно набросился на мужика, бывшего на полголовы выше и раза в два шире. Фустов повалил его на пол точным ударом под колени. Падая, извозчик выстрелил в третий раз. Я зажала себе рот обеими руками – уверена, картечь зацепила Фустова. Обязана была зацепить! Но тот, не видя и не чувствуя ничего, ударил кочергою снова – по пояснице. Каблуком припечатал к полу кисть руки, заставив Харитонова взвыть, и сильным пинком отшвырнул ружье проч.

Я не сразу поняла, что все кончено. И что Фустов даже не ранен. А когда обрела способность снова владеть своим телом, скорее опустилась на пол подле Ерохина. Поздно, мертв.

Фустов все еще тяжело дышал и обводил комнату страшными своими мутными глазами. Поторопил:

— Лидия Гавриловна, идемте, времени нет. - А на своих он прикрикнул куда менее деликатно. – Это всех касается! Ерохиным и без нас займутся – дел невпроворот!

Я, окинув быстрым взглядом лица жандармов, похолодела. Фустова здесь не просто недолюбливают. Его ненавидят. Кто-то открыто, кто-то исподтишка. Вероятно, считают, что в гибели Ерохина и ранении еще одного есть вина их патрона.

— И нечего на меня глазеть! – Фустов повысил голос, вины не признавая. - Нюни распустили хуже баб! Живо по местам!

…Позже, на время забытая всеми, я сидела в тиши кареты и дожидалась Фустова. Обхватила себя руками за плечи и, не мигая, глядела в темный угол. Думать ни о чем не хотелось. Да я и не смогла бы. Я лишь пыталась решить для себя – завидую ли толстокожести моего нового знакомого? Или она меня пугает? Кажется, ему все равно, кем жертвовать, чтобы добиться цели – другими или собой. Ведь он и сам вполне мог погибнуть, когда бросился на вооруженного Харитонова.

А потом я увидела ответ на многие свои вопросы.

Глеб Викторович обо мне, должно быть, забыл. Когда он укрылся от глаз товарищей между стенкой кареты и глухой стеною дома – холеное его лицо вдруг исказила гримаса такой невыносимой боли, что мне подумалось – тот заряд картечи все-таки задел его… А после он, сцепив зубы, ударил кулаком в каменную стену дома.

На камне остался кровавый след.

Я глядела на него через стекло – ни жива, ни мертва. Наверное, не стоит вмешиваться. Чем я могла помочь? Тем более, Фустов сам взял себя в руки. Оправил мундир, похлопал себя по карманам, ища что-то, и вынул на свет божий табакерку. Вот только высыпал он из табакерки на тыльную сторону ладони вовсе не табак, а белый порошок, вроде пудры… которую торопливо втянул через нос.

* * *

После, мерно покачивая в темной карете, я исподтишка разглядывала лицо господина Фустова, невозмутимое, как и пару часов назад, когда мы встретились. Хмурясь, он вчитывался в какие-то документы. Кровь с костяшек пальцев Глеб Викторович грубо оттер чем-то еще на Расстанной, но сейчас она выступила вновь – собиралась в тягучие капли и норовила запачкать белоснежный манжет сорочки.

Я не выдержала:

— Позвольте… у вас кровь… - отвлекая Фустова от чтения, я неловко взяла его за руку и аккуратно промокнула кровь собственным платком.

Дело было плохо: сустав над верхней фалангой среднего пальца раздулся и посинел – кажется, вывих. Дай Бог, чтобы хоть не перелом.

— Вам следует показаться доктору, - заметила я, туго перевязывая руку тем же платком. – Больно?

— Ничуть, - я почувствовала его дыхание на своей щеке.

А когда подняла голову, то обнаружила, что он смотрит на мое лицо не отрываясь. Впрочем, Фустов тотчас опомнился и улыбнулся, будто меж нами была какая-то тайна. Добавил с большой бравадой:

— Должно быть, поранился тогда, с Харитоновым. Но, право, даже не заметил, покуда вы не сказали.

— Заметите, когда вам отнимут палец. Покажитесь доктору! – ответила я строже и вернулась на свое место. Не удержалась и плотнее запахнула на груди платок.

Фустов за мною наблюдал:

— Хорошая повязка, - похвалил он. – Мастерская. Видна рука опытной сестры милосердия.

— Вы мне льстите? – бесстрастно уточнила я. – Зачем?

— Что вы – говорю чистую правду. Я восхищен вами, Лидия Гавриловна. Неужто вы сами не знаете, насколько хороши? Признаться, даже немного завидую вашему супругу. Чем он занимается?

— Преподает, - ответила я с заминкой. – Читает лекции о культуре балканских народов.

— Н-да… скука, должно быть, смертная. Теперь я гораздо лучше понял, отчего вы ввязались в расследование.

Он снова мне улыбнулся. Кажется, понял господин Фустов что-то не то, но разубеждать его я, разумеется, не стала. Вместо этого спросила:

— Глеб Викторович, а отчего вы предпочли службу в полиции? Ответьте, ежели у нас случился столь откровенный разговорю. Степан Егорович упоминал, что вы дворянин и учились юриспруденции во Франции, в Сорбонне. Перед вами все дороги были открыты после ее окончания. Так почему вы предпочли полицию?

Фустов хмыкнул свысока:

— Какие же, по-вашему, дороги мне были открыты?

— Право, много всего… адвокатская практика, нотариальное дело. Частный сыск, в конце концов, ежели вы мечтали бороться с преступностью. Все это куда более почитаемые занятия.

— Почитаемые кем?

Фустов меня удивляя. Я рассеянно пожала плечами:

— Обществом.

Спрашивая, я отчего-то сама чувствовала себя словно на допросе. Но желание докопаться до сущности господина Фустова не ослабевало: мне предстоит работать с ним бок о бок, я обязательно должна понять, что он за человек.

И Фустов, наконец, ответил без улыбок:

— Лидия Гавриловна, ежели вам хочется знать, то мне нет дела до общества и его мнения. У меня есть цель, для меня важно только это.

— Какова же ваша цель? Сделать карьеру? - Я еще внимательнее изучала его лицо.

И впрямь, занимаясь адвокатской практикой, можно обрести опыт, сделать себе имя, сколотить состояние даже при должном усердии… А зачем идут в полицию?

За властью.

— Я вас поняла...

— Осуждаете? – догадался Фустов. И улыбка его сделалась жестокой. - Вы – меня? Я, по крайней мере, не лгу, что меня трогает убийство вовсе незнакомого мне человека. Вы надеетесь, я поверю, что вы влезли в это расследование лишь потому, что вам жаль ее и ее детей? Вздор! Вам просто скучно, Лидия Гавриловна. Надеетесь тем спастись от домашней рутины и, очевидно, надоевшего вам мужа. Только мне и в голову не приходило осуждать вас. Вы мне нужны, а я нужен вам – вот и все. И говорить здесь более не о чем.

Говорить и впрямь не о чем… он прав. Не в том, разумеется, что Женя мне надоел – это полная чушь! Я люблю его более всего на свете!

Только я все равно почему-то сидела в этой карете, а не торопилась домой, чтобы встретить его после службы, как полагается любящей жене…

Глава XII

Право, ежели бы я была мистиком, то непременно узрела зловещий смысл в том, что особняк Санкт-Петербургского градоначальства, где и располагалось городское полицейское Управление, находился на Гороховой, 2 – за углом буквально от нашего дома на Малой Морской.

Господин Фустов имел в этом здании собственную приемную с секретарем, машинисткой и просторным светлым кабинетом, несколько превышающим в размерах нашу с Женей гостиную. Здесь, оставив меня рассматривать политическую карту мира – огромную, в полстены, с причудливо разбросанными по ней флажочками с гербами Российской Империи – Глеб Викторович внезапно исчез за боковой дверью.

Но вернулся очень скоро, я не успела даже понять назначение флажочков. И, надо сказать, вовсе о них забыла, потому как вышел господин Фустов не вполне одетым – застегивал на ходу пуговицы сорочки. А я, от неожиданности позабыв закрыть рот, с полминуты имела удовольствие разглядывать и его мускулистую голую грудь, и мягко поблескивающую золотом цепочку, на которой вместе с православным крестом покачивался узкий золотой ободок – кольцо. Потом я, конечно, спохватилась, опомнилась и поскорее сделала такое лицо, будто флажочки меня все еще интересуют.

— Простите, Лидия Гавриловна, - извинился, впрочем, тот, - тысячу раз простите за мой вид, но у меня совершенно нет времени.

И правда – едва застегнув пуговицы и не накинув даже сюртука, он торопился к выходу.

— Вы не позволите мне присутствовать на допросе? – удивилась тогда я.

— Позже, - он замешкался у двери. И неловко объяснил: - Сперва мои люди немного… поговорят с Харитоновым. А потом я непременно позову за вами. Побудьте здесь. Машенька сию минуту принесет чаю, вы, наверное, голодны.

Когда я рассеянно кивнула, Фустов уже закрыл дверь.

Что ж, я была наслышана о некоторых методах ведения допроса в Отдельном корпусе жандармов. Вероятно, мне и правда незачем быть там сейчас. Этот извозчик убил одного из их товарищей и тяжело ранил второго – разумеется, допрашивать его станут иначе, чем описано в инструкциях…

И я покачала головой, удивляясь самой себе: кажется, я ничуть не осуждала жандармов. А после ужаснулась по-настоящему. Что же со мной стало? Одета черт знает как, платок, перчатки и волосы до сих пор пахнут порохом. Я ведь сегодня присутствовала при перестрелке… Видела, как умирает человек. И – подумать только – сама могла погибнуть! А теперь нахожусь в этом здании, среди совершенно незнакомых мне мужчин. Которые показываются мне полуголыми, будто в этом нет ничего особенного! А главное – я уже заранее знала, что ни за что не расскажу Евгению, как провела сегодняшний день. Никогда!

Все это было совершенно дико, неправильно и ненормально… Но одна-единственная мысль не позволяла мне сейчас же бежать прочь из этого здания. Я чувствовала себя на своем месте.

Толком свыкнуться с этим ощущением я не успела: вошла молодая женщина с подносом – должно быть, та самая Машенька. Хорошенькая, но очень строгая девица в очках. Возрастом она была немногим старше меня. А взгляд, которым Машенька окинула мою персону с головы до ног, хоть раз ловила на себе каждая женщина. Она как будто приценивалась, способна ли я покуситься на ее собственность? И отчего-то я именно тогда вспомнила о кольце, на мускулистой груди господина Фустова.

Гладкий тонкий ободок – по-видимому, это было обручальное кольцо. И на довольно крупный палец. То есть, не женское – мужское. Глеб Викторович женат, выходит? Впрочем, это более чем нормально, учитывая его возраст и статус. Вопрос, отчего он носит кольцо на цепочке, а не на пальце? Но я посмотрела на собственные руки и устыдилась. Только мое кольцо лежало дома, в шкатулке с прочими украшениями. Так неужто Фустов привязан к своей половине больше, чем я к Жене?..

— Мария… простите, не знаю вашего отчества, - окликнула я девушку, когда та, не собираясь задерживаться, уже удалилась к дверям. – Простите, вы не выпьете со мною чаю? Мне, право, неловко здесь одной.

Девушка остановилась. Снова поглядела изучающе и сухо ответила:

— Марья Игнатьевна. И у меня много работы, прошу простить.

— А меня называйте Лиди, - запросто сказала я. Сама подвинула к столику с подносом второй стул и только потом села. – Никогда не посмела бы отрывать вас от работы, но… - Я попыталась сделать так, чтобы чашка с блюдцем в моей руке звонко задрожали, - мне так нужно с кем-то поговорить…

— Вам нехорошо? – голос прозвучал значительно менее сухо, Марья Игнатьевна даже подошла, заботливо дотронувшись до моего плеча.

— На моих глазах сегодня убили человека… господина Ерохина. Вы, должно быть, его знали?

— Нет, я не знала Ерохина, он из другого ведомства… Но в вас что же – стреляли? И Глеб Викторович был там? Боже правый, я ничего не знала…

Девушка рассеянно опустилась на стул, а я, подняв глаза, отметила, как бледно ее лицо. На ресницах у нее заблестели слезы. А я устыдилась – расстраивать ее столь сильно мне не хотелось. И поспешила найти слова утешения:

— Вероятно, Глеб Викторович просто не хотел вас расстраивать. Я тоже была там, но и помыслить не могу, чтобы рассказать обо всем мужу – ведь знаю, что он с ума сойдет от беспокойства.

— Так вы замужем? – догадалась моя новая знакомая. И я почувствовала, что настороженности в отношении меня у Марьи Игнатьевны стало куда меньше. – Простите, что я так расчувствовалась… и не подумайте ничего дурного – просто я очень беспокоюсь за Глеба Викторовича. Я всегда за него беспокоюсь.

Я сочувственно пожала ее руку:

— Увы, небезосновательно. Глеб Викторович о себе совсем не думает. Он женат?

— Что вы, нет! Глеб Викторович все время проводит на службе.

— И не помолвлен? – изумилась я.

Машенька отрицательно качнула головой, а я поняла горькую правду. Вдовец. Это объясняло и кольцо на цепочке, и его бесстрашие, граничащее с безумством. И даже кокаин.

После Марья Игнатьевна позволила называть ее Машей, и мы долго пили с нею чай. На Гороховой девушка работала уже два года, сразу как окончила курсы машинисток. Из них третий месяц – а именно столько пребывал в этом здании господин Фустов – она числилась его подручной. Много лестного и восторженно я услышала за чаем о ее шефе. Смел, благороден, высоко образован, находчив и превосходно воспитан. Насчет воспитания: надо полагать, либо Глеб Викторович не показывался еще перед Машенькой с расстегнутой сорочкой, либо показывался, но ей понравился вид.

Последнее, впрочем, сомнительно. К красавцу-шефу Машенька, разумеется, питала симпатию, но, судя по ее рассказам, он на девушку внимания обращал немногим больше, чем на ее печатную машинку.

* * *

Самый страшный звук на свете – чуть слышный металлический лязг, с каким взводят курок револьвера. Щелчок, которым он оканчивается, заставляет сердце пропустить удар, а тело и мысли парализует. Всего на миг – но этого хватает.

Так я думала до сего дня. А нынче шла вслед за подручным господина Фустова в допросный кабинет и слышала, как плачет мужчина. Воет, причитает, потом торопливо, боязливо говорит что-то – и вновь вой переходит в страшные мужские рыдания. Я молилась про себя, чтобы звуки доносились из другого кабинета, не из того, где допрашивали извозчика Харитонова. Ибо не хотелось думать, что сделали с мужчиною его роста и комплекции, чтобы он так рыдал…

Но это был Харитонов. В темной сырой комнате с забитыми доской окнами его усадили на одинокий стул, а руки сковали за спиною наручниками. Разбитая губа сильно кровила, кровь смешивалась с водой, которая струйками стекала по мокрым волосам и рубахе на пол. Подле стула опрокинутыми валялись два пустых ведра. Впрочем, кажется, губу разбили еще при аресте, а водой не пытали, а лишь приводили в чувство – так как прежде Харитонов был мертвецки пьян.

Не жандармы заставляли его выть, а те демоны, которые рвали душу на части. Ведь Харитонов нынче достаточно протрезвел, чтобы в полной мере осознать, что сделал.

— Не помню… ничего не помню… пьян же был – ничего не помню… - Причитания вновь перешли в нечленораздельные рыдания.

В кабинете двое унтер-офицеров стояли по сторонам двери; возле Харитонова, без мундира, всклокоченный, с закатанными по локоть рукавами выхаживал еще один – он-то и задавал вопросы. Фустов представил его, как господина Вильчинского. На Расстанную с нами Вильчинский не ездил – встретил уже на Гороховой.

Сам Глеб Викторович держался от происходящего от происходящего в стороне, я даже не сразу увидела его. Широко расставив ноги, будто боялся не устоять, и скрестив руки на груди. В допрос он не вмешивался, только, не мигая, смотрел на корчившегося Харитонова.

Заметив меня, молча выдвинул стул. Впрочем, сесть я отказалась – здесь никто не сидел, кроме арестованного.

— А теперь еще раз, Харитонов. С самого начала и как можно подробнее! – Вильчинский комплекцией и сам едва ли уступал допрашиваемому. Громкий его голос эхом отдавался от голых стен комнаты и терялся где-то под сводом потолка.

— Про… про барыню? – затравленно поднял на него глаза Харитонов.

— Про барыню. С самого начала. Откуда про нее узнал, кто велел разыскать?!

— Ни… ничего я про нее не знал… Богом клянусь!

— Врешь, собака! – Вильчинский гаркнул так резко, что я вздрогнула.

— Богом клянусь! Матерью Пресвятой Богородицей клянусь, что не вру, ваше высокоблагородие… Студент мне ее показал третьего дня. За… зазноба, говорит, она его сердечная, побалакать ему с нею надо о чувствах об их – да так, чтоб муж ейный не слыхал. Де… де… денег дал, чтобы я ее с Васильевского увез да на мосту в означенный час остановился… Таков уговор и был, ваше благородие…

Я скосила глаза на Фустова, слушавшего хмуро и внимательно. И, подойдя ближе, тихо спросила:

— Кто это – Студент?

— Наш Клетчатый, - столь же тихо ответил Глеб Викторович. – Говорит, на студента похож.

— …не знал я про бомбу… Богом клянусь, не знал… - Харитонов опустил голову ниже плеч, будто выдохся окончательно и затих.

С полминуты в кабинете слышно было только его тяжелое дыхание. Вильчинский же молча поднял глаза на Фустова, потом без удивления перевел их на меня – и снова на шефа. Глаза его – водянистые, будто рыбьи, отчего-то были мне крайне неприятны.

Фустов кивнул ему, наверное давая понять, что ответ его удовлетворил.

— Что же ты, сволочь, с места-то утек, когда Студент бомбу швырнул? – снова спросил Вильчинский. - Отчего полиции все как есть не рассказал?

С ответом Харитонов почему-то медлил – жандарму даже пришлось вновь прикрикнуть.

— Дык… испужался, ваше высокоблагородие… Вы ж разбираться не станете. А на виселицу-то, ваше высокоблагородие, не больно охота, - он уже гораздо осмысленнее поднял глаза на Вильчинского.

— Будет тебе теперь виселица. Дурак ты, Харитонов, - беззлобно, будто в пустоту, сказал Вильчинский и скоро вышел.

* * *

Чуть позже я поняла, что Вильчинский значился начальником Дополнительного штата жандармов – того самого, которое было отдано в распоряжение Фустова на время расследования.

Здание отдельного корпуса жандармов в Петербурге располагалось по адресу Фуршататская, 40, но на Гороховой Вильчинскому тоже выделили кабинет – правда, куда менее просторный, чем у Фустова. Здесь и без того было накурено сверх меры, но Вильчинский, едва войдя, полез за портсигаром. Предложил мне, Фустову – но оба мы отказались. И закурил сам. Руки его чуточку дрожали, роняя пепел с папиросы на затоптанный ковер.

— Его и впрямь повесят? – спросила я, исподтишка рассматривая нового знакомого.

— А вам его жаль? – тот сощурился.

Вильчинский был несколько старше Глеба Викторовича, но едва ли ему исполнилось больше сорока. Он совсем не являлся красавцем и, вдобавок, лицо сильно портили мешки под его рыбьими глазами. В темно-русых волосах то там, то здесь поблескивала ранняя седина.

Он говорил по-русски правильно, должно быть этот язык давно уже был его родным. Однако характерные для поляков шипящие нет-нет, да проскакивали вместо звонких русских букв.

Правильного ответа на вопрос Вильчинского я не знала, но мне действительно было жаль извозчика.

— Вы правы, он дурак, - ответила я, не отведя взгляда, - но страх его попасться вам в руки мне понятен.

Вильчинский затушил папиросу и шумно вздохнул, не потрудившись ответить. Вместо этого снова спросил:

— Лидия Гавриловна, если я не ошибаюсь? Вы действительно располагаете важными сведениями по поводу убийства госпожи Хаткевич?

— Действительно, - ровным голосом ответил за меня Фустов. – Более того, я как ваш руководитель, Осип Вильгельмович, настаиваю, что Лидия Гавриловна должна участвовать в тех следственных действиях, в которых я посчитаю нужным. Могу я надеяться на вашу поддержку?

Тот же взгляд с прищуром внимательно всмотрелся в глаза Фустова, потом надолго переключился на меня – и его губы растянулись в делано приветливой улыбке:

— К вашим услугам, Лидия Гавриловна, - он светски поклонился. – Мне привычнее имя Юзеф, так прошу ко мне и обращаться.

И я вежливо кивнула в ответ, заранее уже зная, что другом своим, подобно Степану Егоровичу, я и Вильчинского, и Фустова едва ли смогу когда-нибудь назвать.

Глава XIII

Над Петербургом начинали сгущаться сумерки – я обнаружила это случайно, но тотчас вернулась мыслями к насущному делу. Дома Катюше было наказано отвечать, ежели что, будто я уехала подыскивать хрустальную люстру в столовую…

С господами Фустовым и Вильчинским мы еще раз оговорили положение дел. Ставить под сомнения показания извозчика Харитонова мужчины не собирались: вероятнее всего, он и правда не подозревал о готовящемся убийстве, а Клетчатый, он же Студент, рассчитывал, что бомбой непременно убьет и свидетеля, способного его опознать. Не подумал, что извозчик проявит деликатность, и, чтобы не мешать влюбленным, сойдет с коляски вовсе.

— Все же – почему Студент? – решилась уточнить я. – Он молод? Или был с учебниками? Почему?

Вильчинский поморщился, приняв мои слова за глупость, а Фустов терпеливо объяснил:

— Харитонов хорошо рассмотрел его лицо и запомнил – штатный художник уже делает портрет с его слов. Говорит, Клетчатый не так уж молод, ему около двадцати пяти. Худощав, высок, кучерявые волосы и глубоко посаженные глаза. Нос прямой, чуть длинноватый. На шею намотан большой клетчатый шарф – вся нижняя половина лица скрыта. Одет в длинное бесформенное пальто, руки все время держит в карманах. Да, и на голове у него студенческая фуражка с синим околышем[28].

— Едва ли он в самом деле студент, - вслух подумала я. – Ведь это след. Должно быть, фуражку надел, чтобы сбить полицию с толку.

Вильчинский, поджигая новую папиросу, вкрадчиво мне ответил:

— Как-никак практически каждый из задержанных «народовольцев» в прошлые года бывал либо студентом, либо отчисленным студентом. И возраст здесь не показатель: ежели платить нечем, то они и по десять лет, бывает, учатся.

Мне показалось, или Вильчинскому я действительно пришлась не по душе? Что касается меня, то, хоть рассуждения Вильчинского и были логичны, я все-таки не согласилась с тем, что это был студент.

К семи часам все насущные темы себя исчерпали. Кроме, разве что одной – Незнакомки, что потревожила мой дом. Я ведь изначально и связывалась с господином Фустовым только для того, чтобы о ней рассказать – но теперь медлила. Женя утверждал, что она человек случайный и никакого отношения к убийству генеральши не имеет. Вдруг это правда? Вдруг, выдав ее этим людям, я погублю ее? Я рассчитывала прежде, что смогу полностью довериться Фустову, поговорить с ним откровенно и открыто. Как со Степаном Егоровичем. Что мы лишь вдвоем отыщем ее и осторожно, без протоколов, все выясним. Теперь же для меня очевидным стало, что «осторожно» сделать ничего не получится. Либо я с ними и выдаю им Незнакомку с потрохами, либо – не стоит даже заикаться о ней.

Вильчинский затушил в пепельнице очередную, уже пятую, папиросу, отряхнул руки и деловито поднялся над столом:

— Ну так что – на сегодня все? Неужто я в кои веки успею к ужину в кругу семьи?

Я едва себя не выдала… потому как все еще не знала, стоит ли заводить разговор о незнакомке. Ведь если смолчать сейчас, но открыться им завтра или через неделю, то будет еще хуже. Я вовсе потеряю их доверие.

Должно быть, вихрь этих мыслей отразился таки на моем лице – потому что господин Вильчинский вопросительно на меня посмотрел:

— Хотите чем-то поделиться, Лидия Гавриловна?

— Нет, что вы… - невольно вырвалось у меня.

И я ясно осознала, что о Незнакомке благоразумнее все-таки умолчать.

Вильчинский же настороженно прищурился. Да и Фустов поглядел вопросительно – сыщики, одно слово. Пришлось выкручиваться.

— Я лишь хотела спросить, разве мы не посетим сегодня дом генерала на Миллионной? Не поговорим с господином Хаткевичем, не осмотрим комнаты погибшей? Ведь мы ничего о ней не знаем – отчего столь категорично отметаем убийство по личным мотивам?

— Сегодня? – поморщился Вильчинский, и я почувствовала, что стала ему еще неприятней.

— Дом уже обыскивали, а вот с генералом и впрямь поговорить до сих пор не удалось, - с сомнением произнес Фустов. – Он все время на службе.

— Сейчас уже семь – Хаткевич должен был вернуться в любом случае! – воодушевилась я, серьезней подумав о том, что это и впрямь важно. – Кроме того, напомню, что завтра похороны – завтра поговорить снова не удастся.

— Решено, едем тотчас, - Фустов поднялся на ноги. – Лидия, Юзеф, жду вас в экипаже.

И энергично направился к дверям.

— Время позднее… - господин Вильчинский тяжело проехал ножками стула по паркету. Я торопливо крепила шляпку. - Вас маменька-то не потеряет, Лидия Гавриловна?

Любопытно, что бы ответил этот грубиян, если бы знал, что мою маму убили много лет назад. Устыдился бы хоть немного? Но говорить этого я, конечно, не стала – не закончив со шляпкой, покинула его кабинет, гордо неся голову.

* * *

Генерал Антон Несторович Хаткевич нынче и правда был дома. Грузный мужчина лет пятидесяти с аккуратно остриженными бородой и усами на манеру императора Александра. Одетый в алый бархатный шлафрок, съехавший с одного плеча, и домашние туфли. Одна туфля была на ноге, вторая валялась у самого порога.

Я почти наяву увидела, как его превосходительство, ленясь подняться с дивана, швырял этой туфлей в дверь, дабы подозвать слугу.

Едва ли Хаткевич ждал визитов в такой час, однако появлению полиции как будто не удивился. Или же он не мог чему-то удивиться в силу определенных причин: генерал был пьян.

Он принял нас не в той милой голубой гостиной с роялем, где я подслушивала разговор горничных, а в кабинете, больше похожем на захламленную спальную. Сам возлежал на продавленном кожаном диване, чуть прикрытый измятым пледом.

Едва вошли, взгляд мой уперся в опустошенную бутылку виски, живописно лежащую на полу в лужице из того же напитка. Зато на резном столике подле дивана стояла початая бутылка простой русской водки с названием «Хлъбное столовое вино».

О спиртных напитках я имела некоторое представление исключительно благодаря мужу: к сожалению, военные люди редко обходятся без пристрастия к сим напиткам. Однако после нашей свадьбы Женя себе непотребств не позволял – мне нравилось думать, это оттого, что он вполне счастлив со мною и всем доволен. Однако ж в его кабинете, припрятанная меж книгами и уже покрывшаяся пылью, стояла точно такая же бутылка шотландского виски, что и на полу у генерала.

Генерал мой взгляд перехватил и, увы, кажется, отметил неприязнь, в нем мелькнувшую. Но, к чести его, приосанился и натянул на плечо рукав шлафрока. А после внимательно поглядел на Фустова, которого как раз представил ему Вильчинский.

— Мне… - генерал поперхнулся и громко, никого не стесняясь, откашлялся, - мне как будто знакома ваша фамилия, Фустов. Вы чьих?

Скосив глаза на Глеба Викторовича, я обнаружила, что тот едва сдерживается, чтобы не дернуть от брезгливости губой. Но ответил он весьма ровно:

— Надворный советник. Канцелярия начальника городской полиции. Мы с вами были представлены друг другу на ужине в честь именин его превосходительства генерал-лейтенанта Грессера.[29]

Тот, не дослушав, кивнул и пальцем подозвал Вильчинского ближе.

— Её сюда зачем привели? Кто такая? – услышала я негромкий вопрос генерала, и мне сделалось не по себе.

Крайне смутившись, я не расслышала, что ответил ему Вильчинский. Но, спустя мгновение, он повернулся ко мне и – ей-Богу, в рыбьих глазах торжествовала победа. Я поняла, что меня сейчас просто напросто выставят отсюда. От стыда захотелось тотчас провалиться на месте.

Впрочем, Вильчинского предупредил Фустов, неожиданно резко сказав генералу:

— Лидия Гавриловна располагает некоторыми сведениями по делу об убийстве и находится здесь по моей личной просьбе. Я настаиваю, чтобы…

— Не надо… - я неловко коснулась его руки, умоляя молчать. Право, будет только хуже. – Я и впрямь более пригожусь в другом месте. Антон Несторович, вы не возражаете, если я осмотрю комнаты вашей супруги?

— Бога ради. Вас проводят. Аграфена!.. – басом позвал он. Но хоть второй туфлею швыряться при нас не стал.

Я пулей вылетела в коридор.

— Дожили. Уже и в полицию девок берут, то ли еще будет… - расслышала я замечание генерала, через закрытую дверь.

И пожалела в тот миг, что вовсе пришла сюда.

И что ввязалась в расследование.

И что загадки разной степени сложности интересуют меня больше, чем обустройство гостиной и покупки новых шляпок.

Еще бы миг, и я начала жалеть, что вообще родилась женщиной – но навстречу мне вышла экономка Хаткевичей.

Кажется, она тоже меня осуждала. Большинство мужчин ненавидят женщин, которые нарушают навязанные им правила. Которые делают, что вздумается, а не кладут жизнь на алтарь того, чтобы усладить их взор и угодить их желаниям. Однако женщины ненавидят своих вольнодумных сестер гораздо, гораздо больше – оттого что паршивки вроде меня бередят их раны, напоминая, сколь часто они ставили интересы своих отцов и мужей выше собственных. Ставили, гордясь этим, полагая себя героинями – хотя бы в собственных мыслях. Так как можно не ненавидеть ту, которая считает сие не геройством, а глупостью?

Глава XIV

Комнаты покойной Ксении Тарасовны, будуар и спальная, были смежными с той самой гостиной с роялем. Эта часть дома считалась женской и всем видом своим давала понять, что хозяин дома заглядывает сюда нечасто. Я знала, разумеется, что есть семейные пары, имеющие раздельные спальни и встречающиеся только в столовой… по мне, так это говорило о многом.

— Я еще в первый раз вас, милочка, раскусила, - сверлила меня взглядом местная экономка, Аграфена Семеновна, казавшаяся прежде такой приветливой. - Не очень-то вы на воспитательницу похожи.

Я не стала оправдываться, а виновато покаялась:

— Простите. То исключительно в интересах следствия. И, ей-Богу, у меня не было дурного умысла – я лишь помогаю полиции найти убийцу. Смею ли я надеяться на вашу помощь?

Та снова поджала губы, но на этот раз, кажется, лишь, чтобы они не дрожали. Не знаю, что насчет генерала, но Ксению в этом доме любили искренне.

— Ежели что-то понадобится – спрашивайте, - ответила экономка и отвернулась, чтобы утереть влажные глаза.

А я не спеша прошлась по комнате, бывшей будуаром. Осматривалась и разглядывала фотографии, коих на стенах и полках было великое множество. Что любопытно, супруг Ксении встретился мне лишь на одном снимке, а в основном запечатлены были она сама и ее дочери. Что опять же говорило о многом. Кажется, Ксения была в браке не то чтоб очень счастлива.

— Родители Ксении Тарасовны живы ли еще?

— Нет, - без заминки ответила экономка. – Еще девочкою она сиротой осталась. Дальняя родня приютила в Киеве, после в женскую гимназию устроила. А сразу по окончанию и замуж выдали.

Я кивнула. И впрямь сомнительно, чтобы девушка по собственной воле вышла за человека на тридцать лет ее старше. Скорее, ее принудили. Впрочем, ничего из ряда вон выходящего в том не было.

В одном углу просторной, но невероятно уютной комнаты был обустроен туалетный столик, заставленный пудреницами, склянками с духами и прочими женскими безделушками. На углу пристроился томик с сочинениями Бодлера. Трельяж, как и прочие зеркала в этом доме, закрыли черной тканью.

В другом углу – бюро со множеством ящичков. С него до сих пор смахивали пыль и не решались убрать письма и конверты, аккуратной стопкой высившиеся в углу. Следовало их просмотреть, наверное.

— Вы позволите? – спросила я.

— Ах, делайте, Бога ради, что угодно… - Экономка утирала слезы, уже не прячась.

И бюро, и комнату, должно быть, уже осматривала полиция, потому ничего важного в бумагах я не нашла. Счета, какие-то поручения к слугам и списки покупок. Самым любопытным было письмо к некой «Ma chère amie Angelie[30]». Я бегло просмотрела строчки, но письмо оказалось едва начатым, и Ксения успела лишь сообщить, что снова чувствует себя разбитой с самого утра.

— Анжели – это…

— Её сиятельство княжна Бушинская. Ангелина Петровна. Ксения Тарасовна писали к ним в то утро когда… - Губы экономки снова задрожали, и она не договорила. – Но после madame сделалось дурно, и они снова легли в постель, не дописав.

Я кивнула, но уже совершенно рассеянно. Было бы еще понятно, ежели б генеральша, будучи беременной, чувствовала себя превосходно – оттого бы и отправилась на прогулку. Но, по собственному ее признанию, она чувствовала себя разбитой. Снова разбитой. И все равно отправилась на Васильевский остров? Да не собственным выездом, а наняла случайного извозчика?

У нее был мужчина. Другого объяснения я не видела…

Более того: едва ли она, чувствуя себя плохо, поехала к тому мужчине любовных утех ради. Скорее, за поддержкой, за пониманием – за тем, чего дома ей дать не могли. А если так, то что же – дитя, которого она носила, возможно, был даже не от мужа?..

Внезапно я поняла, что мысли несут меня очень далеко и резво – следует остановиться, остынуть и сперва хотя бы найти факты, что мужчина действительно был.

Я вернулась к бюро и начала выдвигать все ящички подряд уже без душевного трепета. Ежели любовник был, то он писал ей письма и, вероятно, дарил что-то. Себя я не считала сентиментальной, но короткую записку Жени, приглашающую меня на первый в моей жизни rendez-vous[31], еще в те времена, когда я была девицей, я не смогла выбросить до сих пор. Что-то мне подсказывало, что Ксения не избавилась бы от такой записки тем более.

Однако открывая все ящички поочередно, я не находила ничего путного: бумага, перья, дамские безделушки. И уже отчаялась, когда – самый нижний ящик открыть не сумела. Он был заперт на ключ. Вот оно!

— Вы не знаете, что там? – спросила я у экономки, покуда размышляла, заглядывали ли полицейские внутрь.

— Вероятно, что-то личное. Постойте, я поищу ключ…

Она и впрямь его отыскала: Ксения держала ключ на гвозде в стене, за одной из фотокарточек, запечатлевших ее с дочерьми, и, судя по всему, особенной тайны из этого не делала.

Покуда же я возилась с замком – совершенно простым, без автоматического механизма, который захлопывался бы сам собою – не расслышала, как подошел Глеб Викторович.

— Нашли что-то? – он встал за моей спиною.

Фустов массировал виски – судя по всему, допрос генерала страшно его вымотал.

— Пока нет, но замок стоит лишь на одном из ящиков. Я думаю, что-то там есть. Вы осматривали комнату? Неужто не заглянули в бюро?

— Обыск я поручил своим людям. Ерохину и поручил… Разумеется, он не оставил бы бюро без внимания. Вероятно, просто ничего не нашел.

А потом снова запер ящик на ключ? Сомнительно. Разве стала бы полиция терять на это время? О покойниках дурно не говорят, но, похоже, Ерохин поленился или не успел обыскать бюро со всею тщательностью.

Замок тем временем поддался – однако содержимое его меня разочаровало. Поскольку внутри было пусто.

Раздосадованная сверх всякой меры, я даже вынула ящик вовсе, надеясь, что хотя бы в дальний угол что-то закатилось. Действительно закатилось – но это были всего лишь сургучная печать с монограммой из инициалов Ксении, моток бечевки, какой перетягивают пачки писем или бандероли, да какой-то мусор.

Я поднесла к ящику лампу, чтобы лучше рассмотреть тот мусор. Любопытно. Это была совсем мелкая труха и несколько уцелевших сухих соцветий… сирени, кажется. Будто в ящике когда-то хранили засушенную ветку.

Зачем женщине хранить в запертом ящике сухие цветы? Не гербарии же она делала. Ксении подарил эту сирень небезразличный ей человек – вот зачем! Я все-таки была права.

— Ничего нет. Досадно… - пробормотал Фустов, мельком заглянув в ящик. - Я уж подумал, что вы нашли письма, была бы хоть какая-то зацепка.

— Здесь и были письма, - ответила я, изучая нутро ящика еще придирчивей. И склонилась над ним ниже: – Вы не чувствуете? Старая бумага так пахнет.

— Не чувствую… - с сомнением признался Фустов.

Еще бы, - зло подумала я. – Кокаин и разума может лишить, не только обоняния. А вслух сказала, продолжая развивать собственную теорию:

— Уверяю вас, здесь лежали письма, но их кто-то забрал. Совсем недавно. Письма и засушенную ветку сирени. И, подозреваю, что не Ерохин, и не кто-либо из полиции.

Мне хотелось, чтобы Фустов сам осознал тот очевидный факт, что у Ксении была связь с мужчиной. Должно быть, он и осознал. Свел брови, мрачнея, и резко спросил у экономки:

— Кто-то входил в эту комнату после происшествия? Не вздумайте лгать!

— Что вы, и в мыслях не имела… - всхлипнула та. - Никто не входил, ей-Богу! А впрочем… в доме-то столько народу побывало в последние дни. Могла я и не уследить, грешна…

— Глеб Викторович! – подозвала я, чтобы только он отстал от бедной женщины. И гораздо тише заметила, когда он подошел: - Ключ от ящика хоть плохонько, но был спрятан. Человек с улицы, зашедший сюда на две минуты, мог сходу отыскать его, лишь ежели точно знал, где искать. Понимаете?

— Не очень… - он мученически поморщился. – Лидия Гавриловна, быть может, все проще, и письма забрала сама Ксения Тарасовна?

— Может быть, - не стала спорить я. Хотя могла бы, поскольку не видела причин ей уносить куда-то письма. Зачем? – Но вы уверены, что господин Ерохин действительно осматривал бюро и ящик?

Фустов вздохнул, оглянулся на экономку, которая ему явно мешала, и выдавил:

— Не уверен. Сказать по-правде, исполнительностью особой он не отличался. А наверняка теперь уж не спросишь. Заканчивайте, а я, позвольте, дождусь снаружи – у меня к вам будет еще разговор.

Я кивнула ему вслед.

Надо все же согласиться, что письма могла забрать и сама Ксения – но лишь в том случае, ежели случилось что-то из ряда вон выходящее. К примеру, генерал начал подозревать о ее неверности.

И все же я не могла отказаться от мысли, что письма и цветы забрал этот ее любовник собственной персоной. Это значит, что он был здесь не так давно и вместе с прочими приносил соболезнования семье. Значит, он вхож в этот дом. Значит, дружен и с самим генералом – не только с его женой!

Ежели так, то первыми подозреваемыми, как по мне, были любовник Ксении и… генерал Хаткевич. Ему проще многих добыть ключ от запертого ящика – неизвестно, с какой целью он заглянул в него, но, найдя письма, мог очень сильно разозлиться. И подстроить убийство жены так, чтобы никто и никогда не связал это с местью за измену. Логично? Вполне.

Возлюбленного же Ксении следовало отыскать тем более. Хотя бы потому, что, раз генерал столь жестоко покончил с собственной женой, то сопернику, вне сомнений, достанется еще больше.

К тому же, не стоит исключать, что у любовника генеральши мотив желать ей смерти может оказаться не слабее, чем у Хаткевича. Что, если Ксения питала в отношении возлюбленного излишние надежды? А ему не нужна была ни она сама, ни ее ребенок. Что, если он вовсе женат? Он спланировал убийство, а после проник в ее комнаты, чтобы забрать письма и прочие доказательства их связи. Тоже вполне логично.

Но как же этого мужчину найти, когда он довольно грамотно сделал все, чтобы нам помешать?

Досадливо вздохнув, я вновь огляделась в комнате, надеясь увидеть хоть что-то, что дало бы подсказку. Еще раз осмотрела все фото – но лишь чтобы убедиться: ни единого постороннего мужчины на них нет.

Если только Ксения не прятала его фото…

Сам черт, не иначе, заставил меня уцепиться взглядом за томик Бодлера на самом краю туалетного столика. Что, если Ксения хранила его фотокарточку меж страницами какой-то книги? Хотя бы и этой?

Мало на что надеясь, я все же пролистнула томик – и не успела удивиться, когда к моим ногам скользнула выпавшая карточка из плотной бумаги.

Не фото, нет. Открытка.

Обыкновенная рождественская открытка, изображающая заснеженную деревеньку.

«Милая Ксенія, - было написано по-русски на обороте, - поздравляю Васъ съ Рождествомъ Христовымъ. PS Вѣрю, m-r Бодлеръ сумѣетъ скрасить ваши вечера».

Подписи не было, но мне она и не требовалась. Почерк своего мужа я знала слишком хорошо…

* * *

Когда я возвращалась домой, на Невском уже горели фонари.

Ильицкого, однако, дома не оказалось.

Мне бы порадоваться, что глупая ложь о люстре не пригодилась. Или, как подобает хорошей жене, места себе не находить от беспокойства, потому как лекции у Жени закончились давным-давно. Но не эти чувства жгли мне сердце тем вечером.

Мне было страшно. Страшно увидеть мужа, заговорить с ним и понять по слову, взгляду, вздоху, что то, о чем я даже думать боюсь – правда.

Счастье в неведении – вот уж воистину… Я смеялась прежде над теми, кто проповедует сию мудрость, но знала сейчас: ни за что не заговорю с мужем первая. Ведь, пока не заговорю, ничто не мешает мне думать, будто эта открытка – дружеское внимание, и только. И правда – только внимание!

Ведь Женя, по собственному его признанию, несколько раз обедал у Хаткевичей этой зимой – разве ж не мог он подружиться с Ксенией?

Как я и Степан Егорович, к примеру.

Мог! Разумеется, мог!

Он и обращается к Ксении весьма почтительно, на «Вы», никакого амикошонства! А поздравил ее отдельно от мужа, потому как послал ей в подарок Бодлера.

Нужно же было хоть какую-то открытку приложить, это элементарная вежливость!

И даже это словечко «милая» меня как будто не смутило. Женя так и к Натали, его кузине, обращается, и к нашей Катюше тоже.

Все просто. Никакой подоплеки у той глупой открытки нет!

Я твердила себе это, будто заклинание, вот только… все мои доводы, все разумные объяснения вдребезги разбивались, ежели я принималась подсчитывать, когда же Ксения зачала своего ребенка, ежели родить должна была в октябре.

Зимой.

Той самой зимой, когда познакомилась с Ильицким. И когда он думал, что меня потерял уж навсегда.

Впервые после замужества я легла одна, без Жени. Не сомкнув глаз, провалялась до половины одиннадцатого, когда дверь в передней мягко захлопнулась, оповещая, что муж вернулся. Еще через четверть часа он поднялся в спальную – а я тотчас зажмурилась, изо всех сил делая вид, будто давно сплю. Каждой клеточкой тела я чувствовала, как он стоит надо мною. Кажется, я даже угадывала его мысли. Не знаю, каким чудом мне удалось не вздрогнуть, когда Женя ласково коснулся моих волос, чтобы убрать их от лица, а после прижался губами к моему виску.

Потом он забрал подушку и ушел спать в кабинет…

Глава XV

Говорят, когда умирают праведники, то светит солнце – будто небо само распахивается им навстречу. Ежели следовать сей примете, то Ксения Хаткевич, несмотря на ангельский ее лик, была грешницей каких поискать, ибо в день ее похорон дождь лил с самого утра. Беспощадно хлестал в окна – да так, что за пеленою его не получалось разглядеть улицу.

Мне дурно спалось всю ночь, так что встала я еще затемно и успела не только сварить кофе, но и нажарить оладьей из скисшего накануне молока. Подглядела, как прежде их делала наша хозяйка в деревне под Тихвином.

Жене очень нравились те оладьи.

Позже, за завтраком, я тайком поднимала глаза на мужа, мирно читающего газету, и силилась понять, что он на самом деле думает о гибели этой Ксении. Я и впрямь надеялась, что делаю это тайком, однако, Женя вдруг с тяжелым вздохом отложил газету и поглядел на меня пристально и хмуро:

— Хорошо, я виноват, признаю. Только не смотри на меня так, пожалуйста.

Я даже поперхнулась. А Женя пояснил:

— Я пришел поздно, потому как было много работы после лекций. Рад, что ты сама догадалась не ждать меня и ложиться одной.

— Сегодня тоже вернешься поздно? – я решила держаться холодно, будто он угадал причину моего недовольства.

— Возможно.

— Поедешь на похороны Ксении Хаткевич?

Я внимательно наблюдала за его лицом, готовая отметить любую заминку. Но, то ли Женя превосходно владел собою, то ли ему правда было все равно. Ответил он бесстрастно:

— Возможно.

— Поддержать ее горем убитого супруга? – сарказм был неуместен, но я не сдержалась.

А Евгений на этот раз взглянул на меня укоризненно:

— Это, по-твоему, смешно? – А потом догадался: - Та-а-ак. Значит, ты успела увидеться с генералом, и он тебе не понравился?

— Он отвратителен! - вырвалась у меня в сердцах.

Ильицкий, помолчав, заметил скептически:

— Я уже говорил, что обожаю это в тебе – судить о людях по первому взгляду.

А потом, отложив салфетку, поднялся из-за стола:

— Мне пора. До вечера, Лидушка.

Он подался ко мне, ожидая ежеутреннего поцелуя – а я демонстративно отвернулась.

— Ты меня и целовать теперь не станешь? – уточнил Женя. И удивительно легко смирился: - Хорошо, если обещаешь каждое утро угощать такими оладьями, то можешь даже не целовать. И да… знаю, что ты не послушаешь, но все равно скажу. Не следует тебе самой ехать сегодня на похороны.

— Почему?! – изумилась я.

— Погода неважная. Простудишься.

Я хотела, было, возразить что-то и – не успела увернуться. В этот раз Женя удержал меня и вероломно поцеловал в губы.

— Не скучай, - сказал напоследок и вышел вон.

Мне же, как ни странно, после совместного завтрака (или живительного поцелуя) сделалось вдруг легче. Ежели Ксения хоть что-то значила бы для Жени – хоть самую малость – он вел бы себя совершенно иначе в день ее похорон. Не может он быть настолько черствым. А значит… значит, я просто ревнивая идиотка. И, слава Богу, что не стала ничего спрашивать прямо. Пускай Женя лучше думает, что я идиотка, которая расстраивается, если муж приходит домой поздно. Тем более что нормальная молодая жена и впрямь должна бы быть расстроенной по этому поводу.

Подумав так, я осталась крайне недовольной собой. Напрасно я вздумала дуться и не поцеловала его сама… я даже захотела это исправить и поспешила в переднюю, надеясь застать мужа. Опоздала. Его плаща уже не было на вешалке.

А возле входной двери возился Никита – ворчал и собирал с пола какие-то бумаги…

Незнакомка! – молнией пронеслась в моем мозгу догадка. – Она снова была здесь и подбросила очередную записку!

Я едва успела подскочить к Никите, не дав ему разорвать бумагу на клочки – он именно это намеревался сделать.

Но нет, то была не записка.

— На кой вам, Лидия Гавриловна, срам этот… тьфу! – прокомментировал Никита.

А я и сама уж была не рада, что спасла бумагу от мусорного ведра.

Ибо это оказалась листовка революционного народнического кружка «Рокот». Запрещенного, разумеется. И, застань меня кто-то с этой листовкой в руках, – мало не покажется.

— Откуда это?.. – растерялась я. – Где вы это взяли, Никита?

— Дык под дверь сунули! Ух, негодники, креста на них нет!

Я, не дослушав, сама бросилась за порог – сбежала по лестнице и выглянула на улицу, в дождь. Листовки подбросили вот только что, уже после ухода Жени (иначе бы он выбросил их сам). Значит, я еще могла разглядеть «негодников» хоть издали! Но нет. Пелена дождя позволила мне увидеть лишь силуэт мужчины в расклешенном плаще, удаляющийся к Невскому проспекту. Женя? Наверное. Но и он был так далек, что бежать следом я не рискнула. Только вымокла зря…

Пару листовок я, однако ж, сохранила: свернула вчетверо и спрятала за подкладку ридикюля.

* * *

Что ж, хотя утро и выдалось более бодрым, чем я рассчитывала, планов моих оно испортить не могло. Тщательно одевшись, я упросила Катю помочь мне с прической, отыскала в шкатулке обручальное кольцо и даже вдела в уши бриллиантовые серьги, что Женя дарил на помолвку. Выглядеть я намеревалась, как подобает, потому что сегодня допрашивать придется не ребятню с Дворцового моста, а особу княжеских кровей – ближайшую подругу madame Хаткевич.

Но это после, ежели Глеб Викторович со мною согласится, а пока я выбрала зонт в тон бархатному английскому пальто и пешком отправилась на Гороховую.

Портрет Клетчатого (или Студента), душегубца, бросившего бутылку с «гремучим студнем» в экипаж Ксении Хаткевич, был уже готов и лежал на столе у Фустова. Художник со слов извозчика Харитонова запечатлел на листе бумаги узкое лицо с запавшими щеками, темные кучерявые волосы и едкие глубоко посаженные глаза. Я с полминуты глядела на карандашный рисунок, стараясь запомнить каждую черту. Разумеется, мала вероятность, что я просто столкнусь с ним на улицах огромного города, но все же…

А потом меня отвлек Глеб Викторович:

— Вот уж не ждал вас сегодня, в такой дождь… присаживайтесь сюда, к огню, Лидия.

В кабинете Фустова имелся даже камин, у которого уже грелся, громко шмыгая носом, господин Вильчинский. Ко лбу он прижимал влажное полотенце и кутался в плед – будто не на службу явился, а сидел у себя дома. Глеб же Викторович, торопясь мне угодить, ближе придвинул кресло, помог сесть, а после поинтересовался:

— Вам удобно?

— Весьма, - я благодарно улыбнулась ему и первой поздоровалась с Вильчинским: - Доброго утра. Ну и погодка нынче… вам нездоровится? Простыли?

Спрашивала я самым невинным тоном, хотя нужно быть полной дурой, чтобы не отличить простуду от банального похмелья. Должно быть, увлекся вчера допросом пьяницы-генерала. Бедняжка Юзеф.

— Вам показалось, - буркнул Вильчинский и шмыгнул носом еще громче.

Признаться, улыбаться ему мне удавалось с трудом – Вильчинский злил меня неимоверно. Неотесанный мужлан и грубиян. Натуральный русский медведь! Даром, что поляк.

Понимаю, вчера погиб его товарищ, и Вильчинский, должно быть, горевал – но он на службе! Mauvais ton[32] являться на службу в подобном виде! Слава богу, что Фустов мое мнение, кажется, разделял. По крайней мере, очень красноречиво поглядывал на шефа своих жандармов, когда тот издавал очередной неприличный звук.

А когда я спросила, что думает Глеб Викторович о допрошенном накануне генерале Хаткевиче, тот, в упор поглядев на Вильчинского, не постеснялся в выражениях:

— Обыкновенная пьянь. Ежели был бы чином пониже, то давно уж замерз в сугробе близь какого-нибудь кабака.

Очевидно, Фустов полагал, что нюхать кокаин – это более утонченный способ загубить свою жизнь. Насчет кокаина я смолчала, но его настрой даже меня покоробил:

— Все же он только что лишился жены… - я покосилась на Вильчинского. - Не все сильны духом, будьте снисходительны.

Фустов охотно согласился:

— Был бы, но вчерашний случай не единичен. Знаете, где он пребывал вечером в субботу, когда его жену убили на Дворцовом мосту? Кутил в обществе артисток и неких приятелей в одном увеселительном театре на Казанской улице. Просите, Лидия Гавриловна, но из песни слов не выкинешь. Вернулся за полночь, супруги даже не хватился, да и переполоха в доме не заметил – он попросту не понял, что ее уже нет! Можете себе вообразить?

— Хаткевич сам рассказал про увеселительный театр? – уточила я.

— Сам он сказал, что «отдыхал тем вечером» — это уже господин Вильчинский выяснил, где именно он был, с кем и сколько они всей честной компанией выпили спиртного.

Я покачала головой. Интересно, на это Женя тоже попеняет мне, что я сужу о людях опрометчиво? И снова покосилась на Вильчинского: надо полагать, дошел он до нынешнего состояния именно в том театре, допрашивая свидетелей.

А у Фустова спросила:

— И у Хаткевича нет предположений, кто и за что мог убить Ксению?

Глеб Викторович не ответил, лишь странно пожал плечами. А Вильчинский в очередной раз шумно высморкался, заставив обратить на себя наше внимание:

— Что ж вы, ваше высокоблагородие, плечами жмете? Говорите уж как есть, не юлите. – Голос Вильчинского звучал глухо и хрипло. А потом он перевел рыбий взгляд на меня и сказал, как отрубил: - Хаткевич и не сомневается ничуть. Ясно ему, как божий день, что месть это – лично его персоне месть. Да не чья-то, а революционеров.

* * *

…Процесс над «первомартовцами» — революционерами, убившими императора Александра первого марта 1881 года, — я помнила неплохо, хотя и была тогда совсем юной девочкой. Слишком громкий процесс, чтобы о нем скоро позабыть. Восемь человек. Шесть мужчин и две женщины. Трое из них принадлежали к дворянскому сословию. Желябова полиция не взяла, он сдался сам, решив до конца быть преданным идеям «Народной воли». Рысаков во время суда раскаялся, давал показания против подельников. Кибальчич – те самые метательные снаряды с «гремучим студнем» изобрел именно он. Беременной Гельфман казнь заменили каторжными работами. Она умерла в родах вскоре после процесса. Софья Перовская – дочь прежнего губернатора Санкт-Петербурга, порвавшая со своим кругом во имя идей «Народной воли». Не раз арестованная прежде, успевшая побывать и в ссылке – она подавала знак метальщику Игнатию Гриневицкому бросить бомбу, когда появилась карета императора. Первая женщина, осужденная на казнь, как революционерка. Говорят, после первого марта ей не раз предлагали уехать за границу и тем спастись. Она отказалась.

Их всех казнили через повешенье на Семеновском плацу в начале апреля того же года.[33]

Подробности эти, разумеется, особенно не разглашались – я слышала их от дядюшки, который счел меня, шестнадцатилетнюю, вполне взрослой, чтобы это знать. Однако даже дядюшка не поведал мне, что были и те, кто сочувствовал революционерам.

Досконально изучив все события того процесса, я, признаться, и тогда, и теперь не понимала мотивы чудовищного поступка. Кажется, те люди надеялись, что столь громкое убийство – убийство императора – подтолкнет простой народ, рабочих и крестьян, к революции. Станет знаком для них.

Но того не произошло.

По словам дядюшки, даже предпосылок к тому не было. Крестьяне судили примерно так: в 1861 году царь дал простому народу волю, а теперь, в 1881, он намеревался отдать им и помещичью землю. За это его убили. Кто убил? Помещики – не желая расставаться со своей землей.

Ежели «народовольцы» хотели лучшей жизни русскому крестьянству, то они очень сильно просчитались. Кроме царя и его личной охраны на Екатерининском канале в тот день погиб мальчик четырнадцати лет, служащий мясной лавки. Множество ранений и увечий получили еще семнадцать человек. Не чиновников, не дворян, не помещиков – простых людей «из народа». Того народа, за счастье и свободы которого они так боролись.

Нельзя построить «лучшую жизнь» на залитой кровью земле – просто нельзя. Так не бывает. Это, пожалуй, единственное, в чем я была глубоко убеждена.

Потому не понимала и мотивов тех, кто сочувствовал «народовольцам».

Были же и те, кто не только сочувствовал, но и писал прошения о их помиловании к новому императору, здравствующему и ныне Александру Александровичу. И то не очередной кружок революционеров, не церковники, и не родные «первомартовцев». О помиловании просили писатель граф Толстой и философ Владимир Соловьев.

Как известно, к прошениям император не прислушался. Возможно потому, что тотчас государю были направлены и другие прошения, ответные – с мольбами устоять перед просьбами и наказать преступников немедленно и по всей строгости.

Такое письмо, в частности, писал его превосходительство генерал-лейтенант Хаткевич[34].

— Он считает, что убийство жены – это месть ему лично. За то письмо, - хмуро закончил Вильчинский.

Я выслушала внимательно, не сводя с его лица пристального взгляда. И вынуждена была признать – он отлично поработал. Кажется, Вильчинский, хоть и грубиян, профессионал в своем деле.

Вслух же убежденно сказала:

— Ежели так, то это зверство, которому нет ни понимания, ни прощения… А вы как полагаете, Юзеф? Считаете, это и впрямь революционеры?

Тот безразлично дернул плечами и снова прижал полотенце ко лбу:

— Черт его знает. Вы читали, должно быть: некие тайные источники сообщают, что в Петербурге действует новый кружок. «Рокот». Они называют себя преемниками «народовольцев».

Я рассеянно кивнула, но сказать мне не дал Глеб Викторович, резко заметив:

— Я бы на вашем месте, Юзеф, не слишком доверял этим «тайным источникам», которые прячутся за анонимностью. Анонимам, как известно, можно писать любую ересь – и ничего им за это не будет. А нам с вами напрямую отчитываться перед Грессером. За каждый шаг! – И уже чуть мягче прояснил нам свою точку зрения: - К чему бы «Рокоту» называться преемниками «Народной воли», ежели и сама «Народная воля» не полностью уничтожена? Я полагаю, что нет никакого «Рокота». Все выдумка этого газетчика, что ссылается на «тайный источник». Как, говорите, его фамилия?

— Орешин, - вяло отозвался Вильчинский. – Из «Невского рассвета». Он первым был, потом уж остальные подхватили.

— Вот и пошлите кого-нибудь из своих к тому Орешину, чтоб впредь думал, о чем писать.

Я молча переводила взгляд с одного лица на другое – что и говорить, мне было не по себе при этом разговоре. Все самое отвратительное, что слышала я о жандармерии, воплощалось на моих глазах: вместо того, чтобы искать убийцу женщины, бравые сыщики намеревались спустить собак на этого журналиста. Тем более что «Рокот» — вовсе не выдумка.

— Господа, - я попыталась привлечь их внимание. – Позвольте, покажу вам что-то…

Не тратя время на объяснения, я вынула из-за подкладки ридикюля листовки, что нам подбросили – и раздала мужчинам.

Это была тонкая, плохого качества бумага, по размеру чуть больше книжной страницы.

«Рокотъ, — напечатано типографским способом крупно и броско. - Выпускъ № 3 отъ 7 сентября 1885 года».

Ниже, чуть мельче, следовали либеральные лозунги: амнистировать политических заключенных, провозгласить свободу печати, слова, избирательных программ. Говорилось о необходимости свержения нынешнего тиранического правительства и создания нового, куда входили бы представители всего русского народа. Что любопытно, специально оговаривалось равенство мужчин и женщин. Да и в целом, лозунги могли бы показаться весьма неглупыми… ежели не задумываться о способах, которыми «рокотовцы» собираются всего этого добиваться.

Фустову и Вильчинскому, разумеется, о своих мыслях я не сказала.

— Откуда это у вас? – с дотошностью поинтересовался Глеб Викторович, едва взглянув.

Взгляд его, обращенный на меня, был прямым и въедливым. Возможно, он прикидывал сейчас, не я ли сама выпускаю эти листовки, разместив печатный станок в своем будуаре?

Вильчинский, молча и с любопытством, позабыв даже о больной голове, вчитывался в написанное.

— Под дверь подбросили, - ответила я, чувствуя себя неловко. И попыталась переменить тему: - Третий выпуск – совсем молодой кружок, заметили?

— И, вы полагаете, начать они решили с мести тем, кто казнил «первомартовцев»? - Фустов был полон скепсиса.

— Вы не читали оборот, - вмешался Вильчинский, складывая листовку пополам и убирая ее во внутренний карман. – Они там прямо признаются в убийстве генеральши. И пишут, что на сем не остановятся: будут другие жертвы.

Мне сделалось еще более не по себе. Даже похолодело где-то в районе сердца. «Народовольцы», в их числе и «первомартовцы», были принципиальны, чтобы жертвами террора выбирать лишь действительно причастных к политике: военных, чиновников, членов правительства. Прочие жертвы – хотя они и были – все-таки случайны.

«Рокотовцы» же хотят другого. Кажется, они целенаправленно собираются убивать детей и женщин.

Даже Вильчинский как-то подобрался и стал напряженным. Я знала уже, что он счастливо женат и растит в браке трех дочерей и сына. Мы даже переглянулись с некоторым пониманием.

Фустов же – то ли потому, что его разум и чувства вновь были затуманены кокаином, то ли потому, что некого терять – по-прежнему оставался невозмутимым. Он просто посчитал, что тема себя исчерпала.

— Юзеф, - обратился он приказным тоном, - довольно хандрить. Возьмите себя в руки и езжайте потолковать с этим газетчиком. Или хотя бы отправьте своих подчиненных. Лидия, - он смягчил голос, - вам, пожалуй, стоит отдохнуть. Мне нечем вас занять: нынче похороны Ксении Хаткевич, все ее близкие, включая княжну Бушинскую, будут на Новодевичьем.

— Мы могли бы и сами поехать на кладбище, - предложила тогда я. – И попытаться осторожно поговорить с княжною именно там.

Говорила и всеми силами старалась заглушить в себе голос Ильицкого. Он ведь не хотел, чтобы я ехала на кладбище… Впрочем, он, кажется, и сам не очень-то верил, что я прислушаюсь – потому не обидится, если узнает.

Я окончательно отмахнулась от образа мужа в своих мыслях и решила уговорить Фустова во что бы то ни стало:

— Глеб Викторович, княжна Бушинская важный свидетель! Много времени разговор не займет, но обидно упускать из-за похорон целый день.

— Лидия Гавриловна дело говорят, - вмешался Вильчинский. – Присутствовать на тех похоронах в любом случае будет не лишним – мало ль, чего подглядим да подслушаем? Ежели хотите, я своих кого пошлю.

— Не надо, - задумчиво произнес Фустов. – Боюсь, родне не понравится, ежели жандармы там шнырять станут. Хорошо, Лидия, в таком случае поторопитесь – едем.

На сей раз я взглянула на Вильчинского даже с благодарностью – и поспешила за Фустовым.

Уже в полицейском экипаже, сидя напротив меня, тот признался:

— Я не хотел бы снова попасться на глаза Хаткевичу… боюсь, что он насторожится, почувствует что-то.

— Не доверяете ему? – изумилась я.

Изумилась – потому что я не доверяла тоже. Несмотря ни на Женины слова, ни на листовки, фактически доказывающие причастность «Рокота». Дядюшка бы назвал это интуицией.

Странно было узнать, что кто-то имеет схожие мысли.

— Лидия, здесь что-то не то… - рассуждал Фустов, - этот «Рокот» слишком не похож на прочие революционные кружки. Никогда они не привлекали посторонних – тех, кто не придерживается их взглядов. А Харитонова, простого извозчика, зачем-то привлекли. Неужто не додумались нарядить извозчиком кого-то из своих? Зачем было огород городить?

— Хотите сказать, что у них нет лишних людей?.. Поэтому подкупили постороннего?

— Или же вовсе никакого кружка нет, - гнул свое Фустов. - Есть единственный человек, все провернувший.

Дальше уж я сообразила сама:

— А «Рокот» и эти листовки — фикция, выдуманная, чтобы отвести от этого человека подозрения…

Первый же подозреваемый в убийстве Ксении – ее супруг. Это мы поняли оба, даже не сговариваясь, а только обменявшись взглядами.

* * *

Подумав так, я засомневалась даже – нужен ли еще разговор с подругой генеральши? Однако я не подозревала тогда, что разговор этот изменит все.

Глава XVI

Должно быть, мне не добавлял очков тот факт, что, неплохо разбираясь в иерархии петербургских извозчиков, я имела очень поверхностное представление о beau monde de Pétersbourg[35]. По крайней мере, встречая в газетах или сплетнях имя «princesse Angelie», я до сего часа была уверена, что под ним скрывается прелестное воздушное создание лет семнадцати, поистине ангел.

Что ж, во внешности Ангелины Петровны Бушинской, ангельского ничего не было. Слишком полная, чтобы соответствовать сегодняшней моде, и слишком рослая, чтобы соответствовать моде шестидесятых, когда она была молода, с грубо слепленным лицом и выкрашенными ярко-алой помадой губами, словно у какой-нибудь куртизанки. Она имела привычку смотреть точно в глаза vis-à-vis – холодно и не мигая, притом складывалось впечатление, будто слов она не слушает, а думает о чем-то своем.

Наверное поэтому Фустов, всегда такой самоуверенный, к концу своей приветственной речи совсем сник, смешался – не выдержал ее взгляда и принялся смотреть в пол.

— Если ваше сиятельство полагает неуместным сей разговор здесь, то, право, мы можем обсудить все позднее… - закончил он сумбурно.

Бушинская принимала нас в своем экипаже, остановленном у ворот Новодевичьего кладбища, полулежа на парчовых подушках и куря папиросу в длинном мундштуке. Выпустив облачко дыма, она возразила:

— Вы, Глеб Викторович, посмели меня тревожить во время прощания с подругой. Я, было, решила, что разговор не терпит отлагательств. Вы ведь не стали бы беспокоить меня из-за чепухи? Скажем, чтобы спросить, зачем Ксения ездила в тот день на Васильевский?

Фустов кашлянул – то ли нервно, то ли поперхнувшись папиросным дымом, которого здесь было больше, чем воздуха. Но сделал над собой усилие и вновь поднял глаза:

— Видите ли, именно это я и хотел спросить. Но, судя по всему, ответа у вас нет?

Бушинская безразлично повела плечом:

— Пожалели бы хоть свое время, ежели не мое. Зачем задавать вопрос, ответ на который вам очевиден?

— Что ж, простите за беспокойство.

Фустов слишком явственно злился. На челюстях его взбугрились желваки, и он кивнул, собираясь попрощаться. А я поверить не могла, что он сдается! Неужто Глеб Викторович еще хуже меня разбирается в нравах высшего света – и не понял, что на самом деле беспокоит Бушинскую?!

— Ваше сиятельство, но ведь вы знаете, куда ездила madame Хаткевич! – Я поторопилась вмешаться, однако изо всех сил старалась, чтобы голос мой не казался взволнованным. Добавила с напором: - И знаете, к кому ездила. Глеб Викторович предпочел вести разговор здесь, а не на Гороховой, потому как не намерен заносить что-либо сказанное вами в делопроизводство. Репутации вашей подруги ничего не угрожает. Все, что вы скажете, останется лишь между нами тремя.

— Трое – это уже много.

Выпустив очередное облачко, за которым овал ее лица казался размытым, княжна перевела взгляд на меня. И молчала. Молчание затягивалось, однако, мне все яснее становилось, что Бушинская, во-первых, и правда осведомлена, куда ездила Ксения, а во-вторых – невозмутимость ее таяла на глазах. Понятия не имею чем, но мне удалось заинтересовать эту даму.

Она готова была говорить – но наедине.

Я повернулась к Фустову, хмурому и настороженному. Но он меня понял: крайне неохотно, через силу, поклонился и пробормотал, что вынужден оставить нас.

Что касается княжны, надо признаться, что выдержать ее взгляд, не смутившись, и правда было сложно. А потом она спросила то, что заставило меня забыть на мгновение, чего ради я здесь нахожусь:

— Лидия Гавриловна, верно? Так кем вам приходится Софи Шувалова?

Миллион самых разных мыслей вихрем пронеслись в моей голове. Она была знакома с моей матерью? А с дядей? И есть ли смысл мне лгать? Впрочем, если просишь об откровенном разговоре, и самой следует быть искренней.

— Матерью, - проглотив ком в горле, ответила я. – Однако при мне ее называли только Софи Клермон. С этим же именем она умерла.

— Сочувствую. - Бушинская сама вдруг отвела взгляд. – Давно?

— Десять лет назад.

— Бедняжка… - Кажется, она пожалела меня, а не маму. – Кто же занимался вашим воспитанием? Платон Алексеич, полагаю?

— Нет, я обучалась в Смольном Институте благородных девиц, - поспешила поправить я. - Платон Алексеевич только лишь значился моим попечителем.

Сказала и даже смутилась оттого, насколько наивной выглядит моя поправка. Я явилась вместе с чиновником из градоначальства, явилась – чтобы допросить эту женщину в связи с убийством. Выпускница Смольного не может заниматься подобными вещами. А вот воспитанница графа Шувалова – вполне.

А княжна понимающе кивнула и даже позволила себе улыбнуться.

— У вас глаза Софи, - объяснила она свою догадку. – Я и сейчас помню тот январь 1862 года. Снегу выпало столько, что я всерьез перепугалась, будто сани не проедут, и я не попаду в Зимний – на свой первый бал. Кажется, я даже плакала. Ваша матушка тоже была дебютанткой в тот год. Я много переживала после, что знакомство оказалось коротким, но моя маменька, представьте себе, запретили мне отвечать на ее письма. А все из-за вашего дядюшки. Платон Алексеич был значительно старше Софи и уже тогда имел должность в Третьем отделении. Полагаю, вы знаете, что это означает? Вот и маменька решила, что близкое знакомство с Шуваловыми до добра не доведет. – Она замолчала, чтобы вдохнуть и выдохнуть очередное облачко дыма, а потом, настойчиво поймав мой взгляд, договорила: - Однако маменька бы удивились, узнав, что люди, подобные графу, куда больше горя приносят своим же родным – любимым сестрам и племянницам – чем посторонним.

— Право, ваше сиятельство, вы несправедливы к дядюшке… я всем ему обязана, - сочла нужным заметить я. Однако не слишком пылко.

Бушинская меня переубедить не торопилась.

— Вы замужем? – уточнила она. – Скажите, это дядюшка нашел вам супруга?

— Нет, что вы!..

— Вот и славно, - оборвала она меня. – Позволю себе лишь единственный совет, милая: держитесь ближе к вашему мужу и как можно дальше от дядюшки. Так что вы хотели у меня спросить?

Признаться, слова Бушинской столь сильно меня разволновали, что я сама потеряла нить разговора.

— Я… я прошу вас не гневаться и просто поправить меня, если я заблуждаюсь. Ни в коем случае не желаю порочиться имя madame Хаткевич… но я была в ее доме и по некоторым признаком поняла, что у Ксении Тарасовны имелся возлюбленный. Другой мужчина, не муж.

Сказав, я мысленно сжалась, готовая к потоку брани. Я была уверена в своих выводах – почти наверняка я права! Но я понятия не имела, захочет ли княжна быть откровенной. Могла лишь надеяться, что она осознаёт, насколько ее ответ важен для расследования.

Однако Бушинская деловито меняла докуренную папиросу в мундштуке на новую – и не торопилась возразить. Это несколько меня приободрило:

— Велика вероятность, что именно тот мужчина, ее возлюбленный, - грубое слово «любовник» я благоразумно заменила, - косвенно виновен в ее гибели. Или даже прямо. Если же это не так, если он не виновен – клянусь, что услышанное от вас я никогда не позволю предать гласности. Я лишь хочу, чтобы убийца был наказан.

— Я тоже этого хочу, - нелегко призналась Бушинская, продолжая налаживать мундштук. – У нас была странная дружба. При такой разнице в возрасте мы более походили на мать и дочь. Хотя, то и понятно. Собственных детей у меня нет и уж не будет, а у Ксении не было матери. Она рано осиротела, бедняжка. Какая-то дальняя родня в Киеве приютила ее, но семьею они так и не сделались. Держали девочку в черном теле, а едва подвернулся случай, так выдали замуж. И за кого? За Хаткевича, который уж успел первую жену в могилу свести. Ей семнадцать – ему пятьдесят три. Какова семейка, а?! Воистину, куда больше горя и слез приносят родные люди, а не чужие… Разумеется, Ксения лишь терпела его. Она старалась быть благочестивой женой. Изо всех сил старалась. Не замечала его скверного поведения и пьяных выходок. Этих отвратительных компаний и даже девиц, которых то и дело заставала в собственном доме. В ее доме – представьте себе только, Лидия Гавриловна! На себе поставила крест, бедняжка, и жила ради счастья детей. Преображаться она начала где-то с полгода назад… после Рождества. Когда он вернулся.

— Вернулся?

Я насторожилась, так как не предполагала ранее, что связь ее с тем мужчиной могла быть давней.

А Бушинская вкрадчиво кивнула:

— Ксения была знакома с ним прежде, еще до замужества. Впрочем, о подробностях я не спрашивала никогда. Знаю лишь, что она любила его безумно. Не говорила прямо, разумеется, но я видела то по ее глазам и по тому, как она преобразилась. Представьте себе, милочка, Ксения даже призналась мне однажды, что думает о бракоразводном процессе.

Мои брови взлетели вверх.

— Да-да, - поняла мои сомнения Бушинская. – Притом мне вовсе не известно, какие намерения имел сей мужчина. Признаться, я сомневаюсь, что они были столь серьезны: мужчины по обыкновению практичны и не склонны строить иллюзии. В отличие от нас, женщин. А Ксения… и при ее мучителе-муже, и дважды родив, она все еще была наивна как дитя. Мне было радостно видеть, как она преобразилась, но я никогда не одобряла эту связь. Никогда! Будто знала, что добром не кончится… Это ведь он ее погубил, в самом деле он.

Она замолчала, резко отведя взгляд в сторону. И только тогда я решилась напомнить о себе:

— Ваше сиятельство, вам известно его имя?

— Нет, - та покачала головой и, кажется, была искренней.

В отчаянии я чертыхнулась про себя. Наивна она или нет, но Ксения все-таки была очень осторожной!

— А как же поездки? – спросила я без надежды. – Зачем madame Хаткевич ездила на Васильевский остров? Неужто она ничем с вам не делилась?

И по глазам княжны поняла: этот вопрос не был лишним.

Она, помедлив, вдруг раскрыла ридикюль, а после протянула мне ключ. Простой медный ключ с тряпичным потрепанным брелоком – на таких владельцы дешевых меблировок пишут адреса номеров.

«Трактиръ "Золотой олень", 4 нумеръ», - гласила выцветшая надпись. Я не верила своим глазам.

— Ксения заложила кое-какие драгоценности – подарки мужа. И наняла эту квартиру на целый год вперед. Они встречались там каждую субботу. Боялись встречаться чаще, чтобы не попасться. Прежде по субботам Ксения проводила весь день со мною – но я уступила ее просьбе. Она приезжала ко мне на генеральской коляске с гербами и отпускала кучера на весь день. А после тайком брала извозчика, чтобы ехать на Васильевский. Эта бедная девушка, ее погибшая горничная – она тоже знала обо всем. Напрасно я потакала Ксении…

Глава XVII

Сойдя в дождь из крытого экипажа княжны Бушинской, я, сама не своя, шагала вдоль ажурной ограды Новодевичьего кладбища. В руке сжимала ключ от гостиничного номера на Васильевском. Следовало отдать его господину Фустову: пускай устроит засаду и подкараулит там этого мужчину, кем бы он ни был.

Кем бы он ни был…

Что я стану делать, если тем мужчиной окажется Женя? Я свела брови, запрещая себе даже думать об этом.

Церемония похорон закончилась больше часа назад. Мы с Глебом Викторовичем на ней не присутствовали, выжидали в карете и только после осмелились подойти к ее сиятельству. Теперь, должно быть, отсюда уехал и сам генерал, и все прочие.

Следует ли мне подойти к могиле Ксении?..

Так и не решив, я отыскала сухую лавку под навесом и надолго осталась здесь, погрузившись в раздумья.

Ксения собиралась развестись с Хаткевичем ради того мужчины. Значит, они и впрямь любили друг друга? Или же Ксения лишь думала, что ее чувства взаимны? Однако она была знакома с ним раньше, должно быть, еще в Киеве. Надобно сказать Фустову, чтобы разузнал фамилию той семьи, что приютила осиротевшую Ксению.

Что касается развода… разумеется, в нашу современность супруги разводятся все чаще: то там, то тут сие упоминается в газетах. А уж в художественной литературе, в особенности после знаменитой «Анны Карениной», так и вовсе каждая вторая героиня сбегает от старика-мужа к молодому красавцу. Но – то в книжках. А в жизни условия для бракоразводного процесса слишком суровы и слишком неприемлемы для круга Ксении Хаткевич, чтобы думать о них всерьез.

Условиями, к примеру, были доказанные прелюбодеяния одного из супругов. Что самое ужасное, необходимо не только предоставить любовные письма, но и добыть показания свидетелей. Кого Ксения собиралась взять в свидетели? Девиц из увеселительного театра? Смешно.

Прочими же условиями была добрачная неспособность к супружеству – что, разумеется, тоже смешно, учитывая наличие у Хаткевича троих законных детей.

Или же безвестное отсутствие супруга более пяти лет.

Еще развод допускался, насколько я помнила, ежели один из супругов приговорен к наказанию или сослан в Сибирь… но здесь совсем не тот случай.

Так какие основания Ксения имела, чтобы говорить о разводе? Быть может, это только мечты наивной дамы, начитавшейся графа Толстого?

Однако стоит лишь догадываться, сколь сильно негодовал бы генерал Хаткевич, если бы Ксения о своих намерениях сообщила ему…

Да, Ксения Хаткевич не была ангелом. Не собираюсь, будучи замужем за любимым мужчиной, осуждать ее, но все же… Закладывать подарки супруга, чтобы нанимать квартиру для встреч с любовником – это низко. Хотя и разумно. Это очень разумно, поскольку, зная адрес, вычислить имя нанимателя большого труда не составит. А вот ежели квартиру нанимала сама Ксения, то имя ее любовника мы узнаем, лишь если он будет достаточно глуп, чтобы на ту квартиру вернуться после ее гибели.

И редкость их встреч – всего раз в неделю, чтобы не вызывать лишних подозрений. И эта хитрость с извозчиком – все это очень и очень разумно!

Вывод: либо Ксения вовсе не так наивна, как считает Бушинская, либо ее кто-то научил. Кто-то, кто знает толк в конспирации. Некстати подумалось, что Женя как раз таки знает… я уж имела удовольствие в том убедиться.

И еще зачем-то подумалось, что вздумай я, к примеру, завести любовника – пожалуй, сама бы применила наработки madame Хаткевич.

Подумала – и тотчас стыдливо оглянулась по сторонам: нет ли рядом кого, способного подслушать мои глупые мысли? Однако увидела лишь Глеба Викторовича, бегущего по лужам с зонтом наперевес в мою сторону.

Что-то уж слишком господин Фустов пытается мне угодить… Он ведь знает, что я замужем? Впрочем, вероятнее, что Фустов просто хочет скорее узнать новости. Я послала Глебу Викторовичу благодарную улыбку, когда он раскрыл свой зонт надо мною.

— Ну? Так что она сказала? – поторопил он, оправдав мои догадки, что ему интересны прежде всего новости.

И ответила, вполне довольная всем:

— Я права, Глеб Викторович.

— Она назвала имя?

— Нет, madame Хаткевич оказалась крайне осторожною дамой, но… - я протянула ему медный ключ, - она оставила это княжне на всякий случай. Вы сами знаете, что делать дальше.

Тот кивнул. И нехотя спрятал ключ в карман. Что-то гложело Фустова, без сомнений. Но откровенничать он не торопился, вместо этого еще раз кивнул, уже уверенней:

— Мы возьмем его, не сомневайтесь. Сегодня же велю Вильчинскому отправить людей на ту квартиру – благо адрес есть. Но, наверное, следует запастись терпением.

Фустов был прав, к сожалению. Я даже сказала бы больше: вряд ли тот мужчина вовсе вернется на квартиру. Но все же надежда оставалась.

— Идемте, Лидия, - Фустов выше поднял зонт и приглашающе выставил локоть, - я усажу вас в экипаж, а кучер отвезет домой.

— А вы разве не едете на Гороховую? – удивилась я.

— К сожалению, нет – у меня нынче доклад в Генштабе. По поводу этого «Рокота», - Фустов брезгливо поморщился. – Листовки сегодня подбросили не только вам, а газетчики и вовсе как с ума посходили. В Генштабе со дня на день станут решать, что делать с этим кружком, и мои доводы, боюсь, никто не услышит. Впрочем, хватит с вас на сегодня, - Глеб Викторович тепло улыбнулся, увидев заминку на моем лице. - Вы совсем замерзли и устали. У нас с вами уйма дел, и вы мне нужны здоровой.

Он заговорщически подмигнул, и я тоже не удержалась от улыбки. Он ведь прав, я совершенно продрогла.

Уже в экипаже, дав распоряжение кучеру и собираясь захлопнуть дверцу, Фустов все-таки признался, что его тревожит:

— Я не думаю, Лидия, что этой женщине, княжне Бушинской, следует верить, - сказал он прямо. – Тайный возлюбленный, конспирация, развод… Дамский роман какой-то, ей-Богу. Она ведь не замужем эта Бушинская? Старая дева? Вы не думали, что она несколько… приукрасила скучную действительность?

Выслушала я его внимательно. И, должно быть, правда очень устала, потому что спорить совсем не хотелось.

— На сплетницу она не похожа, но, разумеется, нельзя этого исключать. И все же – квартира на Васильевском это факт, отмахнуться от которого невозможно.

— Вы правы, - тоже согласился Фустов.

И захлопнул дверцу, оставляя меня в экипаже одну.

А я еще какое-то время думала в дороге: он действительно пожимал мою руку чуть дольше, чем то позволяли приличия? Или мне уже мерещится черт знает что?

* * *

Впрочем, далеко отъехать мне так и не удалось.

— Остановите… остановите, пожалуйста! – я нервно постучала в окошко к кучеру и тотчас снова припала к окну.

Там, у самых кладбищенских ворот, стоял не кто иной, как генерал Хаткевич, собственной персоной. В парадном мундире и плаще с великолепным собольим воротником – таким я видела его из окна этой же кареты во время церемонии. Вымуштрованный адъютант держал над его головою раскрытый зонт.

Но заинтересовал меня даже не генерал, а молодая женщина, которую он самым натуральным образом отчитывал. Выговаривал ей свысока и наставительно указывал пальцем. Будто служанку ругал. Судя по небогатому наряду дамы, это и была служанка.

И все-таки я попросила кучера остановиться, исподтишка наблюдая, чем окончится сцена. Прекратилось все скоро. Генерал, накричавшись, плотнее запахнул плащ и зашагал к богатой карете с гербами на дверцах; женщина, сгорбившись, сжавшись под едва живым зонтиком, из последних сил добралась до ближайшей скамейки.

Наверное, это и впрямь была провинившаяся горничная. Но оставить ее одну, расстроенную, на скамейке возле кладбища мне показалось невероятно жестоким – я решилась подойти.

Ей-Богу, никаких предчувствий относительно сей дамы у меня не было. Разве что в разрезе глаз на миловидном с широкими скулами лице мелькнуло что-то знакомое… но это лишь усилило подозрение, будто видела я женщину в доме генерала в скромном наряде горничной. Никто никогда не запоминает лиц горничных.

— Вам нехорошо, сударыня? Что-то случилось?

Я подошла, как могла ближе, так, чтобы прикрыть ее зонтом от дождя. Женщина подняла на меня глаза – красные и мокрые от слез. А после торопливо встала, как делают это горничные в присутствии господ.

— Нет, что вы… не извольте беспокоиться, madame.

И снова опустила голову, снова сжалась, будто была виноватой перед всем миром.

Она выглядела лет на тридцать – хотя, возможно, это уставшее лицо с измученными глазами делало ее старше. Небольшого роста, стройная, туго затянутая в корсет. Траурное платье вблизи оказалось шелковым с искусным замысловатым шитьем на юбке, однако поверх платья был надет старомодный жакет грубого сукна – вычищенный, но с истертыми локтями и пуговицами. Волосы стянуты под съехавшей на бок жалкой шляпкой, которую дама, смущаясь, сейчас поправляла.

Перчаток она не надела, и на безымянном пальце правой руки у женщины матово светилось обручальное кольцо. Слышала, в горничные редко принимают замужних… Да и с чего бы генералу отчитывать горничную во время похорон жены? Что-то не то.

— Позволите подвезти вас? – Я решила быть настойчивой и даже взяла ее под локоть. – У меня с собою экипаж. Никак не могу оставить вас здесь одну, вы слишком расстроены.

— Нет-нет, не извольте беспокоиться, я живу совсем недалеко.

Она мягко вытянула руку, снова поправила шляпку и страдальчески мне улыбнулась.

Не буду лукавить, я надеялась, что эта дама, кем бы она ни была, расскажет что-то любопытное о генерале, который и у меня, и у Фустова числился пока что первым подозреваемым dc5210. Но дама оставалась решительной в своем отказе.

— Вам действительно есть, куда пойти? – уточнила я въедливо.

— Конечно! – искренне ответила та. – Я и пешком прекрасно доберусь, madame.

Не силой же ее вести? Я отступила.

А после немедленно забыла о даме, поскольку черт дернул меня поглядеть в сторону кладбища. Оно было отделено от меня стеною из ливня и ажурною решеткой, а могила Ксении находилась совсем близко от нее – шагах в полусотне. Я это точно знала, поскольку час назад наблюдала за процессией из окна экипажа. Сейчас же, как я полагала, все уж разъехались – ан нет. Мужчина – высокий, широкоплечий, в сером, кажется, плаще, полы которого трепал ветер. Без головного убора. Он стоял спиною ко мне, тяжело опершись на ограду возле могилы Ксении – а проклятый ливень не позволял и цвета волос разглядеть. Но что-то было в его фигуре неуловимо знакомое, отчего в недобром предчувствии у меня сжалось сердце…

Слишком похож был его силуэт на тот, что я видела утром, у парадной. И утром я приняла тот силуэт за Ильицкого.

Сама не своя, подошла к решетке.

— Женя?..

Я даже не позвала, а прошептала одними губами – никак он не мог слышать того обращения!

И все-таки тотчас, будто очнулся. Выпрямился и обернулся назад, на меня. Нет, я по-прежнему не видела его лица… Но волосы действительно были темными, как у моего мужа, и – главное – он сквозь дождь смотрел точно на меня. Он меня узнал.

Я осознала это совершенно четко, и по щекам, непрошенные, уже катились слезы. Так он все-таки пришел на ее похороны? Да не с прочими гостями… Дождался, покуда все разойдутся, чтобы попрощаться с нею одному. Ведь это могила Ксении Хаткевич, не чья-то другая!

— Женя! – позвала я уже громче, через ком в горле, - Женя, постой!

И, не отпуская взглядом фигуру в плаще, вдоль ажурной решетки поспешила к воротам.

Что она для него, ежели он все-таки пришел – да еще так?! Неужто, он все-таки… любил ее? И лгал мне.

Кажется, я всего-то раз отвела взгляд – чтобы найти ручку на калитке в воротах. Но когда подняла его снова, то у могилы уже никого не было. Только ограды, кресты да черные стволы деревьев.

Глава XVIII

Нет, мне не померещилось, и я не схожу с ума – я и впрямь кого-то видела здесь. Кого-то, кто узнал меня, но не захотел быть узнанным сам. И кто был достаточно проворным, чтобы сбежать, едва я отвернулась.

Как сумел бы сделать Ильицкий…

Не знаю, зачем я поторопилась пересечь кладбище. Не иначе, как рассчитывала догнать его и задержать – в своих ботиках на узком каблуке, с ридикюлем и турнюром на юбке. Разумеется, не догнала. Даже следов его не увидела – будто мужчина растворился в ливне.

Когда я возвращалась с кладбища, вид мой, наверное, был страшен. Зонт унес ветер, шляпка съезжала на бок, сколько я ни поправляла ее, мокрые волосы липли к не менее мокрому лицу. О юбке, до колен перепачканной свежей грязью, и думать не хотелось.

Однако внешний мой вид не шел ни в какое сравнение с тем, что творилось у меня на душе. Сил, чтобы отгонять дурные мысли, у меня уже не оставалось. Невозможно больше мучиться неизвестностью… Сегодня же вечером обо всем поговорю с мужем!

Но до вечера еще нужно было дожить.

— Боже, что случилось? Вы упали?

Та же дама, которую четверть часа назад отчитывал, будто школьницу, генерал Хаткевич, теперь торопилась поддержать меня под руку. Странно, что она не ушла до сих пор.

— Да, поскользнулась, - я не стала отпираться. И совсем как она недавно заверила: - Не беспокойтесь, прошу вас, со мною все хорошо.

Впрочем, делала вид, что «все хорошо», я столь же неважно.

— Вы знали ее? – спросила тогда женщина. – Ксению Тарасовну? Я случайно увидела, что вы подходили к ее могиле.

Мое любопытство, которое когда-нибудь доведет меня до настоящей беды, тотчас проснулось: я едва удержала себя от вопроса – не видела ли она там мужчину прежде. Но удержалась. Откуда-то пришло четкое понимание, что мне следует оставить это дело. Хватит.

Ведь там, на кладбище, я вполне серьезно размышляла сейчас – благо ли для меня, что Ксения и ее ребенок мертвы? Страшные мысли. Я представить не могла еще вчера, что стану когда-нибудь задаваться ими. И как я смею заниматься расследованием убийства этой женщины с такими мыслями?

Нет, хватит…

— Не знала. Я оказалась здесь случайно, - ответила я все-таки на вопрос.

— И я не знала, - вздохнула женщина.

— Но с генералом вы знакомы, ведь так?

— Знакома… - Женщина дернула плечами, будто ей холодно.

Впрочем, очевидно, что ей и было холодно: шляпка не спасала ни от дождя, ни от ветра, а короткий жакет давно вымок насквозь.

— Позвольте все же подвезти вас домой, - еще раз предложила я, уже не преследуя иных целей, кроме желания помочь. – Вы наверняка простудитесь, если тотчас не окажитесь в тепле. Мне это совершенно не трудно, уверяю.

Дама оглянулась на экипаж Фустова и несмело улыбнулась мне:

— Пожалуй… но только ежели вы задержитесь у меня, чтобы обсушить платье – вы сами вымокли до нитки.

Я охотно согласилась.

* * *

— Гришенька, Миша, Павлик, я вернулась, мальчики!

Из-за шторы, отделяющей часть дома, живо показалось три обрадованных мордашки. Увидев меня, однако, дети оробели:

— У нас гостья, мальчики, - наставительно сказала их мать, - не прячьтесь, а выйдите к нам и поприветствуйте Лидию Гавриловну, как полагается.

Старшему из них было около семи, а младшему, кажется, и двух не исполнилось – братья держали его за руки, не давая упасть. Однако старшие изобразили учтивый поклон, на разные голоса поздоровавшись:

— Bon jour, madame, - чем невероятно меня растрогали.

— Хорошо, мальчики. Ступайте к себе и оденьтесь к ужину – скоро вернется papa, и мы сядем к столу.

Женщина назвалась Зинаидой Тучиной. С мужем и тремя сыновьями они ютились в хилом облупившемся домишке, затерявшемся меж скверных питейных заведений в самом конце Лиговского проспекта. Зинаида работала – помогала модистке. Но шила по-обыкновению дома, ибо не с кем было оставлять детей.

Речь ее и манеры были удивительно хороши, что с головою выдавало воспитание, неподходящее ни для горничной, ни для модистки. Я уже не знала, что и думать.

— В иные годы все на руках шила, щебетала меж тем Зинаида, снова перейдя на русский, - маялась так, сил нет. А на прошлые именины мне Коленька машинку подарил. Немецкую, - в глазах ее мелькнула гордость. Впрочем, ненадолго. Она быстро стушевалась. – Подержанную, конечно, не без этого… Но уж не нарадуюсь на нее, помощницу свою. Коленька это мой супруг – Николай Николаевич. Он военный. Бывший. До офицера дослужился, хотя в армию поступал простым солдатом. А после Балкан уволился… Коленька нынче библиотекою заведует. Здесь, недалеко, на углу Лиговки и Курской.

Стянув промокший жакет, она привычно, не задумываясь, повязала хрустящий от крахмала фартук, чтобы тотчас начать хлопотать у печки. Кухня здесь ничем не была отделена от гостиной.

А я не знала, куда себя деть, настолько неловко чувствовала себя в этом доме…

Нет, на комнату любовницы извозчика Харитонова он не был похож ничуть: чистый пол, вязанные крючком ажурные занавески, аромат свежей выпечки. В клетке у окна весело щебетала канарейка. Здесь было тепло и очень уютно, даже, несмотря на то, что света явно не хватало. Однако во всем – в полах и стенах из тлеющей доски, в штопанной-перештопанной обивке мебели, в истертой половице у двери – чувствовалось, что Тучины живут в крайней бедности.

Я никогда не бывала в таких домах.

Знала, конечно, что они существуют – да что там, в Петербурге таких домов большинство! А Саньке с Дворцового моста сей дом и вовсе показался бы хоромами. Уж сколько я читала о бедняках, уж сколь внимательно слушала рассуждения о них мужа или дядюшки. Сама, порой, бралась спорить с присущей мне горячностью о том, что есть благо для этих людей. И как странно было осознать сейчас, что я ни разу за все свои двадцать лет не переступала порог домов простых людей. Людей, которых – на минуточку – абсолютное большинство в государстве, где я живу.

Меня так поразила эта мысль, что я рассеянно опустилась на первый же попавшийся стул, хотя приглашения так и не дождалась. Впрочем, Зинаида тотчас спохватилась:

— Ох, я ведь совсем забыла, как принимать гостей! Садитесь, Лидия Гавриловна, сюда, поближе к печке, - она принялась суетливо передвигать стулья. – Сейчас дров подброшу – одежка за полчаса высохнет.

И впрямь – жар от печи уже через минуту заставил меня забыть, что на улице холод и слякоть. Даже юбку мою общими усилиями удалось привести в почти приличный вид. Я согрелась, разомлела, а разговор меж нами тек сам собою просто и неспешно.

— У нас в доме редко кто бывает, - призналась Зинаида, все еще смущаясь, - разве что приятели Коленьки заглянут. Но те совсем простые люди, да Коленька и не любит, чтоб я их встречала и угощала, как полагается – всегда меня отсылает.

— А у меня так вовсе не ладится с гостями, - призналась и я в свою очередь.

Да уж, тот позорный званый ужин, с которого сбежали все, включая Кошкина, еще долго будоражить мою память. Зинаида, впрочем, искренне удивилась:

— Да что вы!.. Не подумала бы никогда. А я, знаете ли, в прошлые годы, пока незамужнею была, прекрасно с тем справлялась. Больше, конечно, маменька гостей принимала, но, ежели ко мне приезжали подруги, то хозяйничала всегда я. Так маменька сама порядок завела.

— Моя маменька умерла, когда я была совсем крошкой, так что… - развела я руками.

— Ох, мне так жаль, - расчувствовалась Зинаида и ласково погладила меня по плечу. – Родители не вечны, как ни горько это признавать. Моя маменька тоже умерла. Давно. Но, к счастью, успела всему научить – и вести хозяйство, и принимать гостей, и разговаривать как надо, и поведению. – Она вдруг улыбнулась почти что весело: - Вот разве что готовить не выучила – сию науку мне пришлось познавать самой. Нужды не было учить. Мои родители… из несколько иного сословия, нежели муж.

Я о том начала уж догадываться и без ее слов. А когда Зинаида натянула на плечо платок, в который куталась, сердце мое пропустило удар. Поскольку я поняла, на кого она так неуловимо похожа.

— Жаль, дочки у меня нет, чтобы и я могла научить ее, - не зная моих мыслей, посетовала Зинаида. Она устроила в печи котелок с ароматным варевом, закрыла заслонку и присела ко мне. Спросила вдруг: — У вас есть дети, Лидия Гавриловна?

Странно: вопрос был обыкновенным для замужней женщины, мне и раньше задавали его не раз – однако болезненный укол я почувствовала впервые. Еще в начале супружеской жизни у нас с Женей состоялся разговор – ужасно меня смутивший, но любопытный, открывший мне глаза на многое. Муж настаивал, что я еще слишком молода, оттого нам нужно повременить с детьми – благо, в наш век способов избежать материнства имеется достаточно. И я с ним согласилась. Искренне думала, Женя так заботится обо мне, видя, что я не очень-то лажу с детьми. А сейчас вдруг осознала, что, возможно, ему просто не нужен второй ребенок.

Я не хотела об этом думать, запрещала себе – но мысли лезли сами…

Не знаю, удалось ли мне скрыть их от Зинаиды.

— Нет… пока нет, я всего полгода замужем, - я попыталась беззаботно улыбнуться.

Та понимающе кивнула и снова погладила мои руки. Заметила наставительно:

— Мой вам совет, Лидия – не тяните. Дети это единственное счастье в жизни женщины.

Я снова чувствовала себя столь уставшей, что не было сил возражать ей ни мысленно, ни, тем более, на словах.

— Может быть, и так, - отозвалась я вяло.

— Разумеется, так! – воспряла она духом. И принялась убеждать еще горячее: - Ей-Богу, ежели бы не мои мальчики, я бы давно сошла с ума. Они – это все, ради чего я живу! Ради чего не опустила руки!

Я искренне удивилась:

— А как же ваш муж? Разве вы несчастны в браке? Мне казалось…

— Ах, счастлива, разумеется, счастлива – я не о том. – Зинаида, кажется, пожалела о сказанном. – Я очень счастлива, ибо безмерно люблю и уважаю мужа. Разве могу я при том быть несчастливой?

Столь вопросительно она смотрела мне в глаза, будто спрашивала, имеет ли она право при том быть несчастливой?

— Я не о муже, не думайте, - продолжила Зинаида. - Я об этом, - она раздраженно одернула фартук, - и об этом… - обвела рукою скудно обставленную комнату. – Я люблю мужа – ценю и уважаю, но… до чего же сложно мне мириться со всем этим! И отец. Он не простит никогда. И не примет… никогда больше не назовет меня дочерью, а моих мальчиков внуками. Это меня гложет, только это!

— Генерал Хаткевич ваш отец? – чуть слышно спросила я.

Хотя ответ уже знала.

Зинаида кивнула, не в силах произнести хоть слово. Боязливо взглянула на меня разок, а после спрятала лицо в ладони и отвернулась к печи – наверное, полагая, что я стану ее осуждать.

Непутевая девка, распутница, сбежавшая с мужчиной, и тем погубившая мать. Так говорили о Зинаиде за глаза. Да я и сама представляла старшую дочку генерала вульгарной, очень похожей на ту, разодетую в пурпурное и благоухающую едкими духами незнакомку, на пороге моего дома. Думала, она сейчас с любовником путешествует по Европе в свое удовольствие.

От неловкого молчания нас избавили шаги в сенях – кто-то вошел в дом и старательно вытирал ноги о половик.

— Это Коленька! – опомнилась Зинаида и принялась торопливо утирать фартуком мокрые глаза. – Лидия, прошу, не говорите ему – ничего не говорите о том, что мы встретились на кладбище!

Она, а вслед за нею и я, торопливо поднялись, когда дверь отворилась.

Глава XIX

Офицер в отставке, бывший военный, а ныне заведующий библиотекой. Зинаида не сказала, что ее муж инвалид. Левой ноги ниже колена у него не было – в дощатый пол упирался гладко оструганный деревянный протез. Впрочем, Николаю он как будто не мешал: ребятишек, выбежавших навстречу с радостными воплями, он поочередно поднимал высоко над головой и подбрасывал, отчего суматоха затянулась на четверть часа. После подошел к жене и нежно поцеловал в щеку.

— У нас гости? – Взгляд Тучина, обращенный на меня, был, пожалуй, настороженным – с затаенным в глубине серых глаз вниманием и почему-то недоверием.

Николай только сейчас стянул шапку, обнажив русоволосую с нитями серебра голову. Отчего он седой наполовину? Ведь ему, кажется, не было и сорока. Ах да, должно быть, последствия военной кампании, в которой он участвовал. Там же, вероятно, лишился и ноги.

— Коля, Лидия Гавриловна была столь любезна, что подвезла меня до дому в своем экипаже – такой дождь, я вымокла до нитки…

Должна отметить, что лицо Николая менее напряженным не стало. Но он все равно улыбнулся:

— Рад знакомству. Тучин. - И протянул мне руку в приветствии.

Этикет требовал, чтобы женщина, ежели желает продолжать знакомство, подавала руку первой. Но я не стала придираться и охотно пожала твердую ладонь.

Пора бы мне начать забывать условности, привитые в Смольном. Что проку от них в реальной жизни? Впрочем, навязывать Тучиным свое общество и дальше я посчитала лишним:

— Зинаида Антоновна, кажется, мое платье совсем высохло – мне, пожалуй, пора.

— Пора? – та как будто расстроилась. – Я полагала, вы останетесь на ужин.

Я смутилась. Тучины казались мне приятными людьми – вопреки злым слухам в доме Хаткевича. Тем более что и Николай поддержал жену:

— Останьтесь, Лидия Гавриловна. Дождь идет на убыль – часа через полтора вовсе кончится. Ведь ваш кучер уехал? Во дворе нет никого.

— Это не совсем мой кучер, - поправила я, - по правде сказать, мне одолжили тот экипаж.

Николай чуточку расслабился:

— Вот как?! А я-то голову сломал, как вас занесло в наши края: к нам с Зинаидою редко, знаете ли, заглядываю владельцы собственных выездов.

Мы все втроем улыбнулись – вышло на удивление естественно, и мне тотчас стало свободней в их компании. Ничего страшного, ежели задержусь в этом доме еще на часок…

* * *

Зинаида накрыла здесь же, в кухне-гостиной: постелила кипенно-белую кружевную скатерть, как и занавески вязанную крючком, разлила по тарелкам ароматные щи, сдобренные приличной порцией сметаны, и сервировала стол хоть и просто, зато очень уютно. Мальчиков усадили с нами, а младшего, Гришеньку, Зинаида взяла на руки.

Хозяева не особенно старались развлечь меня разговором. Впрочем, скучать все равно не пришлось: я с нежностью, любопытством и даже чем-то похожим на зависть глядела и слушала, как Николай по-взрослому спокойно и рассудительно беседует со старшим сыном. Пыталась представить на его месте своего мужа, но… отчего-то не получалось увидеть Женю в роли отца. Должно быть, мы и впрямь еще слишком молоды.

— Гляди-ка, Миша, что у меня есть, - задорно прищурился вдруг Николай. Поднялся из-за стола и, поискав в карманах сюртука, выудил тонкую книжку. – Ты ведь любишь приключения? Это сказка про девочку Соню, попавшую в царство дива.

— Merci beaucoup, papa! – Мальчик аж подпрыгнул на месте и тотчас принялся листать страницы.

— Ну-ну, - рассмеялся его отец, - доешь сперва. Да не запачкай грязными руками – книги надобно беречь.

— Миша, неужто ты сам читаешь? – не удержалась я от вопроса. Мальчик едва ли был старше семи.

— Oui, madame, - степенно отозвался тот, - меня папенька выучил.

— И меня! – Второй сын Тучиных, которому было, кажется, около четырех, явно прихвастнул – он еще и буквы не все выговаривал. Но я не сомневалась, что он вскоре будет читать не хуже брата.

На Николая я поглядела с еще большим уважением. А детям сказала:

— Книжка и впрямь интересная: я читала ее другим мальчикам, чуть старше вас. Там есть совершенно уморительный кролик. И еще шляпник. Его так и зовут – Безумный шляпник. А девочка на самом деле Элис, а не Соня: это книжка одного английского писателя[36]. Я работала гувернанткою до замужества, - пояснила я Николаю, который смотрел на меня с возрастающим интересом. - Совсем недолго, правда.

Мне отчего-то очень не хотелось, чтобы Тучины думали, будто я глупая бездельница, мающаяся от скуки. Хотя, наверное, так и есть… Николай же одобрительно кивнул на мое замечание:

— Так вы работали? Это прекрасно, ибо всякий человек должен трудиться. Негоже жить в праздности – от праздности у престарелых барынь и начинаются все их надуманные болезни. Человек рожден, чтобы приносить пользу другим, обществу. Вы согласны?

— Думаю, вы правы, - убежденно ответила я.

— Однако ж работа должна быть по сердцу, в радость. Тогда и дело быстрее спорится. А работать же только ради денег – глупо. Денег с собою в могилу не заберешь. Сегодняшние богачи этого не понимают.

— Не все богачи одинаковы, Коленька, - мягко напомнила его жена.

Николай поглядел на нее как будто с недовольством. Вновь свел брови над переносицей.

— Ты в трауре, Зинушка? Ездила сегодня куда-то?

Я вспомнила, как переживала она, дабы о поездке не узнал муж... Однако сейчас Зинаида вдруг отложила ложку и с достоинством ответила:

— Да, я была на похоронах. Все ж таки Ксения Тарасовна мне не чужая. Не упрекай меня, прошу. Ты должен понять!

— Она едва ли знала о твоем существовании, - расстроено покачал головою Тучин. – А если и знала, то, наверняка, была о тебе того же мнения, что и ее супруг. Но я не упрекаю тебя, Зинаида – никогда не упрекал. Ты разумный человек и вольна сама делать выбор.

— Я хотела лишь принести соболезнования, - помолчав, сочла нужным добавить Зинаида. - Он ведь мой отец, Коля. Какой-никакой, но отец!

— Понимаю, - Николай потянулся через стол, чтобы погладить ее руку. Нашел глаза жены и ласково улыбнулся. - У тебя доброе сердце, Зинушка. Слишком доброе – этим ты пошла в мать. Мне просто больно думать, что ты открылась этому человеку, пришла с помощью – а он снова тебя обидел. Он обидел тебя?

Та быстро покачала головой:

— Нет-нет! Конечно, нет – мы даже не говорили…

Ответила Зинаида горячо, но потом отвела взгляд, уткнулась им в уголок стола. Она солгала, разумеется. Я была свидетелем ее беседы с отцом, и, увы, все вышло именно так, как говорил Тучин.

— А кто он, дядя, который обидел маму? – готовый расплакаться, спросил средний мальчик.

Зинаида торопливо встала, чтобы прижать к груди голову ребенка. У нее самой в глазах стояли слезы, но она убежденно сказала:

— Никто, малыш. Этот человек нам никто. Совсем никто.

— Простите нас за семейную сцену, Лидия, - неловко обратился ко мне Николай. – Должно быть, вы уже жалеете, что остались.

— Нет, что вы – вовсе не жалею, - ответила я не очень искренне. Я и впрямь была смущена. Однако щей в тарелке оставалось еще больше половины. А после следует и на чай задержаться.

Николай же решил продолжить светский разговор:

— Чем занимается ваш муж?

— Преподает, - не стала скрывать я. Подумала и, дабы избежать недопонимания, как с Фустовым, сразу пояснила, - а в прошлом он военный, как вы. Вероятно, вы тоже участвовали в последней русско-турецкой, на Балканах, так?

Николай кивнул. А потом вдруг усмехнулся:

— Кажется, именно там, да.

— Кажется?..

— Видите ли, Лидия Гавриловна, я уж и сам не уверен, поскольку в Генштабе считается, будто я нигде не воевал и вовсе избегал положенной службы. А лишился ноги и обзавелся сединой в тридцать один год я, видимо, в каком-то другом месте, а не под Шипкой[37]. Документы мои затерялись. Бывает, Лидия Гавриловна, не глядите на меня так.

Он усмехнулся уже почти весело.

А я и впрямь была обескуражена. Разве так бывает?

— Так вы и пенсию не получаете, выходит?.. – осенило меня. – Но это несправедливо… Как ваше отчество? Каков год рождения? Мой прежний опекун обладает некоторыми связями в Главном штабе – я обязательно стану просить его заняться вашим делом. Нельзя отступать! Вы должны бороться!

Николай чуточку улыбался, разглядывая меня. И никакой надежды в этом взгляде не было – разве что горечь, сожаление, запрятанные глубоко-глубоко.

— Опекун ажно в самом Главном штабе… надо же. Вероятно, мои дети станут еще внукам своим рассказывать, как ужинали в 1885 году за одним столом с барынею, чей опекун имеет связи в Главном штабе. Мне кажется, вы всегда добиваетесь своего, Лидия Гавриловна. Верю даже, что вы и впрямь сумеете помочь мне, но… - он навалился на стол и уставил мне точно в глаза тяжелым немигающим взглядом, - как быть с остальными? Думаете, лишь со мною столь несправедливо обошлись? Нет. Таких как я – миллионы. К любому в нашем дворе зайдите, вам расскажут еще более печальную историю. Сумеете всем помочь? А главное – захотите ли?

Я не выдержала, отвела взгляд. Разумеется, всем обездоленным на свете ни я, ни дядюшка помочь не в состоянии.

— Впрочем, даже если захотите, у вас ничего не выйдет в одиночку, - продолжил Николай уже спокойнее. - Их гораздо больше, и за ними сила. Нет уж, Лидия Гавриловна, бросьте это дело. Да я более ходить к ним и просить не стану. Самоуважение – это то немногое, что у меня осталось. Хотя, почему немногое? – он потянулся и нашел руку жены. – Верите ли – я вполне доволен всем.

— Вам и впрямь нравится ваша служба в библиотеке? – спросила я с сомнением.

— О, это работа мечты, - он широко улыбнулся, - я люблю книги. По правде сказать, лучшей работы и представить себе не могу. Общественная библиотека на углу Лиговки и Курской. Заглядывайте к нам, ежели будет время.

— Загляну, - из вежливости ответила я.

— Правда, это библиотека для бедняков, редких изданий вы у нас не найдете – а я думаю, в чтении вы искушены…

Он улыбался, а я все еще не могла отвлечься от давешнего разговора и все более начинала злиться. Тоже мне бессребреник! Николай, возможно, и правда доволен всем – но вот о его жене этого не скажешь. Неужели он не видит?!

А потом Тучин неожиданно спросил:

— Вы любите детей, Лидия Гавриловна?

— Я… право… вероятно, люблю. Все женщины любят детей.

— Вот и славно. Тогда приходите к нам завтра, к трем по полудни. Или в любой другой день. Я взял на себя смелость организовать школу – для детей бедняков и беспризорных мальчишек. Мы учим их читать. Самым основам. Есть несколько добровольцев – учительницы, студенты. Зинушка иногда помогает. Приходите. Ваш опыт работы гувернанткой весьма бы пригодился.

— Право, я не знаю…

— Подумайте. И приходите. У вас есть возможность помочь этим детям. Сделать что-то действительно полезное. Не упросить кого-то выплачивать мне жалкие пятьдесят рублей пособия, и тем успокоить свою совесть – я говорю о реальной помощи. Хорошо подумайте, Лидия Гавриловна, не отказывайтесь.

* * *

Когда я покидала этот бедный, но гостеприимный дом, на улице уж сгущались сумерки. Лиговский проспект не чета Невскому: низенькие полуразвалившиеся дома, земляная улица под ногами, редко-редко мимо ковыляла конка. Здесь даже фонари почти не попадались, да и те, что были, либо не зажигались из соображений экономии, либо оказывались разбитыми. И впрямь, к чему здесь фонари? Покуда мы шагали бодрым шагом до ближайшей стоянки извозчиков (Николай вызвался меня проводить), нам не встретилось ни единой живой души.

Разговора, правда, не вышло на этот раз: Николай только показал снова, как пройти к его библиотеке, да сетовал, как сильно ливнем размыло дороги. Впрочем, извозчик вскоре был найден, и мы распрощались.

Город начал оживать только за Большой садовой. Я даже обнаружила, что еще вовсе не темно – благодаря фонарям. Прогуливались после занятий стайки гимназистов да студентов; смеялись чему-то своему влюбленные парочки; барышни, досадливо морща носики, старались обойти лужи. Жизнь кипела. И все они как будто не замечали жизни, что бурлила совсем рядом, почти что под их ногами…

А стоило всего лишь скользнуть взглядом с проспекта в темную подворотню – тотчас наткнешься на оборванца, что зорко высматривает, у кого бы зазевавшегося стащить кошелек. К стенам домов с первыми сумерками подтягиваются девицы. Стоят подолгу, кто вдвоем, а кто поодиночке, дрожа от холода под истрепавшимися жакетками, и на каждого встречного мужчину поднимают полные надежды взгляды.

Беспризорники, попрошайки, нищие. Где-то меж них, возможно, носится и Санька – мальчишка с Дворцового моста…

Эта жизнь тоже кипела, бурлила – даже громче, пожалуй, чем первая – но чистенькие господа и барыни, вроде меня, ее почему-то не замечали. Причем, совершенно искренне не замечали. Даже сунув беспризорнику пару копеек, едва ли заглядывали ему в лицо, и уж точно забывали о его существовании, перейдя улицу.

Ну а как быть, ежели нас с детства учили не замечать? Эти девицы стоят здесь, вероятно, каждый вечер, однако ж, не припомню, чтобы я, гуляя по Садовой с мужем или дядюшкой, обращала на них внимание. А нынче чувствовала себя как та Соня в царстве дива…

Впрочем, наверное, это скоро пройдет.

Глава XX

А дома ждал сюрприз. В гостиной, впущенная Никитой, сидела maman, Людмила Петровна Ильицкая, и громко отчитывала Катюшу за пыль под ковром.

— А вы, Лида! – накинулась она на меня тотчас, как увидела, - неужто не знаете, что за энтими прохвостами глаз да глаз нужон?! Дома грязь, ужин не сготовлен, прислуга сидит книжки читает, а она на те – прогуливаться изволит до темноты!

— Как же это – ужин не сготовлен?

Я прежде решила помалкивать и пристыжено глядеть в пол – ибо и впрямь была виноватой. Но как всегда не стерпела. Ведь Никита, едва я вошла в переднюю, тотчас доложил, что де курочка с апельсинами да гречей уж готова и стынет.

Но лучше б я продолжала помалкивать, чем искать правду…

— Неужто вы, душа моя, кашу ужином для Женечки называете?!

Лицо Людмилы Петровны пошло красными пятнами, сама она уперла кулаки в бока и, точь-в-точь как ее сын, принялась тяжело глядеть на меня из-под бровей. А потом выдала:

— Да чтоб вы знали, Лида, Женечка гречу с детства не кушает! Уж как я его упрашивала – и сахарком сыпала, и молочком поливала, и с травами с вашими прованскими, и с подливою. Ни в какую!

Снова я возразила – сдержанно, но веско:

— Смею вас заверить, Людмила Петровна, Женя прекрасно кушает гречу! И даже без подливы…

— О чем спор?

Обе мы ахнули, потому как, увлекшись, не расслышали шагов самого виновника торжества. Первым делом Женя припал к маменькиной руке, а отойти ему ко мне Людмила Петровна уже не позволила. Расцеловала в обе щеки, обхватила его лицо маленькими пухлыми ладошками и всхлипнула:

— Как исхудал-то ты, свет мой – кожа до кости… Ты хорошо кушаешь?

— Хорошо.

— А тефтельки, что я на той недели присылала – все скушал?

— Все.

Я старательно смотрела в сторону и до боли искусала губу – чтоб не сказать ничего даже случайно.

— А их точно двадцать три штучки было? А-то посыльный – прохвост, взгляд его наглый мне шибко не понравился, да где ж иного сыщешь…

— Право, maman… не помню, сколько их было, не считал.

— Не извольте беспокоиться, Людмила Петровна, я сосчитала все до единой. Ровно двадцать три.

Кажется, в кои веки я вставила слово вовремя, и, ей-Богу, даже ехидства в моем голосе не было. Однако Людмила Петровна все равно осталась недовольна. Швырнула в меня высокомерный взгляд – а мгновением позже обратила к сыну полные слез глаза:

— Ох и исхудал… сердце кровью обливается. А прежде такие щечки сладкие были – и крепкие, и румяные…

— Maman!..

Сладкие щечки моего мужа как раз начали наливаться тем самым румянцем. Женя закипал медленно, но верно – и все же с матерью был удивительно терпелив.

Я подумала, что непременно стану об этом жалеть, но бросить мужа в беде никак не могла…

— Людмила Петровна, - я вмешалась насколько могла аккуратно, - Женя уж не ребенок – согласитесь, что много разумнее будет, ежели о нем позаботится жена, а не мать. Мой муж вполне здоров и всегда сыт, уверяю вас.

— Да уж позаботились… Не очень-то у вас покамест получается, Лида!

Maman бросила в меня очередной гневный взгляд, но хотя бы Женю оставила в покое и принялась утирать мизинцами уголки глаз.

— Лида старается как может, maman, не следует вам ее упрекать, - Женя, освободившись, все-таки подошел и благодарно сжал мою руку. – Останетесь на ужин?

— Нет уж, благодарствую. Изжога у меня от вашего апельсинового соуса – выдумали тоже… Русский человек испокон веков щи да кашу кушает, а не отраву вашу заморскую. Вот и Пушкин писал: «Щи да каша – кормилицы наши»!

— Кажется, это пословица – народное творчество… - несмело заметила я.

Напрасно.

— Ты слышишь, Женечка? – снова взвилась Людмила Петровна, - Лида снова мне дерзит! И всегда, всегда так: ты ей слово – она в ответ десять!

— Как тебе не стыдно, Лида? - Женя с теплотою сжал мою руку и одними глазами улыбнулся.

Тем более напрасно: Людмила Петровна его улыбку отметила и скорбно поджала губы.

Гордо и в одиночку, отвергая теперь помощь сына, она накинула на плечи серую бархатную ротонду. Шагнула к дверям и тут только вспомнила:

— Я чего заходила-то… Вы не помните, Лида, конечно же, вам же не до того, занятые вы! А у Жени, тем не менее, именины на носу. В сентябре двадцать пятого числа.

Я растерялась: не то чтобы я забыла о сентябрьских именинах – я о них вовсе не подозревала, ибо осведомлена была, что Женя родился в апреле. Впрочем, признаться в оплошности я не успела, потому как Женя решительно заявил:

— Нет уж – никаких именин. Это совершенно лишнее!

Но maman и слушать его не стала:

— Ну, не кукся, Женечка. Я уж и тетушке Галине Ильиничне в Киев написала, чтоб приезжала, и Аполлинарии Сергеевне в Саратов… Как же без именин-то? Да и не об том речь, а вот об чем: повара я вам нашла. Натурального француза. И он хоть из Парижу-то тоже, почитай, уж десять лет как приехал, - покосилась она на меня, - а все в нос говорит, и «мерси боку», да «мерси боку» – а не спасибкает. А Никита ваш, уж извините меня за прямоту, ни круасанов не напечет, ни бешамели не намесит для именинного угощения. И не благодарите, Лида, пустое.

Впрочем, благодарить я не торопилась.

А Женя, взяв матушкины руки в свои, вкрадчиво объяснил:

— Maman, выслушайте: мы не станем отмечать именины. Я на службе целыми днями, а Лида так и вовсе страшно занята домом. Третьи сутки ищет люстру в столовую. Но мы благодарны вам безмерно. И повара-француза с удовольствием возьмем.

Я кашлянула:

— Вообще-то… я уже нашла повара. Почти. Вот-вот собиралась написать да выспросить, когда смогут приступить к работе.

Женя был удивлен – это ничего не сказать. Меня даже оскорбил его недоуменный взгляд. Будто я ущербная какая-то и действительно не в состоянии нанять прислугу. Но он молчал хотя бы, а Людмила Петровна тотчас принялась язвить:

— И кто ж он, ваш повар? Англичанин, небось? Все-то вы, молодые, за модой гонитесь… У моего-то, у француза, учтите, рекомендации отличные, и у Бореля[38] он три года горячие блюда жарил. А ваш?

— У моего повара нет рекомендаций, - призналась я. – Наверное, нет… Это русская женщина, совсем простая – с маленьким сыном. И ей очень нужна работа. По правде сказать, я и не знаю, хорошо ли она готовит, но, думаю, в любом случае не хуже, чем Никита. И даже, ежели готовит плохо, то научится…

И после я выжидающе, с мольбою смотрела на Женю – не на его мать. Главное, чтобы он меня понял.

— Ох, Женечка, Женечка… - снова принялась всхлипывать Людмила Петровна.

Наверное, она собиралась посетовать, какую непутевую супругу нашел себе сын, и что однажды я непременно сведу его в могилу – но Женя опять ей не позволил.

— Не обижайтесь, maman, но не стоит нам перечить Лидии – она здесь хозяйка. К тому же, ежели откровенно, то не уверен, что жалованье мое позволит нанять великолепного повара, что нашли вы.

Он ласково поцеловал ее руки, и maman как будто оттаяла. Лишь спросила напоследок:

— Ну а именины-то? Как же без именин? Примета есть такая, Женечка, нельзя именины не отмечать – худо будет…

Забегая вперед, скажу, что примета не обманула. Жаль, однако, что нельзя все случившееся списать на то, что пышный званый обед с присутствием незнакомой мне тетушки Галины Ильиничны из Киева, мы устраивать так и не стали.

* * *

Женя выходил проводить матушку до коляски с извозчиком, а когда вернулся – я не смогла удержаться от вопроса:

— Так у тебя есть родня в Киеве? Я не знала.

— Есть, - неохотно отозвался он. – По отцовской линии. Когда я был ребенком, мы часто гостили у них в имении, у той самой Галины Ильиничны. Не гляди на меня так: родня в Киеве есть у любого, ежели хорошенько поискать в родословной.

Я спохватилась и отвела взгляд. Рассеянно отошла к окну, уже и впрямь не зная, что думать. Наверное, я готова была напрямую задать мучавший меня вопрос о Ксении… Однако Женя посчитал, что разговор окончен и, устало падая в кресло, спросил сам:

— Так какая муха тебя укусила? Что за повариха, что за мальчик? Надеюсь, ты хотя бы не выдумала их?

— Не выдумала, - глухо отозвалась я.

Спрятаться от мыслей удавалось с трудом. А горше всего становилось оттого, что я не знала – стоит ли до сих пор делать вид, будто все хорошо? Но пыталась… старалась из последних сил.

— Обыкновенный мальчик. Он все время на улице, целыми днями. Газетами торгует. А его мать тяжело больна. Ее выгнали с работы, с ткацкой фабрики, оттого, что не так проворно стала справляться с обязанностями. Им, верно, и есть нечего… Он такой худенький, Женя, такой маленький…

— Это жизнь, ничего не поделаешь, - философски заметил Ильицкий. Потянулся и начал устраивать ноги на обитую бархатом скамейку.

Его ли равнодушие меня задело, или же все события дня дали о себе знать? Я почувствовала, как к горлу подступают слезы.

— К черту такую жизнь – дети не должны голодать! Государство не должно бросать своих солдат на произвол судьбы, а жены тех солдат не должны радоваться старой швейной машинке так, как не всякая барыня радуется бриллиантам! Что-то не в порядке с властью, которая допускает подобное! Это… это неправильная власть! Да, неправильная!

Меня душили слезы, и я выкрикивала те слова, не заботясь, что нас услышат слуги или даже соседи. И дерзко смотрела мужу в глаза. И он глядел на меня – с молчаливым осуждением.

— Власть здесь не при чем, - заметил он. – Голодные дети будут при любой власти.

— А что, если нет?!

— Если нет, то это утопия, чушь и художественная литература! Идеального государства, где все равны и счастливы, в принципе не может быть! Ты можешь принять в кухарки эту женщину, можешь нанять ее с проживанием – и ее, и ее сына. Можешь даже усыновить еще с десяток детей с улицы, я не против! Если это хоть немного успокоит твое внезапно проснувшееся чувство справедливости. Но переделать этот мир у тебя все равно не выйдет!

— Вот именно!

Женя поднялся с кресла, подошел ближе, чтобы в упор поглядеть в мои глаза. Покачал головой. Всем видом он давал понять, как осуждает меня за те слова. Но казался теперь взбешенным, а не равнодушным:

— Вот так думаешь, порой, - выговаривал он мне с укором, - что занимайся ты чем угодно, не лезь только в полицейские дела, ибо хуже этого, кажется, ничего быть не может. А потом ты заявляешь, что мечтаешь о революции!

— Ни о чем я не мечтаю! – раздраженно отмахнулась я. По правде сказать, и сама испугалась того, сколь далеко зашла в своих мыслях. Но заметила вслух, уже более миролюбиво: - Однако ты должен признать, что некоторые их цели вполне разумны! Что плохого в Конституции? Или даже всеобщем равенстве?

— Ничего, - великодушно покивал Женя и жестоко закончил: - кроме того, что всеобщее равенство – это тоже утопия. Цели могут быть сколь угодно благими – вся соль именно в том, как те цели достигаются. Через силу, через убийства, через уничтожение всего существующего – не самый удачный способ, не находишь?

— Да, ты прав, - я качнула головой, сдавшись. – Но я не об этом. Не о революции, террористах или народниках. Я говорю о ребенке, которому нечего есть, и который либо умрет на улице, либо вырастет таким же, как и тот, что бросил бомбу в карету Ксении Хаткевич. А он вырастет, Женя, непременно вырастет – если именно сейчас что-то не сделать!.. Слышал бы ты, как он говорил о смерти генеральши. Как о чем-то совершенно обыкновенном! - Я жадно смотрела мужу в глаза и потребовала ответа: - Ты меня понимаешь?

Будто неверные его слова на сей вопрос означали бы для меня конец света.

И почувствовала, сколь легче стало на сердце, когда он, тяжело вздохнув, все-таки признал:

— Понимаю.

Не сдержавшись, я тогда обернула рукою талию мужа, положила голову ему на грудь и, хоть тоже вздохнула невообразимо тяжко, на душе моей сделалось мирно и спокойно как никогда. И еще спокойнее стало, когда Женя ласково поцеловал меня в макушку и тоже обнял за плечи.

Стоять бы так век, уткнувшись ему в грудь, вдыхать его запах, смешанный с ноткой табака и одеколоном, да не думать вовсе ни о чем.

Но не думать я не могла:

— Женя, - тихонько позвала мужа, - я была сегодня на Новодевичьем. И видела там тебя.

Я подняла голову, снова отыскивая его глаза. Ждала, что он ответит. Станет убеждать меня, что я обозналась? Признается, покается в грехах? Однако прежнего страха отчего-то не было. Потому как Женя не мог сделать ничего дурного – в этом я не сомневалась ни секунды.

А он вдруг усмехнулся, чем поставил меня в тупик.

— Так и я тебя видел, милая. Твой длинный нос, который ты опять суешь, куда не следует, сложно не разглядеть в толпе, - он крайне игриво поддел кончик моего носа, который вообще-то вовсе не был длинным. Может быть, совсем чуть-чуть.

Но насторожилась я не из-за этого.

Что-то не то было в его словах и поведении. Ведь, ежели у могилы Ксении, там, под дождем, стоял именно он – то кем же нужно быть, чтобы теперь шутить по этому поводу? Нет, кажется, я все-таки видела кого-то другого. Но зачем же он лжет, будто заметил меня в толпе? Ведь я даже не присутствовала на похоронах – наблюдала за гостями из экипажа Фустова…

— Так тебя все же не было на кладбище… Верно? – спросила я, недоумевая.

А Женя усмехнулся с совершенно неуместным легкомыслием:

— Определись уж – видела ты меня или нет.

— …и с Хаткевичем ты вовсе не дружишь – у тебя ведь нет ничего общего с этим человеком! - продолжала я, как будто начав что-то понимать. – Так зачем ты лгал? Чтобы я искала убийцу на кладбище и в семье Хаткевича?.. А не там, где он есть на самом деле?

А ведь и правда. Ильицкий твердит мне, как опасно это расследование, и, в то же время, сквозь пальцы смотрит, как я пропадаю целыми днями неизвестно где и с кем. Намеренно дал понять утром, будто поедет на кладбище, попросил многозначительно, чтобы я сама осталась дома – заранее предвидя, что я, как дрессированная собачка, тотчас брошусь туда, еще больше раззадоренная его запретами.

Он мог допустить все это лишь в одном случае – точно знает, что я ищу не в том направлении, и считает, что занята я чем-то относительно безопасным.

— Чувствую, нам снова следует поговорить, - вздохнул Женя, уже растеряв свою игривость. Добавил многозначительно: - На этот раз откровенно. Обещаю.

Я догадывалась, что не следует этого делать, но снова ему поверила.

Глава XXI

— Прошу заметить, что я не лгал тебе. Лишь соглашался с твоими собственными вводами. Ведь ты хотела найти убийцу Ксении Хаткевич? И ты искала его в свое удовольствие – я совсем не мешал тебе.

Снова за окном была ночь. Снова домашние слуги спали, а мы с Женей вели неспешный разговор. И, хотя тема его была серьезной, со стороны могло показаться, будто разговор тот крайне интимен: мы сидели в полутьме гостиной напротив тлеющего камина, переплетя пальцы и не повышая голоса громче шепота.

— Пойми меня верно, Лида: я боялся за тебя, потому не мог позволить лезть в самое пекло. И я сделаю так снова, если понадобится – знай. Можешь обижаться на меня сколько угодно.

В темноте Женины глаза казались совершенно черными, и раскаяния в них определенно не было. Женя чувствовал себя правым.

— Я не обижаюсь, - быстро ответила я и снова принялась смотреть на догорающие угли.

Должна признаться, я уже не очень верила, что муж будет со мною откровенен. Однако и впрямь не злилась на него почему-то. Напротив, все четче понимала, что напрасно я начала свое расследование. Напрасно завела дружбу с полицейскими, и напрасно они мне потакали.

Кажется, и возможности свои я переоценила – я далеко не так умна и сообразительна, как мне нравилось думать. Что касается Фустова… либо он тоже глупее, чем кажется, либо его восхищения мною – лесть и не более. Зачем он мне льстил это вопрос отдельный. А я еще большая дура, раз принимала все за чистую монету.

— Выходит, и ты, и твой патрон господин Якимов знаете, кто подстроил это убийство? – спросила я. – Потому не заинтересованы в поисках?

— К чему искать тех, кто и так на виду? Полицию и жандармерию в расчет не берем, но, поверь мне, заинтересованные лица знают все, включая имена и адреса.

— Так отчего же их не арестуют? – спросила я въедливо.

— Якимова интересует рыба покрупней, а не исполнители. Они все получат свое, Лида – но позже. Не сомневайся.

Столь уверенно Женя это говорил, что не поверить было сложно. Я понятливо кивнула. Спросила лишь:

— Так их несколько? И генерал не имеет к тому отношения?

Женя поморщился:

— Разумеется, нет! Я действительно знал Хаткевича еще по Балканам, и обедал у них несколько раз – генерал тот еще тип, и Ксения с ним натерпелась, но он ее не убивал. Что за дикая мысль?!

Я предпочла на вопрос не отвечать. Только поинтересовалась холодно, не особенно рассчитывая на откровенный ответ:

— А кто убивал? «Рокот»?

— Революционеры. Последователи «Народной воли» — название совершенно не важно. Так полиция уже вышла на этот кружок? Славно.

— Вышла, - неохотно подтвердила я. – Вот только всерьез его не восприняла: полиция считает, что Ксению убил ее супруг или любовник.

— Любовник? – Женя насторожился. Даже оставил в покое мою руку и внимательно посмотрел в глаза. – С чего ты взяла, что Ксения обманывала мужа?

Удивился он искренне. Настолько, что я усомнилась: так ли уж я глупа, ежели добыла сведения, о которых бравые офицеры из Главного штаба ни сном, ни духом?

— Близкая подруга Ксении утверждает, что это ее детский друг, с которым она познакомилась еще в Киеве. И который приехал в Петербург зимою этого года. Кроме того, Ксения нанимала комнату на Васильевском острове и бывала там каждую субботу. Тайком от мужа. Полагаешь, она ездила туда не для встреч с мужчиной?

Женя поднялся с софы, якобы чтоб разбить угли. Потом, облокотившись на каминную полку, хмуро поглядел на меня и пожал плечами:

— Что ж, почему нет? Я всегда говорил, что женщины коварны и непредсказуемы – все, даже самые ангелоподобные из вас. Скажи только, ты ведь не считаешь ее любовника тем, кто подарил томик Бодлера и имел неосторожность вложить в него открытку?

Несмело глядя на него, я ответила:

— Больше нет.

Робость моя была оправдана. Я знала теперь, сколь сильно ошиблась, и, хотя моя душа радовалась, что это лишь нелепая ошибка, я могла только предполагать, как взбесится мой муж.

И впрямь – казалось, он одним взглядом испепелит меня дотла. Ссоры было не избежать. Я очень остро это чувствовала и трепетала, не зная, что сказать, как все исправить. И да-да-да, я тысячу раз виновата! Потому мужественно готовилась все снести.

Вот только Женя так и не смог подобрать достойных меня слов. В конце концов, он лишь раздосадовано покачал головой и нервно прошелся по комнате. Сел все же обратно, ко мне на софу, и заверил:

— Я видел Ксению Хаткевич дважды в жизни! На званых обедах перед Рождеством. Единственный наш разговор был о Бодлере, и позже я послал ей стихи, потому как обещал – все. Хорошего же ты мнения обо мне!

— Не обижайся, Женя… - я не придумала ничего лучше, чем прильнуть к нему, пылко прижаться к его губами и тем хоть немного смягчить гнев. – Право, в том есть и твоя вина – стоило тебе сразу рассказать правду. Я что только не передумала за эти дни! И я во всем была неправа. Доволен? Ежели хочешь знать, то я теперь сожалею, что вовсе занялась не своим делом – следовало мне искать кухарку и тем ограничиться, а не мнить из себя Бог знает что…

Не знаю, собирался ли Женя возразить мне в последнем утверждении – говорить ему я уже не позволила, закрыв рот долгим поцелуем. И, наверное, то было единственный мой мудрый поступок за последние дни, потому как Женя поддался вполне охотно. Обнял мой стан, плотнее прижимая к себе, и отстранился лишь на миг:

— Глупая… - прошептал он, уже улыбаясь. – Глупая маленькая француженка!

Глупая – с тем не поспоришь. Зато любимая.

* * *

Утро обрушилось на нас внезапно. Женя, чертыхаясь и допивая кофе на ходу, собирался в спешке – опоздания на службу он считал делом неприемлемым, да если та служба лишь для отвода глаз.

Я же, закутанная в пеньюар, отпивала свой кофе мелкими глотками и за его суетою наблюдала отстраненно. Чертыханий не слушала вовсе, а мысли мои снова были далеки от мыслей о домашнем хозяйстве.

— Послушай… - кажется, я перебила Женю на полуслове, - если ты и впрямь не хочешь отмечать именины, то я знаю, что нам сделать.

— Совершенно не хочу, - на бегу подтвердил он и тотчас поинтересовался о цвете галстука. – На дух не выношу всю эту суету и фальшивые пожелания счастья да здоровья от людей, которые меня терпеть не могут.

Я отставила чашку и поднялась, чтобы выбрать свой любимый темно-синий галстук, а потом повязать его мужу английским узлом. Возразила вполне справедливо:

— Напрасно ты считаешь, будто тебя все не любят. Что за вздор? Уж близкая родня наверняка знает, какой ты на самом деле милый.

Я со смехом поцеловала его, однако Женя ответил столь скептичным взглядом, что я засомневалась.

— Ты не понимаешь, - ответил он. - Maman, очевидно, хочет похвастаться невесткой перед всеми родственниками – а те до сих пор не верят, что я и впрямь женился. Они все собираются, чтобы поглядеть на тебя – неужто непонятно?

Слова про «похвастаться невесткой», признаться, меня изумили. И даже отозвались нечаянной радостью где-то в глубине души. Неужто, Людмила Петровна горда мною? Вероятно, ежели она сочла меня достойной, дабы показать родне.

— Что же в том плохого? – возразила я тогда мужу. – Пусть глядят – мне не жалко.

А Женя вновь покачал головой и опять предположил, что я ничего не понимаю:

— Ты не знаешь мою родню. И тетушку Галину Ильиничну не знаешь. Рядом с нею maman покажется тебе во всем покорной, тихой и бессловесной серой мышкой, которой можно крутить как угодно. Право, я не знаю, что хуже: если они просто доведут тебя до слез, или если возненавидят за острый язычок, когда ты дашь им отпор.

Я подумала, что Женя все-таки преувеличивает насчет тетушки. Ибо человек, рядом с которым maman казалась бы тихим да покорным и впрямь должен быть чудовищем. Так что я игриво возразила:

— А вдруг я сумею их очаровать?

Женя обидно рассмеялся и сменил тему:

— Так что ты выдумала с именинами?

— Если ты настроен решительно, нам надобно уехать недели на две, чтобы вернуться уже после заветного числа. И адреса на сей раз мы твоей маменьке не скажем.

— Звучит заманчиво, - Женя улыбнулся, но всерьез мои слова, кажется, не принял.

— Или же господин Якимов тебя не отпустит?

— Как раз таки Якимову я пока не нужен. Да и в университете запросто обойдутся без меня… Ты и впрямь хочешь уехать и упустить шанс быть затравленной моей родней?

Не то чтобы я мечтала об отъезде: я любила Петербург, этот сумасшедший, беспокойный и холодный город. Мне нравилось просыпаться под шум экипажей, смотреть с балкона на неугомонный Невский и прогуливаться по широким чистым улицам. А в деревне нынче и из дому-то не выйдешь, ибо после недавних ливней грязи по колено.

И «смотрины» меня отчего-то совсем не беспокоили – быть может, напрасно…

Уехать мне хотелось по иной причине. Я твердо решила ни за что не возвращаться к расследованию убийства генеральши Хаткевич. Решила – но беспокоилась, что не сдержусь. Как сдержаться, ежели по пять раз на дню хожу мимо Гороховой, 6? И ежели господин Фустов на пару с Вильчинским в любой момент могут нагрянуть, дабы поделиться со мною новостями.

Потому, скрыв от мужа все промежуточные мысли, я серьезно кивнула:

— Мы можем уехать в Масловку, усадьбу Эйвазовых, к примеру. Дом брошен, Натали его никогда не навещает, и, я уверена, будет не против, если мы…

— Нет-нет, только не туда, - резко оборвал Женя. – Быть может, снова в Тихвин? Почему нет?

Меня же хоть и удивил его отказ, но настаивать я не видела смысла. Улыбнулась:

— И впрямь – почему нет?

Глава XXII

В деревню мы выехали через двое суток и пробыли там немногим меньше обещанного срока. Почти что медовый месяц. Только еще лучше.

Лишь немногое его омрачало: каждый Божий день нет-нет да посещало меня чувства неминуемой беды. Я будто знала, что непременно кто-то приедет и помешает нам – и нет, я вовсе не приезда maman боялась и уж точно не визита Натали с семьей.

И все подыскивала момент, дабы всерьез поговорить с Женей о его патроне, о Якимове. Я готова была рассказать ему, как тот человек обошелся со мною тогда, в Москве – как его люди угрожали мне револьвером, как силою приволокли в заброшенный дом и держали там, обезумевшую от ужаса и неизвестности.

Что меня останавливало до сих пор от этого рассказа, так это страх. Я не знала, чего ждать от мужа после своего откровения. Оставит ли он свою опасную службу? Рассорится ли с Якимовым – а если рассорится, то сколь серьезно? А вдруг он просто скажет, что все это бабьи глупости, а я виновата сама, поскольку не стоило девице ввязываться в мужское дело?

Как итог – я снова ничего ему не рассказала…

Но я безмерно благодарна судьбе, что меж нами состоялся другой разговор. На дворе тогда стояло утро (совсем уже не раннее), солнце задорно било сквозь тряпичные деревенские занавески, и жизнь за окном бушевала. День обещал быть совсем не по-осеннему солнечным – возможно, последним теплыми днем в этом году.

А мы с Женей и не думали подниматься, нежась в объятьях друг друга и самим себе обещая, что вот этот поцелуй точно станет последним, что после мы обязательно встанем и пойдем завтракать. И тут я вспомнила!

— Ох, у меня ведь кое-что есть для тебя – подарок.

Сегодня было двадцать пятое сентября.

— Ты сама как подарок, - льстиво заметил Женя.

Однако нега в черных глазах живо сменилась любопытством. Он с готовностью уселся в кровати. Но после с удивлением задрал брови:

— В коробке?

Возможно, он рассчитывал на иного рода подарок, не знаю.

Еще до отъезда я успела позаботиться обо всем и завернула в парчовую обертку маленький бархатный футляр.

— Кольцо? – больше изумился, чем обрадовался Ильицкий. - Неужто обручальное? Милая, ты опоздала – я уже женат.

Перстенек был простеньким, без излишеств – отливал его мастер на заказ и управился за каких-то пару дней. Я ужасно переживала, что не успеет! Единственным украшением его был некрупный янтарь – чистый и красновато-желтый. Такими редко-редко, но становились глаза Жени, когда в них падал свет, или когда он смотрел на меня.

— Там гравировка, - подсказала я, - внутри.

— «Спасибо, что ты есть», - прочел он.

Нервно улыбнулся, поднял глаза на меня, снова попытался пошутить:

— Право, на французском было бы изящнее…

Вероятно, он смущен был до крайности: слава Богу, я научилась распознавать, что шутит вот так неловко и не к месту Женя, когда не знает, что отвечать.

И я без слов поцеловала его, дабы заставить замолчать. Целовала глубоко крепко, не как в первый – как в последний раз. Будто и впрямь не выдастся больше случая.

— Я люблю тебя, Женя, - зашептала горячо, перемежая слова и поцелуи, - люблю всем сердцем, всей душой. Не хочу жить без тебя – не смогу и не буду. Пообещай мне, что никогда – никогда ты не сделаешь ничего, что нас бы разлучило. И я клянусь, что никогда, никогда…

Он отстранился. Посмотрел в мои глаза строго и внимательно – будто бы заражаясь моим страхом.

— Ну что ты, право слово… - он стер непрошенные слезинки из уголков моих глаз, - будто на похоронах. Обещаю. Обещаю все, что хочешь.

Женя не переносил женских слез. Потому я наскоро их утерла тыльной стороной ладони и взяла из его рук подаренное, но забытое сейчас кольцо. Надела на его палец подле обручального.

— Это мамина брошка, та самая, помнишь? Я отдала ее, чтобы переплавили в кольцо. Мама говорила, будто она приносит удачу. Она не надевала ее в ту ночь, когда их с папенькой убили… Хочу, чтобы ты не снимал его. Никогда-никогда.

И только лишь после его заверений, что не снимет, я затихла. И спокойно устроила голову на груди мужа.

* * *

Так вышло, что тем же вечером посыльный, нарочно отправленный из Главного штаба, разыскал наш дом и передал Жене письмо: приснопамятный Якимов требовал его немедленного возвращения.

Следовало мне догадаться, что скрыть адрес в Тихвине от своего патрона Женя не посмеет.

Мы выехали в ночь, а утром, в десятом часу, снова поднимались в успевшую стать позабытой квартиру на Малой Морской. Покуда Женя допытывался у Никиты – кто заходил, я поспешила на кухню, к своим новым подопечным.

Еще до отъезда я успела разыскать Санькину матушку и уговорила ее пойти к нам в кухарки. Улита Денисовна была совсем еще нестарой женщиной, пожалуй, моложе сорока. Сильно исхудавшая, с запавшими щеками, маленькая, слабая, и левую ногу она приволакивала. Но на кухне с первой же минуты управлялась на удивление ловко.

Кулинаром высокого класса женщина, разумеется, не была, но я не сомневалась, что готовит она в любом случае лучше Никиты. И хочется верить, что разнообразнее.

Единственное условие, которое выдвинула я Улите Денисовне, заключалось в том, чтобы ее сын не торговал более газетами. Не бегал Бог знает где целыми днями и – главное – оставил службу свою у господина Фустова.

— Возвренулись ужо? – обрадовалась она мне, будто близкой родственнице. – А я, Лидия Гавриловна, ясонька, как чуяла – чуть свет тесто на кулебяку поставила и щей со свежей капустой наварила. Вот-вот кулебяка-то подоспеет. Кушать изволите, али ванную сперва хотите?

Кулебяка из печи пахла столь божественно, что в животе моем тотчас требовательно заурчало. А щи… оставалось лишь пожалеть, что волшебницу Улиту Денисовну я не разыскала раньше.

— Буду. Непременно буду, - с готовностью согласилась я пообедать. – Ежели удастся, то и Евгения Ивановича уговорю перекусить до службы. А… где Саня?

Улита Денисовна отчего-то разом притихла и сделала вид, будто ей срочно требуется проверить кулебяку.

Признаться, я очень надеялась застать в кухне идеалистическую картинку, воображаемую себе много раз с тех пор, как решилась принять новую кухарку. Что мальчик, покуда его мать возится на кухне, устроился бы возле печки и читал книжки. Я даже Букварь по такому случаю купила и невзначай оставила его на подоконнике.

— Так где Саня? – спросила я уже строже.

— Убежал. Чуть свет еще убежал – куда уж мне за ним угнаться-то, Лидия Гавриловна? – Она поглядела на меня совершенно затравленно. Рассеянно принялась вытирать руки о передник, наверное, готовая быть тотчас рассчитанной. – И книжку вашу, что вы на окошке позабыли, утащил. Продаст… как пить дать продаст… Но я возмещу вам все до копеечки, ей-Богу, клянусь! Вы из жалованья сразу и вычтите!

Аппетит мой уже пропал. Я махнула с горечью рукою и вышла вон…

Разумеется, стоило догадаться, что мальчик, выросший почти что на улице, не приобретет хоть сколько-нибудь приличные манеры, едва его привести в хороший дом, умыть да накормить. Потребуется куда больше сил и времени, нежели я думала…

Но отчаиваться я не собиралась, решив, что непременно разберусь с этим позже.

Женя все еще говорил с Никитою, а я окликнула Катюшу:

— Письма были? – поинтересовалась, ибо, ежели не спросишь сама, Кате и в голову не придет доложить.

Нынче она полировала зеркала в гостиной, была страшно занята, а потому, не оборачиваясь, через плечо, крикнула:

— Все в кабинете! Вы уж сами почту разберите, с ног сбиваюсь, Лидия Гавриловна! Ни на минуточку сегодня не присела…

Бедняжка. Я послушно направилась разбирать письма.

От maman Людмилы Петровны пришло шестнадцать писем за две недели. Конечно, она страшно разгневалась, что именины не отпраздновали как полагается, с присущим русскому человеку размахом... Но все письма оказались адресованы моему мужу, потому я с чистой совестью сложила их в отдельную стопку и предпочла забыть.

В остальном почты было немного: за полгода в Петербурге мы с Женей так и не успели обзавестись друзьями. Пара счетов из продуктовых лавок да письмо от моей дорогой Натали, содержание, которого, однако, не оставило меня равнодушной: подруга счастливо разрешилась от бремени девочкой! В письме же Натали просила меня стать крестной матерью новорожденной малютки, и просьба эта необыкновенно меня растрогала… Да, обучаясь в Смольном, мы с Натали крепко дружили (право, и сейчас ближе подруги у меня нет) и клятвенно обещались доверить сию важную миссию друг дружке. И все же, когда момент настал, душа моя затрепетала, будто я и впрямь должна была вскорости стать матерью.

Не убирая далеко письмо, чтобы скорее сесть за ответ, я взяла в руки последний конверт. Плотный, с чем-то поувесистей письма внутри. Не подписан. Лишь в самом уголке бледной краской отпечатан штамп некой «Типографіи Смирнова». Хмыкнув, я, ничуть не задумываясь, вскрыла его, разрезав канцелярским ножом.

И, к своему удивлению, вынула не поздравительную открытку, которую рассчитывала увидеть, а тонкую книжицу с отпечатанной на главной странице надписью, говорившей, что это проездной документ, выданный прусским консульством. На имя инженера-порутчика Юргена Закса и его жены Марты Закс…

Я перечитала содержимое книжицы дважды – из него значилось, что Юрген Закс приехал в Россию по служебной надобности и до конца 1885 года должен отбыть обратно. Число его отбытия, однако, оставалось открытым.

Не мудрено было понять, что пакет предназначался Ильицкому. Однако почему отправителем значилось не прусское консульство, и даже не Главный штаб, а эта типография?

Перечитать в третий раз я не успела – услышала за спиной шаги Жени.

— Тебе почта… - убрать документ в конверт я даже не попыталась. – Не думала, что от Якимова, потому вскрыла сама, извини.

— Это не от Якимова, - отозвался Женя.

Сложно было не заметить тень, пробежавшую по его лицу. Документ, он даже не раскрыл, очевидно и без того прекрасно зная, о чем он. Но с непонятной небрежностью, злостью даже, швырнул его в нутро сейфа. Не положил, а швырнул.

— Не хочешь объяснить? – поинтересовался я. – Кто такие Юрген и Марта Закс?

— Уже не важно. – И вдруг усмехнулся, сузив глаза: - Кто-то совсем недавно клятвенно обещал заниматься исключительно своими делами.

— В таком случае, оставляй свои дела в сейфе Генштаба, - ответила я серьезно. – Это теперь и мой дом тоже, и я имею право знать, что здесь спрятано по углам, а не натыкаться то и дело черт знает на что!

— Справедливо, - подумав, согласился муж. – Обещаю, как только выдастся свободная минута, я разберу сейф, и все лишнее сожгу на твоих глазах. Договорились?

Сейф он, однако, запер, так и не дав мне ответа, чьи это документы. Очевидно лишь было, что они фальшивые, раз изготовлены не в консульстве, а в какой-то странной типографии. Неужто мой муж хочет кого-то незаконно вывезти из страны? Или же уехать сам, ежели что-то пойдет не так… Надеюсь, что хотя бы вместе со мною.

Впрочем, если Женя сказал, что документы это «уже не важно», то, видимо, мне стоит ему поверить. А вместо того, чтобы строить предположения (чего я поклялась больше не делать, ибо все время ошибаюсь), и впрямь заняться своими делами.

К слову, о моих делах…

— Женя, - снова позвала я, - я много думала и решила, что мне следует чем-то заняться. Чем-то кроме дома. Иначе я с ума сойду. Сам посуди: ты сейчас запираешь сейф, а мои мысли лишь о том, что я легко смогу его вскрыть после твоего ухода… Если захочу.

Муж хмыкнул:

— Чем же ты хочешь заняться? Частным сыском? – пошутил он. – Чтобы выслеживать неверных жен? А что – говорят, за это неплохо платят.

У меня сил, чтобы шутит, к сожалению, не было.

— Нет. Один человек устроил что-то вроде школы для детей бедняков. Учит их грамоте. Его чрезвычайно заинтересовало, что я прежде была гувернанткой – он сказал, что я могу быть полезной.

Я и впрямь много думала над тем предложением Тучина. Учить детей грамоте – может быть, это и не предел моих мечтаний. Зато это благое и нужное дело. Даже дядюшка, уверена, согласился бы, что мудрее сейчас привить бездомным детям правильные мысли о добре и зле, чем позже, когда они вырастут, расхлебывать последствия. Что может вырасти из ребенка, который видел только, улицу, наводненную ворами и проститутками, нужду да горе? Ничего хорошего.

Право, не знаю, изменится ли что-то, ежели читать им детские книжки, вроде той же «Сони в царстве дива»… но Тучин прав, стоит хотя бы попытаться.

— Так что ты думаешь? – я поймала взгляд мужа. Настороженный, но готовый рассмеяться, как только я улыбнусь. Кажется, он решил, что я тоже шучу.

— Ты всерьез это? Право… думал, ты терпеть не можешь детей.

— Напрасно ты так думал, - смутилась я. – У меня не слишком хорошо выходит ладить с ними – это так. Но я никогда не говорила, что не люблю детей. Или, что не хотела бы иметь своих. Так что?

Женя посерьезнел. Я даже сумела угадать, что он отвлекся, наконец, от собственных раздумий – и захотел осмыслить услышанное.

— Почему бы и нет, – ответил он. – Если это доставит тебе удовольствие. Только ответь мне, кто этот человек, решивший устроить школу? Ты хорошо знаешь его? Ему можно верить?

Я пожала плечами: по-правде сказать, с моим талантом ошибаться в людях и их намерениях, я уже ни в чем не была уверена.

— Его зовут Тучин, - ответила я, - Николай Тучин. Он бывший военный как и ты, участвовал в последней кампании на Балканах. Лишился там ноги. А наши министры, представь себе, что-то напутали с документами и даже пенсию ему не платят. Он страшно озлоблен, конечно же. Возможно, и сочувствует этим революционерам… - Я кожей почувствовала, как Женя напрягся: из-за одного лишь этого сочувствия он уже готов был записать Тучина в злодеи. Потому, не дав ему открыть рта, я горячо продолжила: – Но не спеши судить его! Ты сам говорил, что вся соль в деталях, в методах – а методы Тучина совершенно отличны от методов революционеров! Он учит бездомных детей грамоте и добрым сказкам – хочет, чтобы они выросли достойными людьми! Так ты позволишь мне помогать ему?

— Право, не знаю… мне определенно не нравятся его взгляды. Но разве я в силах тебе что-то запретить? Обещай хотя бы, что ты познакомишь меня с этим Тучиным.

— Обещаю! – счастливо заверила я, хотя не слишком-то надеялась, что Женя будет в восторге от моего нового друга. Хотя – чем черт не шутит?

А Женя притянул меня к себе, поднял лицо за подбородок, чтобы еще внимательнее посмотреть в глаза:

— Послушай, все эти разговоры о детях: мальчишка-газетчик, теперь еще школа. И… прости, но я уж давно заметил, что тебя мутит от одного только вида Никиткиной курицы. Не хочешь ли ты сказать, что у тебя для меня еще один подарок?

Скользнув по талии, он положил руку мне на живот.

По-правде сказать, я изумлена была этим вопросом. И даже немало испугалась: помнила свои недавние мысли о детях, но стать матерью в самом деле? В весьма обозримом будущем?! Меня даже в жар бросило…

— Нет-нет, что ты! – поторопилась заверить я даже прежде, чем хорошенько подумала. – Больше никаких подарков, обещаю. Должно быть, как и у твоей матушки, у меня просто изжога от соуса…

— Ну хорошо, - только и ответил Ильицкий.

Меж его бровей залегла морщинка, из чего я сделала вывод, что перспективе стать отцом Женя и сам не то чтоб очень рад. Однако ж, больше возвращаться к сей теме мы не стали.

Да и снова мужу надобно было отправляться на службу, потому он лишь наскоро поцеловал меня в висок:

— Мне пора ехать, Лидушка. Вернусь, вероятно, поздно.

С тем и распрощались.

Глава XXIII

Как ни тянула я время, но все равно следовало выбраться из дому и пойти на Гороховую, 6. Объясниться с господином Фустовым, а не трусливо прятаться от него до конца дней – ведь я исчезла две недели назад совершенно внезапно, даже не попрощавшись. А Глеб Викторович все же был добр ко мне, он не заслужил такого отношения.

Но время я тянула изрядно… Выпроводив мужа на службу, приняла с дороги горячую ванну, долго и придирчиво выбирала наряд. Да и позже, в дороге – жаль, она была совсем короткой – то и дело подбадривала себя, уговаривала не спрашивать ни о чем, что касается расследования. И не давать советов, даже если станут спрашивать.

Должна отметить, город за время нашего отсутствия как-то незримо преобразился. Вроде бы все то же самое, но… еще на въезде в Петербург путь нам преградил кордон, состоящий из жандармов. Те долго и придирчиво изучали Женины документы, сверяли их с какими-то своими бумагами. Потом и на меня поглядели столь внимательно, что, ей-Богу, я начала припоминать все свои грешки и гадала, за которые из них меня могли бы арестовать прямо на месте?

Да и после, уже в городе, невозможно было не заметить жандармские посты буквально на каждом перекрестке. Парочками они прохаживались по пешеходным дорожкам, въедливо заглядывая в лицо каждому. И прямо на моих глазах погнались вдруг за каким-то студентом, даже револьверы расчехлили, будто тот был опасным преступником.

Слишком много полиции и жандармов было на улицах. Словно военное положение ввели.

Хотя, стоит признать, жадных до чужих кошельков глаз из подворотен сегодня я не замечала. И листовок «Рокота» не было ни одной – хотя в день нашего отъезда ветер лениво гонял их от одного перекрестка к другому.

Никак в Петербурге взялись за порядок, - рассудила я. – Должно быть, власти всерьез опасаются, что будут новые убийства, совершенные революционерами. Но мне не должно быть до этого никакого дела. Я была настроена крайне решительно!

Однако мне помешали…

— Лидия Гавриловна! – Возле парадной дома на Гороховой господин Вильчинский собирался усесться в коляску, но – издали увидел меня и приветливо поднял фуражку. – Сколько зим, сколько лет! Вот уже не думал, что это скажу, но рад вас видеть.

Он соскочил наземь и даже открыл для меня парадную дверь, опередив швейцара. Я мрачно окинула его взглядом: сегодня, кажется, и похмельем не болеет.

— Не беспокойтесь, Юзеф, я на минуту – лишь попрощаться, - ответила ровно.

— Вот как… постойте-постойте, не бегите так, - он нагнал меня у лестницы в вестибюле и могучим телом перегородил дорогу. – Нам бы поговорить, Лидия Гавриловна. Меня Фустов не слушает, других тем более, но вы-то совсем другое дело…

— Нет-нет, у меня совершенно нет времени!

Я не стала даже вникать в его слова, пытаясь обойти огромного поляка. А когда мне это удалось, обрадовалась столь сильно, что едва не упустила весьма любопытную фразу:

— Мы ведь со дня на день Хаткевича станем арестовывать. Фустов сегодня в Главный штаб прошение для того собирается подавать. А доказательств никаких. Только загубит он себя да и все дело.

— Хаткевича? – я обернулась, пораженная. И сама подошла ближе, рассеянно уточнила: - Так ведь… вы разве не ездили в гостиницу, что на Васильевском? Неужто совсем ничего там не нашли?

Рыбий взгляд Вильчинского стал колючим и внимательным, он не лукавил, когда спросил:

— Какую еще гостиницу?

Однако. Неужто за две недели Фустов не только не нашел времени отправить людей в любовное гнездышко Ксении, но не и не поделился теми сведениями ни с кем. Вместо этого он взялся зачем-то арестовывать генерала.

А впрочем, мне не должно быть до этого дела.

Я цеплялась за последнюю эту мысль, как за спасательный круг: огромных усилий мне стоило не ответить Вильчинскому ничего – просто развернуться и идти дальше знакомыми коридором в приемную Фустова.

* * *

Глеб Викторович встретил как всегда радушно – и меня снова уколола совесть, за то что я исчезла так внезапно, не оставив и записки из двух слов. Видимо, я и впрямь ему нужна.

— Я обеспокоился неимоверно, когда вы пропали! Думал уж, что-то случилось, - признался он, усадив меня на софу под политической картой мира, и сам опустился рядом. Доверительно пожал мою руку, посетовав: - Все же делом мы заняты опасным… Лидия Гавриловна, предупреждайте меня в следующий раз, прошу. Вы же не хотите, чтоб я поседел раньше времени?

— Вовсе не хочу, простите, - я невольно улыбнулась, позабыв все заготовленные упреки относительно Хаткевича, и даже не нашла причины забрать руку. Выдавила через силу: - Но, боюсь, следующего раза не будет. Я вынуждена оставить расследование – надеюсь, вы пойме меня, Глеб Викторович.

В глазах его, только что улыбающихся, промелькнуло что-то. Страх? Отчаяние?

— Это из-за меня? – спросил он, посуровев. – Тогда на кладбище… я сделал или сказал что-то не то?

Я изумилась такому предположению и горячо заверила:

— Нет-нет, что вы! Вы здесь не при чем, мне совершенно не в чем вас упрекнуть!

А потом все произошло столь быстро, что я не успела даже испугаться. Глеб Викторович подался ко мне, а я, дабы сохранить меж нами расстояние, отшатнулась назад. Пока не уперлась затылком в спинку софы. Тогда-то он поцеловал меня, замершую от неожиданности и так и не нашедшую сил его оттолкнуть.

Целовал, пожалуй, умело, но ни пылкости, ни чувств, ни даже особенного напора в его поцелуе не было. И, когда я чуть собралась с мыслями, никакого труда мне не стоило увернуться от его губ и ужом сползти со злосчастной софы.

Нелепое недоразумение… Да что на него нашло?! - так думала я и, освободившись, не бросилась наружу с криками о помощи, а сочла достаточным обойти большой овальный стол для переговоров, отгородившись им от Фустова. Это было моей очередной ошибкой. Роковой на сей раз. Потому что, покинь я этот кабинет, покуда была возможность, мы все, возможно, еще сумели бы жить как раньше.

Но тогда я этого не знала и лишь упрекнула Фустова с досадой:

— Глеб Викторович, право, вы с ума сошли… Я замужем!

— Я осведомлен об этом, - ответил он ровно. Расстегнул тесный ворот мундира, а потом подошел к двери и несколько раз повернул ключ в замочной скважине. – Не бойтесь, никто не узнает.

Пожалуй, только тогда я и испугалась по-настоящему. И не придумала ничего лучше, чем броситься к двери – да поздно. Фустов перехватил меня, зажал в углу между стеной и шкафом. Конечно, он был сильнее. Легко обездвижил обе мои руки, обхватив каждое из запястий, и напирал всем телом, не давая и вздохнуть лишний раз. И все пытался меня целовать, надеясь, наверное, что я сдамся сама.

Деться было и впрямь некуда – единственное, что я еще могла, это крикнуть, увернувшись на миг от его губ:

— Помогите! Маша, помо… - впрочем, он тотчас зажал мне рот ладонью, и едва ли меня услышали в приемной.

Зато я поняла, что огласка – это то немногое, чего Фустов действительно боялся. Зажав мне рот, он затих, прислушиваясь к звукам за дверью. Тогда я уж не стала терять времени: освободившейся рукой из всех своих сил, не забыв применить и ногти, ударила его по щеке. А когда Фустов снова схватил меня за руку, я, отыскав где-то хладнокровие, ровно сказала:

— Если хоть пальцем меня тронете, то вам лучше сразу меня убить – поскольку я непременно расскажу все Шувалову. И, клянусь, вы потеряете свое место! Это самое меньшее, что вас ждет!

В его глазах снова показался страх. И еще как будто непонимание – отчего все складывается именно так? Кажется, он вполне искренне ждал, что я уступлю. Вольно или нет, но Фустов отшатнулся. Отпустил обе моих руки, и теперь, пожалуй, я могла даже беспрепятственно уйти. Только Глеб Викторович снова сбил меня с толку, заговорив неожиданно пылко:

— Нет-нет, Лидия, прошу, не надо! Кажется, я просто неверное вас понял… но мы все еще можем быть полезны друг другу. Позвольте, сделку?

Следовало бежать – бежать немедленно! Но меня будто парализовало. Я жалась в угол и пыталась определить: сколь часто этот человек употребляет кокаин? Достаточно ли, чтоб вовсе лишиться разума? Ведь в этом случае перечить ему точно не стоит.

— Я хочу, - вкрадчиво продолжил Фустов, - чтобы вы представили меня вашему опекуну. Чтобы рекомендовали меня ему и все силы отдали, дабы убедить его в моих лучших качествах. Словом, то же самое, что вам удалось провернуть с Кошкиным. И еще вы попросите Шувалова об одном одолжении для меня… Не смейтесь, это серьезно!

Наверное, мои нервы окончательно сдали. В глазах у меня стояли слезы, плечи мелко тряслись, и сердце гулко билось о ребра – от страха и отчаяния. Но из горла рвались истеричные смешки, которые мне не удавалось унять:

— Так это все только из-за моего опекуна? Через меня вы надеялись подобраться к нему? Что же за одолжение, о котором вы хотели просить его?

Фустов посуровел. Мои смешки определенно его разозлили:

— Об этом позже. Для начала спросите, что вы получите от нашей сделки.

— И что я получу от нашей сделки?.. – Меня все еще трясло. Боясь, что ноги не удержат, я выбралась из угла и опустилась на подлокотник ближайшего кресла.

Впрочем, самую чуточку мне и правда было любопытно.

Глеб Викторович, очевидно, считал, что это его главный козырь. Он тщательно и не торопясь застегнул ворот мундира, а потом скользнул во внутренний его карман, откуда вытянул шелковый платок с кружевной оторочкой и моими инициалами в уголке.

Тот самый, которым я перевязала его разбитую руку в первый день знакомства.

Чертовы треклятые модистки. Чтоб их дьявол разобрал! Я заказывала в той лавке только дюжину чулок – чулок и ничего более! Ни платков, ни, тем более, своих вышитых инициалов на них я не просила. Глупые куры, что там работают, сделали мне подарок, дабы была причина рассчитывать на повышенные чаевые!

— Если вы познакомите меня с вашим опекуном, Лидия Гавриловна, то я даю слово офицера, что не стану знакомиться с вашим мужем. А платок ваш… лишь оставлю себе на добрую память.

Дрожь прошла, и смешно мне уже не было. Но я попыталась изобразить саркастичную улыбку:

— Вы всерьез надеетесь, что он вам поверит? – я улыбнулась, встала и медленно подошла к нему ближе. – Мой супруг человек вспыльчивый, несдержанный. Он свернет вам шею прежде, чем вы успеете произнести ваши гнусные, лживые обвинения! А после я сумею убедить его, что ни в чем не виновата. Вы сомневаетесь?

Я молниеносно выбросила руку, чтобы схватить чертов платок, который он небрежно держал двумя пальцами. Но Фустов ловко увернулся, спрятав теперь шелковую тряпицу в кулак. И рассмеялся сам.

— Поверит ли ваш супруг или нет – не важно. Важно, во что поверит общество, в котором он живет. Как вы считаете, что для общества более походит на правду: очередной привычный адюльтер, или что юная дама запирается в кабинете наедине с мужчиной исключительно ради расследования? А ведь я, не добившись своего, сделаю все возможное, чтобы в салонах думали, будто у нас с вами был роман. Пылкий, но, увы, непродолжительный. Это будет нетрудно, знайте. Вильчинский и его жандармы уже подозревают, что наши с вами отношения гораздо ближе, чем дружественные. Да что там Вильчинский, когда я сам до сего дня сомневался в ваших мотивах. И вашему супругу придется меня вызвать, чтобы спасти остатки вашей и своей чести. У него просто не останется иного выхода! Я офицер, он офицер – в нашем кругу не принято, как вы выразились, сворачивать друг другу шею.

Он самодовольно улыбался, радуясь тому, сколь сильно я сникла. И, расслабившись, уже не зажимал мой платок в кулаке.

— Вы не офицер. Вы человек без чести и совести. И еще вы трус. Вы побоитесь стреляться с моим мужем, ежели узнаете о нем больше, - ответила я тихо. – Он убьет вас.

Глеб Викторович пожал плечами, будто ему все равно.

— Может быть. – Он нашел мои глаза – улыбки на его лице в этот раз не было. – А может быть – я его. Я не был на войне, но, поверьте, регулярно упражняюсь и тоже не лыком шит. Как говорится, на все воля Божья.

Я снова отвела взгляд. И ей-Богу, размышляла тогда, сколь сильно меня накажут, если я сейчас же размозжу ему голову вот этим мраморным пресс-папье. Но Фустов, кажется, этого не понял.

— Так что же, вы готовы рискнуть его жизнью? – он решил, что я сомневаюсь.

— Так что вам нужно от Шувалова? – перебила я. Уж не до приличий. – Чтобы он поддержал ваш арест генерала Хаткевича? Без каких бы то ни было доказательств? Вы понимаете, что Хаткевич невиновен? Что вы творите?!

Излишне экспрессивно я взмахнула обеими руками. И правой, на излете, что было сил, вцепилась в злосчастный платок. Фустов тотчас среагировал, сжал пальцы, и нежный шелк затрещал, превращаясь в оборванную ленту. Это меньшее, что я могла сделать, дабы исправить ошибку, но все же была довольна и той мизерной победой. Не теряя времени, бросилась к дверям.

— Вы же не понимаете, что я и без платка разрушу вашу жизнь, если пожелаю? – догнал меня его голос.

— Попытайтесь!

Не имея фактического доказательства, даже такого нелепого, как дамский платок, Фустову, конечно, было бы труднее опорочить меня. Но он все еще мог это сделать. Я все-таки остановилась.

Раздавленная и обессиленная, обернулась к нему.

Я безумно боялась потерять Женю – все мои кошмары были об этом… Но и в худшем из них я не могла представить, что он станет расплачиваться за мои ошибки. За то, что мне однажды сделалось скучно, и я привычно решила сунуть нос не в свое дело. Нет, я не имею права подвергнуть его опасности. Потому я и была рассеяна сейчас. Уничтожена пониманием того, что готова на все, лишь бы защитить мужа.

И предать дядюшку – далеко не самое страшное, на что я сейчас была готова.

Фустов это, конечно же, понимал.

Он подошел и сам отпер замок в двери, которую я собиралась открыть.

— Так вы все же любите мужа? – спросил он с грустной улыбкой и разглядывал меня так, будто увидел впервые. Вздохнул и вдруг признался: – Да… я прежде ошибался на счет вашего господина Ильицкого. Недооценил его. Каюсь. Но, Лидия Гавриловна, я подозреваю, что и вы знаете о нем далеко не все. Жандармы Вильчинского ведь побывали в той редакции «Невский рассвет». Поговорили с газетчиком Орешиным. Выяснили, кто именно заставил его – грубым шантажом заставил – напечатать ту заметку о промышляющем в Петербурге революционном кружке «Рокот».

Я затаила дыхание. Отчего он вспомнил о «Рокоте» сейчас? Фустов уже не держал ни дверь, ни меня саму – знал, что я и так не уйду, покуда не выслушаю.

— Мужчина около тридцати лет, ростом выше среднего, хорошо одет, синий шелковый галстук, завязанный мудреным узлом. Волосы темные, глаза карие… А главное, он назвался Орешину знаете как? Евгением Ивановичем. Художник нарисует его портрет со слов газетчика, и того Евгения Ивановича станут разыскивать как главу революционного кружка. Если я не арестую Хаткевича, а велю работать по «Рокоту». Вы хотите этого, Лидия Гавриловна?

Я смотрела на Фустова во все глаза. И хотела бы не верить, да в память отчетливо врезалось, что Никита нашел те листовки на нашем пороге тотчас после Жениного ухода в то утро. Обронил?..

И незнакомка с родинкой, та девица. Как горячо она убеждала меня, будто Женя – страшный человек, и я совсем его не знаю. А с тех пор, как Женя куда-то ее увез, я о ней не слышала.

Я отказывалась развивать эту мысль. Запретила себе. Бросила на Фустова еще один взгляд – скорее рассеянный, чем гневный – и поспешила выйти за дверь. Он меня более не удерживал.

Глава XXIV

Конечно же я не должна ему верить! Фустов это мерзкий, подлый интриган, ему ничего не стоит выдумать всю историю с Орешиным от и до! С единственной целью – заставить меня, а после и дядюшку, поддержать незаконный арест Хаткевича.

Зачем ему тот арест – уже другой вопрос, ответа на который я так и не добилась. Но мотивы Фустова это меньшее, что нынче меня беспокоило.

Я хорошо понимала, что не должна верить этому человеку, и не должна совершать опрометчивых поступков… Ах, если бы муж был дома к моему возвращению и развеял бы хоть половину моих сомнений! Но Женю я в квартире на Малой Морской не застала. А потому, не в силах мучиться загадками, решилась на единственный возможный способ выяснить то, о чем он упорно молчит. Я отыскала им же подаренные отмычки и следующие полчаса потратила, чтобы вскрыть мудреный замок сейфа в кабинете мужа.

…Внутри металлической камеры, вмурованной в стену по правую руку от стола, бумаг было совсем немного, и в них царил порядок. Как, впрочем, и во всех Жениных вещах. Единственным нарушением его был тот конверт с документами на имя Юргена и Марты Закс, брошенный мужем сегодня утром с крайней небрежностью. Но взять его в руки я не торопилась, потому как уже увидела те самые листовки революционного кружка «Рокот»…

Их осталось немного, штук десять всего. Те же самые, что Никита нашел на нашем пороге в день похорон Ксении Хаткевич.

Значит, их все-таки оставил Женя… Зачем?

Оговорюсь, я ни на миг – ни раньше, ни теперь – не допускала, что мой муж причастен к зверству, совершенному Клетчатым. Предположение это было диким и нелепым, я не поверю в него, даже если весь мир станет твердить мне обратное! Потому перебирала я их вполне хладнокровно, без трепета, мучаясь одним вопросом – зачем? Очевидно, листовки были заданием его куратора, Якимова… И, очевидно, что «Рокот» действительно фикция. Лишь название на бумажке. Что нет никакого кружка.

А Клетчатый, выходит, очередной «народоволец»-одиночка, и только?..

Поискав глазами, я увидела в сейфе, кроме листовок, лишь тонкую кожаную папку. Не заглянуть в нее, раз уж влезла сюда, я, конечно, не могла. А внутри обнаружила две плотные бумажные карточки, каждая величиной с книжную страницу. С карандашными рисунками – портретами двух молодых мужчин, почти юношей. Точнее, студентов: так было написано Жениной рукой в краткой характеристике чуть ниже…

Первый – Давид Шекловский. Действующий студент Петербургского университета, молодой человек девятнадцати лет. Художник изобразил его совсем мальчиком – с нежным пушком над верхней губой и мягкой непокорной шевелюрой. Ниже портрета четким отрывистым почерком Женя характеризовал его как робкого, сомневающегося. К работе не годного.

К какой именно работе?.. Хладнокровие мое давало сбои, когда я начинала думать об этом, а в голове все отчетливее звучал голос Незнакомки:

«Вы не знаете, какое чудовище ваш муж. Бегите от него, милочка. Бегите, пока не поздно».

Дальше и того хуже…

Второй – Пётр Зимин. Студент того же университета. Молодой человек двадцати четырех лет отроду. Но прочие характеристики я не удостоила вниманием, спеша снова поднять глаза на рисованный портрет – не почудилось ли мне?.. Худощавое лицо с запавшими щеками, глубоко посаженные глаза, кучерявые волосы… они были зачесаны иначе, чем на портрете, который я видела у Фустова, и клетчатый шарф не закрывал теперь губы и подбородок – но не заметить явного сходства было невозможно. На рисунке был убийца Ксении Хаткевич, Клетчатый! Тот самый, которого безуспешно ищут Фустов с Вильчинским.

Удостоверившись в том, я вернулась все-таки к характеристикам, написанным рукой Жени.

«Отчаян. Решителен. Ненавидит царскую власть. К работе годен».

К какой, черт возьми, работе!

Руки не слушались меня, предательски дрожали, когда я пристраивала папку на прежнее место.

«Бегите от него, милочка. Бегите, пока не поздно».

Мне и впрямь захотелось немедленно бросить все и бежать… хотелось побыть где-то, вне этого дома, и обдумать все, как следует.

Однако прежде чем это сделать, я заглянула на нижнюю полку сейфа. Отодвинула конверт с документами, который вовсе не интересовал меня теперь. Вынула и поставила на стол деревянный футляр, где Женя держал именной револьвер, которым его наградил лично генерал Драгомиров за отличную службу на Балканах. Возле инкрустированной костью рукоятки была выгравирована надпись, это подтверждающая.

Не знаю, зачем я сделала это… по сей день не знаю: руки мои все еще дрожали, а в мыслях был сумбур. Но я отыскала также и патроны к этому револьверу, полностью зарядила барабан и убрала его в свой ридикюль. Наверное, я боялась снова оказаться беззащитной перед кем-то, кто физически сильнее меня… Футляр же я поставила на место и заперла сейф. После скорее оделась и покинула квартиру.

* * *

Я долго и бесцельно шла по Невскому, теперь уж вовсе не замечая ничего хорошего, лишь оборванных мальчишек-попрошаек да странного вида типов, в которых иногда даже умудрялась узнавать Петра Зимина.

Разумеется, мне это лишь казалось…

До Дворцовой площади я добралась пешком, но почему-то совсем не чувствовала усталости. Долго еще стояла у подножия Александровской колонны, подняв лицо, и внимательно, будто могу найти там ответ, вглядывалась в бронзовую фигуру ангела на самой ее верхушке. Точно так же здесь стояла Незнакомка в тот первый день, с которого все началось. Ангел этот, попирающий змея большим латинским крестом и печально глядящий вниз, на город, считался в народе защитником Петербурга, его стражем. В то время как огромная колонна из цельного куска розового гранита олицетворяла собою всю мощь Российской Империи, всю ее огромную силу, сметающую, если уж разойдется, все живое на своем пути. Будь то чужестранцы-захватчики или же свои вольнодумцы.

В народе с некоторой опаскою относились к ней. Может, из-за глупых рассказов, будто колонна, огромная шестисоттонная глыба, стоявшая безо всяких опор, просто напросто рухнет в один прекрасный день. А может, оттого, что за спиною ангела сплошной стенкой высилось ни что иное как Главный штаб…

Вот его, как и людей, в нем сидящих, точно следовало опасаться.

И тогда-то, припоминая все метания Незнакомки по этой площади – от колонны к дверям Штаба, а потом и ее поспешное бегство прочь, я осознала, чего она на самом деле боялась. Этой государственной мощи, сметающей все живое на своем пути в своих целях. Не за себя боялась – за кого-то из близких. Разумеется, не за свиноподобного Хаткевича, как я думала прежде – не смотря на то, что с Хаткевичем ее все-таки что-то связывало. Вероятно, причина ее страхов, это муж или возлюбленный, ходящий по краю…

Я чувствовала, была уверена как никогда, что разгадка близко – только руку протяни. Одной маленькой подсказки, крохотной детали, связующей все воедино, мне бы хватило, чтобы объяснить странности! И ведь я знала, где найти ту подсказку. В гостиничном номере трактира «Золотой олень», что на Васильевском острове. Там, где Ксения Хаткевич встречалась со своим любовником.

Все решили грозовые облака, затянувшие небо над городом с самого утра, а теперь вдруг разразившиеся ливнем. С трудом в такой дождь я сумела поймать крытую коляску и тогда-то, вовсе не желая пока возвращаться домой, мучилась, не зная, какой адрес назвать.

Впрочем, следует отметить – это мое решение ни на что в моей судьбе уже не влияло. И даже напротив: собственное упрямство, наконец, сыграло мне на руку. Поскольку отправься я сейчас домой, к поджидавшему меня там супругу, все могло быть намного, намного хуже.

Глава XXV

Тот ключ от гостиничного номера, нанятого Ксенией Хаткевич, я, увы, отдала Фустову. Слава Богу, хотя бы помнила надпись на выцветшей бирке – «Трактиръ "Золотой олень", 4 нумеръ». Именно это я сказала извозчику, а он, что примечательно, более ничего уточнять не стал. Сперва мы долго ехали по набережной – мимо знаменитой Кунсткамеры, здания Академии наук и прочих университетских строений. Затем по одной из ухабистых, залитых грязью и водой линий выбрались на Большой проспект – главный проспект Васильевского острова – и здесь-то, на углу возле дома номер двадцать три, вместе с частью бульвара обнесенного узорчатой оградой, остановились.

— Извольте, сударыня – «Олень». Вас-то дожидаться аль не надо? – поинтересовался извозчик, чему-то ухмыльнувшись.

Я его отпустила, ибо понятия не имела, насколько задержусь. Да и улица эта вовсе не казалась мне злачным местом: несмотря на дождь, огороженный садик выглядел весьма симпатично. Клумбы здесь все еще пестрили цветами и зеленью, фонтанчики заглушали шум дождевых капель по чистым гравиевым дорожкам, а из-под деревянного навеса со сценой доносился женский смех и нестройные звуки оркестра.

Не зная, к кому обратиться, я торопилась укрыться хоть где-то, догадываясь, что моя бархатная шляпка с перьями давно превратилась в мокрую паклю. Но заглядывать под навес мне все же не стоило…

— Эй, красавица! – весело окликнули меня, когда я все-таки заглянула. И предложили: - Айда к нам – вином угостим!

Со мною такое бывает редко, но, право, я не знала, что ответить на вполне благодушное это приглашение. Здесь, кто группами, кто поодиночке, от дождя прятались мужчины, в основном молодые и не вполне трезвые, одетые вовсе не как господа. На коленях у одного сидела пышнотелая девица, еще более нетрезвая, в не по погоде открытом платье. Она смеялась и пыталась что-то петь.

Та девица и вывела меня из ступора взрывом своего хохота:

— Да на кой ей вино, Гринька! Ты ей мороженого пообещай, дите ж совсем!

На что Гринька ей возразил, весьма скабрезно прокомментировав мою фигуру… Наверное, мне стоило покраснеть. Или хотя бы ретироваться по-быстрому.

Гриньке я ответила прямым холодным взглядом, отчего улыбка его несколько померкла. А потом нашла глазами полового, который как раз наполнил до краев Гринькин бокал.

— Любезный! – позвала я. - Здесь и впрямь гостиница имеется?

— Так точно, сударыня. Вы нумер снять желаете?

— Нет… нумер наперед нанят. Подскажи-ка пройти куда?

Судя по тому, что полового больше занимали копейки, что я совала, чем моя скромная персона, я не спросила ничего из ряда выходящего. Видать, дамы разных возрастов, нанимающие здесь комнаты – дело привычное и успевшее наскучить.

— Во-он там, калиткою во двор идите-с, а оттудова по лесенке подымайте-с. Али изволите, чтоб проводили?

— Благодарствую. Сама найду…

Под десятками взглядов я все же чувствовала себя неловко – следовало хоть вуаль надеть перед выходом из дому. Но отступать поздно. Да и калитку долго искать не пришлось. А пройдя той калиткой во двор трактира, я тотчас поняла, отчего Ксения выбрала именно эту гостиницу… Проходы в каждый номер (или, по крайней мере, в некоторые) были отдельными и имели собственную лестницу – прямо со двора. То есть, ежели знать куда идти, то можно и вовсе не попадаться на глаза ни публике в саду, ни трактирным служащим. О да, Ксения была умна и предусмотрительна.

Нужный мне четвертый номер располагался на втором этаже. Имел, конечно, собственную лестницу, а окна его от любопытных глаз закрывала старая раскидистая сосна.

Однако замок в двери был самым дешевым и простым – я возилась с ним не более минуты…

Сперва мне показалось, что внутри номер непостижимым образом походит на скромную квартирку Тучиных. Но, должно быть, только из-за скудности интерьера. У Тучиных уют чувствовался в каждом уголке, на каждой полке, покрытой ажурной салфеткой. А здесь салфетка имелась только одна – пожелтевшая от старости, она укрывала подушку на кровати в самом углу комнаты. Подле нее тумбочка с оплывшей свечой. У противоположной стены ободранный шкаф с приоткрытой дверцей, и туалетные принадлежности за ширмой. Посредине – обеденный стол со стульями. Один из стульев аккуратно убран под столешницу, второй же был выдвинут… И вовсе не небрежно – на нем сидели. Долго сидели и смотрели на заправленную кровать.

Получается, он все же был здесь… ее любовник. Причем достаточно недавно – после него еще не успели убрать. Ах, если бы Фустов не торопился арестовать генерала, а оставил здесь засаду! Я даже с надеждою поискала глазами, но ничего не подсказывало, что в комнате был обыск. Разве что, дверца шкафа закрыта неплотно. Я подошла и, мало на что надеясь, заглянула внутрь него. Пусто, ежели не считать постельного белья на верхней полке.

С досадою закрыла дверцу и прошлась по комнате. Так зачем же он приезжал и сидел на стуле?! Из сентиментальных чувств? Не верю!

Но, сев на тот же стул, я обнаружила, что он и впрямь смотрел на кровать. Холодную, пустую, с пожелтевшей салфеткою на подушке… Наверное, он и впрямь любил ее, Ксению. И тосковал. Но все же совершенно неразумно приезжать сюда лишь для того, чтобы поглядеть на кровать.

А мужчина этот был человеком разумным – очень разумным! Ведь это он научил Ксению всему.

Я снова встала и, поддавшись порыву, заглянула внутрь прикроватной тумбы. Заглянула даже под тумбу – ничего. Обшарила кровать и поискала под матрасом – тоже ничего. Принялась медленно ходить из угла в угол, тщательно простукивая каблуками дощатый пол. Доски «играли», некоторые из них даже свободно отходили от пола, и я, не жалея собственных ногтей, пыталась их приподнять… Но так и не нашла ничего, кроме пары закатившихся в щели монет.

После вспомнила про шкаф и снова распахнула его дверцы. Стоило поискать в постельном белье на верхней полке… чем черт не шутит? Только полка та была высоковата: мне пришлось наступить на днище шкафа, чтобы дотянуться до простыней и – я едва устояла на ногах, потому как доска эта оказалась совершенно неустойчивой…

Я бы и не обратила на то внимания в иной раз. Но сейчас присела на корточки и внимательно осмотрела дно. Шкаф громоздился на коротких ножках, а доски из его днища, как оказалось, можно было вынуть… хоть и с некоторым усилием. Шкаф при этом угрожающе скрипнул, но падать не собирался – возможно, был прикручен к стене.

О да, любовник Ксении Хаткевич определенно разумен… Он не только знает, как обустроить тайник, но и осведомлен, где именно его устроить, чтобы не нашла полиция в случае обыска.

Под шкафом пушистыми клочками всюду лежала пыль – здесь едва ли хоть раз убирали и уж точно никогда не двигали шкаф с места. А меж тем, «играющие» доски в полу под ним даже не были приколочены. Я вынула одну, потом вторую и в этот раз удовлетворенно выдохнула. В коробке, пристроенной между лаг и древесной стружки, перевязанная бечевкой, находилась пачка писем.

Под нею еще одна, и еще – несколько дюжин писем. И, хотя конверты не были никак подписаны, я не сомневалась, что это письма Ксении. Точнее, письма ее любовника к ней. Вероятно, в них можно было отыскать и имя этого человека. Наверняка можно было, раз он посчитал важным забрать их из дома генерала!

И даже с веткою сирени я не ошиблась… мое сердце все-таки сжалось болезненно, когда я увидела ее сухие цветки. Ветка была обернута в полотенце – весьма бережно, чтобы древесная стружка не касалась иссушенных лепестков.

Логичнее было просто выбросить ветку. Это только ветка. Но сей разумный мужчина столь нежно ее сохранил… Он ведь и впрямь любил ее. Ксения не забавой для него была. И теперь уж мне кощунственной казалась мысль, что он мог причинить ей зло. Умышленно, по крайней мере.

Разворачивать письма я отчего-то не торопилась… будто намеренно оттягивала момент, когда мне придется узнать его имя. Вместо этого, я чуть отодвинула полотенце с веткою, а под ним вдруг обнаружила папку, весьма толстую. С документами.

Неужто те самые – о бракоразводном процессе?.. Да, это они и были. Ксения однозначно собиралась добиться развода с генералом. А ее любовник, вероятно, хотел этого даже больше – поскольку женщине просто не под силу провернуть подобное в одиночку.

Шевеля губами, замирая душой и сердцем, я бегло читала рукописный текст. Он пестрил орфографическими ошибками и, судя по всему, принадлежал перу не слишком-то образованной женщины. Именно женщины. Это были ее свидетельские показания, в которых просто и без затей она написала в графе «род занятий» – «проститутка». Признавалась, что зовут ее Ида Шекловская, что ей двадцать три года, и что родилась она в обеспеченной семье ярославского лавочника. Однако непомерные налоги, коими после реформы стали облагаться евреи-торговцы, разорили ее семью подчистую. А позже, в одну из ночей, в лавку забрались воры. Некстати вышедшего к ним отца – убили. Полиция же виноватых искать и не думала, заявив, что довольно глупо было попадаться разбойникам на глаза. А прочим членам семьи надобно не жаловаться, а креститься да благодарить Бога, что сами остались целы. Впрочем, несколько последних фраз были вымараны: очевидно, тот, кто брал показания, счел подробности лишними и к делу не относящимися. После же было указано, что мать Иды тоже умерла вскорости – от горя да чахотки, а девушка подалась в столицу, где у нее имелся младший брат-студент.

Прочтя сию фразу, я вернулась глазами на строчку с фамилией Иды. Нет, мне не почудилось – Шекловская. А студент Давид Шекловский, которого мой муж признал негодным для некой работы – выходит, что это ее брат…

Вероятно, она любила брата. И, вероятно, если б узнала, что его втягивают в недоброе дело, изо всех сил пыталась бы спасти – защитить от человека, имеющего на брата определенное влияние. Наверняка стала бы искать этого злодея по месту службы, а может и домой к нему наведалась. И уж точно попыталась бы раскрыть глаза его наивной жене.

Да… я была права: поездка на Васильевский действительно прояснила если не все, то многое.

Я принялась судорожно листать оставшиеся страницы документа, перетрясла всю папку – надеясь, что хоть где-то чудом затесалась фотокарточка Иды Шекловской. Но в этот раз мне не повезло, увы. Лишь схожие ошибки при письме да косвенные улики доказывали, что Незнакомка с родинкой и Ида Шекловская – одно лицо.

Лишь два момента мне были теперь не ясны: как вышло, что именно эту девицу Ксения и ее любовник выбрали в свидетели против генерала Хаткевича? И совпадение ли, что портрет ее брата лежит в одной папке с изображением убийцы самой Ксении?

В совпадения я не очень-то верила, потому, собравшись с мыслями, принялась изучать бумаги дальше.

С генералом Ида познакомилась случайно – ей тогда было семнадцать, и она всего два месяца как работала в салоне у некой madame Рошфор. В доме терпимости, как специально отметила Ида в скобках. Генерал часто посещал подобные дома. Приметил ее. Стал наведываться чаще и уж персонально к ней. Позже даже нанял комнату для любовницы, а иногда забирал ее на несколько дней и увозил к себе, ничуть не стесняясь домашних слуг.

Да и позже, как женился во второй раз, привязанности своей не оставил.

Брезгливость не позволила мне внимательно прочесть те строки, где девица Ида Шекловская, не очень-то стесняясь в выражениях, рассказывала, какие именно услуги оказывала генералу Хаткевичу. Но были здесь описаны и слезы не раз заставшей их Ксении, и хвастливое заявление m-lle Шекловской, что иной раз она чувствовала себя в том доме большей хозяйкою, нежели жена…

Неизвестно, сколько правды в сих строчках. Но Ида давала адреса, где они ужинали и бывали вместе, и называла имена свидетелей, способных ее слова подтвердить. Кажется, здесь всего довольно, чтобы Ксения могла не только начать бракоразводный процесс, но и, пожалуй, его выиграть. Получив в будущем возможность снова выйти замуж.

Однако бумаги были датированы еще весной 1885 года, а в ход их до сих пор не пустили. Будто чего-то ждали…

И тут я услышала неясный шорох за дверью. Затихла и даже перестала дышать, надеясь всей душою, что это шаги мимо идущего постояльца. А потом снаружи вставили ключ в замочную скважину.

Глава XXVI

Это были мужские шаги. Тяжелые, под которыми прогибались старые половицы. Я едва успела прикрыть дверцу шкафа, а бракоразводные документы, как и парочку наспех вынутых писем, отчаянно прижимала к груди. И тихо, боясь вздохнуть, стояла за ширмой – лишь она укрывала меня от взгляда вошедшего. Впрочем, я не видела его тоже. На всех известных мне языках я молилась тогда, чтобы это оказался слуга или хозяин трактира. Да кто угодно, хоть полицейский по мою душу – за взлом! Лишь бы не автор этих писем. Я ведь так и не успела в них заглянуть… так и не знала до сих пор, кто он.

Но понимала: Ксения была смыслом его жизни, он на все был готов, чтобы забрать ее от Хаткевича. А теперь, вероятно, ему уж нечего терять… До чего же страшны и непредсказуемы люди, которым нечего терять.

Надежды мои, что это слуга, таяли с каждым мигом. Слишком долго и тихо он, закрыв дверь, стоял на пороге. А потом решительно, будто кто подстегнул, бросился к шкафу – сперва я насмерть перепугалась, что меня все-таки заметили, но потом поняла, что в этот раз он явился за документами. Счел отчего-то, что здесь их держать более не стоит.

Но когда мужчина приблизился к шкафу и тотчас попал в мое поле зрения, я пораженно ахнула:

— Вы?..

Фустов – а это был именно он – казался не менее пораженным. С четверть минуты он просто не знал, что сказать. А потом показал медный ключ, который я сама же ему давала.

— Вот уж не думал, Лидия Гавриловна, застать вас здесь… Я ведь решил, что надобно все же поехать на этот адрес, который называла Бушинская. Вдруг что-то да найдем…

Глеб Викторович говорил складно. В какой-то момент я и впрямь подумала, что опять не так все поняла. Но тут его взгляд наткнулся на письма, что я прижимала к груди.

И он не выдержал.

Лицо Фустова преобразилось, и он шагнул с намерением, кажется, растерзать меня на месте.

И растерзал бы, наверное – если бы я не подняла руку, в которой держала заряженный шестью патронами револьвер. Фустов замер. Лицо его вновь сделалось бледным и мирным. Взгляд красных воспаленных глаз он медленно перевел на дуло револьвера.

Так вот почему он мечтал арестовать Хаткевича… вот зачем ему поддержка дядюшки!

Боже… ведь Степан Егорович первым делом рассказал, что Фустов и в Петербург приехал около полугода назад – ровно тогда у Ксении завязался роман!

— Напрасно вы пришли сюда, Лидия Гавриловна, - бесстрастно произнес Фустов и прекратил смотреть на револьвер – будто тот его не слишком беспокоил. – Теперь знаете то, что вам знать совершенно не нужно. И что вы станете делать, если я попытаюсь отобрать у вас письма? Убьете меня? – он искривил губы в усмешке.

И вновь шагнул, почти коснувшись грудью дула револьвера. Наверное, в следующий миг он бы выбросил руку и просто сжал мою кисть своей железной хваткой. Да только я взвела курок.

— Убью вас? – переспросила я взвинченным голосом. И сама же ответила: - Легко! Оцените, как удачно складывается мой день – утром вы меня шантажировали, а нынче я держу вас на мушке. – Дабы сбить с него спесь, я тоже попыталась усмехнуться. - И ведь, убей я вас, никто и никогда не свяжет это с моим именем. В столь злачном месте вас и найдут-то далеко не сразу! Сами знаете, что сделает хозяин трактира с вашим телом, когда найдет его через неделю. Отвечайте, зачем вы приехали сюда?!

Фустов медлил. Он более не делал попыток подойти, но и подчиняться не собирался. Спросил сам, мрачнея еще больше:

— Вы ведь прочли письма? Так зачем спрашиваете?

И отчего-то не смог выдержать моего все еще изумленного взгляда. Рывком отвернулся, уставившись в угол.

— Так это правда? – спросила я прямо. - Вы и есть тот мужчина, с которым у Ксении Хаткевич была связь? И в день похорон, выходит, я видела вас у ее могилы?..

— Я полагал, вы узнали меня тогда. Поэтому и сбежали из города столь поспешно.

— Если бы я узнала вас и поняла всю правду, то уж точно не сбежала бы, а поделилась теми новостями с кем следует! Хоть с Вильчинским! Боже… ведь вы намеренно старались запутать следствие! Вы сами же и забрали письма из бюро в будуаре Ксении – а несчастного Ерохина обвинили в халатности. Может, вы и под пулю подставили его затем, чтобы было на кого все свалить?

Фустов поморщился:

— Я не чудовище, что бы вы там себе не думали. Его смерть это случайность.

— Вы рассчитываете, что я поверю вашим словам? Однажды имела глупость поверить… а вы так мерзко со мною обошлись.

Чего я ждала в ответ? Извинений? Покаяния?

Но нет, извиняться Глеб Викторович не собирался.

— Что ж, пусть это станет вам уроком, - взвешенно ответил он. - Верить никому нельзя. Даже самым близким людям. – И осведомился с делано невинным выражением лица: - Вы уже выяснили, зачем ваш супруг пустил по городу слухи о «Рокоте»? Ведь это он все провернул! По его воле Петербург кишит жандармами, и каждый день устраивают облавы на этих «народовольцев»… или «рокотовцев» – сам черт не разберет, кто они такие. Так выяснили или нет, зачем вашему супругу-преподавателю это все?

Слова его укололи меня весьма ощутимо. Я и впрямь голову сломала, выдумывая благовидные предлоги для Жениного вранья. И если завтра вдруг найду в своей прическе седые волосы – о причине гадать не придется.

Однако для меня очевидным было, что Фустов и добивается того, чтоб я потеряла остатки самообладания. Потому показать ему свою слабость никак не могла.

— Так-так, - зло усмехнулась я вместо этого, - выходит, господин Фустов, вы сами стали жертвою обмана? И кто же обошелся с вами столь жестоко? Неужто Ксения Хаткевич? Вы за это велели ее убить?

Моя провокация оказалась более успешной: Фустов вспыхнул, будто свечка. Произнес с плохо сдерживаемой яростью:

— Не произносите даже имени ее!

— Отчего же? Видимо, до мая этого года вы любили ее и жаждали развода – а после что-то случилось. Если вы так и не дали документам ход.

Наверное, я не была бы такой смелой, не держи до сих пор его на мушке. Но даже с револьвером я не почувствовала себя в безопасности, когда Фустов гаркнул, взбешенный моими словами:

— И что?! Что значит слово проститутки против генеральского? У нас бы все равно не вышло ничего без поддержки сверху! Следовало подождать… еще немного…

И тогда меня осенило:

— Да ведь вы и в полицию устроились лишь для того, чтобы когда-нибудь добиться больше власти, чем генерал… Вы любили ее уже очень давно, верно?

— Я любил ее, еще когда был ребенком, - смиряя пыл, признался Глеб Викторович. – Она приходилась дальней родственницей моей матери – и когда осиротела, родители взяли ее в дом. Мы собирались пожениться. И они знали об этом – знали и о моих чувствах, и о ее… - он снова принялся горячиться, - вот только считаться с ними не думали! Мечтали, что я выучусь в Сорбонне и открою адвокатскую контору. Уже и кабинет прикупили к моему возвращению. А о том, что выдали Ксению замуж – против ее воли, за старика – даже не обмолвились! Я лишь по возвращению узнал, что она уж полгода, как замужем.

— Потому Хаткевичу и показалась ваша фамилия знакомой в тот раз, - поняла я. – Ведь это была фамилия родственников его жены. И, рано или поздно, генерал об этом вспомнит. Вы не боитесь?

— Если вспомнит – тем лучше, - ровно ответил Фустов. – Нет, я не боюсь его. Ничуть. Что он может сделать мне теперь? Я и впрямь устроился в полицию, чтобы получить власть – большую власть, против которой даже генерал не смог бы ничего сделать.

— И, вероятно, у вас все получилось бы. С вашей-то решительностью. А совесть убивали кокаином?

— Снова осуждаете?.. – Фустов как будто был этим удивлен.

Я не ответила.

— Как вы заставили Иду Шекловскую давать показания против Хаткевича? Опять шантажом?

— Ее брат… - неохотно пояснил Фустов, - он водил шапочное знакомство с одним из арестованных «народовольцев», это и дало право подозревать его в причастности. Мальчишке лет девятнадцать, никакой он не «народоволец», конечно, но если бы я дал делу ход… Ради брата она готова на все. Только и ее показаний было недостаточно. Я тянул с процессом, все ждал чего-то. Покуда не стало слишком поздно. Вероятно, он узнал о нас… понятия не имею, откуда – мы были крайне осторожны. Я должен арестовать Хаткевича, поймите, Лидия Гавриловна. Если я до сих пор хожу по земле, то лишь для этого. Потому и просил вас о помощи – и снова буду просить, умолять, если хотите…

— Теперь вы готовы умолять?

— Я понимаю, что не заслужил вашей дружбы. Но… все же знайте: я никогда не сделал бы того, чем угрожал вам. Я лишь пугал вас.

Ладонь, сомкнутая на рукоятке револьвера, уже начинала уставать – я все-таки ее опустила. Не очень-то я верила в раскаяние господина Фустова. Будь я безоружной – в ход бы снова шли угрозы, а не мольба.

И все-таки я попыталась достучаться.

— Вы должны оставить Хаткевича в покое – свою жену он не убивал.

— А кто же это сделал? «Рокот»? – зло спросил Фустов. – Вы что же до сих пор не поняли, что этот кружок – фикция?

В этот раз я с ним согласилась, поспешно кивнув:

— Кружок – фикция. Но студенты, которые в нем состоят, этого не знают…

— Студенты? – продолжал усмехаться Фустов. - Так их теперь несколько?

— Двое. - Я, кажется, даже знала их фамилии – Зимин и Шекловский. Однако называть их Фустову не торопилась. К тому же видела, что он не верит мне. Но все равно продолжила. – Минимум двое. Один из них – Клетчатый. Но они, разумеется, действуют не по своей воле, они подчинены кому-то. Именно этот третий выбрал Ксению Хаткевич жертвой! Подумайте сами: будь Хаткевич убийцей Ксении – он бы сделал все иначе! И уж точно не затевал всю эту историю с листовками «Рокота» и газетами…

Фустов, что удивительно, не торопился вновь перебить меня злой усмешкой. Едва ли он поверил мне – но хотя бы слушал.

— Я не знаю, кто он, этот третий – сумасшедший фанатик, очередной народоволец или… или…

— Ну же, договаривайте, - уже вполне спокойно вмешался Глеб Викторович. – Или – кто? Тот, кто распространил слухи о «Рокоте» по газетам? Ваш супруг?

— Нет-нет! – я упрямо помотала головой. – Вы не так все поняли. Мой муж и сам подчинен определенным людям…

Чтобы Фустов меня услышал, я должна была говорить веско и без истерических ноток в голосе. Я нашла его глаза и все-таки смогла сказать это вслух:

— …Людям, занимающим самые высшие посты во власти…

Конкретное имя я называть все-таки не рискнула, ибо совсем не была уверена, что просто выдаю желаемое за действительное.

И я даже поторопилась тотчас добавить:

— Повторюсь – это лишь одна из версий! Вовсе не исключено, что этот «третий» — фанатик.

— Ваш муж стал бы иметь дело с фанатиком? – совсем тихо уточнил Фустов.

И я вынуждена была признаться самой себе:

— Нет…

Глава XXVII

Пожалуй, еще ни разу за свою семейную жизнь я не возвращалась домой с такой неохотой. С удовольствием поехала бы сейчас хоть на Гороховую, хоть к Тучиным – но откладывать и дальше разговор с мужем невозможно. Как бы ни было страшно – нужно сделать это. Ведь это Женя! Я знаю его. Как же смею я в нем сомневаться?!

Однако супруг снова меня удивил: во-первых, он уже был дома. А во-вторых, одетый во фрак, тщательно выбритый и причесанный, с бриллиантовой булавкой в черном шелковом галстуке, он стоял в гардеробе и увлеченно перебирал мои платья.

Столь серьезное выражение лица у него было при этом… Ей-Богу, первым делом мне подумалось, он уже знает, где я нынче была, о чем разговаривала и с кем целовалась. И теперь пакует мои вещи, дабы отправить неверную в монастырь.

Правда, едва ли в монастыре мне пригодится это невероятно декольтированное платье без рукавов, которое он сдернул с плечиков, придирчиво осмотрел и спросил, не оборачиваясь:

— Подойдет?

— Смотря для чего… - осторожно ответила я.

Голос мой прозвучал до того слабо, что я сама себе показалась умирающей. И Женя, переключив свое внимание с гардероба на меня, окинул взглядом с ног до головы и осуждающе покачал головою.

— Я так понимаю, ты снова взялась искать люстру? В такой дождь. Ты не жалеешь себя, милая. – Наверное, он ждал, что я отшучусь в ответ – только у меня не было для этого сил. Женя, как я уже поняла, был вполне благодушен сегодня и того же ждал от меня. Не дождавшись, вздохнул и набросил декольтированное платье на спинку кресла. Видимо избрал его достойным. – Позову к тебе Катюшу. Собирайся скорее, мы нынче едем в оперу.

— Мне что-то не хочется в оперу.

— Не выдумывай. Какие-то знаменитые итальянцы приехали – билетов днем с огнем не сыскать, а нам с тобою достались места в ложе. Ты ведь сама сетовала, что нам следует чаще бывать на людях…

Женя начал что-то подозревать, и веселость его сошла на нет, когда я без поспешности и суеты начала вдруг запирать дверь нашей спальни на ключ. Потом подошла к окну, приоткрыла створку и швырнула тот ключ вниз. Кажется, он приземлился прямо на мостовую.

А после объявила:

— Я все знаю.

И замолчала, давая ему время помучиться вопросом, что именно я знаю. Однако Женя моей провокации не поддался: лишь сложил на груди руки и вопросительно смотрел мне в глаза.

— Я вскрыла твой сейф и видела те портреты с фамилиями Зимина и Шекловского! – не выдержала я сама. И приложила немалые усилия, чтобы голос не дрожал, а речь не казалась истерикой. – Как это у вас называется – характеристики? Ведь Зимин – это тот, кто бросил бомбу в экипаж Ксении Хаткевич? Что за дела у тебя могут быть с подобными людьми? Женя, не лги мне более, прошу…

Эта ли просьба, полная отчаяния, на него подействовала, или же он просто не видел смысла утаивать правду дальше, но Ильицкий сдался. По крайней мере, прекратил делать вид, будто не понимает меня.

— У меня нет с ними никаких дел, кроме служебных, - устав бороться, ответил он. - Для того меня и направили в университет, чтобы я сдружился с этими двумя. Чтобы имел возможность наблюдать за ними – чтобы они были всегда на виду.

— Так ты знал обо всем еще до убийства Ксении? Ты и Якимов?

— Мы знали, что затевается что-то – но не знали, что именно. Я и подумать не мог, что жертвой они выбрали Ксению Хаткевич.

— Но та девушка, что приходила к нам, незнакомка с родинкой – она знала. Отчего же ты не стал ее слушать?

— Она ничего не знала, - отмахнулся Ильицкий. - Почти ничего.

— Но после того, как ты отказался с нею разговаривать, она поехала к генералу Хаткевичу – она хотела предупредить его!

Женя веско покачал головой:

— Она не за тем к нему поехала. Она лишь хотела, чтобы Хаткевич защитил ее брата от меня – только это ее и волновало. Она знала, что брат связался с революционным кружком, и знала что я, Евгений Ильицкий, провожу с ним много времени. Вероятно, потому и решила, что я руковожу «Рокотом». Чушь, разумеется! Но искала она меня именно поэтому, и, не добившись разговора, поехала просить помощи у Хаткевича. Она его содержанка, Лида. Нелепое совпадение, что именно жену Хаткевича Зимин и Шекловский выбрали жертвой.

Надо же, я оказалась права… Почти во всем. Но как всегда ошиблась в главном: в причине, по которой эта девушка поехала к Хаткевичу. Хотя в случайное совпадение мне и теперь верилось с трудом.

А Женя, выговорившись, стал вдруг похож на сдутый шарик. Невероятно тяжело он опустился в кресло. Запрокинул голову, бесцельно уставившись в потолок. Не стоило и спрашивать – я понимала, что его гложет, и какие мысли прятал он все это время за напускной веселостью. Разумеется, он винил себя, что не предупредил тот взрыв. Считал, что мог предупредить.

Слова утешения, однако, здесь были излишни, и я просто подошла, с теплом ладонь ему на плечо. Хотелось, чтобы он знал – я всегда буду рядом и ни за что не стану его осуждать. Больше не стану, по крайней мере.

Женя тотчас поймал мою руку и прижал к щеке.

— Знаешь, я рад, что ты влезла в мой сейф. Следовало еще раньше тебе все рассказать… да Якимов не велел. Запретил и думать о расследовании – ясно дал понять, что моя задача лишь докладывать ему о каждом шаге Зимина и Шекловского. Ну и после распространить слухи о «Рокоте» по газетам.

— Так он не знает, что ты говорил с Идой Шекловской? И что увез ее?..

— Нет, - ответил Женя, мрачнея еще больше. И жестко, будто стараясь самого себя убедить, добавил: - Хотя стоило! Да, стоило отвезти ее к Якимову и допросить со всей строгостью – как умеют это делать в его ведомстве. Меня убивает это… что был хоть мизерный шанс уберечь Ксению, а я его упустил.

Я сжала его плечо сильнее. Постаралась ответить спокойно и рассудительно:

— Но ты ведь убежден, что Ида ничего не знает. Дядюшка часто повторяет, что интуиции следует верить. Женя, я думаю, ты поступил верно. Ежели бы отдал ее на растерзание Якимову… да, это очистило бы твою совесть. Но Ксению бы все равно не спасло. А Иду Шекловскую погубило.

— Да, мне стало жаль ее, - Женя как будто испытывал неловкость за такую слабость. – Ее и ее брата. Им здорово досталось, и… словом, я задействовал некоторые связи, чтобы выправить для них документы, и они могли бы уехать. Те бумаги с именами Юргена и Марты Закс – я заказывал это для них. Хоть Якимов и запретил лезть в то дело, я надеялся, что Шекловский в обмен на выездные документы сдаст главу «Рокота». Но я думал об этом ранее – еще до убийства Ксении. Теперь уж, разумеется, я помогать им не намерен.

Столь решительно он это произнес… А я вовсе не была с ним согласна сейчас:

— Но Шекловский по-прежнему ни в чем не виновен, - возразила я. – Ту бутылку с «гремучим студнем» бросил второй, Зимин. Именно его лицо описал главный свидетель. Шекловский же еще совсем молод, и убийством себя замарать не успел…

— Пока не успел, - ровно отозвался Женя. - Будут еще убийства. Настроены эти двое весьма решительно, уж поверь мне.

— Да, так было написано в той листовке. Но ведь текст выдумал ты сам! Точнее, твой патрон господин Якимов. И лишь затем, чтобы держать в страхе город – чтобы была причина проводить обыски и арестовать тех причастных к «Народной воле», кого не успели арестовать прежде. Разве, нет?

Женя выслушал меня внимательно, однако, чувствовалось, как с каждым моим словом возрастает его скептический настрой. И, наконец, он взорвался:

— Разумеется, нет! Якимов – человек благородный, он намерен был хотя бы предупредить горожан об опасности, если не в силах защитить их.

— Чтобы их защитить, достаточно взять под арест Зимина! – парировала я. - Ведь вы знаете, где найти его? И точно знаете, что он виновен!

— И полиция об этом знает, - как будто упрекнул Женя. – Однако тоже не торопится его арестовать. Отчего, позволь спросить?!

Он задал сей вопрос так, будто ждал ареста не меньше моего. И меня осенило:

— Те листовки «Рокота» на нашем пороге… Ведь ты нарочно их обронил? Чтобы я подобрала и принесла в полицию – и тем скорее привлекла бы внимание сыщиков к «Рокоту»! Ежели ты так веришь Якимову, то зачем пошел ему наперекор?

По глазам его я поняла, что так все и есть. Однако Женя не сразу нашелся, что сказать. В нем словно две сущности боролись: она требовала быть верным Якимову и подчиняться беспрекословно, как его учили; а вторая отчаянно сомневалась.

— Послушай… - выдохнул, наконец, он. – Я и впрямь нарушил приказ – но, ежели Зимина до сих пор не арестовали, то, быть может, это и к лучшему. Куда важнее отыскать руководителя «Рокота», чем эту пешку, Зимина.

— Нет никакого «Рокота»! Женя, как ты не понимаешь: ты сделал всю грязную работу за Якимова…

Я всем сердцем желала достучаться до мужа, но тот уже не был настроен внимать мне.

— «Рокот» существует, Лида, - сказал он убежденно. И поднялся из кресла, чтобы вкрадчиво посмотреть в мои глаза. – Действительно существует. И он гораздо опаснее «Народной воли», потому как все написанное в листовках – правда.

Признаться, ему удалось убедить меня. Или хотя бы заставить сомневаться. Доводов, чтобы возразить, я не нашла…

Глава XXVIII

После нашего разговора настроение ехать в оперу пропало не только у меня, но и у Жени. Куда разумнее было вовсе остаться дома в этот вечер – да только там, в Мариинском театре, нас должны были ждать chère maman Людмила Петровна и tante aimée Галина Ильинична. Да-да, maman решилась взять реванш за Женин вероломный побег с собственных именин и все-таки похвастаться невесткою – то есть мною. В другой бы раз мне это непременно польстило… Но сегодняшний вечер совершенно точно был неподходящим, чтобы демонстрировать, как счастливы мы с мужем: в экипаже мы ехали словно чужие. Раз пять Женя повторил, что хотя бы сегодня нужно позабыть о «Рокоте», да только ни я, ни он позабыть не могли – куда там…

Взбудораженная, напряженная, будто струна, я не рассталась с Жениным револьвером даже перед поездкой в театр. Уложила его на дно маленького алого ридикюля и, надо сказать, ни разу о своем решении не пожалела… Хотя изрядно поволновалась, когда увидала на входе в театр пост жандармов. Они хмуро провожали взглядами каждого вошедшего, а некоторых, особенно подозрительных, даже позволяли себе уводить куда-то – вероятно для обыска. К счастью, счесть подозрительной хорошо одетую даму при муже им в голову не пришло.

О жандармах я позабыла, едва мы вошли в роскошный вестибюль театра – тотчас, едва я скинула с плеч соболью накидку, нас ослепила вспышка фотографического аппарата.

— Mille pardon, madame, monsieur[39]! – затараторил франтоватый газетчик, и снова – вспышка. – Для журнала, позволите? Тысячу извинений, madame! Завтра же на первых страницах ваш фотопортрет, vous étiez belle madame[40]! Monsieur…

Газетчик все же стушевался под уничижительным взглядом Ильицкого и мигом исчез.

— Ежели твой портрет и впрямь появится на первых страницах, боюсь, искать люстру станет сложнее, - пошутил муж, наклонившись к моему уху. – Даже извозчики станут узнавать.

Я вспыхнула:

— Ты намеренно это устроил?

— Не переоценивай мои возможности, милая, - усмехнулся супруг. – Всему виной ты сама и твое платье.

Кажется, я чуточку покраснела и поспешила раскрыть веер, чтобы хоть немного прикрыть слишком глубокое декольте.

Впрочем, довольно скоро я поняла, что не так уж и перецениваю супруга… оказалось, что наши места не в удобных ложах на втором или первом ярусе, и даже не в роскошном belétage, где мне однажды посчастливилось смотреть спектакль в обществе дядюшки. Женя вел меня в baignoire – убранные золотом, бархатом и парчой ложи над самым портером, откуда до сцены, кажется, можно дотянуться рукою. Никто не знал, сколько стоят билеты на эти места, потому как в продажу они никогда не поступали, разлетаясь по знакомству самым высокопоставленным особам…

— Твой патрон дал тебе эти билеты? – осенило меня. - Господин Якимов?

— Разумеется, - не стал отпираться Женя. – По-прежнему не знаю, за что ты его невзлюбила, но, как видишь, он всем сердцем хочет исправить положение дел.

— Не сомневаюсь…

Я принялась с удвоенной силой обмахиваться веером, потому как меня бросило в жар, и вообще стало отчего-то не по себе. Еще более это ощущение усилилось, когда Женя извинился и вышел, чтобы встретить в вестибюле мать и тетушку – а я осталась совсем одна.

Ежели верить афишам, давали «Аиду». Петь должны актеры первого состава итальянского Teatro alla Scala, и это была премьера в Петербурге – значит, самый цвет столичного beau monde явился нынче в театр…

Нет, я не дикарка, разумеется, мне приходилось бывать в высшем свете – на балу, который давал Смольный в честь визита императора, или, когда дядюшка выводил меня в общество. Но тогда я представляла собою довольно скромно одетую девицу, которая, прямо скажем, едва ли выделялась на фоне прочих дебютанток. А нынче на лучших местах, в baignoire, я будто сама была на сцене – в бриллиантах, что дарил Женя по случаю помолвки, и в им же выбранном платье из ярко-алого атласа с черными вставками и огромным турнюром. Я кожей чувствовала, что обращены на меня десятки лорнетов, и почти слышала, как совещаются меж собою те господа из ложи напротив – мол, кто же эта belle inconnue[41].

Я знала, что выгляжу нынче более чем недурно… но отчего-то хотелось забиться в самый дальний угол, а не сидеть здесь, будто кукла на витрине.

Невольно вспомнилось, что дядюшка, бывая в обществе, предпочитал избегать такого внимания: лучшими местами в театре он полагал отнюдь не baignoire, а второй ряд стульев на третьем ярусе балкона, где он сам был не слишком заметен, но откуда открывался прекрасный вид на весь зал и сцену.

Быть может, эта мысль меня столь взбудоражила… но вдруг, пройдясь взволнованным взглядом по балконам на самой галерке – чуть выше императорской ложи – я почувствовала, как мое сердце пропустило удар. Почудилось ли?.. Но, кажется, среди лиц мелькнуло одно – чрезвычайно похожее на лицо студента-революционера Зимина.

Да нет, быть того не может…

Тотчас отыскав в лорнет, я направила его на верхний балкон – принялась въедливо разглядывать лица зрителей. И не находила. Показалось?

Когда меня легонько тронули за плечо, я вздрогнула, перепугавшись насмерть. Убрала лорнет – но это был всего лишь Женя.

— Ты один? – изумилась я. – А где же Людмила Петровна? А тетушка и прочие родственники?

— Их нет. – Супруг и сам был озадачен по этому поводу. – Мы прежде договаривались встретиться в вестибюле, но двери уж запирают, а их нет.

— Опаздывают, должно быть, – предположила я, пытаясь изобразить участливость. Увы, родственники меня не беспокоили сейчас – я даже почувствовала облегчение. Отыскала глаза мужа и поделилась с ним страхами: - Женя… ты знаешь, мне почудилось, будто я видела сейчас Зимина. Твоего студента. Там, над императорской ложей.

Ей-Богу, я надеялась, что он не посмеется надо мною. Женя и впрямь метнул взгляд на верхние балконы – прошелся по ним как будто со вниманием. Но, как и я, не найдя ничего странного, посмотрел на меня теперь с усталостью и осуждением:

— Милая, как ты думаешь, сколько жандармов нынче в этом театре? – спросил он жестко. Ответить, впрочем, не дал: - А сколько жандармов, переодетых в штатское? То, что тебя мучает, немецкие врачи называют паранойей – сделай милость, просто развлекайся этим вечером и ни о чем не думай!

— Как скажешь! – несдержанно бросила я, злясь то ли на него, то ли на себя саму.

Но тут Женя снова тронул меня за локоть и зачем-то поднялся. И все прочие зрители вдруг начали вставать – мужчины почтительно склоняли головы, дамы приседали в реверансах. Сообразив, в чем дело, я и сама поспешно вскочила, опустила глаза долу и изобразила изысканный поклон. Лишь потом, еще не подняв головы, одними глазами нашла императорскую ложу. Так и есть: его величество в сопровождении супруги, совсем юной Великой княжны и немногочисленной свиты устраивались на положенных местах.

А когда приличия позволили сесть, вновь принялась скользить взглядом по балкону, вглядываясь в лицо каждого – дай-то Бог, чтобы я ошиблась, дай-то Бог… Я прекратила свое занятие, лишь, когда потушили свет, и зала содрогнулась от первых аккордов музыки. Женя тогда, будто дословно знал, о чем я думаю, отыскал в темноте мою ладонь и крепко ее сжал.

Благо в ложе на шесть мест никого кроме нас двоих не было.

— Держи себя в руках, - шепнул, наклоняясь. - Здесь всюду жандармы! Сама видела, сколько их на входе – досматривают каждого. Можешь сколько угодно недолюбливать Якимова, но, Бога ради, не считай его идиотом, который допустит, чтобы революционер-«народник» оказался запертым в одной зале с императором!

Я кивнула. И чуточку подвинула свой стул, чтобы касаться плеча мужа – так мне было намного, намного спокойней. Отпустить мою руку я не позволила ему до самого конца первого действия.

Я не слышала «Аиду» никогда прежде. Но итальянцы пели, словно ангелы: никак не думала, что у меня это выйдет, но уже через четверть часа я сполна погрузилась в переживания эфиопской рабыни. Всем сердцем я чувствовала и понимала ее боль, когда та разрывалась меж возлюбленным и долгом перед отчизной.

…Когда же свет зажгли вновь, и зала утонула в аплодисментах, Зимин, «Рокот», революционеры стали уж казаться чем-то невероятно далеким – будто сотня лет и целая жизнь прошла с того мига, как я высматривал чье-то лицо в толпе. Кажется, у меня и впрямь случился приступ паранойи.

Зато обеспокоенным теперь выглядел мой супруг. Зрители, один за другим, поднимались со своих мест, чтобы спуститься в буфет или же просто размять ноги. Покинуло ложу императорское семейство. Тогда-то поднялся и Женя:

— Спущусь в вестибюль еще раз, - пояснил он, - справлюсь, вдруг maman припозднились, да их отправили на другие места.

Я кивнула. Хоть и отпустила мужа с неохотой, изводящего душу страха во мне уже не было. Да и возвратился он скоро – снова один и хмурый более прежнего.

— Должно быть, просто передумали ехать, - всей душой желала я успокоить Евгения. Знала, что, хоть не умеет он этого показать, но матушку свою любит едва ли меньше, чем меня, и столь же сильно о ней беспокоится. – Погода ведь нынче такая, что никто без крайней надобности из дому не выйдет – вот и передумали. Галина Ильинична с семьею ведь утром только поездом прибыла? - Женя без слов кивнул, а я подхватила: - Вот – устала с дороги да и осталась дома. Ежели хочешь, мы после оперы к ним поедем и, обещаю, я сделаю все, чтобы им понравиться. Даже расплачусь, если Галину Ильиничну это порадует.

Мне удалось добиться Жениной улыбки.

— Не вздумай! – хмыкнул он. - Тетушке нельзя показывать слабину – иначе вовсе заклюет. - А потом он нахмурился, даже поморщился: - Чем это здесь пахнет? Ты не чуешь?

Я пожала плечами, не сразу обеспокоившись… но тут я второй раз в жизни увидела, как Женя мертвенно побледнел.

Несколько мгновений он будто не мог пошевелиться. А после бросился к борту нашей ложи – заглянул вниз, на пустой портер. Потом поднял голову вверх – и замер.

— Лида! Уходи… - одними губами велел он мне.

Требуемое я не выполнила. Рывком бросилась к мужу, тоже подняла голову.

— Простите… простите, Бога ради, Евгений Иванович…

Там, на балконе belétage, стоял тот мальчик. Студент Шекловский. Взлохмаченные кудри, пушок над верхней губой, дрожащий подбородок. Слезы в глазах. Я далеко не сразу заметила в его опущенной вдоль тела руке – грязную запечатанную бутыль. И едва уловимый запах миндаля в воздухе.

— Уходи к чертовой матери! – шипит Женя.

Взгляда он не отрывал от заплаканных глаз мальчишки, и не сразу я поняла, что фраза его – ко мне. Однако ж я не смогла б пошевелиться, даже если б хотела. А я не хочу. Совершенно точно знаю, что или сойду с этого балкона вместе с мужем, или не сойду вовсе. Жмусь к его спине и, что есть сил, безотчетно, цепляюсь за рукав фрака.

— Простите, Евгений Иванович, простите! - как заведенный шепчет мальчишка. И поднимает бутылку над нашими головами.

— Не надо…

До чего же обреченно звучит просьба Жени. Чувствую, как напрягаются его мышцы под моей рукой. Только бы не оттолкнул. Только бы не вышвырнул отсюда, как котенка.

Шекловский сжимает бутыль крепче. Хлюпает носом. Мальчишка, как есть мальчишка…

— Я должен, Евгений Иванович! Я обещал!

— Никому ты ничего не должен! Думай своей головой, а не как баран иди за другими! О сестре подумай! С тобой-то кончено уж – а она что делать станет? Повесят ведь и ее как пособницу!

Напрасно он завел разговор о сестре Шекловского – совершенно напрасно. Мальчишка побелел от бессильной ярости, выше над головою занес бутылку. Швырнул бы ее в нас сей же миг – да слишком сильно было желание выговориться:

— Как смеете вы!.. Ида умерла! Две недели уж, как о ней ни слуху, ни духу! Умерла… убили…

— Жива да здорова твоя Ида! – окриком перебил его Женя.

Шекловский судорожно сглотнул. Затих. Рука, которой сжимал он бутылку, ослабела и дрогнула – да он вовремя спохватился, сжав ее сильнее прежнего.

— Не верю… Это правда? Где она?!

Кажется, только в этот момент я и сумела перевести дыхание. Отпустила Женино плечо, потому как осознала – он нас не убьет. Из-за сестры.

— Две недели назад я сам увез ее, - стараясь быть спокойным, ответил Женя. Лгал ли? Бог его знает… - В особняк кузины, в Псковскую губернию. Деревню Масловку. Не веришь?

Шекловский верил. Я видела это, и Женя видел – а оттого сделался куда смелее.

— Убери бомбу, - попросил он. – Поставь на пол аккуратно. Ей-Богу, я привезу тебе Иду, жива она и здорова. И сама о тебе печется, как бы ты дел не наворотил…

Последнее слово Ильицкого потерялась в страшном грохоте – я не сразу сообразила, что это был револьверный хлопок. А удивленный, совершенно по-детски наивный взгляд Давы Шекловского – куда-то выше императорской ложи, откуда раздался выстрел, я запомнила навсегда. Бутылка в его руке разлетелась вдребезги.

Мгновением позже прогремел взрыв.

Я только слышала его, но ничего не видела: Женя оттолкнул меня от борта, закрыл своим телом, руками зажал уши – да только мое существо все равно содрогнулось. Нас хорошенько тряхнуло, взрывной волной вынося из ложи. В голове зазвенело, сделалось легко и пусто. После Женя говорил мне что-то, тащил за руку – а ноги не слушались. И я не понимала, что он хочет сказать: в голове все еще звенело, и я, к ужасу своему, поняла, что не слышу ничего, кроме этого звона… Я догадалась лишь, что Женя хочет меня оставить – а это было настолько страшно, что я только сейчас разрыдалась. Цеплялась за его пальцы, больше смерти страшась их отпустить. Но он вырвался. Не слушая меня и не оглядываясь, побежал куда-то прочь…

Право, не знаю, сколько прошло времени, прежде, чем я сумела хоть сколько-нибудь взять себя в руки. Оказалось, что взрыв пришелся все-таки на верхний этаж, там, где и стоял Шекловский, – оттуда валил черный густой дым, и то и дело падали в портер горящие обломки балкона.

В бутыль, что держал Шекловский, выстрелили из револьвера, когда поняли, что сам он не бросит бомбу.

А стреляли с балкона над императорской ложей… Я не ошиблась – там и впрямь был Зимин. Должно быть, перехватить его и торопился сейчас Женя. А меня бросил в общем коридоре, там, где суетились и спешили к выходу люди. Жандармы, суетились не меньше, просили всех сохранять спокойствие и без давки выходить наружу… Кто-то помог подняться на ноги и мне, надевал на плечи мою меховую накидку – а я даже не повернула головы на его лицо. Уверенной рукою оттолкнула, потому, как идти к выходу вовсе не собиралась. Напротив, отыскав глазами лестницу на верхний ярус, неровным шагом, покачиваясь и путаясь в юбках, бросилась к ней. Нужно найти Шекловского. Вдруг он еще жив?

А ведь он не бросил бомбу, когда в нее выстрелили. Намеренно ли, или случайно – но не бросил. Урони он ее… она бы взорвалась аккурат возле нас с мужем, и, вероятно, нас уж не было бы в живых.

Этажом выше было черным-черно от дыма и копоти. Я тотчас закашлялась, но намерения своего не переменила. Наскоро полезла в ридикюль за платком – за чем-то, чем можно прикрыть нос…

Шекловского я заметила не сразу. И первою мыслью было – откуда здесь взялся манекен? Такой обгоревший до черноты, с оторванную рукой и развороченным боком, из которого льется, будто из крана, вязкая алая кровь. А когда узнала – пожелала всем сердцем, чтобы этот мальчик был уже мертв.

И на горе свое увидела, что он шевелит губами, да единственным уцелевшим глазом смотрит точно на меня.

«Пожалейте сестру», – я не услышала – разобрала по губам. Кивала ему, проглатывая слезы, и, торопясь, отрывала лоскуты ткани от нижней юбки. Зачем?.. Я понятия не имела, к которой из ран их прижать…

Пока не осознала, наконец, насколько все тщетно.

Я молила Бога даровать ему смерть. Но он не слышал меня. Он никогда меня не слышал. Умирающий мальчик все шевелил и шевелил губами. Говорил мне что-то. А в ушах раздавался звон и ничего более…

Потом он приподнял руку – левую, уцелевшую. Откинул ею полу своего сюртука, и на паркет вывалился измазанный красным томик. «Государственность и анархiя. Часть 1». Разглядела я на обложке. Безотчетно подняла книжку.

И только теперь осознала, что этот мальчик хочет сказать что-то важное. Не только о сестре.

«Рокот», - снова прочла я по губам, но не услышала.

А потом он еще что-то говорил и говорил – я уже ничего не понимала… силилась разобрать до последнего, до самого последнего его вздоха. Покуда звон в моих ушах не пронзил еще один револьверный выстрел. Который и прекратил агонию мальчишки.

А обернувшись, я услышала собственный вскрик. Господин Фустов, дыша тяжело, взволнованно, до белых костяшек сжимал рукоятку револьвера и еще несколько мгновений смотрел на труп мальчика. После метнул взгляд в меня и протянул руку.

— Идёмте! – велел грубо, безо всяких реверансов.

Я же, перепуганная насмерть, шарахнулась от него, как от чумного. Дернулась было назад, к лестнице, дабы позвать на помощь, но поняла, что не сумею сделать больше ни шага. Ноги отяжелели, в голове сделалось пусто – я почувствовала, что оседаю на пол.

Глава XXIX

…несколькими днями позже в Доме предварительного заключения на Шпалерной улице

— Руки держи ей, руки! – взвизгнул голос Фимки, и сей же миг к моему лицу прижали что-то огромное, мягкое, напрочь перекрывающее доступ воздуха.

Подушка, набитая соломой – четко осознала я спросонья. И еще подумала, что это шутка – Фимка и раньше меня задирала. Не удушат ведь меня в самом-то деле в этой камере? Однако защищалась бурно, как и всегда: одержать надо мною верх я так и не позволила ни разу за почти неделю моего здесь пребывания. Правда, раньше Фимке никто из других арестанток не помогал…

И все же я царапалась да изо всех сил отбивалась от той, что навалилась на меня всем телом и норовила прижать запястья к дощатым нарам. И возликовала, когда все-таки удалось ногтями оцарапать чью-то кожу.

Девка надо мною взвыла. А после произошло то, чего раньше никогда не было: она ударила меня в солнечное сплетение. Больно, жестоко – так, что у меня перехватило дыхание. Даже охнуть я не сумела из-за подушки. Ее все прижимали и прижимали к лицу – дышать было нечем, но я, выгнувшись дугою, этого не понимала, желая лишь подавить боль… а после, то ли она притупилась, то ли сознание оставило меня…

Я жадно глотнула воздух, когда подушку все же убрали.

— Будешь знать, сучка, как варежку открывать! Будешь знать!

Фимка орала в самое ухо, но я слышала ее будто через толстое пуховое одеяло. И даже, счастливая, что мне позволили вздохнуть, не пыталась уже отстраниться. Лишь, когда та, вторая, снова приблизилась и начала наматывать на кулак мои волосы, я вяло взмахнула руками. Без толку: девка дернула меня за волосы особенно сильно, и стена, что над моими нарами, вдруг обрушилась мне на лицо.

От соленого вкуса крови во рту меня замутило.

Лоб от удара о камень ломило так, что я не видела ничего, кроме смазанных лиц. Ноги не держали. Обессиленная, ни на что не способная больше, я упала на пол. И думала уж вовсе проститься с сознанием – но меня окатили ледяною водой из таза для умывания.

Я ахнула, задрожала от холода, но все же взбодрилась. И лица моих сокамерниц приняли знакомые очертания. Народу здесь было полно, еще больше, чем накануне вечером. Кто-то глядел на меня с жалостью, кто-то ухмылялся и надеялся на продолжение шоу. Но никто не собирался помочь. А мне, глупой, тогда казалось, что ничья помощь более и не нужна – что все закончилось.

…А потом та, вторая, снова потянула меня за волосы. Заставила подняться и глядеть на то, как Фимка вынимает из-за пазухи ложку, обточенную до остроты ножа. Она ухмыльнулась, показывая гнилые зубы, перекинула железку из руки в руку и двинулась на меня.

— Прошу... прошу не надо… - Я дернулась, готовая выдрать собственные волосы.

Но и локти мои сжали за спиной. Потянули за волосы так, что мне пришлось запрокинуть голову.

Я перестала дышать, когда холодное железо коснулось шеи.

— Эй!.. – с ленцою окликнул мужской голос. – Не перестарайся токма…

Я не удержалась, скосила глаза в бок, на тяжелую железную дверь, из зарешеченного окошка которой и доносился голос.

Там стоял жандарм – тот самый, что водил меня на допросы. И тогда я поняла, что стоит он уж давно. И все происходящее творится с его позволения.

Фимка же рассмеялась, плюнув в его сторону:

— Чхать мне на тебя, легавый! Эта сучка третьего дня руку мне чуть не поломала.

И тогда я медленно, уже ни на что не надеясь, закрыла глаза. Почувствовала, как заточка режет кожу на моей шее.

Матерился жандарм, со скрежетом отпирая замок камеры – но, конечно, он уже не успеет. Фимке достаточно лишь чиркнуть ножом по моему горлу. И, за миг до того, как он отпер тяжелую дверь, она и правда чиркнула. Только не по горлу.

А потом, гогоча, хлестнула меня по щеке клоком моих же отрезанных волос.

* * *

— Ч-ч-черт знает что здесь творится! Вы за это перед судом отвечать станете, перед трибуналом! А баб этих – чтоб сегодня же, сейчас же – по всей строгости! Вы поняли меня?!

Господин Якимов орал на начальника Дома предварительного заключения так, что у меня закладывало уши. Тот бледнел, потел и божился, что все будет исполнено. Я слушала их вполуха, отлично понимая, что экспрессия Якимова это дешевый спектакль, и не более.

Нынче в кабинете начальника тюрьмы была жарко натоплена печка, и я, почти касаясь ее ледяными пальцами, отогревалась. Не думала ни о чем и всей душою радовалась этому короткому мигу счастья. Да, теплая печка и жестяная кружка со сладким чаем, коей одарил меня Якимов, казались мне самым, что ни на есть, счастьем.

Счастье было недолгим: наоравшись, Якимов выставил начальника тюрьмы из его же кабинета, и мы остались наедине.

— Простите, Лидия Гавриловна. Ради Бога простите – не доглядел, - пылко заговорил он теперь со мною.

Ответа, впрочем, не дождался. Наверное, поэтому подошел, скинул свой сюртук и почти с заботою укутал в него мои плечи.

— Вы продрогли совсем. Вас что – нарочно окатили водой? – И, снова не услышав ответа, попытался убедить: - Их накажут по всей строгости, не сомневайтесь. А вас сегодня же переведут в другое помещение, отдельное. Отпустить, разумеется, я вас не могу. Покамест не могу! - заметил Лев Кириллович веско. - Сами понимаете, дел вы наворотили, будь здоров. И, все же, как бы я к вам не относился, ни за что не допущу, чтобы вас мучили…

Слушать мне его наскучило, и я невежливо перебила на полуслове:

— Зачем меня вызвали нынче?

Тот хмыкнул. Придвинул стул, сев так, что наши глаза оказались на одном уровне.

— Я вас не вызывал, - ответил он. И пояснил, как поясняют неразумным детям: - Лидия Гавриловна, голубушка, эти женщины убили бы вас, останься вы в той камере.

Договорив, Якимов искривил губы в усмешке – и вот теперь он был настоящим, а не играл роль заботливого батюшки.

— Меня убили бы в первый же день, если б вам это было нужно. Однако ж я до сих пор жива. Потому я и ломаю голову, зачем вы вызываете меня на допросы каждый день, хотя ничего нового я не говорю.

— Вы напрасно мне не верите, Лидия Гавриловна. Ваша гордость – совершенно неуместная здесь – уже довела вас до беды. Веди вы себя повежливее с вашими… voisines[42] — вам бы хоть кто-то, да помог нынче. Не повторяйте ошибок. Учитесь принимать помощь, покуда ее предлагают. А помощь-то вам нужна, как никогда, голубушка.

Якимов, не отпуская моего взгляда, поднялся и позвонил в колокольчик подле стола начальника тюрьмы. Дверь тотчас открылась.

И я невольно поднялась на ноги, увидев вошедшего. Медленно поставила жестяную кружку на стол. Право, я знала, что мы свидимся рано или поздно – но не думала, что встреча вызовет во мне такую бурю неподдельных эмоций.

— Кажется, с господином Фустовым вы уже знакомы, Лидия Гавриловна, так что позвольте мне не представлять вас друг другу.

Якимов откровенно наслаждался тем, с каким жаром я гляжу на Фустова, и как тот пытается не смотреть мне в глаза.

Глеб Викторович глянул на меня лишь раз. Тотчас стушевался, кашлянул, обозначая, как неловко ему быть здесь, и отвернулся, чтобы положить перед патроном папку с документами.

Разумеется, главной причиной его неловкости был мой нынешний вид… К зеркалу меня никто не собирался подводить – да и не уверена, что я этого хотела. Чувствовала лишь, что нижняя губа разбита, а скула и бровь, кажется, нет – на них лишь неглубокие ссадины. Из носа первое время шла кровь, но я уняла ее. Волос было жаль более всего… Их криво обкромсали, и теперь самые длинные пряди лишь слегка прикрывали мою шею.

Полагаю, любому было бы неловко сейчас смотреть на меня – и уж точно тому, кто имел все основания считать себя виноватым. Подозреваю, Глеб Викторович многое бы отдал, чтобы не видеть меня вовсе. Но Якимов не был бы собою, если б избавил его от сей встречи.

Я испепеляла взглядом спину Фустова, когда оба мужчины обернулись. И Якимов начал раскладывать передо мною фотографические карточки: нынче в уголовном сыске принято запечатлевать места преступлений и прикладывать их к прочим документам.

Взгляд мой тотчас зацепился за самое верхнее фото: молодая брюнетка лежала на полу. Лицо видно совсем плохо, но не заметить ту самую родинку на щеке невозможно. И не узнать ее невозможно. Под телом разлито огромное пятно глянцевой жижи.

Я малодушно отвела взгляд.

— Узнаете? – догадался Якимов.

И тотчас подсунул мне новую карточку. С Жениным револьвером – тем самым, с дарственной надписью. Он лежал в двух шагах от тела и даже был чуть запачкан.

А увидев третью фотокарточку, я все-таки не сдержала слабого вздоха: когда тело чуть передвинули, оказалось, что в луже крови под ним лежит изорванный платок. Тот самый, с моими инициалами.

— Это ваш платок, Лидия Гавриловна, не отпирайтесь, - жестко произнес Лев Кириллович. – Мы обыскали ваши апартаменты на Малой Морской и сравнили этот с остальными.

— Ваше главное доказательство – изорванный платок? – спросила я взволнованно. – Смешно!

Якимов пожал плечами:

— Ничего смешного: вы обронили его, когда пытались передвинуть тело.

— Отчего же я? Кто угодно мог его там оставить!

В холодных глазах Льва Кирилловича вдруг блеснул интерес:

— Любопытно, кто же? Простите за бестактность, милочка, но разве многие имеют доступ к вашему комоду с нижним бельем? Хотя, вы правы: платок – разумеется, не главное доказательство. – Он перебрал листки с отпечатанным на машинке текстом и передал мне. – Вот, прочтите. Здесь Глеб Викторович, будучи очевидцем, описывает, как застал вас над телом этой несчастной девушки с револьвером в руках.

— Это ложь! – не выдержала я. – Ложь и подтасовка фактов! Этот бесчестный человек сам, должно быть, и застрелил ее! Потому, как через меня пытался добиться расположения Шувалова – а когда я отказала, взялся за вас! Прошу, не верьте ему!

— Что за фантазии, Лидия Гавриловна! - нарочито громко усмехнулся Фустов. – Вам прекрасно известно, что убитая – это Ида Шекловская, девица легкого поведения и сестра революционера Шекловского. Ваш же супруг, который по некоторым сведениям имеет отношение к революционному кружку «Рокот», пользовался услугами этой женщины и передавал через нее задания Шекловскому и Зимину. Тем же вечером, когда на мосту убили Ксению Хаткевич, ваш супруг, дабы обеспечить себе алиби, увез Шекловскую в деревню. А вам стало известно о том – не отрицайте! Вы, Лидия Гавриловна, ошиблись: заподозрили банальный адюльтер. Явились в деревню и застрелили соперницу!

— Это все ложь, вы не должны ему верить!..

— Ну-ну, милая, не плачьте… А вы, господин Фустов, все же не торопитесь с выводами. Револьвер-то, из которого убита девушка, принадлежит вовсе не Лидии Гавриловне, а господину Ильицкому. Так? А ведь он как раз вполне мог случайно… вероятнее всего, что случайно, оставить платок супруги на месте убийства. Кроме того, скажем прямо, сомнительно, что Лидия Гавриловна вовсе сумела бы зарядить и управиться с револьвером.

Фустов такого поворота как будто не ожидал. Растерялся, заговорил пылко:

— Позвольте, но ведь я сам видел, как…

— Вам лучше сейчас уйти, господин Фустов! – грубо оборвал его Якимов. – Разве не видите, Лидия Гавриловна явно расстроена беседою с вами.

Глеб Викторович замешкался на мгновение. Но иного выбора, кроме как откланяться, у него не было. Впрочем, перед тем как убраться, Фустов еще раз встретился со мною глазами, молча высказав все, что ему не дали произнести словами.

Якимов же, и когда мы остались наедине, долго не начинал разговора. Очевидно, давал мне время подумать. Хорошо подумать. Но потом, как и в начале беседы, подставил свой стул ближе к моему:

— Видите ли, Лидия Гавриловна... - негромко заговорил он. - Шувалов, ваш опекун, не простит мне, ежели с вашей головы упадет хоть волос… простите за фигуру речи. Потому я совершенно искренне желаю, чтобы вы поскорее оказались по ту сторону этих стен. И я не буду тому препятствовать, клянусь. Но, покуда вы не дадите показания, что Шекловскую застрелил ваш муж – мои руки связаны. Решайте сами, голубушка.

Глава XXX

Я никак не могла понять: явь ли это, или мне снится длинный, муторный и очень реалистичный сон. Я сама шла, ежели мне велели, односложно отвечала на вопросы Глеба Викторовича и вполне осознавала, что мы едем куда-то. В крытом, с занавешенными окнами экипаже, он увозил меня из города. Я даже, кажется, что-то ела в дороге. Но все было словно в тумане, и слабость навалилась столь сильная, что сама я ничего не спрашивала, и ни на чем не могла сосредоточиться. Понимала, что надобно все взвесить – но, едва мы трогались в путь, сознание покидало меня, и я засыпала.

Не знаю, возможно, Фустов сделал мне инъекцию с этой отравой, которую употреблял в виде порошка…

Однако когда меня, наконец, завели в чистую убранную комнату с кроватью и позволили лечь – большего желать я не смела.

Сон был тяжелым, неспокойным и бесконечно долгим.

Зато, когда я открыла глаза в следующий раз, то обнаружила, что сознание мое относительно ясно. Только мигрень никак не отступала, и немного мучила тошнота. Не настолько, чтобы придавать этому значение. Слух вернулся сполна, что порадовало меня более всего. Однако всю радость от этих новостей перечеркнуло понимание, что муж мой находится неизвестно где, а сама я в чужой ночной рубашке лежу не в своей постели в совершенно незнакомой мне комнате…

Впрочем, это в первый миг комната показалась незнакомой, а секундами позже на меня накатило то, что французы называют déjà vu. Ширма поперек спальни, затянутые синим стены, бюро для письма в углу и небольшой иконостас в другом… А за окном, что выходило во двор, через каких-то десять шагов начинался густой сосновый лес.

Сама не своя от накативших воспоминаний я, как была, в рубашке, бросилась за дверь. Длинная, залитая солнцем галерея с окнами во всю стену и – ей-Богу, мне почудилось, что там, в самом ее конце, у лестницы, стоит Женя.

Видение это казалось столь ясным, что мне подумалось, не повредилась ли я в уме? Тогда-то, неуверенно пройдя по галерее, я взялась за ручку двери комнаты, что соседствовала с моей. Замерла душой и телом и тихонько ее приоткрыла.

Там, за круглым столом, покрытым бархатной скатертью, сидела женщина и рассеянно тасовала гадальные карты. Я глухо вскрикнула, не сдержав чувств – но от собственного же голоса пришла в себя.

Нет, за гадальным столиком сидел не призрак из прошлого. Это была та незнакомка. Женщина с родинкой на щеке – Ида Шекловская.

Она удивленно посмотрела на меня красными, воспаленными, но уже совершенно сухими глазами и порывисто встала:

— Вы уж проснулись? Вам лучше?

Я кивнула. Теперь более осознанно обвела кое-как убранную комнату взглядом и ответила лишь:

— Вам следовало выбрать другую спальню.

— Но Евгений Иванович пообещал, что я могу занять любую!

В голосе ее явственно проступили капризные нотки, и я окончательно уверилась, что она именно та девица, превратившая мою жизнь в ад. Разве что, вместо вульгарного пурпурного наряда на ней теперь траурный черный. Взятый, очевидно, из шкафа в этой же комнате.

Что-то я становлюсь суеверной… однако ж посчитала нужным предупредить:

— Прежнюю хозяйку сей комнаты, карт и платьев жестоко убили. А та, что была до нее – повесилась. Впрочем, ежели хотите, то оставайтесь.

Вернувшись к себе, я скорее начала одеваться, благо об этом кто-то позаботился: на спинку стула было накинуто домашнее ситцевое платье, а за ширмой я нашла таз с еще теплой водою. Алый же вечерний туалет, в котором меня привезли, висел здесь же. Как и ридикюль. Впрочем, Жениного револьвера в нем, разумеется, не оказалось… Я смутно догадывалась, что покинуть Масловку мне не позволят – и все же полна была решимости хоть попытаться.

Призраки этого дома еще беспокоили меня, когда я заплела волосы в простую косу и все-таки спустилась вниз. Дом был пустым и неубранным – совсем не таков, каким я запомнила его, уезжая полтора года назад. Натали (усадьба нынче принадлежала именно ей), по-видимому, и слуг разогнала, потому, как едва ли рассчитывала вернуться сюда когда-то.

Негромкие голоса доносились лишь из столовой. И я поспешила на звук, надеясь, сама не знаю на что. Вдруг случится чудо, и я увижу там Женю…

Нет. Чудес не бывает. В столовой находились все та же Ида Шекловская и – господин Фустов. Он что-то жестко ей выговаривал, а она снова плакала и глотала слезы.

Впрочем, при моем появлении Глеб Викторович тотчас поднялся с обычным для него галантным поклоном:

— Рад видеть вас в добром здравии, Лидия Гавриловна. Вам лучше?

Голос его звучал куда радушнее, чем в разговоре с Идой. Будто ничего меж нами не происходило, и мы самые, что ни на есть, лучшие друзья. Но меня это сбить с толку не могло:

— Оставьте ваши любезности! – велела я. – Зачем вы увезли меня? Я ваша пленница, полагаю?

На что Фустов самым невинным тоном ответил:

— Боже упаси. Разумеется, нет. – Помолчал и добавил не очень охотно. – Но уйти я вам все же позволить не могу. Для вашего же блага.

Насчет моего блага я сильно сомневалась. Потому смирять пыл и не думала:

— А опоили меня чем? Кокаином?

Он нахмурился, подошел ближе и, видимо, по лицу моему разглядел, что чувствую я себя не так хорошо, как кажется. Потом выдвинул стул и предложил сесть – я не шелохнулась.

— Ей-Богу, ничем, - ответил он тогда на мой вопрос. - Это называется контузия. Я был там, Лидия Гавриловна. Так уж вышло, что, покуда ваш супруг беседовал с ее, - он пренебрежительно мотнул головой на Иду, - братцем, я стоял у входа в ложу и все слышал. И про Масловку тоже. А после видел, как вас тряхнуло взрывной волной. Я ведь даже помог вам подняться – неужто, не помните?

Я напряглась, но те события были словно в тумане… черный дым, Женины пальцы, ускользающие из моей руки… умирающий мальчик, который что-то говорит мне – и выстрел, его речь оборвавший. Вот и все, что я помнила. Ах да, еще болезненный, изнуряющий звон в голове, от воспоминаний о котором на меня и сейчас накатил приступ тошноты. Я глубоко вздохнула, дабы его подавить, и сочла за лучшее все же сесть. Спросила уже чуть мягче:

— Где мой муж? Ответьте хотя бы… он жив?

И то, как промолчал в ответ Фустов, по-настоящему меня испугало. Потом он выдвинул стул для себя и сел так, чтобы тяжелым немигающим взглядом смотреть на мой профиль.

— Позвольте, я вам кое-что расскажу, - предложил он. - А Ида Львовна покамест принесет вам супу, чтоб вы могли набраться сил.

— Вот еще! – вспыхнула Ида. – Довольно и того, что я тот суп сварила – я вам не прислуга!..

И я не выдержала. Позволила себе истерику:

— К черту суп! – Я встала столь резко, что мой стул с грохотом опрокинулся. - Отвечайте, что с моим мужем!

Ида сочла за лучшее стихнуть и тотчас исчезла за дверью в кухню. Но Фустова моя истерика не удивила.

— Успокойтесь, - бесстрастно велел он. Встал на ноги и поднял мой стул. Снова предложил сесть. – Нынче мы все должны быть с холодной головой. Что до вашего мужа, то он был жив и здоров, когда я в последний раз его видел.

Кажется, я только сейчас смогла перевести дыхание.

— Объясните, как вы вообще оказались в опере? – спросила я уже рассудительней.

— Объясню. Помните наш разговор третьего дня – в трактире «Олень».

Я кивнула. Изумилась только:

— Неужто столько времени прошло?..

— Половину ночи мы добирались в Масловку, и еще без малого двое суток вы спали, - подтвердил Глеб Викторович. – Так вот, когда, после нашей беседы, я вернулся на Гороховую, уже поздним вечером, то меня встретил наш общий друг Юзеф. И поделился, что едва вернулся после очередного обыска в квартире предполагаемого революционера. Жандармерия нынче по пять раз на дню такие обыски проводит – наслышаны, не так ли?

Я кивнула машинально и, позабыв обо всем, с жадностью и страхом смотрела Фустову в глаза. Будто знала, что он скажет дальше.

— Да-да, вы угадали, - подтвердил тот. – На сей раз обыск был в вашей квартире на Малой Морской улице.

— Но… как же… ни я, ни мой муж…

Фустов не дал договорить:

— …Вильчинский нашел на вашей квартире запрещенную литературу –Бакунина. А так же записи с характеристиками на уже известных следствию террористов – Шекловского и этого второго, Зимина.

На сей раз у меня не нашлось, что сказать. И в полной тишине Фустов закончил:

— Вашего мужа, Лидия Гавриловна, арестовали там же, в опере. За революционную деятельность.

Сил возражать у меня просто не было. Я только ищущим взглядом смотрела в его лицо и все силилась догадаться, понять по каким-либо признакам, что он лжет. Лгал мне Глеб Викторович с первого же дня нашего знакомства – с чего бы в этот раз ему быть искренним?

Фустов о моих сомнениях догадался:

— Я не лгу вам. После разговора с Вильчинским я уже понял, что добром это для вас не кончится – поехал в оперу, дабы предупредить. Да не успел. Благо, что хоть родственниц ваших пусть с боем, но удалось выставить из театра. А потом, как стал свидетелем ареста вашего супруга, то счел за лучшее вас увезти. Ведь следующей непременно стали бы вы. Совершил ради вас должностное преступление, если угодно.

— Зачем?

Голос прозвучал резко. Я отказывала ему верить. Просто не мытьем так катаньем этот мерзавец пытается добиться моей дружбы, дабы я свела его с дядюшкой! Боже, как мне хотелось верить, что самым страшным злодеем в сей истории и впрямь является Фустов. Что не было никакого обыска, что Женя на свободе и уже ищет меня…

Однако в моей голове не укладывалось – зачем, ежели я права, Фустов привез меня не куда-то, а в Масловку, к Иде Шекловской? Ладно я, но она-то ему на что?

И maman с тетушкой ведь действительно кто-то не пустил в театр – на их благо не пустил.

— Зачем… – невесело повторил, меж тем, Глеб Викторович. И, как будто, сам задумался. А потом сменил тему. – Скажите, когда в тот раз вы говорили о неком высокопоставленном чиновнике, который является третьим членом «Рокота», и с которым связан ваш супруг. Который… - он вдруг с силой сжал челюсти, будто почувствовал боль, - который выбрал жертвой Ксению. Вы имели в виду Льва Кирилловича Якимова?

Я прекратила на него смотреть и плотно закрыла глаза. Нет, он не лгал сейчас. К сожалению.

А когда обвела пустым взглядом помещение столовой, то увидела здесь Иду. Она уже выбралась из кухни – смотрела на меня во все глаза, как и Фустов. Оба страстно ждали, что я отвечу.

Проститутка, наркоман-полицейский и жена арестанта. Славная компания подобралась.

— Якимов не просто третий член «Рокота», - ответила я им неспешно, тщательно взвешивая каждое слово. - Он его организовал. Не знаю, право, его ли это была инициатива, или же кто-то другой подал идею… Однако распоряжения моему мужу отдавал именно этот господин. Сей кружок есть фикция, разумеется, но все трое, что были под началом Якимова, – Шекловский, Зимин и мой муж – полагали, будто он существует на самом деле. Разве что, мой муж искренне верил, что борется с «Рокотом».

— Полагаете, ваш супруг – невинная жертва обмана? – зло ухмыльнулся Фустов.

И теперь уж я со всей искренностью попыталась его убедить:

— Прошу вас, поверьте мне – о столь ужасных планах он не знал! Его задачей было лишь присматривать за Зиминым и Шекловским в университете и распространить слухи о «Рокоте» по городу.

— Это правда, - встала на мою сторону Ида. – Не знал он ничего, у меня же еще и выспрашивал, кто, мол, брату мысли эти поганые в голову вбил. А потом сюда отвез, пообещал документы выправить…

— Да-да, - подхватила я, - будь Евгений заодно с Якимовым – разве пожалел бы он Иду? Стал бы ее укрывать?

Сей аргумент, кажется, убедил Глеба Викторовича – он молча ушел к окну. Ида тоже примолкла. Вытерла замусоленным платком нос, а потом все-таки не выдержала, сказала:

— Как его, говорите – Лев Кириллович? Ни разу от Давы имени такого не слышала…

— Разве ж он вам много рассказывала? – холодно спросила я.

Та горько махнула рукой, всхлипнула:

— Вовсе ничего не рассказывал. Хоть и жил Дава у меня на квартире, но уж месяца три мы с ним по душам не разговаривали. Как уйдет чуть свет – только к ночи и возвращается. Иногда пьяный. Иногда с дружком этим его. С Зиминым. До чего мерзкий тип, я вам скажу! Уж я-то на что не робкая девка, много чего повидать пришлось – и то ажно мороз по коже, как Зимина этого его увижу. А пару раз втроем приходили – с супругом-то вашим. Он все разговоры с Давой вел какие-то заумные – у меня голова от таковых разговоров болит, так что я уходила всегда. Вот потому и решила сперва, что это Евгений Иваныч Давку с панталыку сбил…

Она снова вытерла нос – видимо переводила дыхание. А я поспешила спросить:

— Откуда вы узнали о будущем убийстве? Ведь знали же – еще когда к нам в первый раз пришли. Не так ли?

Ида нерешительно кивнула:

— Дава проболтался… Он как с Зиминым этим нагуляется, так подвыпивши чуток всегда приходил – а тут… ей-Богу, в стельку. Не знаю, как и до дому дошел. Много он тогда мне выболтал, покуда я его до койки вела – трепался языком своим, что отомстит им всем и за папу, и за меня, что наплачутся они еще. Ну а потом не выдержал и сам разревелся, будто дитё. Клялся мне, что не хочет, мол, никого убивать – не хочет, но должен… А наутро молчал, что рыба. Так я и не добилась от него ничего. Кого они на тот свет удумали отправить?.. Испугалась только очень – за него испугалась. Побежала к вашему Евгению Иванычу…

Глава XXXI

Выговорившись, Ида замолчала надолго. Но ни я, ни Фустов, бесцельно глядящий в осенний солнечный день за окном, тишину не нарушали. Заговорила опять сама же Ида:

— Только я вот чего не понимаю. Ежели и впрямь этот, как его…

— Якимов, - подсказала я.

— Да, Якимов. Ежели он такой высокий чиновник – зачем же ему генеральшу убивать? Али она знала что про него?

Я покачала головой:

— Нет, полагаю, выбор пал на Ксению Хаткевич совершенно случайно. Просто столь дерзкая выходка революционеров, как убийство средь бела дня беременной жены генерала – она по-настоящему испугала и горожан, и, что гораздо важнее, чиновников. У каждого из них из тех чиновников есть жены, дочери, племянницы… а «Рокот» дал понять, что именно близкие им женщины под угрозой. Что с «Народной волей» не покончено, как они полагали прежде – что, переродившись в «Рокот», революционное движение стало лишь злее и бездушнее. А значит, и ответить ему нужно тем же – немедля выявить и уничтожить всех тех, кого упустили или пощадили в прошлые годы. Словом, убийство Ксении Хаткевич развязало Якимову руки. Позволило усилить контроль над горожанами, проводить обыски, где и когда вздумается. И арестовывать по малейшему подозрению всех, кого сочтут нужным. – Я обернулась к Фустову и уже у него спросила: - Ведь это Якимов инициировал обыск на нашей квартире, верно?

Тот молча кивнул.

— И билеты в оперу именно на эти места дал Евгению он же, - закончила я.

— Пожалуй, если бы вы с супругом пали очередными жертвами революционеров, это бы идеально для Якимова, - признал Фустов.

— Да… - без сил согласилась я. – Мой муж много знает. И вот-вот понял бы, во что втянул его Якимов.

А потом Глеб Викторович отошел от окна и, найдя мои глаза, сказал то, о чем я сама даже думать боялась:

— Ежели все так, то вскоре станет известно, что ваш супруг повесился в камере. Или застрелен при побеге. Живым такой свидетель Якимову совершенно точно не нужен.

Да, Фустов выговаривал это именно что со злорадством. Будто ему станет легче, если кто-то еще будет столь же несчастен, как он сам.

— Я должна вернуться в Петербург, - сказала тогда я решительно. – Необходимо поставить в известность графа Шувалова – попрошу его помощи…

— Графа Шувалова нет в городе, - надменно перебил Фустов. – Разумеется, Якимов нарочно подгадал время. И в Петербурге вы Шувалова не дождетесь – вас ищут. А когда найдут, то вам не поздоровится. Хотите, чтоб у вашего супруга была вполне реальная причина покончить с собой?

— Якимов не посмеет мне ничего сделать, - возразила я. – Из страха перед Шуваловым.

— Уверены в этом даже после подаренных билетов в оперу?

Я смешалась. Но все-таки нашла доводы для возражений:

— События в опере можно было бы списать на случайный выбор «рокотовцев». Но два покушения подряд… в случайность этого Шувалов ни за что не поверит. Нет, Глеб Викторович, попади я в руки Якимова сейчас – меня, разумеется, станут запугивать, но жизни моей ничего не грозит. В этом я уверена. А потому должна вернуться. И должна попытаться сделать хоть что-то, ежели мой муж еще жив. Это единственный шанс, поймите.

— Ваш единственный шанс – держаться меня! – холодно напомнил Фустов. – Кто у вас есть в Петербурге, кроме Шувалова? Неужто рассчитываете, что господин Кошкин, рядовой служащий департамента полиции, сделает для вас больше, чем я?

Мой следующий взгляд на Фустова внезапно оказался полон отвращения. Нет, грязных намеков в его тоне нынче не слышалось – но я все еще прекрасно помнила их. И вряд ли когда-то забуду.

— Вы глупец и ничтожество, раз подумали о господине Кошкине то, что подумали! – вдруг взвелась я. - И не смейте сравнивать себя с ним: поставь вас рядом, ни у одного здравомыслящего человека не осталось бы сомнений, в ком больше ума, чести и достоинства! Если б я только могла выбирать!..

Глеб Викторович внешне был вполне спокоен. Однако то, как жег он меня взглядом, подсказывало, что мои слова его все-таки задели.

— Что ж. В таком случае мне и впрямь жаль, что выбирать вы не можете, - ответил он ровно.

Горько признавать, но это правда. Я ненавидела этого человека, была страшно обижена – но нуждалась в нем. В нем и в Иде. И, пожалуй, даже с обидой я могла бы смириться, но решающим было другое:

— А что, если я не верю вам? – взвешенно спросила я Глеба Викторовича. – Откуда мне знать, что моего мужа и впрямь арестовали? И откуда знать, что Шекловского вы убили из жалости, а не потому, что он мог сказать что-то важное перед смертью…

— Что?.. – ахнула вдруг Ида за моим плечом. – Вы же сказали, он ударился головой и умер… Так вы сами убили Даву? – переспросила она, словно потерянная уставившись на Фустова.

Тот даже бросил на меня взгляд, в котором мелькнул укор. А я смутилась: неужто этот человек скрыл от Иды, сколь мучительной была смерть ее брата?

Впрочем, с утешениями Фустов как всегда не торопился:

— Успокойтесь! – зло прикрикнул он. - Ваш брат все равно был не жилец – он мучительно умирал на моих глазах. А вы смеете еще о нем плакать? Он убийца!

— Да вы… вы!..

Ида бросилась на Фустова с кулаками – я едва успела перехватить ее руки. Прижала к себе и, успокаивая, гладила по спине, покуда она тряслась в рыданиях.

— Тише, тише… ваш брат не убийца, - искренне сказала я. - Напротив – я жива нынче благодаря ему. И я не позволю этому человеку вас обидеть.

Через плечо Иды я тяжело поглядела на Фустова. Тот выдержал мой взгляд, однако прежнего хладнокровия в нем как не бывало. Кем бы Фустов не считал мальчишку – он пожалел его сестру, скрыв от нее лишние подробности.

Но этот же самый человек выкрикнул сейчас:

— Вместо того чтобы лить слезы лучше вспоминайте, что ваш драгоценный братец говорил о Якимове? Меж ними должна быть связь – непременно должна быть! Как-то же он передавал этим двоим поручения!

— Я уже говорила вам тысячу раз, что не слышала никогда этого имени! Сколько можно меня мучить?..

— Оставьте ее в покое, - вмешалась я, - она потеряла брата! Имейте сострадание!

— А я потерял смысл жизни! – гаркнул в ответ Фустов. - Все мои стремления, все цели были подчинены тому, чтобы вернуть Ксению! А теперь? Теперь-то мне что делать?!

— Найти новую цель. Вспомните, вы сами говорили, что ходите по этой земле, чтобы отомстить убийцам Ксении! У вас есть шанс это сделать! У вас высокая должность – достаточно высокая чтобы подобраться к Якимову…

Тот поморщился:

— Какой дешевый прием, Лидия Гавриловна. Вам плевать и на меня, и на Ксению, и на нее тоже – вы просто хотите вытащить мужа!

— Да, хочу, - твердо сказала я. – И, поверьте, сделаю для этого все возможное! Но и на вас мне не наплевать… я гляжу на вас, Глеб Викторович, и мне делается страшно – оттого, что вижу свое будущее. Ведь и вы были когда-то иным, не так ли? Но я теперь уж знаю, что в каждом человеке – и во мне, и в вас, в каждом – живет зверь. Зверь, способный на все, на любые мерзости! Вот только – чем меньше на свете становится людей, которых человек любит – тем вольготнее себя чувствует его зверь. Я сожалею о том, что произошло с вами, ей-Богу. Но если я лишусь мужа… мне некого будет больше любить.

Когда я замолчала, то почувствовала вдруг, что в столовой стало слишком тихо. Это ходики над каминной полкой остановились. В мертвенной тишине старого дома было слышно лишь, как тихонько всхлипывает Ида, снова и снова утирая нос замызганным платком. Фустов не вытерпел: подошел и подал ей свежий – тот самый, оборванный, с моими инициалами.

Но Глеб Викторович не сказал ей ничего. Молча вернулся к ходикам и вновь завел их, неспешными размеренными движениями. Принимал решение, очевидно.

И только теперь я заметила на той каминной полке свой револьвер… Женин, если быть точнее. И Фустов, будто угадав мои мысли, взял его в руки. Поглядел на выгравированную у рукоятки надпись. Откинул барабан.

— Заряжен… - сообщил зачем-то. – Выходит, Лидия Гавриловна, вы и впрямь умеете обращаться с такой игрушкой?

Вопрос, впрочем, был риторическим, так что отвечать я не стала. Да и какое значение это имело сейчас?

Фустов же, взвешивая в руке револьвер, решил вернуться к прежней теме:

— Как бы там ни было – до Якимова мне не добраться. Это уровень графа Шувалова, но не мой. Якимов приблизит меня к себе, лишь, если я стану ему чем-то крайне полезен.

Он положил револьвер обратно на полку и нашел мои глаза:

— А более всего полезен я буду, ежели привезу ему вас.

Глеб Викторович определенно имел что-то в виду. И мгновением позже я его поняла:

— Ведь это правда… - И торопливо, воодушевляясь с каждым словом, заговорила: - Повторюсь, я уверена, что Якимов не посмеет сделать со мной что-то – а тюрьма меня не страшит… я готова на это, ежели это единственный шанс подобраться к Якимову и выявить его связь с Зиминым. Ведь он общался с Зиминым – непременно общался! И вы, войдя в его окружение, должны будете выяснить подробности!

— Нет-нет, - тотчас пошел на попятную Фустов, - я не могу просто так привезти вас Якимову. Хотя бы потому, что я из иного ведомства: придется объяснять, откуда я вовсе знаю о его распоряжении насчет вас. Преступник – это ваш муж, но не вы сами.

— Тогда я должна совершить некое преступление. Чтобы было по вашей части. Причем, достаточно серьезное…

— Вроде убийства?

Об этом наивно осведомилась Ида. Выплакавшись, она теперь перебирала аккуратными пальчиками изодранное кружево на моем платке. И далеко не сразу поняла, отчего мы с Фустовым так внимательно на нее смотрим.

— Да, вроде убийства, - подтвердила я.

Глава XXXII

…несколькими днями позже в Доме предварительного заключения на Шпалерной улице

Якимов свое обещание сдержал: тотчас после допроса меня перевели в одиночную камеру. По сути, ее и камерой назвать нельзя – это была настоящая комната. Натопленная, с жесткой, но все-таки койкой, с зарешеченным, но все-таки окном.

Все это, конечно, прекрасно, однако самой большей поблажкой, которую я сумела выторговать, я считала то, что меня отвели к тюремному доктору. Он осмотрел меня, подтвердил слова Фустова о недавней контузии, обработал ссадины и порез на шее и прописал полный покой. В адрес арестантки пожелание покоя звучало настоящим издевательством… Но я сочла, что он сказал это не нарочно: доктор был совсем юным мальчиком, вчерашним студентом, очевидно; еще не успевшим понять, куда занесла его злодейка-судьба.

И я была ему безмерно благодарна за то, что отвернулся, на мое смущенное замечание, будто бы мне надо одеться… а сама тем временем ловко стащила с перевязочного столика ножницы да спрятала в рукав платья.

Теми ножницами я позже привела свои волосы в хоть сколько-нибудь приличный вид и снова спрятала, точно зная, что, ежели моей жизни еще раз будет что-то угрожать, – я пущу их в ход.

Словом, нынешней ночью у меня были все условия, чтобы спать, как младенец… да только я так и не сомкнула глаз.

Вместо этого, глядя в зарешеченное окно на темнеющее небо, я вновь и вновь размышляла, где нынче мой муж.

Я знала, что Женя арестован за революционную деятельность. Но, видимо, достаточных доказательств против него мало. В самом деле, не считать же поводом к казни наличие в доме одной-единственной книги Бакунина? Но Якимов осторожен и предусмотрителен: обыск в квартире на Малой Морской он затеял на тот случай, ежели мы с Женей чудом спасемся в театре. А мы и спаслись… потому он вынужден был задействовать запасной план: арестовал Ильицкого на основании найденной в его доме запрещенной литературы.

Следующим пунктом плана, судя по всему, должна была быть попытка заставить его добровольно сознаться в революционной деятельности. Пойти на эшафот.

И, вероятно, он бы заставил Женю это сделать – если бы тогда, в театре, они арестовали меня вместе с мужем. Женя бы что угодно сказал им и что угодно подписал, лишь бы меня не тронули. Насколько же я должна быть благодарна Глебу Викторовичу, что он и впрямь увез меня…

Однако позже, спустя почти четверо суток, я ведь попала в руки Якимова. Почти что по его плану! Право, я полагала, что Якимов, уцепившись за это, первым делом покажет меня Жене. Даст понять, насколько серьезны его намерения.

Но, вместо того, чтобы шантажировать мною Ильицкого, Якимов изо дня в день убеждал меня обвинить мужа в убийстве Иды. А нынче и вовсе пошел на крайние меры – едва не убив меня, но все-таки добившись словесного согласия дать нужные показания.

И отчего он так и не предъявил меня, измученную, мужу? Уж не потому ли, что Женя больше не в его руках?

Но где же он тогда?..

* * *

Когда в зарешеченном окне заблестели первые звезды, я услышала за дверью тяжелые шаги – и тотчас вскочила на ноги, готовая ко всему на свете.

— Арестованная! Собирайтесь да поживее, - велел караульный.

— Но как же… Господин Якимов лично обещал, что я останусь здесь!

Воскликнула и – только потом увидела за его плечом Глеба Викторовича.

— Якимова нынче нет, - бесстрастно возразил он, - а начальник тюрьмы отдал другое распоряжение. Собирайтесь, вас отвезут на Гороховую.

Фустов смотрел на меня прямо и серьезно, отчего сразу пришло понимание, что он знает, что делает. Благо, собирать мне было нечего, – через четверть часа мы уже сидели в полицейском экипаже, который скоро несся по пустым и влажным после дождя улицам Петербурга.

Мы были наедине здесь, но я, чувствуя на себе тот же серьезный взгляд, не могла проронить ни слова. Не находила сил, не знала, что сказать. Смотрела поверх занавески на мельтешащую Шпалерную улицу и безотчетно цеплялась пальцами за свою соболью накидку. Стараниями моих сокамерниц, она давно стала истерзанной и жалкой – но эта накидка была единственным физическим напоминанием о той жизни, успевшей за последние несколько дней стать прошлой.

Фустов не выдержал первым. Пересел ко мне ближе и попытался поймать взгляд. И снова я чувствовала, как он глазами пересчитывает каждую ссадину на моем лице.

— Простите, - выдохнул он, наконец. – Простите за это все – я не должен был такого допустить…

— Прекратите! Не смейте меня жалеть – ни слова об этом! Не то я сама не выдержу больше ни минуты и тогда… тогда… - К горлу начали подступать слезы – этого-то я и боялась. – Ежели я начну себя жалеть, то уже не остановлюсь, понимаете? И сломаюсь. Я живу только мыслями о будущем – я не могу себе позволить думать о том, что происходит сейчас.

— Понимаю. Не буду, - тотчас согласился Фустов. А потом признался: - Я живу вот так – мыслями о будущем – уже много лет. Как вернулся из Сорбонны и узнал, что Ксения замужем, тогда для меня все и кончилось. Словно замерз, коркою ледяной покрылся изнутри. Сперва стреляться думал. Потом она написала, и я решил, что еще не конец. Устроился в полицию, дабы ее вернуть. А потом… я ведь даже не помню, когда перестал ее любить. Все стало привычкой. Самоцелью. И желание вернуть ее – тоже. Я уж и не знал толком, зачем она мне…

Сколь ни была я погружена в собственные переживания, но все-таки повернула голову, внимательно поглядев на Фустова. Тот сосредоточенно смотрел в черную стенку кареты.

— Вы что же – почувствовали облегчение, когда ее не стало? – спросила я.

Веки Фустова дрогнули, меж бровей легла морщинка – с долю секунды он как будто раздумывал над моими словами. Но потом решительно мотнул головой:

— Нет. Нет, что вы. С ее смертью все запуталось еще более. Раньше я полагал, что, как добьюсь своего – освобожу Ксению, – то все тотчас изменится. Или и не тотчас, но все равно изменится хоть когда-то. Что я оттаю, вновь вспомню ту девочку из детства и сумею ее полюбить. А теперь? – Он живо поднял на меня глаза, будто и впрямь ждал ответа. - Теперь-то мне чего ждать? На что надеяться? Ведь нет никакого будущего, Лидия Гавриловна – есть только «сейчас».

— Вновь думаете стреляться? – серьезно спросила я.

Ей-Богу, в тот миг сия мысль вовсе не казалась мне кощунственной. Скорее, вполне логичным исходом его жизни. Не пуля, так кокаин однажды добьют этого человека. Ежели для него существует только «сейчас».

Однако он, на миг отведя глаза, как будто прислушался к себе. А потом качнул головой:

— Нет, - Глеб Викторович скривил в усмешке губы, словно сам был удивлен. А потом опять нашел мои глаза: - Странно, но вовсе не думаю.

Вот уж не рассчитывала, что смогу еще испытывать это чувство, но мне сделалось неловко под его взглядом. Я нахмурилась, заправила за ухо клочок волос, что падал мне на лицо, и ответила куда резче, чем следовало:

— Право, вам одному решать – быть вашему будущему или нет! Ответьте лучше, зачем везете меня на Гороховую?

На этот раз Фустов раздумывал куда дольше. А когда заговорил, то проигнорировал мой вопрос:

— Я разговаривал с тем доктором, - сказал он бесстрастно. - Вы в положении, не так ли?

— А вам-то что за дело?!

Голос мой дрогнул, вот-вот готовый сорваться на плачь – мне пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы взять себя в руки. Все позже. Когда все будет позади – я наплачусь вдоволь. Но не сейчас.

Фустов же ответил:

— Вероятно, не хочу, чтобы ваш муж и впрямь свернул мне шею, ежели с вами что-то случится. Все это зашло слишком далеко. И не привело ни к чему… Мы затеяли это, чтобы я мог подобраться ближе к Якимову, раздобыть доказательства, что он связан с Зиминым или Шекловским – но за целую неделю я так и не нашел ничего. Ровным счетом ничего! Зимин арестован – это он в театре стрелял в Шекловского. Я сам лично допрашивал его. Поверьте, допрашивал достаточно. Так вот Зимин ни имени Якимова не слышал, ни по фотокарточке его не узнал!

— Вам следует допрашивать усердней! – с нажимом сказала я.

— Его повесят. И Зимин об этом знает. Он фанатик-революционер, он не стал бы подыгрывать ярому монархисту Якимову. Если б и стал покрывать кого-то ценою своей жизни, то такого же фанатика, как он сам! Лидия Гавриловна, простите – видит Бог, как я доверяю вам, но, боюсь, что вы все же ошиблись. Не Якимов стоит за всем этим.

— Но все же увозите меня на Гороховую – подальше от Якимова? - холодно поинтересовалась я.

А Фустов внимательно поглядел на меня и сказал самое главное – с чего и следовало начать:

— Нынче мне стало известно, что ваш опекун в городе. И завтра же я отвезу вас к нему – под его защиту. Отвез бы сейчас же, да особняк его пустует, я понятия не имею, где нынче Шувалов… Не в Главный штаб же вас везти. - Фустов решительно сжал челюсти. – Словом, пережить бы эту ночь, а завтра для вас все кончится.

От последних своих слов Глеб Викторович сам же смутился и отвел взгляд. Сурово свел брови.

Я наблюдала за ним и не знала – радоваться ли? Слова о том, что все кончится, звучали заманчиво…

И все же целью моей было не попасть под защиту дядюшки – целью был Якимов. Но что, если я и впрямь навожу на него напраслину? Женя так верил Якимову… И тот сдержал слово – выделил мне весьма приличную одиночную камеру.

Впрочем, я не могла отмахнуться от факта, что выделил он мне эту камеру, когда я пообещала дать показания против мужа. Он заявил это вполне определенно. И все, что сотворили со мной прежние сокамерницы, произошло с его указания. Без сомнений! И Якимов же послал того караульного, чтоб был настороже и вмешался, ежели девицы перегнут палку, поскольку я нужна ему живая. Запуганная, но живая.

А самое главное: умирающий Дава Шекловский пытался всучить мне книгу. Книгу Бакунина, том первый. Такую же точно, том второй, подбросили нам в дом – именно подбросили, теперь уж я в этом не сомневалась. И сделал это, разумеется, тот же, кто инициировал обыск.

— Я не ошиблась насчет Якимова, - твердо сказала я вслух. – Распоряжения Зимину и Шекловскому действительно исходили от него. А то, что Зимину не знаком сей человек, означает лишь, что передавались распоряжения не лично. Был еще кто-то. Четвертый участник «Рокота». Связующее звено между Якимовым и Зиминым. Якимов должен был встречаться с кем-то в эти дни, и вы обязаны выяснить, с кем!

Глеб Викторович, подумав, согласился. Он нахмурился, припоминая:

— За неделю через его кабинет прошла уйма людей… кто угодно мог. И все же его посещали сплошь чиновники разных рангов. Нет, полагаю, встречаться в стенах Главного штаба они бы не стали.

Я кивнула – он был прав.

— Знаете, - в порыве Фустов вновь пересел на скамью напротив, - а ведь была одна странная поездка – дня два назад. Якимов по обыкновению чуть свет приезжает в Главный штаб и, если и покидает свой кабинет в течение дня, то едет к вам, в тюрьму на Шпалерной. А в тот день со Шпалерной прямиком поехал на юг.

— Куда именно? – всполошилась я.

— Не могу знать. Уехал вдоль Литейного проспекта, а после я потерял его из виду…

— До чего досадно!

— …но уже через час Якимов вновь был в Главном штабе, - поторопился договорить Глеб Викторович. – И вернулся с книгами – я подумал тогда, что он лишь выбрался в букинистическую лавку.

— В букинистическую лавку? - эхом повторила я и почувствовала, как учащенно забилось сердце. – Или в библиотеку…

Даже в панике ухватилась за сидение, ибо отсутствие сна не прошло бесследно. Но объясняться не пришлось: экипаж уже остановился у здания градоначальства на Гороховой, потому мы разом умолкли.

После же, когда Фустов, нарочито демонстрируя грубость, за локоть вывел меня наружу, волей-неволей, я действительно отвлеклась – там, на нижней ступеньке сидел Санька. Тот мальчик, сын моей кухарки. Сидел, очевидно, уже давно и кого-то поджидал. А при виде меня живо вскочил на ноги, уж не оставляя сомнений, кого именно поджидал. Но ничего не сказал мне, и я лишь молча проследила за ним взглядом. Даже когда Фустов прикрикнул на мальчика, велев убираться вон – Санька решительно поджал губы и с места не двинулся.

* * *

Глеб Викторович проводил меня все в тот же свой кабинет: вот уж не думала, что когда-нибудь вернусь сюда добровольно. Да еще и вздохну с облегчением, когда двери его снова закроются на ключ.

— Располагайтесь, - неловко предложил Фустов. – Там – умывальня и полотенца, а я распоряжусь насчет чаю. Вы голодны?

Я кивнула, толком не слыша вопросов. Фустов исчез, а я, хоть не без удовольствия и воспользовалась впервые за эту неделю чистой водой, мыслями уже вернулись к «Рокоту». Точнее, к четвертому его члену.

И, кажется, в моей голове наконец-то сложилась ясная картина.

Уже относительно спокойно я умылась. Посетовала, глядя в зеркало, что ссадины на лбу и скуле через каких-то пару дней станут отвратительного синюшного цвета.

Позже, грея ладони о чашку из тонкого фарфора, я старательно подбирала слова для разговора с Глебом Викторовичем. Он раздобыл где-то сдобные булки и масло, но аппетита у меня не было – вместо него я чувствовала давно ставшую привычной тошноту. Слава Богу, не столь сильную, чтобы мешала думать.

— Послушайте, - заговорила все-таки я, - не будь убийство Ксении политическим – кого бы вы подозревали первым делом?

Я отметила, что лицо Глеба Викторовича дернулось в брезгливой гримасе, и он без раздумий ответил:

— Хаткевича.

— А я – ее любовника.

Фустов напрягся, бросил в меня резкий взгляд:

— Что вы хотите сказать? Я все еще не заслужил ваше доверие?

— Я хочу сказать, что вы судите предвзято. Кого бы вы подозревали первым делом, не будь у вас личного интереса? Ведь ответ очевиден: всегда и все завязано на деньгах, Глеб Викторович. Всегда! Ксения была беременна. И если бы родила мальчика – этот ребенок стал бы первым наследником генерала. Кроме него у Хаткевича лишь три дочери, а их доля наследства, согласно нашим законам, куда меньше, чем была бы доля сына.

— Не понимаю вас… - признался Фустов.

Только тогда я и вспомнила, что всех обстоятельств он не знает, и пояснила:

— У Хаткевича есть старшая дочь. А у той три законных сына. – Я безотчетно впилась ногтями в собственные ладони и через силу договорила: - А также муж, сочувствующий революционерам. Его зовут Николай Тучин, и он руководит библиотекой. Общественной библиотекой на самом юге Петербурга, на углу Лиговки и Курской улицы. Должно быть, туда и ездил Якимов.

Глеб Викторович со звоном поставил чайную чашку на столик. Рывком поднялся на ноги, невольно показав, сколь напряжен был.

— Вы уверены? - спросил нетерпеливо.

— Нет… - призналась я, – не знаю…

Теперь, чем дольше думала я о господине Тучине, тем четче приходило понимание, что и библиотека его, куда регулярно и свободно наведывались студенты, и школа для детей бедняков – все это могло быть отличным прикрытием для революционной пропаганды. Быть может, Тучин и правда учил детей грамоте – да только помимо основ правописания вполне мог вкладывать в юные головы любые мысли.

Разумеется, дети поверят учителю. Разумеется, с самых младых ногтей заразятся идеями революционной борьбы, если он их на это настроит. И, Боже правый, это ведь куда страшнее, чем даже взрывы и убийства. До чего же больно мне было думать об этом. До чего же хотелось ошибиться…

Но решительность на сей раз проявил Фустов:

— Поеду туда немедля. – Я вскочила следом, и Глеб Викторович, угадав мои сомнения, мягко пообещал: - Лишь поговорю с ним сперва, не беспокойтесь. Но промедление смерти подобно, потому еду тотчас. А вам лучше поспать.

Глава XXXIII

Не теряя времени, Глеб Викторович тотчас и уехал. Я же заперла дверь на два оборота, как он просил, и решила, что мне и впрямь надобно поспать.

Однако не выдержала – снова поднялась с мягкой софы и осторожно поставила чайную чашку на ручку двери. Женя так делал однажды, и в том была логика: стоит легонько тронуть дверь снаружи, как чашка разобьется, а я проснусь.

Удивительно, но в этот раз я мгновенно забылась сном…

А проснулась – от звука разлетевшегося вдребезги фарфора. Вскочила на ноги, перепуганная насмерть. У Фустова свой ключ! Он не стал бы так неистово трясти дверь!

Я промедлила, еще приходя в себя и надеясь, что это Маша или случайный посетитель. Но нет. На дверь налегали плечом, и сомнений уж не оставалось. Я бросилась в умывальную за миг того, как услышала треск дерева. Заперлась изнутри на щеколду, придвинула тумбу с зеркалом… да только все было тщетно. Ловушка захлопнулась.

В тесной комнатке имелось окно, но – второй этаж… разумеется, я побоялась прыгать. И звать на помощь бесполезно: слишком ранний час, улицы пусты. Разве что Санька, будь он еще здесь, меня бы услышал – но и мальчика, как на грех, под окнами не оказалось.

Я могла надеяться лишь, что он был здесь минуту назад. Видел ворвавшихся в здание людей и понял все как нужно…

А потом дверь в умывальню сорвали с петель, вынуждая меня вскрикнуть и забиться в угол. Да, это были люди Якимова.

— Так-так, Лидия Гавриловна, значит, вы совершенно не цените доброго к вам отношения. А Глеб Викторович что же? Неужто замышляете что-то за моей спиной?

Якимов был не просто зол – взбешен. Хоть и держался холодно, но глаза его метали молнии. А я неожиданно для себя перепугалась за Фустова. Напрасно он привез меня сюда… хотел уберечь, а в итоге сам будет жестоко наказан. А главное, что весь наш план коту под хвост.

Надобно было сделать что-то, хотя бы от Глеба Викторовича отвести подозрения.

— Что?! – попыталась тогда изумится я. – Неужто станете убеждать, будто Фустов не по вашей воле увез меня на Гороховую?!

Якимов сощурился, кажется, не готовый поверить. А я продолжила пылко и даже покатившиеся ручьем слезы решила более не сдерживать:

— И можете считать, что добились своего! Я… я расскажу вам правду…

Якимов упускать шанса не стал:

— Так это вы застрелили Иду Шекловскую? Отвечайте! – с окриком вопросил он.

— Я… – Захлебываясь собственными слезами, я подняла на него сколь могла искренний взгляд: - Да, это сделала я! Но, ей-Богу, сожалею об этом… словно морок какой нашел. Я не ведала тогда, что творю – вы должны понять!

Якимов смотрел на меня холодно, совсем не растроганный моими слезами. Даже подумалось, что он не верит. Но потом Якимов как будто смягчился: взял меня под локоть и, отогнав жандармов, осторожно вывел из тесного помещения умывальни. Усадил на софу и сам сел рядом.

— Лидия Гавриловна, голубушка, вы большая умница, что сказали мне правду, - он утешающе гладил меня по рукам и даже сделал жест своим людям вовсе выйти прочь. – И я понимаю вас. В вашем положении – не мудрено, что вы совершили несколько… опрометчивый поступок. Однако, голубушка, - он за подбородок поднял мое лицо, - ежели вы дадите признательные показания в письменном виде – вас накажут. Сурово накажут! А вы ждете ребенка. Вам, голубушка, нужно думать прежде всего о нем.

Я часто закивала, утирая слезы тыльной стороной ладоней:

— Да-да, Глеб Викторович вполне живо описал, что меня ждет, ежели сознаюсь в убийстве. Потому я решилась. Я напишу то, что вы хотите. Уверена, Женя поймет… быть может, он бы сам просил меня сделать это, если б мы увиделись.

Я тогда с мольбою подняла на него взгляд: вдруг сочтет за лучшее и впрямь позволить мне увидеться с мужем? Хоть издали… хоть на пару минут.

Но Якимов не поддался:

— Вы правы, Лидия Гавриловна, - хмыкнул он. - Скажу вам больше: ваш супруг уже дал показания. Он сознался в убийстве, дабы спасти вас от тюрьмы.

Я даже позабыла, что нужно плакать и изумленно смотрел на своего мучителя. Разумеется, все сказанное мной было ложью: ни я, ни Женя не убивали эту женщину. Но все же мысль, что они сломали его – заставили признаться в том, чего Женя не совершал – поразила…

— Это правда? – не веря, переспросила я.

— Правда, - с делано участливым вздохом кивнул Якимов. - Потому я и говорил прежде, что вы лишь затягиваете следствие. Ведь, по сути, голубушка, ваши показания совершенно ничего не решают. Вносят некоторый порядок в документооборот, да и только. Так я велю принести перо и бумагу?

— Нет, - ответила я мягко, но решительно. – Прежде мне нужны гарантии, что меня и впрямь оставят в покое. Простите, Лев Кириллович, но я не могу верить вам в полной мере… Я хочу, чтобы вы позволили мне увидеться с дядюшкой.

Якимов громко хмыкнул, выходя из образа. А я поспешила договорить:

— Да, ваш верный пес – Фустов – таки признался, что граф Шувалов нынче в Петербурге. А это значит, со дня на день он все равно отыщет меня и велит освободить. Поймите… просто мне невмоготу уже ждать этого «со дня на день». Я хочу видеть Шувалова сегодня же. А после я подпишу все, что захотите.

И по лицу своего vis-a-vis прочла, что вмешательства графа Шувалова он и впрямь опасается. Снова хмыкнув, Якимов встал и в задумчивости прошелся по кабинету.

Тогда-то, решившись, я проглотила ком в горле и сказала то, о чем не следовало даже думать – не то, что произносить вслух:

— Для любой женщины ее дитя куда важнее мужа… Позвольте мне увидеться с Шуваловым. Я подпишу все, ей-Богу…

Якимов смилостивился:

— Будь по-вашему, Лидия Гавриловна.

Причина сего добродушия от меня не укрылась: поразмыслив, Якимов обязан был прийти к выводу, что дядюшка первый станет уговаривать меня обвинить во всех грехах мужа и тем спасти себя. Ильицкого Платон Алексеевич всегда немного недолюбливал за непредсказуемый характер, а уж когда ему преподнесут новость, что из ревности к мужу я убила женщину…

* * *

Самое скверное, что я до сих пор совершенно ничего не знала об Ильицком. И теперь уж о Фустове тоже. Где он? Арестован? Допросил ли Тучина? И каков результат того допроса? Ежели я ошиблась с Тучиным – то это конец. Определенно, конец.

Потому, в который уже раз сидя в скромном кабинете начальника Дома предварительного заключения на Шпалерке, я чувствовала себя так, будто играю ва-банк. И столь напряжена была, что даже не сумела взволноваться, когда дверь, наконец, отворилась и пропустила в плохо освещенную комнату моего дядюшку в сопровождении его адъютантов.

Платон Алексеевич встречей был взволнован куда больше. Он шагнул ко мне, вставшей ему навстречу. Впервые в жизни я увидела, как в уголках глаз дядюшки скапливается влага, когда он осторожно взял мое лицо в ладони:

— Лиди, девочка, что они с тобой сделали… Боже правый…

Да и сам он был исхудавшим с запавшими щеками – тот, кого я привыкла видеть всегда таким сильным, пышущим здоровьем; первым своим защитником.

И даже мелькнула мысль, что дядя, возможно, не в отъезде был, а знал или же догадывался о том, что со мною происходит… Быть может, он даже искал меня.

— Мы уходим отсюда, немедля, - Платон Алексеевич плотно сжал губы и взял меня за руку. – А вы, Якимов, станете отвечать за самоуправство! Уж я этого не забуду – будьте уверены.

— Нет-нет, - тот только улыбнулся, а караульные тюрьмы живо перегородили нам дорогу, - Лидия Гавриловна должна прежде дать показания. Произошло убийство, и замять его невозможно. Как бы вам того ни хотелось, ваше сиятельство. – И теперь у меня спросил: - Вы ведь держите слово, сударыня?

— Разумеете, - куда смелее, чем прежде, ответила я.

— Так что – признаетесь в убийстве?

— Что вы несете, Якимов! – вскипел Платон Алексеевич. – Лидия никого не убивала!

Якимов же оставался бесстрастен:

— Это правда, Лидия Гавриловна? Так кто застрелил ту несчастную женщину, если не вы?

Вот он, момент истины. Ответила я очень негромко, глядя на Якимова прямо и бескомпромиссно:

— Николай Тучин.

Разумеется, это тоже неправда. Тучин не убивал Иду Шекловскую – но я и не собиралась изобличать ее убийцу. Куда важнее для меня было поглядеть, как поведет себя Якимов, услышав имя Тучина.

И по той панике, что на миг вспыхнула в его глазах, поняла – угадала.

Реакция даже превзошла мои ожидания: Якимов нервно бросил взгляд на Платона Алексеевича, потом снова на меня – и только потом сумел взять себя в руки. О да, он прекрасно осознавал, что грозит ему лично, ежели связь его со студентами-террористами вылезет наружу.

Я же впервые за долгое-долгое время сумела вздохнуть полной грудью. И, не обратив внимания на мертвенную тишину в кабинете, продолжила, невинно осведомившись:

— Неужто вам знакомо это имя, Лев Кириллович? Боюсь, тогда вам грозят неприятности, потому как именно этот человек убил также и Ксению Хаткевич! Не лично, разумеется – он лишь организовал все, в то время как исполнителем был студент Петр Зимин.

В этой мертвенной тишине я услышала, как кашлянул, прочищая горло, мой дядюшка:

— Ты что-то не то говоришь, Лиди. Сама подумай, разве сумели бы эти двое – студент и библиотекарь – организовать столь громкое убийство? Полагаю, Лев Кириллович теперь услышал все что хотел и не станет тебя более задерживать. Идем!

Дядюшка произнес это с напором и сильнее сжал мой локоть. Даже Якимов как будто меня больше не удерживал. Да только я не придала всему этому значения, продолжив пылко:

— Отчего же вдвоем? Тучин имел поддержку в Главном штабе – вашу поддержку, Лев Кириллович, вашу! Станете отрицать?..

Он не отрицал. Верхняя губа его чуть подрагивала, когда он снова перевел взгляд с дядюшкиного лица на мое, и бросил с величайшим презрением:

— Да что б вы понимали! Девчонка! Чистенькой желаете быть? Правду ищите? Да если не вытравить их всех сейчас – вам адом покажется то, что сделают они с Россией лет через двадцать!

И он дернулся ко мне.

Я так никогда и не узнала, зачем – то ли схватить за руку, то ли ударить, а то ли и вовсе он лишь неловко покачнулся. Но в этот самый момент комната содрогнулась от револьверного выстрела. Якимова швырнуло в сторону, на стол с документами – бумаги мигом покрылись россыпью алых брызг. Но выражение презрения на мертвом лице Якимова так никуда и не ушло.

Я вскрикнула, не помня себя. И обернулась на стрелявшего.

Никто никогда не обращает внимания на лица адъютантов.

В форменном кителе, с чуть надвинутой на глаза фуражкой сбоку от меня стоял Ильицкий. Еще дымился ствол револьвера, что он сжимал в руке.

— Женя… - без сил выдохнула я. И, кажется, по щекам снова покатились слезы.

Но, прежде чем я успела сделать хотя бы шаг, низ живота скрутило от такой боли, что на миг у меня потемнело в глазах. Ноги сами собою подкосились. Однако, падая, я все равно оказалась каким-то образом в объятьях мужа. Я не слышала, что он говорил мне. Зато смотрела в любимые черные глаза и, прежде чем провалиться в беспамятство, кажется, сумела улыбнуться.

Глава XXXIV

Я пришла в себя и первым делом обнаружила, что нахожусь в своей постели. В своей спальной, в своей квартире на Малой Морской. Даже ночная рубашка была моя. И тотчас ошарашила спасительная мысль, что все со мною приключившееся было сном, и только. Несколько счастливейших мгновений я жила этой мыслью… а потом разгорелась свеча возле моей головы, и я увидела склоненное над собою лицо Людмилы Петровны.

Ее воспаленные заплаканные глаза не оставляли сомнений – никакой это не сон.

— Проснулась, милая моя… - maman тотчас положила ладонь мне на лоб. - Хвала Богородице, проснулась! Болит где-то, скажи только?

— Нет, вовсе ничего не болит, - призналась я.

И сама была тем фактом удивлена. Даже мигрень, с которой я не расставалась всю предыдущую неделю, как будто отступила. Но тут я вспомнила, как скрутило мой живот, прежде чем я упала, и почувствовала, как мучительно заныло сердце:

— Мой ребенок… его нет больше?

— Что ты, что ты, милая! - Людмила Петровна пересела на край постели и с неожиданной лаской огладила мои плечи поверх простыни. – Доктор сказал, хорошо все. Когда привезли, худо было – но теперь уж все хорошо. Сильная ты, справилась. Хоть и провалялась в беспамятстве трое суток уж…

Слова эти отозвались теплотой и что-то тронули в моей душе. Прежде, я не думала никогда об этом ребенке. О нашем с Женей ребенке. А если и думала, то как о помехе… Теперь же запоздало ужаснулась, что могла потерять его и никогда не понять, сколь сильно, оказывается, он мне нужен.

Кажется, лишь это и было главным. Все остальное, сколь бы тяжким не казалось, я сумею пережить.

И я даже поверила maman в тот миг, что все и впрямь будет хорошо. Только потом сердце вновь пропустило удар:

— А где Женя?

Прежде чем Людмила Петровна ответила, ее губы задрожали, словно в лихорадке, но она изо всех сил попыталась сдержать слезы.

— Ты только не переживай, милая, только не переживай, - торопливо заговорила она, силой теперь стараясь удержать меня на постели. – Вот только третьего дня Женечку видела! Все хорошо с ним – жив, здоров, чего ж еще надо? Ты о себе думай, милая. И о ребеночке. Христом Богом прошу, не переживай…

* * *

Спальную я покинула наутро, улучив момент, когда Людмила Петровна все-таки оставила меня на попечение Кати. Просто не видела смысла лежать, потому как и впрямь чувствовала себя более чем сносно. Платье, разумеется, надевать не рискнула, но закуталась в капот и решилась выбраться хотя бы в кухню.

Там вовсю уж хлопотала Улита Денисовна – обрадовалась мне и таки уговорила выпить теплого молока. А Саньки снова не было. Однако напрасно я била тревогу в этот раз:

— Во дворе он, негодник, в снежки с ребятишками играет, - поторопилась объяснить кухарка.

— В снежки? В октябре? – переспросила я и поспешила к окну.

И обомлела.

С чистого неба, не по-осеннему голубого, летели крупные хлопья снега. Кружили в воздухе, подгоняемые ветром, и медленно оседали наземь. Даже касаясь мостовой, они не таяли, а приземлялись невесомо и мягко, застилая белым ковром всю улицу.

Соседские мальчишки – и барские сыновья, и плохонько одетые дети слуг – возились в нем, раскрасневшиеся и беззаботные. Швыряли друг в дружку снежки, смеялись и были, кажется, совершенно счастливы в своем детском неведенье.

Саньки с ними не было. Он стоял чуть поодаль, у самой парадной, и серьезно да обстоятельно беседовал о чем-то со взрослым мужчиной в пальто с поднятым воротом. Лишь спустя миг я узнала в том мужчине Глеба Викторовича. И, наспех надев накидку поверх капота, бросилась на лестницу.

— Саня! – стараясь быть строгой, позвала я из парадной. – Изволь вернуться в дом!

— Как скажете, Лидия Гавриловна. – Мальчик широко улыбнулся, ничуть не смущенный моим тоном.

А я не унималась:

— И впредь прошу тебя не разговаривать с незнакомцами! Я не шучу!

Мальчишка снова широко улыбнулся и – задорно помахал рукой Фустову на прощание. Мимо меня прошел в двери.

А я перевела суровый взгляд теперь на Фустова. Тот все понял правильно, и улыбка медленно сползла с его губ:

— Понимаю… что ж, я не надеялся получить ваше прощение.

Я смилостивилась:

— Чем стоять на улице, пройдите в гостиную.

— Нет-нет, - возразил он. – Я лишь хотел убедиться, что вам лучше. Впрочем, Санька уж все рассказал, и более мне не за чем вас тревожить.

Нет, я не сердилась более на Глеба Викторовича. Но до сих пор чувствовала в его присутствии столь сильное смущение, что продолжать знакомство совершенно не хотелось. Я вздохнула с облегчением, когда он отказался войти.

Попросила лишь, отыскав его взгляд:

— Оставьте в покое мальчика. Не втягивайте его в ваши полицейские дела – ни к чему это.

— Клянусь, я и не собирался более.

Он отвечал мне прямым взглядом и снова осмелился улыбнуться. И, хоть чувствовала я оттого еще большую неловкость, все-таки решилась попросить о большем:

— Послушайте, Глеб Викторович, у меня к вам еще одна просьба касательно мальчика. Я живу нынче как на пороховой бочке… не знаю, что будет завтра. Пообещайте мне, прошу, позаботиться о Сане, ежели что.

— Ежели – что? – переспросил Фустов и напрягся.

Я же предпочла не отвечать. И впрямь я понятия не имела, что будет со мною завтра. Моя горничная Катя совершенно точно не пропадет, Никита тоже найдет себе место. А вот Улита Денисовна с сыном… о них я имела все основания тревожиться.

Признаться, я еще долго глядела из окна, как Глеб Викторович, не замечая наваленного за воротник снега, уходит вдоль по Невскому. Я так и не сказала ему, что давно простила. И даже искренне, всей душой надеялась, что мы никогда больше не свидимся.

Но все-таки подняла руку и медленно перекрестила воздух за его удаляющейся спиной.

* * *

Платон Алексеевич в тот день меня не навестил. Не навестил и на следующий, хотя присылал человека справиться о моем здоровье. На третий же день, когда я почувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы выбраться из дому, я поехала к нему сама – в здание Главного штаба.

Дядя принял меня и с некоторой неохотой посвятил все-таки в детали, прежде мне неизвестные. Он действительно не был в отъезде в эти дни: неделей раньше получил сведения относительно истинного положения дел с «Рокотом». Потому разработал собственный план, сумев даже освободить моего мужа из-под стражи: к тому времени, как Фустов привез меня Якимову, Женя был уж на свободе. О чем, впрочем, ни я, ни Глеб Викторович не знали.

Арестовать Тучина помог все-таки Женя. И немного я сама – тем, что назвала когда-то мужу имя этого человека. В Главном штабе не было ошибки. Тучин никогда не участвовал в военных кампаниях, а ноги лишился на каторге, куда попал еще в юности. На каторге же увлекся революционными идеями, а позже, по возвращению, вступил в «Народную волю». Знала ли жена о его наклонностях? Не все, но, вероятно, что-то знала… Должно быть, Зинаида прощала ему это, потому как отцом семейства Николай Тучин был практически образцовым.

— Мы искали тебя, Лиди. По всему городу искали и, ей-Богу… я уж начал думать о худшем. А потом этот мальчик нашел твоего мужа. Сам нашел. Дежурил, как выяснилось, у дома на Гороховой день и ночь, и, как только тебя заприметил, побежал к Ильицкому.

Я выслушала этот рассказ не очень внимательно. По сути, меня интересовал один-единственный вопрос:

— Когда я увижу мужа?

Платон Алексеевич тяжко вздохнул, и вздох сей не предвещал ничего хорошего.

— Боюсь, что не скоро, девочка. Ильицкий убил человека.

— Якимов заслужил это! – не сдержавшись, воскликнула я. Но тотчас взяла себя в руки, заглянула в родные синие глаза и пылко взяла Платона Алексеевича за руку: - Дядюшка, умоляю… ведь Якимов фактически организовал революционный кружок. Его следовало остановить! Хотя бы даже так…

Но дядя еще более нахмурился и вынул свою руку из моей. Сурово сжал в кулак.

— Ты не все знаешь, Лиди. Ильицкий с самого начала понимал, на что шел, - твердо ответил Платон Алексеевич. - Слишком уж он крупно прокололся, поверив Якимову, участвуя в его делах. Помогая организовать тот самый революционный кружок! Потому должен был заработать прощение. Пойми, девочка, мы все не знали, что делать с Якимовым…

— Арестовать и судить – вот что нужно было сделать! - ответила я пылко, хотя и не очень уверенно.

— Арестовать… - поморщился дядюшка. – Нельзя даже предать огласке истинное положение дел – а ты говоришь «арестовать»… Сама подумай, какой скандал был бы! Чиновник из самой верхушки власти – и сотворил такое! Убийство беременной генеральши! Взрыв в Мариинке! В присутствии самого государя императора взрыв! Ты представляешь, сколько голов полетело бы, вылези все наружу?!

Слишком я была погружена в свои тревоги. Истина, которую дядюшка хотел донести, огорошила меня не сразу. Да и когда огорошила, я решила, что поняла его неверно.

— Вы хотите сказать, что смерть Якимова – не моя вина?.. Женя убил его не потому, что поддался эмоциям, а по вашему прямому указу?..

Дядя не счел нужным отпираться:

— Ильицкий допустил ошибку, поверив этому человеку. И должен был за это заплатить. Сам, собственными руками. Иначе нельзя было, девочка.

— И вы даже не сообщите никому, что те взрывы – это дело рук Якимова, – начала понимать я. – Но… кого же тогда обвинят в убийстве Ксении Хаткевич?

— «Народовольцев», - не задумываясь, ответил дядя. – Благо, то, что успел провернуть Якимов, дало запустить новый виток арестов. Никто не усомнится, будто и те взрывы дело их рук. По сути, так оно и есть, ибо этот Тучин вполне себе «народоволец».

— Благо… - эхом повторила я. Смотрел на дядюшку, будто видела его впервые, и пыталась понять – оговорился ли он, или же действительно видит в произошедшем какое-то благо? И совершенно отстраненно, ни на что не надеясь, спросила: - Моего мужа тоже арестовали, как фанатика-«народовольца», застрелившего видного политика?

Дядюшка снова вздохнул и попытался погладить мою руку:

— Лиди, девочка…

Я отняла свою руку, будто ее кипятком ошпарили.

— Что ему грозит? Смертная казнь?

— Нет-нет, милая, что ты! - горячо возразил тот. - Учитывая прежние заслуги Ильицкого… вероятно, это будет ссылка в Сибирь или Закавказье. Не думаю, что нечто большее…

Вновь я была близка к истерике – из-за той чудовищной несправедливости, что творилась на моих глазах, и коей помешать я была не в силах. И даже дядя не в силах. Никто не в силах.

Слушая Платона Алексеевича, я не сводила цепкого взгляда с его глаз. Ловила каждое их движение. И по тому, как старательно дядюшка пытался смотреть в иное место, не на меня, поняла. Он лукавит. Недоговаривает о чем-то. Ах да, ведь доктор строго-настрого запретил волновать меня – вероятно поэтому.

Но дядя все-таки признался:

— Ссылка это еще не все. Лиди, кроме наказания, Ильицкого также ждет лишение состояния и… словом, лишение супружеских прав. Ваш брак будет расторгнут.

— Нет, - мотнула я головой, будто бы от меня что-то зависело.

— …Я бы хотел помочь, но не могу, - развел руками дядюшка. - Прости, ничего не могу сделать.

— Нет… нет! Я не оставлю его ни за что на свете! Поеду с ним в ссылку, куда угодно!..

— Лиди! – окриком унял мою истерику дядя. - Ты ведь понимаешь, что ни я, ни господин Ильицкий не допустим этого. Особенно, учитывая твое нынешнее состояние. Собственно, и бумаги уж готовы – это решенный вопрос. – Он, помедлив, раскрыл ящик стола, откуда вынул незапечатанный бумажный конверт. - Вот еще, прочти.

Через весь стол передвинул его ко мне.

А я почему-то отшатнулась, будто конверт был ядовитою змеей.

— Это от твоего мужа, - объяснил дядюшка то, о чем я и сама догадалась. – Прочти. Свидеться вам удастся не скоро, и едва ли он станет писать тебе второй раз.

Платон Алексеевич грузно поднялся из-за стола и из деликатности отошел к окну, отвернулся.

Я не решалась коснуться бумаги еще несколько мгновений. А когда заглянула внутрь конверта – первым делом увидела то самое кольцо с янтарем. Женя клялся никогда его не снимать. Будто наяву я вспомнила, как он обещал мне это, а теперь чувствовала, что меня предали. Обманули. Выходит, все, что говорил дядя – правда. Он от меня отказался.

Письмо, написанное Жениной рукою, это подтверждало в полной мере: он просил меня о разводе. Твердил, что так будет лучше для меня и нашего ребенка. Твердил, что не представляет, что будет с ним дальше и не хочет, чтобы я разделила его судьбу. Признаться, письмо я не дочитала… пелена слез мешала разобрать строчки, а душа бушевала от ненависти, что жгла пуще огня.

Посмей Ильицкий сказать все это лично – мне в глаза – я бы не надавала бы ему пощечин, дабы он замолчал. С письмом же обошлась еще жестче, разорвав на клочки.

— Ненавижу! – выкрикнула и в истерике смахнула со стола янтарное кольцо.

— Лиди, девочка, ну-ну, поплачь… - Участливый мой дядюшка подошел, пытаясь прижать меня к себе.

Я увернулась от объятий. И рыдать уж более не собиралась:

— Не будет никакого развода. Ни за что, - я ответила я куда ровнее.

— Лиди… - укоризненно глядел на меня дядя.

— …А если вы посмеете настаивать, то я найду способы предать огласке то, что вы собираетесь скрывать! Я сделаю это! Я люблю вас, дядюшка, но разлучить с мужем не позволю!

Платон Алексеевич так и не ответил ничего, лишь продолжал глядеть прямо и осуждающе.

Нет, его не испугали мои угрозы ничуть – все давно уж было решено...

ЭПИЛОГ

Снег то прекращался ненадолго, то начинал валить с небывалым для начала октября усердием. За неделю Петербург сплошь покрыло белым – впору менять коляски на сани и кутаться в зимние одежды.

Дни для меня тянулись медленно: я ждала, ждала – с самого рассвета и до того часа, как закрывала глаза перед сном – ждала, что явится посыльный от Платона Алексеевича. С добрыми вестями. Да хоть с какими-то вестями…

На чудо я уж не надеялась, молилась только, чтобы дядюшка позволил не расторгать мой брак. И тогда я буду иметь основания поехать к мужу. Тем и жила.

И еще своим малышом, разумеется. Точно через неделю после Покрова я вдруг ясно осознала, что не одна более. Что стану матерью, и это изменит все. Что, и впрямь, думать я отныне обязана не о себе, и даже не об Ильицком – а о нашем дитя.

Чувствовал я себя превосходно, но почти никуда не выбиралась в эти дни. Часами сидела у камина. Бралась иногда за шитье, да вскоре то занятие бросала… зато выучила Саньку играть в шахматы. Разбирала с ним букварь, и меньше чем за неделю мы добрались уж до литеры «Т» — мальчик схватывал все на лету, чем неимоверно меня радовал.

Из дому я вышла всего дважды. В храм, ради малютки, моей крестиницы, которую нарекли Анной в честь маменьки Натали; да на вокзал – отдать выездные документы на имя супругов Закс Иде Шекловской. Она покидала Россию. Поезд ее шел на Варшаву, откуда она, кажется, намеревалась перебраться в Берлин. Я сама настояла на отъезде, потому что не ждало здесь ничего хорошего ее, сестру того, кого все называют террористом-«народовольцем».

В конверт с выездными документами я сунула перед выходом из дому пачку ассигнаций – немного (много у меня никогда не было), но чтобы снять комнату, да не умереть с голоду в первую же неделю, должно хватить.

В конце концов, на новом месте всегда есть шанс начать жизнь заново. По-другому.

— Ох, да ну вас! «По-другому»… – отмахнулась, впрочем, девица. – Вам-то после институтов хорошо поучать, а я одно дело знаю, уж и сами догадались какое…

Она надулась и спрятала нос в меховой воротник, дабы защититься от снега. Мы стояли на перроне Варшавского вокзала средь суеты и толкотни, вовсе не располагающей к душеспасительным беседам. Я и сама догадывалась, что едва ли что-то в жизни Иды изменится кардинально, но, ей-Богу, хотела этого всем сердцем.

— Отчего же одно? – пожала я плечами. - Из вас бы, допустим, не самая плохая артистка вышла.

— Ну да! Мертвецов изображать на фотокарточках!

Ида невольно прыснула со смеху. Улыбнулась и я.

Тогда, в Масловке, когда я поглядела на нее внимательным взглядом и сказала, что Ида – самая лучшая кандидатура на роль жертвы ревнивой жены, она перепугалась. Бог знает что подумала. Но потом вошла во вкус и более чем сносно отыграла свою роль: лежала на паркете, картинно раскинув руки да закатив глаза, и советовала Фустову, как лучше полить ее вишневым соком, дабы выглядело натурально…

На основе тех фотокарточек, моего платка и Жениного револьвера Фустов позже «состряпал» уголовное дело. Показания свидетелей и прочие подписи были фальшивыми, что раскрылось бы при первой же проверке – да только мы прекрасно знали, что Якимову не до того, чтобы те проверки организовывать. Времени на это он вовсе не имел. Был рад стечению обстоятельств и действительно приблизил к себе Фустова, преподнесшего такой роскошный подарок.

Я помолчала, дождавшись, когда на перроне стихнет второй свисток отбывающего поезда, а потом заговорила вполне серьезно:

— Я вовсе не собираюсь вас поучать, Ида. Живите, как умеете. Я только хотела сказать вам, что ваш брат был хорошим человеком. Он не убийца, что бы там ни писали в газетах. Я жива до сих пор благодаря ему – и я этого не забуду. Так помните и вы, что Давид раздумал бросать бомбу, когда ему напомнили о вас. Ради вас он этого не сделал, понимаете?

Хотелось бы думать, что мои слова хоть что-то тронули в ее душе. Но Ида мне так и не ответила. Только глубже зарылась лицом в меховой воротник, отказываясь смотреть в глаза.

— Ладно, чего на холоде стоять… Прощайте, что ли?

— Прощайте.

Ида поежилась и все-таки подняла на меня глаза:

— Я вот еще что хотела сказать… чтоб вы себе не думали разного… не было у меня с вашим мужем ничего. Евгений Иванович – он хороший. Я зря тогда дурное про него сказала.

— Я знаю, - ответила я и улыбнулась.

Она потопталась еще немного на месте. Потом, развернулась и, более не взглянув на меня, шагнула в двери вагона.

А я осталась.

Никогда не любила вокзалы. Вспомнилось вдруг, как точно так же я стояла когда-то на перроне и прощалась с Женей. Был май, дурманяще пахло сиренью, и я изо всех сил старалась не расплакаться, потому как уверена была на все сто, что более никогда не увижу Ильицкого. Я улыбнулась тем прошлым своим мыслям. Нынешнее расставание наше было куда-куда серьезней – но отчего-то безысходности я теперь не чувствовала.

Все будет так, как захочу я и только я. Теперь уж точно.

С теми мыслями и легкой улыбкой на губах я и осталась, запрокинув голову и долго глядя в свинцовое питерское небо. Снежинки падали и ласково холодили мое лицо. А потом… я вдруг четко осознала, что на меня смотрят. Чей-то взгляд сквозь толпу провожающих жег, будто пламя.

Я обернулась. В эти минуты к отбытию готовился один-единственный поезд: пассажиры его, подобно Иде, давно устроились на местах, но провожающие еще суетились на перроне. Однако они не помешали мне тотчас выловить из толпы взгляд тех самых черных глаз. Я не поверила себе. Тем более что потеряла тот взгляд уже через миг, но – ясно видела уходящую прочь мужскую фигуру с темной припорошенной снегом шевелюрой и в армейской шинели. И бросилась следом, не помня себя. Отчаянно продиралась сквозь толпу, не обернулась даже на сброшенную чьим-то плечом шляпку с моей головы – лишь бы не упустить мужчину из виду.

А после он вошел в вагон. Перрон уже оглушило третьим свистком, и из труб повалил пар, норовя обжечь, а я бежала со всех ног. Спотыкалась, путалась в юбках, но – ухватилась рукою за поручень дверей, в которые вошел он. Поезд уж тронулся, и меня здорово тряхнуло, Я бы вовсе растянулась, наверное, на мостовой – если бы такие знакомые сильные руки не подхватили бы меня вовремя.

Легко, как ребенка, Женя втащил меня в вагон. Бережно прижал к себе.

— Глупая… куда же ты так бежишь? Ну зачем? Зачем?!

Ладони по моей спине поднялись вверх, зарылись в волосы, а после обхватили мое лицо. Пальцы нежно гладили подживающие ссадины. А я крепко держала мужа за плечи, смотрела в его глаза и, ей-Богу, боялась дышать. Боялась моргнуть – будто, когда открою глаза снова, он исчезнет, а я проснусь.

— Ты сам знаешь зачем — не смей больше спрашивать, - ответила я, тоже касаясь его лица и медленно, нерешительно свыкаясь, что это все-таки явь.

Он улыбнулся, и я оттаяла окончательно.щцзыяу Обвила его шею и плотнее прижалась к груди.

— Ты ведь даже не знаешь, куда мы едем…

— Все равно, - отозвалась я. – Главное, что вместе.

©А.Логинова, 2017 г.

1

Русская обсценная лексика (фр.)

2

Зона, тюрьма (жарг.)

3

Дети, кухня, церковь, наряды (нем.) – расхожее выражение, приписываемое Вильгельму II Гогенцоллерну и определяющее круг интересов женщины того времени.

4

Многоквартирный жилой дом, построенный для сдачи квартир в аренду

5

На Миллионной улице в Петербурге обычно селились представители аристократии или же очень богатые люди

6

У швейцаров, служивших в аристократических домах, на тулье всегда изображалась зубчатая корона. По числу зубцов можно было узнать, какой титул у хозяина

7

Абсурд (фр.)

8

Оба – участники тайного революционного общества, народнической организации «Земля и воля», просуществовавшего до 1879 г., когда Соловьев был казнен.

9

Практика (фр.)

10

Имена существительные и глаголы (фр.)

11

Народная воля — революционная народническая организация, возникшая в 1879 году после раскола организации «Земля и воля». Поставила основной целью принуждение правительства к демократическим реформам, после которых можно было бы проводить борьбу за социальное преобразование общества. Одним из основных методов политической борьбы «Народной воли» стал террор.

12

В Санкт-Петербурге и других крупных городах градоначальник (прежде обер-полицмейстер) имел также функции начальника полиции города

13

Имеется в виду Мариинская женская гимназия

14

Такой ужас! (фр)

15

Это какой-то кошмар (фр.)

16

Прелестно! (фр.)

17

Сбежала с мужчиной! (фр.)

18

Книга Михаила Бакунина, один из основополагающих трудов по теории анархизма. Написана в Цюрихе в 1873 году.

19

Цитата из «Бориса Годунова» А. С. Пушкина

20

Тартан — шотландка, мягкая шерстяная (либо хлопчатобумажная) ткань в традиционную шотландскую клетку

21

Плавучий мост, опирающийся на плоскодонные суда. Постоянный Дворцовый мост построили только в 1916 г.

22

Интуиция (фр.)

23

Лихачи – самые дорогие из извозчиков, брали за проезд не меньше трех рублей, имели хороших лошадей и удобные экипажи на рессорах и с резиновыми шинами «дутиками». Стоянки их обычно находились в центре города, возле ресторанов, музеев, гостиниц, театров.

24

Имеется в виду особняка графа Зубова на Исаакиевской площади. В 1912 г. в этом здании был открыт Российский институт истории искусств (прим.)

25

По законодательству тех лет извозчики обязывались иметь в одежде желтый цвет (обычно это был кушак - пояс), чтобы их легко можно было отличить

26

Очень рад познакомиться с вами, мадемуазель (фр.)

27

Усовершенствованные И.Г.Утермарком голландские печи, в Февральскую революцию их стали называть «буржуйками»

28

Устав 1884 года предписывал всем студентам носить новую форму: мундиры, сюртуки и пальто с гербовыми пуговицами и фуражками с синими околышами

29

Действующий в те годы градоначальник Санкт-Петербурга, он же начальник городской полиции

30

Мой дорогой друг, Анжели (фр.)

31

Свидание (фр.)

32

Дурной тон (фр.)

33

Точнее, казнили шестерых из восьми: Гриневицкий сам погиб во время покушения на императора, Гольфман умерла после тяжелых родов.

34

Генерал Хаткевич, в отличие от вышеозначенных лиц, персонаж полностью вымышленный, прототипов не имеет, и вся сюжетная линия, связанная с ним, является художественным вымыслом автора. Однако письма, убедившие царя привести казнь в исполнение, действительно писали многие видные деятели того времени (прим.)

35

Высший свет Петербурга (фр.)

36

«Соня в царстве дива» – это название одного из самых первых переводов на русский язык «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Перевод выпустила типография Мамонтова в 1879 г. Автор был не указан.

37

Одно из важнейших сражений в ходе русско-турецкой войны 1877-1878 гг.

38

Известный ресторатор в Санкт-Петербурге в середине-конце XIX века (прим.)

39

Тысячу извинений, мадам, мсье! (фр.)

40

Вы прекрасны, мадам! (фр.)

41

Прекрасная незнакомка (фр.)

42

Соседками (фр.)

Content

Анастасия Логинова
Незнакомка с родинкой на щеке

ПРОЛОГ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

ЭПИЛОГ

1