Шервуд Андерсон

Кони и люди

Сборник

© Перевод. М. Волосов, наследники, 2019

© Агентство ФТМ, Лтд., 2019

Зря

Роман из жизни Огайо

Доктор был необыкновенно крупный человек и безукоризненно чистый. Я был у него в услужении, убирал его кабинет, косил лужайку перед домом, смотрел за его двумя лошадьми и выполнял все мелкие поручения по дому и кухне, вроде того как принести дров, налить воды в ванну, стоявшую на солнце, позади деревьев, а иногда во время купания потереть те места широченной спины доктора, которые оставались для него недосягаемыми.

У доктора было одно пристрастие, и он сразу заразил им и меня. Он любил ловить рыбу, а так как он знал все рыбные места в реке, в нескольких милях к западу от города, и в заливе Сандаски, милях в двадцати на север, то мы часто отправлялись на довольно долгое время удить рыбу.

Однажды, после полудня, в один из последних июньских дней, когда мы плавали в лодке по заливу, к берегу прибежал фермер и, размахивая руками, стал звать доктора. В полумиле от нас, в устье какой-то реки, было найдено тело маленькой Мэй Эджли. Она уже несколько дней была мертва, и доктор ничем помочь не мог; конечно, глупо было его звать, тем более что у него только что начало клевать. Я и сейчас помню, как он ворчал и злился. Доктор тогда еще не знал, что произошло, а тут как нарочно рыба начала клевать просто изумительно, – я только что вытащил огромную рыбину, и нам улыбался целый вечер превосходной ловли. Но знаете ведь, как это бывает – доктор всегда должен бегать на зов всех и каждого.

– Будь он проклят! Всегда вот так. Извольте радоваться – вечерок для рыбной ловли, какой редко выдается, ветерок самый подходящий, небо облаками заволокло, так нет же, эдакое проклятое невезение! Стоит только показаться врачу, и фермер про это пронюхает, так, чтобы ему удовольствие доставить, он обязательно себе палец поломает, или мальчишка с крыши свалится, или у старухи живот разболится. Наверное, с одной из баб что-нибудь случилось! Я их знаю. У этого, что сейчас вот там орет, живет незамужняя сестра жены. Чертова баба, сентиментальная старая дева. Жалуется на нервы – доведет себя до истерики и решает, что сейчас умрет. Черта с два она умрет! Мне эта порода знакома. Им только и надо, чтобы доктор за ними на поводу ходил. Попадись им доктор в руки, так заполучат его в свою комнату и часами начнут говорить о себе – если только дашь им волю.

Доктор сворачивал лесу, жалуясь и ворча, а потом вдруг снова повеселел, что было очень характерно для человека, который часто с одинаковой улыбкой работал день-деньской, а ночью, вместо отдыха, несся куда-нибудь по ухабистым дорогам по спешному зову.

Он взялся за весла и стал грести к берегу. Когда я предложил заменить его у весел, он покачал головой и сказал:

– Нет, малыш, это хорошо для моей фигуры, – многозначительно указав глазами на свое огромное брюхо.

Он улыбнулся.

– Надо следить за своей фигурой. В противном случае я потеряю практику среди незамужних пациенток.

И вот, подъехав к берегу, мы узнали, что маленькая Мэй Эджли из нашего города утонула в этом захолустном углу и тело ее пробыло несколько дней в воде. Его обнаружили среди камышей, вблизи устья глубокой речки, впадавшей в залив. Когда мы пришли, фермер, его сын и батрак вытащили тело и положили на доски возле овина.

Я впервые в жизни видел смерть, и никогда мне не забыть тех минут, когда, идя следом за доктором мимо небольшой группы, собравшейся вокруг утопленницы, я увидел мертвое, разбухшее, обезображенное женское тело.

Доктор привык к подобным зрелищам, но для меня это было ново и ужасно. Я помню, что один раз взглянул и удрал. Я влетел в конюшню и оперся о ясли, из которых старая лошадь ела сено. Жаркий день вдруг показался мне холодным, но в конюшне мне снова стало тепло.

О, какая это чудесная вещь для мальчика – конюшня с ее чудным душистым запахом свежего сена и с согревающим теплом животных вокруг. Когда я жил и работал в доме доктора, его жена прикрывала меня зимою теплым пледом. И вот уютное тепло конюшни послужило в своем роде пледом в тот день, когда я увидел мертвое тело Мэй Эджли.

Мэй Эджли была девушкой маленького роста, с маленькими руками, и в одной руке, когда тело вытащили из воды, была зажата дамская шляпа – большая, широкополая и, наверное, шикарная шляпа. На одной стороне красовалось страусовое перо, вроде тех, которые видишь на шляпах дам, наводняющих трибуны ипподромов или третьесортные курорты.

Оно запечатлелось у меня в памяти, это грязное, загаженное страусовое перо, за которое рука маленькой Мэй Эджли крепко ухватилась перед лицом смерти. Стоя в конюшне и еще вздрагивая от внутреннего холода, я вызвал в воображении это пышное перо, каким я часто видел его на голове сестры Мэй – Лиль Эджли, которая всегда с вызывающим видом проходила по улицам нашего городка Бидвелля, в штате Огайо.

И в то время, как я стоял в старом стойле, трепеща детским страхом смерти, лошадка просунула свою морду меж досок и потерлась мягким, теплым носом о мою щеку. Фермер, у которого мы теперь находились, был, по всей вероятности, ласков с животными. Старая лошадка терлась носом вверх и вниз по моему лицу. Она, казалось, хотела сказать:

– Тебе еще далеко до смерти, милый мальчик, когда время придет, то ты вовсе не будешь бояться. Я стара уже, а потому знаю. Смерть кажется доброй утешительницей, когда мы прожили наши дни.

Во всяком случае, она хотела сказать нечто вроде этого; я успокоился, это разогнало страх и могильный холод.

Все формальности по перевозке тела Мэй Эджли в город к ее родным были выполнены, и вечером в глубоких сумерках мы с доктором возвращались домой; вот тогда доктор, говоря об утопленнице, употребил то слово, которое я взял заглавием для моего рассказа. «Зря, – сказал он, – совершенно зря».

Он много интересного сказал в тот вечер, но всего не вспомнишь; ночь мягко надвигалась, и серая дорога виднелась все более и более смутно; но вот выплыла луна, и дорога из темно-серой стала серебристой с чернильными кляксами в тех местах, куда падали тени деревьев.

Доктор был достаточно умен для того, чтобы не относиться свысока к мальчику. Сколько раз, бывало, говорил он со мною о своих впечатлениях, о людях и событиях. О, в голове старого жирного доктора теснилось много мыслей, о которых не догадывались его пациенты, но он делился ими с мальчиком, служившим у него.

Старая кобылка бежала ровным шагом, так же весело выполняя свою работу, как ее хозяин свою.

Доктор закурил сигару.

Он заговорил о покойнице, о Мэй Эджли, – какая это была умная девушка.

Что касается ее истории, то он не сполна рассказал мне ее. Я жил в тот вечер очень интенсивной жизнью, вернее, мое воображение било ключом, а доктор был сеятелем, ронявшим семена в плодородную почву. Он как будто подвигался широким длинным полем, свежевозделанным пахарем – смертью, и широко разбрасывал по пути семена повести – семена падали далеко, за пределы поля, и попадали в восприимчивое, пробуждающееся воображение мальчика.

Глава I

Семья Эджли, проживавшая в нашем городке Бидвелле, в штате Огайо, состояла из трех братьев, трех сестер и их родителей.

Две старшие девушки, Лиллиан и Кейт, были известны, по крайней мере, в дюжине городков, вдоль железной дороги, проходившей между Кливлендом и Толедо.

Слава старшей Лиллиан разошлась далека за пределы Бидвелля. Ее хорошо знали на улицах соседних городов, вроде Клайда, Норуолка, Фримонта, Тиффина, и даже в Кливленде и в Толедо. Летним вечером она гуляла вверх и вниз по нашей Главной улице, и на голове у нее неизменно красовалась огромная шляпа с белым страусовым пером, ниспадавшим до плеча.

Так же как и сестра ее Кейт (которая, кстати, не занимала видного положения в жизни нашего городка), Лиллиан была блондинкой с холодным, пристальным взглядом голубых глаз.

Почти каждую пятницу вечером Лиллиан пускалась в поиски приключений и возвращалась не раньше понедельника или вторника. Было очевидно, что эти приключения весьма прибыльны, ибо семья Эджли состояла сплошь из переобремененных тружеников, и уже наверное не братья покупали то бесконечное количество новых тряпок, в которые рядилась Лиллиан.

В один из таких вечеров, в пятницу, Лиллиан появилась на главной улице Бидвелля близ вокзала; тут околачивались дюжины две мужчин и женщин, ожидавших прибытия поезда, шедшего в Нью-Йорк. Они стали разглядывать Лиллиан, и та, в свою очередь, их.

На западе, откуда должен был появиться поезд, еще виднелось зарево солнца, заходившего за полями молодого маиса. Небо горело дивным розовым пламенем, и бездельники, вперившие глаза в Лиллиан, молчали под влиянием величия и красоты вечера и вызова в глазах девушки.

Поезд подошел и разбил чары молчания. Завидев Лиллиан, кондуктор и проводник соскочили на платформу и приветливо замахали ей руками. Машинист тоже высунул голову из паровоза.

Лиллиан села отдельно у окна; как только поезд тронулся, кондуктор, проверив билеты, вернулся и сел рядом с ней. Когда поезд дошел до следующей станции и кондуктор ушел по своим обязанностям, на его место пришел проводник. Мужчины в вагоне говорили вполголоса, и только изредка раздавался взрыв хохота. Несколько женщин из Бидвелля, ездивших навестить родных в других городах, чувствовали себя весьма неловко. Они сильно краснели и смущенно смотрели в окно.

На вокзале в Бидвелле, где мрак понемногу окутывал землю, мужчины и мальчишки все еще оставались на месте и говорили о Лиллиан и о ее похождениях.

– Она может ездить куда ей угодно и никогда ни одного цента не платит, – сказал высокий бородач, стоявший прислонившись к двери. Это был скупщик свиней и живности, и ему приходилось еженедельно ездить в Кливленд; его сердце наполнялось злобой и завистью при мысли, что Лиллиан, жрица любви, разъезжает бесплатно по железным дорогам.

Вся семья Эджли пользовалась скверной репутацией в Бидвелле, но, за исключением Мэй, самой младшей, они все умели за себя постоять.

Старший, Джек, в течение многих лет работал буфетчиком в салуне Чарли Шотера, в нижней части Главной улицы; в один прекрасный день он, к общему удивлению, откупил салун.

– Или Лиллиан дала ему денег на это, или он обобрал Чарли Шотера, – говорили все мужчины в один голос. Несмотря на это, они пренебрегали принципами морали и ходили к Джеку напиваться. Хотя пороки в Бидвелле строго осуждались, тем не менее молодежь втайне считала порок признаком мужественности.

Фрэнк и Уилл Эджли были, подобно отцу, ломовыми извозчиками и все тяжело работали. У них были свои запряжки; они были не из тех, кто чужой милости просить станет; не будучи заняты работой, они тоже не искали общества других мужчин.

В субботу, покончив с работой за неделю, они чистили лошадей, задавали им корм и убирали стойло; потом надевали черные костюмы, белые воротнички, черные галстучки и отправлялись пьянствовать на нашу Главную улицу. К десяти часам им это удавалось с успехом, и, пошатываясь, они возвращались домой.

Встречая во мраке под тополями на Плющевой или Ореховой улицах бидвелльских сограждан, возвращавшихся домой, они затевали скандалы.

– Пошел с дороги, будь ты проклят! Прочь с тротуара! – ревел Фрэнк Эджли, и оба брата бросались вперед, предвкушая драку.

Но однажды, в июньский вечер, когда светила луна, а в высокой траве между тротуаром и мостовой стрекотали кузнечики, братья Эджли встретили Эда Пеша, молодого немца-фермера, вышедшего погулять с Каролиной Дюпи, дочерью бидвелльского торговца галантереей; произошла драка, которой братья Эджли так долго искали.

Фрэнк Эджли рявкнул свое излюбленное «прочь с тротуара!», и оба брата ринулись вперед, но Эд Пеш не отступил и не позволил им пройти торжествуя.

Он вступил в драку, и оба брата были жестоко избиты; когда они в понедельник утром показались со своими тележками, их лица были обезображены, а под глазами красовались фонари.

В течение целой недели они разъезжали вверх и вниз по Главной улице и развозили лед, уголь и товары, не заговаривая ни с кем и не поднимая глаз от земли.

Весь город пришел в восторг, а клерки перебегали от одного магазина к другому, делая замечания по этому поводу, да так, чтобы братья Эджли слышали их.

– Видал ты этих Эджли? Получили по заслугам! Эд Пеш задал им то, что им давно следовало получить!

Более горячие клерки с богатым воображением обсуждали драку, разыгравшуюся в темноте, как будто они сами присутствовали при том и видели каждый удар.

– Это возмутительные хамы! Каждый, кто только сумеет постоять за себя, побьет их! – горячился Уолтер Уиллс, худощавый, нервный юноша, работавший у бакалейщика Альберта Твиста. Он тосковал по славе такого бойца, каким показал себя Эд Пеш.

Вечером, возвращаясь домой из лавки, он пытался вообразить, что сталкивается с братьями Эджли.

– Я вам покажу, – вы, хамы! – бормотал он и кулаками наносил удары в пустоту. Приятный холодок проходил по спине и по всем мускулам рук, но днем его ночная неустрашимость исчезала.

В среду, когда Уилл Эджли подъехал к задней двери лавки с телегой, нагруженной бочками с солью, Уолтер Уиллс специально вышел полюбоваться и усладить душу видом раскроенных губ и подбитых глаз.

Уилл Эджли стоял, заложив руки в карманы, и глядел в землю. Наступило неловкое молчание, и конец ему положил клерк.

– У нас никого нет, а эти бочонки очень тяжелы, – сказал он дружелюбно, – я попытаюсь быть вам полезным и помогу выгрузить соль.

И, сняв с себя пиджак, Уолтер Уиллс помог выполнить работу, которая целиком лежала на обязанности возчика, Уилла Эджли.

Если Мэй Эджли поднялась за годы девичества выше всех других членов семьи Эджли в смысле общественного престижа, то она зато пала ниже их всех.

Ей представлялась благоприятная возможность, и она ею пренебрегла!

Таков был единогласный вердикт города, но, надо сказать правду, никто в этой семье не пользовался особенной симпатией сограждан.

О Лиллиан Эджли и говорить нечего – она стояла вне рамок общества, а Кейт была лишь уменьшенным изданием сестры. Она прислуживала за столом в гостинице Фаунсби, и почти каждый вечер ее можно было видеть с кем-нибудь из проезжих вояжеров.

Кейт тоже ездила в соседние города, но возвращалась всегда той же ночью или на заре следующего дня.

Она, по-видимому, не так преуспевала, как ее сестра Лиллиан, а потому ей осточертела тупая жизнь маленького городка.

Когда Кейт исполнилось двадцать два года, она переехала в Кливленд, где устроилась моделью в крупном магазине дамских нарядов. Потом стала актрисой в какой-то странствующей водевильной труппе, и Бидвелль никогда больше не слыхал про нее.

Что же касается Мэй Эджли, то она в течение всего детства и вплоть до семнадцати лет была образцом хорошего поведения. Об этом говорилось повсюду.

Она нисколько не походила на других Эджли; она была маленькая, смуглая девушка; одевалась не как сестры, а скромно, и платье хорошо сидело на ней.

Еще девочкой, в школе, она стала привлекать всеобщее внимание своими успехами в науках. А Лиллиан и Кейт были лентяйками и проводили большую часть времени, флиртуя с мальчишками-соучениками и с учителями.

Но Мэй ни на кого не обращала внимания и, как только уроки кончались, шла домой к своей матери, высокой, измученной женщине, которая редко выходила из дому.

Лучшим учеником во всех школах Бидвелля считался Том Минс, который впоследствии стал военным; он прославился обучением рекрутов во время Великой войны и дошел до высокого чина. Том готовился к поступлению в Вест-Пойнт[1] и не проводил вечеров, околачиваясь на перекрестках. Он сидел дома и постоянно занимался. Отец его был юристом, а мать – троюродной теткой одной дамы в Кентукки, которая была замужем за английским баронетом.

Том мечтал о карьере военного и хотел вырасти джентльменом и жить интеллектуальной жизнью; он с большим презрением относился к умственным способностям товарищей по школе.

Когда же вдруг у него появилась соперница в школе, да еще в лице девушки из семьи Эджли, он был смущен и зол, а весь класс возликовал.

День за днем из года в год продолжалось состязание между Томом и Мэй, и можно сказать, что весь городок стоял за последнюю.

В истории и в английской литературе Том не знал себе равных, но что касается грамматики, арифметики и географии, Мэй без всякого усилия брала верх.

Сидя на школьной скамье, она напоминала фокстерьера перед крысиной норой. Зададут ли устный вопрос или задачу на доске, и Мэй уже вскакивает.

Ее рука поднимается в воздухе, а чувственный рот вздрагивает.

– Я знаю, – говорит она, и никто в классе в этом не сомневается.

Когда она удачно отвечала на вопрос, которого никто не знал, школьники смеялись от удовольствия, а Том Минс смотрел в окно.

Мэй возвращалась на место, полуторжествуя, полустыдясь своей победы.

Земля на запад от Бидвелля, как и везде в этих местах в Огайо, культивируется под ягоды, и в июне, по окончании занятий в школах, все молодые люди, и мальчики, и девочки и большинство женщин отправляются работать на поле. Тотчас же после завтрака все забирают с собою корзиночки со снедью и гурьбою пускаются за город, где остаются вплоть до захода солнца.

Мэй Эджли была одинаково выдающейся фигурой на земляничном поле, как и в школе. Она не ходила и не ездила на работу вместе с другими молодыми девушками и никогда не присаживалась к группам отдыхающих; все понимали, что виною этому ее семья.

– Я хорошо понимаю, как она себя чувствует; если бы я происходила из такой семьи, так тоже старалась бы не привлекать внимания к себе, – сказала одна женщина, жена столяра, шагая вместе с другими по пыльной дороге.

На земляничном поле, принадлежавшем фермеру по имени Питер Шорт, ползало человек тридцать – женщин, девочек и высоких, неуклюжих мальчиков – и собирали яркие, ароматные ягоды.

Впереди всех шла Мэй – девушка, которая всегда ходила в одиночку. Ее руки быстро-быстро опускались и поднимались среди земляничных клубней, подобно хвостику белки в деревьях.

Остальные ходили медленно, останавливаясь от поры до времени, чтобы съесть несколько ягод и поболтать, а когда один несколько опережал других, то останавливался и ждал, сидя на корточках, пока другие не поравняются с ним. Их труд оплачивался соразмерно с количеством собранных ягод, столько-то за меру, но они часто говорили, что «дело не в одной плате». Сбор ягод был чем-то вроде традиционного обычая; и станут ли дети и жены зажиточных ремесленников надрываться ради нескольких лишних центов.

Другое дело – Мэй Эджли, и все это понимали.

Всем было доподлинно известно, что ни она, ни мать не получают почти ничего ни от отца, Джона Эджли, ни от братьев, Джека, Уилла и Фрэнка, ни от сестер, тративших весь заработок на себя.

Для того, чтобы прилично одеваться, ей приходилось работать летом, когда школа не отнимала ее времени. Многие предполагали, что она мечтает о должности учительницы, а для этого нужно всегда показываться на людях прилично одетой и зарекомендовать себя работоспособной и дельной во всем.

Вот почему Мэй неустанно работала, и плетенки с ягодами, ею собранные, росли в гору. Питер Шорт приходил вечером со своим сыном, и, проходя вдоль гряд, они подбирали плетенки с ягодами, чтобы уложить их в телегу и отвезти в город.

Он с гордостью смотрел в сторону Мэй и с убийственной укоризной обращался к остальным:

– Эх вы, болтливые бабы и лентяи-мальчуганы! И куда вы годитесь? Неужели вам не стыдно за себя? Посмотрите-ка сюда, вот ты, Эл, или ты, Сильвестр, – как же вы даете себя побить девочке, да еще такой, которую можно домой в кармане унести!

И вот летом, на семнадцатом году жизни, Мэй совершенно потеряла тот престиж, которым пользовалась в Бидвелле.

В то лето произошли два события, сыгравшие трагическую роль в ее жизни.

В апреле месяце умерла ее мать; в июне Мэй окончила школу второй, в смысле успехов, после Тома Минса.

А так как отец последнего был в течение многих лет почетным членом школьного совета, то граждане Бидвелля скептически покачивали головой по поводу того, что Тому был присужден первый приз. Большинство считало, что фактически Мэй заслужила первенство.

И теперь, когда она работала в поле, у всех в памяти еще свежа была смерть ее матери, и даже женщины готовы были забыть все и простить ей родство с семьей Эджли.

Что же касается самой Мэй, то она полагала, что ей все равно, что бы с ней ни случилось.

И вдруг произошло нечто неожиданное. Как выразились многие жены, передавая о случившемся своим мужьям, «сказалась порода».

Некий Джером Гадли был виновником того, что приключилось с Мэй. Он отправился однажды в поле Питера Шорта собирать ягоды «забавы ради», по его же выражению, и он нашел забаву в лице Мэй.

Джером был хорошим футболистом, а служил он почтовым клерком на железной дороге. После каждого рейса в почтовом вагоне ему полагалась пара дней отдыха, и он присоединился к сборщикам ягод, потому что в опустевшем городке ему было скучно.

Увидев Мэй, работавшую в стороне от всех, он подмигнул товарищам и, приблизившись к ней, опустился на колени и стал собирать ягоды почти так же быстро, как и она.

– Ну-ка, крошка, – сказал он, – я почтовый служащий и здорово набил руку сортировкой писем, так что пальцы у меня быстро шевелятся. Посмотрим, сумеешь ли ты со мною помериться!

В течение целого часа Мэй и Джером подвигались рядом, и вот в это время случилось то необычайное, что взволновало весь Бидвелль.

Та самая девушка, которая ни с кем никогда не разговаривала, начала отвечать Джерому; все работавшие на поле изумленно переглянулись. Мэй уже не собирала ягод с обычной молниеносной быстротой, – она часто останавливалась, клала иногда ягоду в рот и даже, взяв однажды огромную красную ягоду, подала ее через гряду Джерому. Затем она шутя положила горсть ягод в его плетенку и сказала:

– Вы и полтинника в день не заработаете, если не прибавите пару!

При этом она робко улыбнулась.

А в полдень все стали свидетелями дальнейшего. Усталые сборщики пошли сперва освежиться к колодцу фермера, а потом в сад, посидеть в тени и закусить.

Не оставалось больше сомнения – с Мэй Эджли что-то случилось. Все чувствовали это. Впоследствии было единогласно решено, что в этот час отдыха Мэй совершенно спокойно и обдуманно решила пойти по стопам своих сестер и плюнуть в лицо всему городу.

Работники разбились на группы и сидели под деревьями – женщины и девочки под одним деревом, мужчины и мальчишки под другим. Жена Питера Шорта принесла горячий кофе, и он был разлит в жестяные чашки. Пошли шутки, заигрывание и хихиканье девиц.

Несмотря на всю неожиданность поведения Мэй по отношению к Джерому – холостяку и «предмету» для любой незамужней женщины – никто не предполагал, что из этого может выйти что-нибудь серьезное. На поле всегда процветал флирт. Флирт завязывался, выдыхался и исчезал, как дым. Вечером, когда молодежь отмоет полевую грязь и наденет воскресное платье, тогда совсем другое дело. Тогда девушка должна держать ухо востро. Когда вечером идешь гулять с молодым человеком по темным аллеям или за город – вот тогда что-нибудь может случиться с девушкой.

Но когда вокруг тебя старшие женщины, – как можно заподозрить что-нибудь дурное только потому, что молодой человек и девушка ходят рядом, смеются и дурачатся? Это значило бы ложно понять весь дух ягодного сезона.

И, по-видимому, Мэй так-таки ложно поняла его.

Но никто и не подумал винить в чем-нибудь Джерома, – уж во всяком случае не молодые люди.

Во время полдневного отдыха Мэй сидела несколько в стороне от остальных сборщиков земляники, – она всегда так поступала, Джером лежал в густой траве в конце сада, тоже в стороне от остальных.

Какое-то неприятное напряжение охватило отдыхавших под деревьями.

Мэй не пошла на этот раз к колодцу вместе со всеми и, сидя прислонившись спиной о дерево, держала сандвич черной от земли рукою. Рука дрожала, и один раз сандвич выпал из ее рук.

Внезапно она вскочила на ноги, положила корзиночку со снедью в разветвление дерева, с вызовом в глазах переползла через изгородь и пошла по тропе, которая проходила мимо фермы Питера Шорта. Эта тропа вела через луг к мостику, а потом через небольшое пшеничное поле в лес.

Мэй прошла небольшое расстояние, остановилась и оглянулась; сидевшие под деревьями удивленно глядели на нее, не понимая, в чем дело.

Но вот Джером Гадли поднялся на ноги. Ему было стыдно. Он неуклюже перешагнул через изгородь и ушел, стараясь не оглядываться.

Все были уверены, что все это было раньше условлено. Женщины и девушки встали и следили за тем, как Мэй и Джером сошли с тропы и направились в лес.

Пожилые женщины качали головой.

– Ну, ну! – только и слышалось из их уст.

А молодые люди и мальчуганы начали хохотать, хлопать друг друга по спине и подпрыгивать, словно козлята.

Положительно, это было невероятно.

Еще раньше, чем они скрылись из поля зрения людей в саду, Джером обнял Мэй за талию, а она положила головку к нему на плечо.

Все пожилые женщины решили единогласно, что Мэй, с которой все обращались почти как с равной, пожелала плюнуть им в лицо.

Мэй и Джером оставались два часа в лесу, а затем вернулись в поле, где остальные были уже за работой. Девушка была бледна, и было похоже, будто она плакала. Она, как всегда, работала в одиночку, а Джером, после нескольких минут неловкого молчания, воцарившегося с их возвращением, надел пиджак и направился обратно в город.

Мэй успела собрать изрядную стопку плетенок с ягодами в течение остальной половины дня, но раза два или три плетенки падали из ее рук. Рассыпавшиеся ягоды лежали ярко-красными пятнами на фоне черной земли.

После этого дня никто больше не видел Мэй на поле.

А у Джерома Гадли было чем похвастать. По вечерам, среди собравшихся юнцов, он пространно рассказывал об этом приключении.

– Кто меня станет винить? Я воспользовался тем, что давалось в руки, – говорил он, хвастливо смеясь.

Он рассказывал со всеми мельчайшими подробностями о том, что произошло в лесу, и его молодые слушатели теснились вокруг рассказчика, и их сердца были преисполнены зависти.

По мере того, как Джером рассказывал о своей победе, он одновременно гордился и смущался от того внимания, которое весь город уделял ему.

– Это было легче легкого, – хвастал Джером, – Мэй Эджли самая доступная добыча, какая когда-либо жила в Бидвелле. Даже говорить ей не пришлось о том, что от нее хочешь. Вот как это легко дается нашему брату!

Глава II

После того, как Мэй разбилась о каменную стену мещанской морали Бидвелля тем, что пошла в лес с Джеромом Гадли, она продолжала оставаться дома, исполняя всю ту работу, которая раньше лежала на плечах матери. Она стирала, готовила пищу, убирала и делала постели. Она находила что-то утешительное в черной работе; она гладила платья Лиллиан и Кейт и мыла грязные рабочие блузы и панталоны отца и братьев, находя в этом душевное удовлетворение.

– Я устаю от работы и могу спать, ни о чем не думая, – говорила она себе.

Стоя над корытом с грязным бельем, убирая грязные постели братьев, которые накануне вернулись домой пьяными, или возясь у горячей плиты, она не переставала думать о покойной матери.

– Что бы сказала мама? – мысленно спрашивала она себя и добавляла: – Если бы она не умерла, этого не случилось бы. Будь у меня кто-нибудь, с кем поделиться мыслями, то все было бы иначе.

В течение всего дня, когда мужчины работали, – Лиллиан редко бывала дома, – Мэй имела в своем распоряжении весь дом. Это было двухэтажное деревянное строение на окраине городка, и когда-то оно было окрашено в желтый цвет. Но дожди частью обесцветили краску, и стены выглядели полосатыми.

Дом стоял на небольшом холмике, и со стороны кухни фундамент круто ниспадал. У подножья холма протекал ручей, а за ручьем находился луг, который в известные периоды превращался в болото.

Ручей был густо окаймлен камышами, ивами и бузиной, и часто, когда никого не было вокруг, Мэй выходила через кухню и оглядывалась, нет ли кого на дороге, которая шла мимо дома; если путь был свободен, она спускалась с холмика и забиралась промеж густых, пахучих камышей.

– Здесь я потеряна для света, и никто не увидит и не найдет меня, – думала она, и эта мысль давала ей огромное удовлетворение.

Ее щеки краснели и становились горячими, и она прижималась лицом к холодным камышам.

Когда проезжала телега по дороге или кто-нибудь проходил мимо, она сворачивалась комочком и закрывала глаза. Звуки, проносившиеся мимо, казались ей далекими-далекими, и она представляла себе, что каким-то образом бежала от всех людей.

Как тепло и уютно было лежать, зарывшись в темной, зеленой листве ив! Скрюченные ветви деревьев походили на человеческие руки, но не на руки того человека, с которым она лежала в лесу, – они не хватали ее со страшной, конвульсивной силой. Она часами лежала не шевелясь в густой, теплой тени. Ничто ее в это время не пугало, и раны издерганной души немного залечивались.

– Я превратилась в отверженную там, среди людей, но я не отвергнута здесь, – говорила она себе.

Узнав о том, что разыгралось на земляничном поле между сестрой и Джеромом Гадли, Лиллиан и Кейт Эджли были возмущены и взбешены, и однажды вечером, когда они вдвоем были дома, а Мэй была занята на кухне, заговорили об этом между собою. Лиллиан была страшно зла на сестру и заявила, что она ей выложит все, что она о ней думает.

– Зачем ей понадобилось себя продешевить? – кричала она. – Меня положительно тошнит, когда подумаю о такой дряни, как Джером Гадли. Если она решила дать себе волю, то зачем было себя так дешевить?

В семье Эджли было принято за непреложное, что Мэй сделана из другого теста; старый Джон Эджли и братья платили ей дань грубоватого почтения. Они не распускали при ней языка, как при Лиллиан и Кейт, и в тайниках души считали Мэй звеном между ними и лучшей частью общества Бидвелля.

Мать Эджли была вполне почтенная особа, но она была стара и измучена и никогда почти не выходила из дома, а потому семья считала Мэй главою дома.

Братья гордились сестрой потому, что она так хорошо зарекомендовала себя в школе. Они были простыми рабочими и никогда не надеялись быть чем-нибудь другим, но им лестно было думать, что «эта сестренка наша показала Бидвеллю, что Эджли могут им нос утереть. Она умнее их всех. Гляди только, как она сумела привлечь внимание всего города к себе!».

Что касается Лиллиан, то до инцидента с Джеромом она постоянно говорила с почтением о своей сестре.

У нее было много друзей в Норуолке, Фримонте, Клайде и других городах, которые она посещала.

Мужчины любили, потому что, говорили они, Лиллиан была женщиной, которой можно довериться. С ней можно было говорить, ей можно было сказать все, что было на душе, а она умела держать язык за зубами; и мужчины чувствовали себя с нею легко и непринужденно. Среди ее тайных знакомых были представители церкви, юристы, крупные дельцы, почтенные отцы семейств. Конечно, они встречались с Лиллиан тайком, но она понимала и уважала их желание держать их отношения в секрете.

– Незачем мне даже говорить о том, что вам нужно остерегаться, – говорила она клиенту.

Обыкновенно это устраивалось так.

Если это было летом, то она уславливалась с тем лицом, с кем должна была провести вечер, и тот поджидал ее – после сумерек – в тележке у назначенного места. Потом они выезжали и исчезали во мраке извилистых, тенистых дорог. По мере того, как ночь надвигалась – и улегались первые порывы страсти – чувство раскрепощения охватывало мужчину.

– Это куда лучше, чем возиться с девчонками или с чужими женами. С Лиллиан можно быть спокойным и уверенным в том, что все будет шито-крыто, – размышлял он.

Парочка подъезжала к полю, садилась на краю дороги и беседовала часами. С Лиллиан мужчины могли говорить так, как ни с какой другой женщиной. Она была умна и деловита, и они часто спрашивали ее совета.

– Так вот, видишь, Лиль, как дело обстоит – будь ты на моем месте, ты стала бы продавать или нет?

Ей не раз задавали подобные вопросы.

Но случалось, что в беседе затрагивались и более интимные вопросы.

– Вот, видишь ли, Лиль, мы с женой живем недурно. То есть мы уживаемся, но о любви говорить не приходится, – говорит один из ее временно-интимных друзей. – Жена меня постоянно пилит, почему я много курю, почему не хожу в церковь. А тут еще неприятности из-за детей. Моя старшая дочка что-то больно часто повадилась гулять с Гарри Гарвнером, и я себя каждый день спрашиваю, подходящая ли он для нее пара. И не могу решить. Ведь ты его давно знаешь, Лиль, каково твое мнение?

Приняв неоднократное участие в беседах этого рода, Лиллиан, с своей стороны, пользовалась Мэй как темой для разговоров.

– Я вас понимаю, – говорила она, – я приблизительно то же самое испытываю, когда думаю о своей сестре Мэй.

Она не меньше ста раз успела рассказать, что Мэй совсем не то, что все остальные Эджли.

– Она такая умница, бьюсь об заклад, во всех школах не было девочки умнее Мэй!

Понятно поэтому, что, пользовавшись столько времени сестрой как доказательством способностей Эджли, Лиллиан была потрясена, узнав об истории на земляничном поле. В течение нескольких недель она хранила молчание, но однажды, в жаркий июльский вечер, когда никого, кроме нее и Мэй, не было дома и они сидели на крыльце, она заговорила с сестрой.

Она намеревалась действовать как мать – без обиняков, но ласково. Но как только она открыла рот, ее голос задрожал и ее начала обуревать злоба.

– Я слышала, Мэй, что ты глупостей наделала с мужчиной, – начала Лиллиан.

Вечер был жаркий и темный; небо уже давно предвещало грозу. После вопроса Лиллиан долго царила мертвая тишина, а потом Мэй положила голову на руки и, наклонившись вперед, начала тихо плакать. Она раскачивалась взад и вперед и изредка молчание прерывалось заглушенными рыданиями.

Но Лиллиан решила поскорее закончить начатое дело в том же суровом тоне, пока она сама не расплакалась, а потому резко добавила:

– Ты из себя разыграла большущую дуру, Мэй. Я этого от тебя не ожидала. Не думала, что ты окажешься дурой!

Пытаясь заглушить в себе мысль о своей собственной злосчастной жизни, Лиллиан становилась все более и более резкой. Ее голос все еще дрожал, и, чтобы снова вернуть контроль над собой, она встала и пошла в комнаты. Когда она вернулась оттуда, Мэй все еще сидела, закрыв лицо руками. Жалость охватила Лиллиан.

– Да ладно, брось себя расстраивать, детка, из-за этого. В конце концов, я ведь только старая дура. Не обращай на меня внимания. Надо признаться, ни я, ни Кейт не дали тебе слишком хорошего примера.

Лиллиан села на краешек крыльца и положила руку на колено сестры; когда она ощутила дрожь в теле девушки, в ней сразу проснулась материнская нежность.

– Слушай, детка, – снова начала она, – я знаю, что может иногда взбрести в голову девушки. Со мной ведь тоже бывало. Девушка всегда надеется найти порядочного мужчину – мечтает о том, чего нет на свете. И она сама хочет оставаться честной, но в то же время ее тянет к чему-то другому. Поверь мне, детка, я знаю, что ты пережила, но это все вздор. Прими это от меня, я знаю, о чем говорю. Достаточно я побывала с мужчинами. Мне ли не знать их!

Она впервые начала говорить с младшей сестрой как с подругой и горела желанием дать ей пару полезных советов; но Лиллиан не догадывалась, что ее дальнейшие слова причиняли еще больше боли, чем ее злоба.

– Я много думала о матери, – сказала она, подпав под власть воспоминаний. – Мать была всегда молчаливая и печальная. Когда я и Кейт исчезали из дома, она нам ничего не говорила, и даже когда я еще девчонкой начала бегать по вечерам, она тоже молчала. Я помню, как однажды я поехала с одним мужчиной в Фримонт и оставалась там на всю ночь. Мне совестно было возвращаться домой. Мне здорово влетит, – думала я, но мать ни слова не промолвила; то же самое было по возвращении Кейт – она ее никогда ни одним словом не попрекнула. И, сдается мне, что и я и Кейт полагали, что она – как и отец и братья – возлагала все надежды на тебя.

– Ко всем дьяволам мужчин, – и отца, и Уилла, и Фрэнка! – резко добавила Лиллиан. – Ведь мужчинам всего и требуется, что напиться вдрызг, а потом завалиться спать, словно псы. И наши не лучше других – только они не так чванятся, как другие мужчины.

Лиллиан все больше и больше горячилась.

– Я так гордилась тобою, Мэй, а теперь я не знаю, что и подумать. И я, и Кейт, мы тысячу раз хвастали тобою. Меня бесит, как подумаю, что ты из семьи Эджли, да еще такая умница, пошла себя дешевить с каким-то Джеромом Гадли. Бьюсь об заклад, он даже не предложил тебе денег или жениться на тебе!

Мэй поднялась на ноги; все ее тело судорожно дергалось; Лиллиан тоже встала и стояла рядом с нею. Она решила подойти к самому корню затеянного разговора.

– Послушай… ты… ты не беременна? – наконец промолвила она.

Мэй стояла опершись о дверь и вглядывалась во мрак, предвещавший грозу.

– Нет, Лиллиан, – ответила она, протягивая вперед руку, как ребенок, который молит о пощаде. При свете блеснувшей молнии Лиллиан увидела, что лицо сестры бело, как мел.

– Не говори больше об этом, Лиллиан, пожалуйста, не говори. Я никогда больше не стану этого делать, – с мольбой в голосе добавила Мэй.

Но Лиллиан действовала решительно. Когда Мэй вошла в дом и стала подниматься наверх к себе, старшая сестра пошла следом за нею до подножия лестницы.

– Я не хочу, чтобы ты это делала, Мэй, – сказала она, – я не хочу, чтобы ты это делала. Пусть хоть один Эджли идет прямым путем.

Но если ты решилась сойти с прямого пути, то не будь дурой. Не связывайся с такой дрянью, как Джером Гадли, – ничего ты от таких не получишь, кроме медовых обещаний.

Если непременно хочешь идти по следам твоих сестер, то приходи ко мне, – я познакомлю тебя с людьми, у которых водятся деньги, и тебе не будут грозить никакие неприятности. Если хочешь жить, как я и Кейт, ты не будь хоть дурой. Только скажи мне.

* * *

В течение всех своих семнадцати лет Мэй ни разу не подружилась ни с одной девушкой, хотя не переставала мечтать о подруге. Еще школьницей она наблюдала за девочками, возвращавшимися домой. Они медленно шагали обнявшись, и как много было у них, что передать друг другу. Дойдя до перекрестка, где их пути расходились, они не решались расстаться.

– Сегодня ты проводи меня немного, а завтра я тебя провожу, – говорила одна из них.

А Мэй возвращалась всегда одна, с сердцем, наполненным завистью; когда же она окончила школу, и особенно после происшествия на земляничном поле – которое Лиллиан определила как начало ее горестей, – Мэй еще сильнее стала мечтать о дружбе с другой девушкой.

Летом последнего года жизни Мэй с ними по соседству поселилась молодая девушка из другого города. Ее отец работал на железной дороге, и Бидвелль был ее конечным пунктом.

Железнодорожник очень редко бывал дома, его жена умерла несколько месяцев тому назад, а дочь, Мод, была слаба здоровьем и не общалась с другими девушками.

Каждый день, после обеда и вечером, ее можно было видеть на крылечке в качалке, и Мэй, будучи иногда вынуждена сбегать в лавку, часто видела ее там.

Новоприбывшая была высокого роста, худенькая и выглядела инвалидом. Щеки были бледные-бледные, и на всем лице лежал отпечаток усталости. За год до этого она перенесла очень серьезную операцию, и ее бледность и болезненный вид сильно тронули сердце Мэй.

«Мне кажется, что она тоже ищет дружбы с кем-нибудь», – думала она с надеждой в душе.

Когда умерла жена железнодорожника, его незамужняя сестра занялась хозяйством.

Мэй иногда видела ее на крыльце вместе с Мод, – невысокая крепко сложенная женщина, с сильным подбородком и жесткими серыми глазами. В таких случаях Мэй быстро проходила мимо, но когда видела, что Мод одна, она проходила медленно, робко глядя на это бледное лицо и сгорбленную фигуру в качалке.

Однажды она решилась улыбнуться, и та ответила тем же. Мэй задержалась и, перегнувшись через изгородь, сказала: «Жарко».

Но раньше, чем успел завязаться разговор, она испугалась и поспешно ушла.

Тем же вечером, когда мужчины ушли в город, Мэй, закончив работу, вышла на улицу. Лиллиан не было дома. На тротуаре поблизости не видать было ни души. Дом Эджли был последним на этой улице; следом за ним вверх, по направлению к городу, шел незастроенный плац, потом старый сарай, где когда-то находилась кузница и, наконец, дом, в котором жила Мод.

Когда мягкий мрак начал окутывать улицу, Мэй пошла вверх по улице и остановилась у заброшенного сарая. Девушка в качалке на крыльце завидела ее там и, по-видимому, сообразила, что Мэй боится ее тети. Она встала, открыла дверь, которая вела в комнаты и, убедившись в том, что никто ее не видит, сошла с крыльца и подошла к калитке по выложенной кирпичами дорожке, а потом прошла по улице к тому месту, где стояла Мэй; она несколько раз обернулась назад, чтобы посмотреть, не следят ли за нею. На краю дороги лежал огромный плоский булыжник; Мэй заставила ее сесть и отдохнуть.

Мэй вся разгорелась от волнения.

«Знает ли она? Слыхала ли про меня?» – мысленно спрашивала она.

– Я видела, что вы хотите подружиться со мной, и я решила пойти с вами побеседовать, – сказала новоприбывшая; видимо, ее мучило любопытство.

– Я слыхала кое-что про вас, – добавила она, – но я знаю, что это неправда.

Мэй показалось, что ее сердце было захвачено в тиски. Руки ее задрожали.

«Вот я и дождалась», – подумала она.

Ее первым импульсом было вскочить с камня и удрать, чтобы избежать того неловкого положения, в котором очутилась из-за страстной жажды дружбы, и она почти поднялась уже, но снова опустилась.

Внезапно ее охватила злоба и, когда она заговорила, ее голос звучал твердо и был полон негодованием.

– Я знаю, что вы хотите сказать, – резко заявила она, – вы подразумеваете эту дурацкую историю на земляничном поле?

Та утвердительно кивнула головой.

– Моя тетка слыхала об этом от одной женщины, – сказала она, – но я не верю.

Упомянув про тот случай, который сделал ее парией в городе, Мэй вдруг почувствовала в себе смелость и способность встретить лицом к лицу всякое положение; ее самое поразила подобная смелость.

Раньше ей только хотелось любить эту девушку и найти в ней подругу, но теперь этот импульс потонул в другом сильном чувстве, охватившем ее. Она жаждала победы, ей хотелось выйти из положения с развевающимся знаменем. Со смелостью второй Лиллиан она начала лгать. В ее уме с молниеносной быстротой пронеслась сцена в лесу с Джеромом Гадли.

– Я пошла в лес с Джеромом – верно! А почему? Вы не поверите мне, когда я расскажу, – добавила она.

И Мэй начала строить фундамент лжи.

– Он сказал, что у него какие-то серьезные неприятности, и хотел бы поговорить со мною где-нибудь, где никто не помешает нам. Тогда я предложила пойти в лес. Если, говорю я, у вас большие неприятности и вы хотите моего совета, то пойдемте во время перерыва в лес. Когда он просил меня, у него в глазах было столько муки написано, что я и думать не стала о своей репутации. Я согласилась с ним пойти, и вот я расплачиваюсь за это. Девушка всегда дорого платит, если она хорошо относится к мужчине.

Мэй старалась говорить с видом умной женщины, – как говорила бы, по ее мнению, Лиллиан при таких обстоятельствах.

– Мне иногда приходит мысль рассказать, о чем Джером говорил со мною там в лесу, – но я этого не сделаю, хотя он и очернил меня за то, что я отказалась исполнить его желание. Но я сдержу слово, данное ему, и буду молчать. Не буду называть имен, но вот что я вам скажу: я достаточно знаю для того, чтобы упрятать Джерома Гадли в тюрьму, если захочу.

Мэй следила за выражением лица Мод.

Для последней, чья жизнь была сплошной цепью монотонных лет, этот вечер был равен пребыванию в театре. Даже интереснее! Это было то же, что пойти в театр, где главную роль играет друг, и, сидя среди незнакомой публики, чувствовать своего рода превосходство от того, что герой на сцене со шпагой и в бархатном плаще – человек вам запросто знакомый.

– О, пожалуйста, расскажите мне все, что вы можете! Я хочу все знать, – просила Мод.

– Все это вышло из за женщины, – нашлась Мэй. – Возможно, что в один из ближайших дней весь город будет знать то, что теперь только я одна знаю.

Она наклонилась вперед и прикоснулась к руке Мод.

Тот вымысел, который она сейчас готовила, радовал ее и заставлял ее чувствовать себя свободной. Подобно тому, как в темный, ненастный день солнце вдруг пробивается сквозь тучи и все начинает сверкать под его лучами, так и бедной Мэй жизнь начала казаться ярче и веселей; ее воображение сделало еще один скачок.

Сперва она начала лгать, чтобы оправдать себя в глазах другой девушки, но теперь она лгала ради того удовольствия, что доставлял бред, неожиданно для нее самой появившийся из ее уст. Уже в школе она часто обнаруживала недюжинное воображение.

– Вот слушайте, – начала она снова, подчеркивая каждое слово, – и упаси вас бог проговориться кому-нибудь.

Джером Гадли хотел убить человека здесь в Бидвелле, потому что он влюблен в его жену. Он раздобыл яд и хотел передать этой женщине. Ее муж – богатый человек и очень видная личность в Бидвелле. Джером намеревался дать ей яд с тем, чтобы она подсыпала его мужу в кофе; после его смерти она вышла бы замуж за Джерома. Я положила этому конец. Я предотвратила убийство. Понимаете вы теперь, почему я пошла в лес с этим человеком?

Возбуждение, охватившее Мэй, передалось и ее подруге. Они теснее прижались друг к другу, и Мод обняла Мэй за талию.

– Вы понимаете, какая наглость, он требовал, чтобы я отнесла яд этой женщине, и предлагал мне денег за это. Эта женщина, сказал он, даст мне тысячу долларов, но я ему в лицо расхохоталась. Если что-нибудь случится с ее мужем, я донесу на вас, и вы пойдете на виселицу за убийство, – вот, что я ответила ему.

И Мэй начала описывать сцену, якобы разыгравшуюся в лесу между нею и Джеромом, замышлявшим убийство.

Она в течение двух часов боролась с ним, сказала она, и в конце концов Джером хотел даже ее убить. Она намеревалась было добиться его ареста, но для этого пришлось бы открыть его тайну, а она обещала молчать, если он исправится. Когда Джером убедился, что ему не удастся ее уговорить, он несколько успокоился. Но, когда они вышли из лесу, он внезапно набросился на нее, пытаясь ее задушить.

Несколько сборщиков земляники, с которыми она в тот день работала на поле, видели, как она боролась с ним на опушке леса.

– И они начали распускать враки про меня, – горячо протестовала Мэй, – только потому, что я боролась с ним. Там на поле была одна девушка, которая сама влюблена в Джерома, и она приревновала его ко мне, – она-то и начала эту сплетню. Это разошлось по всему городку, и теперь я со стыда не смею нигде показываться.

С видом невыразимой досады Мэй поднялась.

– Я дала ему слово, что не назову никому имени того человека, которого он собирался отравить, и вообще не буду ни с кем говорить об этом. Я и так уж слишком много вам рассказала, но вы дали мне слово, что будете молчать. Это должно остаться тайной между нами.

Она направилась было домой, но затем повернулась и догнала Мод, которая уже успела дойти до своей калитки.

– Молчите, – драматически шепнула Мэй, – помните, если вы проболтаетесь, то можете человека на виселицу отправить!

Глава III

Совершенно новая жизнь начала развертываться перед Мэй Эджли.

После инцидента в земляничном поле и вплоть до знакомства с Мод Велливер она чувствовала себя мертвым человеком. Делая работу по дому и переходя из комнаты в комнату, она иногда останавливалась и замирала на месте, будь то в кухне или у подножья лестницы. В эти минуты ей казалось, что вокруг нее все идет кругом, и от страха она начинала дрожать. Это случалось даже тогда, когда она лежала спрятавшись в камышах. Там скрюченные стволы и свежее прикосновение приносили облегчение, но все же не в достаточной мере. В ивах и камышах чего-то недоставало – они были слишком уж безличны, слишком уверены в себе.

В такие минуты Мэй казалось, что она заключена в стеклянный сосуд. До нее доходил и свет солнца, и звуки жизни, творившейся вокруг, но сама она не жила. Она только дышала, ела, спала и просыпалась, но то, чего она жаждала от жизни, было далеко от нее и, видимо, потеряно навсегда. И казалось, что оно так и было всегда, с тех пор как она начала мыслить.

Она вспоминала людей, которые ей когда-либо встречались, выражение лиц встречных прохожих.

Особенно к ней благоволили старики. Они останавливались и заговаривали с нею.

– Привет, крошка! – говорили они.

Люди засматривались на нее, губы улыбались ей, ласковые слова были обращены к ней – в такие периоды ей начинало казаться, что для нее открылся крохотный шлюз в гигантском потоке человеческой жизни.

Поток протекал где-то там, далеко, по другую сторону стены, за железными горами, вне поля зрения, за пределами звука, но все же несколько капель живой воды доходили до нее и орошали наболевшую душу. Тогда уж не казалось невозможным понять тот процесс, что происходит в душе.

В дни, последовавшие после разговора с Лиллиан, эта крохотная женщина в грязно-желтом доме много думала о жизни.

Ее мозг, от природы весьма активный, не мог долго оставаться бездеятельным, но временно она не осмеливалась думать о себе и о своем будущем.

Она размышляла о жизни абстрактно.

Она что-то такое сделала – как естественно и вместе с тем как странно было то, что она сделала.

Она мысленно перенеслась обратно на земляничное поле: утро, солнце ярко сверкало; следом за нею ходили в ряд мальчики, девочки и зрелые женщины; они болтали и смеялись.

Ее пальцы двигались быстро, но она прислушивалась к разговорам.

Одна женщина говорила о консервированных фруктах: «Вишни поглощают ужасно много сахара».

Одна девушка бесконечно рассказывала о романе какой-то парочки. Она что-то говорила о поездке на телеге с сеном и без числа повторяла «я говорю», «он говорит», «она говорит».

А затем к ней, Мэй, кто-то приблизился и опустился на колени на гряду рядом с нею. Это был мужчина, которого она не встречала в городе, и, таким образом, он совершенно неожиданно вошел в ее жизнь. Никто к ней еще не подходил так, как он. Правда, люди бывали иногда ласковы. Они улыбались, ласково говорили с ней и уходили своей дорогой.

Мэй не видела подмигиваний Джерома Гадли, которыми он дал знать товарищам, что собирается что-то выкинуть; она приняла его подход к ней как искренний импульс, толкающий человека к человеку. Может быть, он так же одинок, как и она.

Сперва они оба собирали ягоды молча, но потом между ними завязался разговор. Она трунила над ним, потому что, несмотря на ловкость пальцев, он не мог наполнять плетенок с такой быстротой, как она.

А затем, совершенно неожиданно, тон разговора переменился. Мужчина стал смелее, и его смелость заразила ее. Она помнила, что он сказал ей:

– Я хотел бы держать вас в своих объятиях; быть с вами где-нибудь, где я мог бы вас целовать – в лесу, далеко отсюда, где не было бы никого, кроме нас.

Остальные девушки и женщины, работавшие невдалеке от нее, наверное, тоже не раз слыхали эти слова из уст мужчины. Разница состояла в том, что они слыхали подобные слова и отвечали натурою – словами же. И вот, таким образом, женщина находила себе возлюбленного, выходила замуж и приобщалась к потоку жизни.

Мэй прислушивалась к этим словам, и в ее душе что-то встрепенулось и взволновало все ее существо. Подобно цветку, она раскрылась, чтобы принять жизнь. Что-то прекрасное ожидало ее, то же, что испытывали деревья, цветы, былинки и большинство женщин. Что-то поднялось в ней и надломилось. Рухнула стена, отделявшая ее от жизни. Она превратилась в живое существо, воспринимала жизнь, излучала жизнь и сливалась в одно с жизнью.

Когда эти слова были сказаны там, в поле, Мэй продолжала работать. Ее пальцы автоматически подбирали ягоды и медленно опускали их в плетенку. Она оборачивалась от поры до времени к Джерому и смеялась. Как это чудесно, что она в состоянии настолько владеть собою, думала она.

Мысли бешено мчались, сменяя друг друга. Уж таков ее мозг. С ней всегда так бывало – мысли мчатся быстро, бешено, чуть-чуть вне контроля.

Теперь пальцы двигались медленнее. Она иногда клала ягоды в плетенку мужчины или, найдя крупную ягоду, давала ему, хотя и знала, что все сборщики глядят на них. Они прислушивались, поражаясь перемене в ней, и это злило Мэй.

«Что им надо? Какое им до всего этого дело?»

Внезапно ее мысли приняли другое направление.

Интересно, какое это ощущение, когда мужчина держит тебя в объятиях, когда его губы прижимаются к твоим губам? Ведь это испытывали все женщины, которые когда-либо жили. Это испытала ее мать и замужние женщины, работающие здесь вместе с нею, и многие из девушек гораздо моложе ее.

Она рисовала в своем воображении мягкие, но вместе с тем сильные руки, крепко обнявшие ее, и она тонула в восторженном ощущении. Гигантский поток жизни, к которому она мечтала приобщиться, подхватил ее и понес за собою. Жизнь облеклась в яркие цвета. Какими красными показались вдруг ягоды в плетенке! Какими жизненно-зелеными казались свежеспутанные клубки! Краски сливались и продолжали путь вместе – поток жизни, захватив их, нес через нее.

Какой это был чудовищный день для Мэй!

После она не могла сосредоточить мыслей на случившемся, – не смела этого делать. Ибо в действительности ее приключение в лесу с мужчиной – так захватывающе начавшееся на поле – закончилось весьма животным образом: она подверглась насилию. Она дала согласие, да, но не на то, что случилось. Зачем же она ходила с ним в лес? Правда, она своим поведением звала и поощряла его, но как могла она предвидеть, что произойдет?

Она была сама всему виною. Во всем только она одна виновата. Она ушла от сборщиков ягод, оттого что была зла на них. Они слишком много знали, хотя недостаточно знали, и она ненавидела их за это.

Что, собственно говоря, ожидала она от мужчины? Этого нельзя выразить словами. Она ничего не знала о поэтах и художниках и об их усилиях положить красоту на полотно или выразить в сонетах. Она была всего лишь девушка из Бидвелля, одна из семьи Эджли, дочь возчика, сестра «гулящей» Лиллиан Эджли.

Мэй ожидала, что окунется в новый мир, в животворящие воды жизни. Что-то теплое, сильное, крепящее, ласкающее должно было ожидать ее. Из мрака должны были подняться руки и схватить ее руки – покрытые соком красных ягод и желтой пылью полей. Она очутится в чем-то теплом, и тогда она, как цветок, откроется и всем своим существом излучится в воздух.

Каковы были ее представления о жизни? Она тысячу раз задавала себе этот вопрос и продолжала задавать его, пока не устала спрашивать.

Мэй знала свою мать, ей казалось, что она знает ее, – если же она ошибалась, то ее никто не знал.

А разве другие не любили?

Ее мать встретила мужчину, лежала в его объятиях и стала матерью сыновей и дочерей; сыновья и дочери пошли своей дорогой и жили как животные. Они без оглядки и грубо пошли за тем, что, казалось им, они хотели от жизни. А мать стояла в стороне. В действительности она умерла уже гораздо раньше, и только плоть ее продолжала жить, работать, стлать постели, варить и спать с мужем.

Вот какова была правда о ее матери – это должно было быть правдой. Если это не было правдой, то почему она молчала, почему ни одно слово не появлялось на ее устах?

Мэй день за днем работала с матерью. Тогда она, Мэй, была еще девочкой, юной, хрупкой, и все же мать не целовала ее, никогда не ласкала ее. Она не произносила ни слова. Неправда, будто она, как говорит Лиллиан, возлагала все свои материнские надежды на Мэй. Нет, она молчала, потому что в ней жила смерть – она умерла тогда, когда Лиллиан и Кейт стали «гулящими». А мертвым ни до чего дела нет. Мертвые мертвы, вот и все!

Мэй задумалась; не умерла ли она сама, не ушла ли она окончательно от жизни?

«Это возможно, – раздумывала она, – и, может быть, я вовсе никогда и не жила, – это только кажется, будто живешь».

«Я – умница», – вдруг подумала она.

Это говорила Лиллиан, это говорили ее братья, это говорил весь город. Как она ненавидела сейчас свой ум!

Другие могли гордиться своим умом, радоваться ему. Весь город гордился ею и признавал ее ум. И потому, что она была умна, потому что она мыслила быстрее, чем другие, только поэтому учительницы улыбались ей, а старьте люди ласково заговаривали с ней на улице.

Однажды один старый господин встретил ее на тротуаре возле большого магазина; он взял ее за руку, повел в магазин и купил ей конфет. Он был местным торговцем, а дочь его была учительницей в школе, но Мэй никогда раньше не видела его, никогда не слыхала про него и не имела о нем ни малейшего представления. Он пришел к ней из пространства, из потока жизни. Он слыхал про нее, про ее быстрый ум, который побивает всех в школе. Но воображение Мэй начало вить канву вокруг этого старика.

В то время она посещала каждое воскресенье пресвитерианскую воскресную школу, так как в семье Эджли сохранилось предание, что мать Эджли была пресвитерианкой. Никто другой из детей туда не ходил, но Мэй некоторое время ходила, и ей казалось, что остальным членам семьи это нравится. Она вспомнила, о ком рассказывали учителя воскресной школы. Они говорили о гиганте по имени Авраам, избравшем Бога своим господином. Он, наверное, был огромный, сильный, добрый человек. Его потомки были многочисленные, как песчинки морские, – разве это не доказательство мощи! И тот старик, который взял ее за руку, представлялся ей подобием Авраама. Вероятно, у него тоже много земель, и он отец многочисленного семейства; без всякого сомнения, он может ехать как угодно быстро на лошади и никогда ему не доехать до конца своих владений. Может быть, он принял ее за одну из своих многочисленных дочерей.

Он, должно быть, могущественный человек. И тем не менее он восхищался ею.

– Я дарю тебе конфеты, потому что моя дочь говорит, что ты самая умная девочка в школе, – сказал он.

Она вспомнила, что в том магазине был еще один человек, и когда она убегала, зажав конфеты в кулачке, старик обернулся к нему и сказал:

– Они все твари, кроме нее одной, – все скоты!

Значительно позднее она поняла смысл его слов. Он подразумевал семью Эджли.

Сколько мыслей роилось в ее голове в то время, когда она одна ходила в школу и обратно. У нее всегда было много времени на то, чтобы все хорошенько обдумать, – и днем, когда она помогала матери по хозяйству, и в зимние вечера, когда ложилась в постель, но долго не засыпала. Старик в магазине восхищался ее быстрым умом, и за это он простил ей ее происхождение. Мысли ходили кругом и кругом. Даже будучи еще ребенком, она чувствовала себя замурованной в стену, отрезанной от жизни. Она боролась за то, чтобы бежать от себя самой, бежать к жизни.

А теперь она женщина, она ощущала жизнь, испытывала то, что жизнь означает. Мэй молча и неподвижно стояла у подножия лестницы или у плиты в кухне и силилась не думать.

Где-то на другой улице хлопнула дверь. У нее был замечательно развит слух, и ей казалось, что она в состоянии слышать каждый звук, исходивший из уст мужчины, женщины или ребенка во всем городе.

Снова мысли начали роиться в голове, и снова она начала бороться за то, чтобы выйти из себя самой.

Где-то на другой улице хлопнула дверь – вероятно, и там какая-то женщина занята хозяйством, как и она, Мэй; та тоже делает постели, моет посуду и готовит пищу; и, проходя из одной комнаты в другую, она, вероятно, хлопнула, дверью.

«Она – человек, – думала Мэй, – она чувствует то же, что я, она думает, ест, спит, мечтает и ходит по дому».

Не важно, кто она такая. Будь она Эджли или нет, это не составляет разницы. Любая женщина соответствовала мыслям Мэй, любое существо, которое жило – жило!

Люди ходили по городу и думали, девушки смеялись. Она однажды была свидетельницей того, как одна ученица, с которой никто не разговаривал, на которую в ту минуту никто не обращал внимания, вдруг ни с того ни с сего расхохоталась. Почему она смеялась?

Как жестоко было снисходительное покровительство города: называя ее умницей, они отделили ее от всех остальных. Они интересовались ею, потому что она была умна. Конечно, она умна. Ее мозг функционировал быстро, он излучал ум. Тем не менее она была одной из «тварей» Эджли – так сказал бородатый старик, подаривший ей конфеты.

Мэй тщетно пыталась определить свое положение в свете; ей хотелось быть частью жизни, иметь свое дело, но она не хотела быть чем-то особенным, не хотела, чтобы ее гладили по головке и улыбались ей потому, что она умница.

Что такое ум? Неужели то, что она могла быстро решить задачу в школе с тем, чтобы ее немедленно забыть? Это ровно никакого значения не имело в жизни.

Торговец в Египте пожелал перевезти товар через Сахару; у него было столько-то фунтов чая и столько-то сушеных фруктов и пряностей. Предстояло решить: сколько верблюдов потребуется для этого и сколько времени. В результате короткого размышления она получала в уме цифру двенадцать или восемнадцать; и это вовсе не зависело от ума. Нужно было только выбросить все остальное из головы и сконцентрировать все мысли на задаче – вот это означало ум.

Но какое ей дело до нагрузки верблюдов? Это имело бы еще какое-нибудь значение, если бы она могла разобраться в мыслях и в душе того египетского купца, если бы она могла его понять, если бы она могла кого-нибудь понять, если бы только кто-нибудь понял ее.

Мэй стояла в кухне дома Эджли, – иногда она стояла неподвижно, словно прислушиваясь, в течение десяти минут, иногда в течение получаса. Однажды тарелка выпала из ее рук и разбилась, и это внезапно разбудило ее, а проснуться – значило вернуться в дом Эджли после долгого путешествия через горы, моря и долины; очнуться – значило возвращение к тому, откуда человек хотел бежать навсегда.

«И все время, – мысленно говорила она, – жизнь продолжала катиться, люди живут, смеются, чего-то достигают».

А потом, при посредстве того вымысла, что она рассказала Мод Велливер, Мэй вступила в новый мир, в мир бесконечного раздолья. Это ложь помогла ей понять, что если она не могла приспособиться к действительной жизни вокруг нее, то она была вольна сотворить собственный мир. Если ее замуровали и отрезали от жизни городка в штате Огайо, где ее боялись и ненавидели, – ничего не мешало ей выйти из этой жизни. Ведь эти люди не пожелают ни вглядеться в нее, ни попытаться ее понять, равно как не позволят ей проникнуть в их душу.

Ложь, изобретенная ею, легла краеугольным камнем – первым из камней, послуживших для фундамента. Она построит башню – высокую башню, на верхушке которой она будет стоять и глядеть вниз на мир, ею созданный, – своим умом. Если действительно ее ум был то, что о нем говорили Лиллиан, учительницы и все другие, то она превратит его в орудие, при помощи которого взгромоздит один камень на другой для своей башни.

В доме Эджли Мэй имела свою отдельную комнату – крохотную комнатушку в задней части с одним окошком, из которого виднелся луг, превращавшийся каждую весну в болото. Зимою он иногда покрывался льдом, и детвора приходила сюда кататься на коньках.

В тот вечер, когда Мэй сочинила новой подруге великую ложь – перекроив инцидент с Джеромом Гадли, – она поспешила домой, прошла к себе в комнату и уселась на стул у окна.

Что она сделала?

До сего времени ее приключение с Джеромом казалось настолько страшным, что она не в состоянии была думать о нем, не смела думать, и вот это старание не думать сводило ее с ума.

А теперь все кончилось. Ничего и никогда не было. Случилось совсем другое, нечто такое, чего никто не знал. Мэй сидела у окна и горько улыбалась.

«Я немного приукрасила, – думала она. – Действительно, я несколько приукрасила, но что пользы рассказывать, как все произошло. Я не могу заставить других понять. Я сама тоже не понимаю».

В течение всех недель, что последовали за тем днем в лесу, Мэй мучилась мыслью, что она стала нечистой – физически нечистой. Дома во время работы она носила ситцевое платье, у нее их было несколько штук; она меняла их два-три раза в день, а снятое с себя она не оставляла в шкафу до большой стирки, а мыла его немедленно и вывешивала сушить на заднем дворе. Ей доставляло удовольствие то, что ветер продувал сквозь него.

У Эджли не было ни туалетной комнаты, ни ванны. В этом городке очень мало кто имел понятие о подобной роскоши. Обыкновенно в сарае держали большую бадью и здесь происходило омовение. Впрочем, эта церемония не часто повторялась в семье Эджли; но в тех редких случаях, когда происходил сей торжественный случай, бадью наполняли водой и оставляли согреваться на солнце. Тогда воду переносили в сарай. Кандидат для омовения плоти заходил в сарай и запирался. Зимою эта церемония происходила в кухне, причем в последнюю минуту мать Эджли вливала в холодную воду котелок кипятку. Летом в этом не было необходимости. Купальщик раздевался, развешивал одежду на дровах и начинал плескаться.

В течение лета Мэй принимала такую ванну каждый день, но она не беспокоилась насчет того, чтобы ждать, пока вода согреется на солнце. Какое удовольствие доставлял ей холод воды! Часто, когда никого не было, она снова купалась перед сном. Ее маленькое, упругое, смуглое тело опускалось в холодную воду, и она мылом начинала мыть груди и шею, на которой она еще ощущала поцелуи Джерома. О, с каким удовольствием она совсем смыла бы груди и шею!

Ее тело было крепко и упруго. Все Эджли, даже мать Эджли, были люди сильные. Все остальные были велики ростом, а в ней сконцентрировалась сила семьи. Мэй никогда не чувствовала физической усталости, и после того, как начался период усиленных дум, даже тогда, когда она очень мало спала по ночам, ее тело все более крепло. Ее груди выросли и фигура несколько изменилась. Она стала менее мальчишеской. Мэй становилась женщиной.

После той лжи, что Мэй рассказала Мод Велливер, ее тело стало для нее лишь деревцом, прорастающим в том лесу, через который она проходила. Это тело было тем, в чем выражалась жизнь, – дом, в котором она жила, в котором, несмотря на недружелюбность города, жизнь продолжала биться.

«Я не мертва, как те, которые умирают душой в то время, как живет их тело», – думала Мэй, и в этой мысли она находила сильную поддержку.

Мэй сидела в темноте у окошка и думала.

Джером Гадли пытался совершить убийство; как часто подобные попытки в истории других мужчин и женщин кончались успехом. Происходило убийство души. Юноши и девушки росли с определенными понятиями – весьма смелыми понятиями. В Бидвелле, как и в других городах, они ходили в школы и в воскресные школы. Там они слышали слова – много смелых слов, но в них самих, в крохотных долинах души, жизнь была такая неуверенная, жалкая. Они оглядывались вокруг себя и видели мужчин и женщин, бородатых мужчин, ласковых, сильных женщин.

Но сколько среди них было мертвых! Сколько домов представляло собою лишь опустевшие очаги, в которых обитали призраки. Их город вовсе не был тем, что они думали о нем, и когда-нибудь они это поймут. Здесь не было места теплой, тесной дружбе. Чувство неопределенности жизни, невозможность насаждения правды – все это мешало людям сплотиться. Они не были смиренными созданиями перед лицом великого таинства. Это таинство они разрешали путем лжи, наложив запрет на истину. Они производили большой шум. Они укрывали все, что только можно было. Нельзя было обойтись без шума и суеты, без стрельбы из пушек, без боя барабанов, без громких слов.

«Какие все люди лжецы», – думала Мэй. Ей казалось, что весь город стоит перед нею, и она в некотором роде вершит суд над ними; и ее собственная ложь, цель которой была разбить ложь мировую, казалась совсем маленькой, невинной выдумкой.

Одно она знала доподлинно – в ней жило что-то нежное, изысканное, и люди хотели это убить в ней.

Убить то изысканное, что жило в ее душе, – вот чего жаждет человечество. Все мужчины и женщины вокруг нее пытались это сделать. Сначала мужчина или женщина убивали это в самом себе, а потом пытались сделать то же с ней. Люди боялись давать «этому» жить.

Ее душу обуревали мысли, которые никогда до того не приходили в голову, и ночь казалась такой животрепещущей, как ни одна ночь до того. Ибо ее боги гуляли на свободе.

Дом Эджли был лишь мизерной лачугой из досок; Мэй глядела через окошко, сквозь мерцающий полусвет ночи, на луг, который временами превращался в болото, где скот увязал по колено.

Ее город был лишь крохотной точкой на колоссальной карте ее родины – это она всегда знала. Незачем было путешествовать, чтобы узнать это. Разве она не была первой по географии в школе? На ее родине жило чуть ли не шестьдесят, или восемьдесят, или сто миллионов людей – она не знала точно цифры, эта цифра ежегодно менялась. Когда эта страна была еще новая, по ней гуляли миллионы буйволов вниз и вверх по ее долинам.

А она, Мэй, тоже была молодой буйволицей в огромном стаде, но она нашла жилище в городе, в доме, сколоченном из досок, покрытых желтовато-грязной краской. Луг перед домом был сух теперь, и на нем росла высокая трава, но все же в нем виднелись местами довольно большие ямы-лужи, и в них квакали лягушки, аккомпанируя кузнечикам.

Ее жизнь была священной – дом, в котором она жила, комната, где она теперь сидит, все это превращалось в храм, в жертвенник, в башню. Ложь, изобретенная ею, дала толчок новой жизни и положила фундамент тому храму, что в ней строился.

В голове роились мысли, подобные гигантским тучам в темном небе. Слезы заполнили глаза и горло вздувалось от спазм. Мэй уронила голову на подоконник, и судорожные рыдания потрясли ее тело.

Только потому, что она была смела и умела быстро думать, ей удалось изобрести вымысел, который восстановил сказку в душе. И краеугольный камень храма был заложен.

Мэй не пыталась придумать что-нибудь определенное. Она только чувствовала, она знала свою правду.

Слова, которые она когда-либо слыхала, слова, прочитанные в книгах, слова, случайно сказанные – без капли чувства – тонкогубыми, плоскогрудыми учительницами, – слова, которые раньше не имели ни малейшего значения, теперь зашумели в голове. Какая-то непонятная сила повторяла их ей размеренным темпом, как будто вне ее, напоминая ритмичные шаги армии по дороге.

Нет, они напоминали дождь на крыше того дома, в котором она обитала, – на крыше того дома, что был ею самой. Она всю жизнь прожила в доме, но никогда не замечала дроби дождя на крыше – все слова, которые она когда-либо слыхала и теперь вспоминала, были подобны каплям дождя. Даже какой-то аромат ощущала она при этом воспоминании.

И в то время как мысли роились в мозгу Мэй, ее маленькие плечи продолжали содрогаться от рыданий, но она чувствовала себя счастливой – она испытывала непонятное счастье, благодаря которому что-то пело в ее душе. То была вечная песня земли, песня жизни, – ее пели и кузнечики в траве, и лягушки в болоте. Эта песня исходила из ее души, из ее комнаты, из ее дома и летела во мрак ночи, в далекие страны, в пространство, – старая, чудная, вечная песня…

Мэй начала думать о строителях и о том, что они строили. Камень, отвергнутый строителем, стал краеугольным камнем храма. Кто-то сказал это, и другие чувствовали то, что чувствовала она сейчас – то чувство, которое она не могла изложить словами, но другие пытались изложить. Она не была одинокой в мире. Она не ходила по пустынной тропе, – многие ходили по ней раньше, многие ходят по ней теперь. Даже вот сейчас, когда она сидит у окна с такими странными мыслями, много мужчин и женщин тоже сидят у окна в далеких странах и думают те же мысли. В том мире, где люди убивают что есть лучшего в себе, тропа, избранная отвергнутыми, была единственной тропой истины – и как много людей избрали ее! Деревья по краям ее носили надписи, сделанные теми, кто хотел показать другим дорогу. «Камень, отвергнутый строителем, стал краеугольным камнем храма».

Лиллиан сказала, что «мужчины ни черта не стоят»; было очевидно, что Лиллиан тоже убила лучшее в себе, позволила убить его. Вероятно, она позволила какому-нибудь Джерому Гадли убить его, а потом, все более и более озлоблялась против жизни, возненавидела жизнь и отшвырнула ее в сторону.

И то же самое случилось с ее матерью. Это было причиной ее молчаливой жизни, причиной смерти в жизни. «Мертвые восстали, чтобы поразить мертвых».

История, которую Мэй рассказала Мод, не была ложью – это была сущая правда. Джером Гадли пытался убить ее душу и был весьма близок к успеху. Мэй ходила в долине смертных теней. Теперь она это поняла. Ее собственная сестра, Лиллиан, пришла к ней, когда она, Мэй, ходила со Смертью, в поисках Жизни. «Если ты решишь сойти с прямого пути, я познакомлю тебя с людьми, у которых много денег», – сказала Лиллиан. Никогда еще Мэй так не понимала ее, как сейчас.

Мэй решила, что она не станет искать дружбы Мод Велливер. Она будет встречаться с нею, будет разговаривать с нею, но пока что будет держаться замкнуто. Все живое в ней было изранено, и требовалось время на излечение.

Из всех чувств, что обуревали ее в тот вечер, один сильный импульс определенно выразился в ней в то время, как она мылась в сарае, пытаясь очиститься наружно.

– Я буду ходить одна, совершенно одна, – бормотала она сквозь рыдания, сидя у окна и положив голову на руки; до нее доносилась сладкая песня кузнечиков на лугу – вечная песня сказки.

Глава IV

– Здесь был больной человек. Он в течение многих недель был на грани смерти. Он лежал в нашем доме, и я все это время не смела спать. Я днем и ночью сторожила. Часто, среди глубокой ночи, я пробиралась через темный луг, чтобы посмотреть, нет ли там огромного негра.

Было раннее лето. Мэй и Мод сидели возле дерева за домом Эджли и беседовали; Мэй продолжала строить свою сказочную башню.

Два-три раза в неделю, начиная с первой беседы у заброшенной кузницы, Мод удавалось незамеченной пробраться к дому Эджли. Она готова была рискнуть чем угодно из страстной преданности к этой смуглой, маленькой девушке, которая пережила так много романтического в жизни, – ее не останавливал даже страх перед гневом отца и перед непоколебимой, как сталь, теткой.

Она приходила в дом Эджли ночью, и Мой хорошо понимала необходимость этой предосторожности, но еще лучше понимала это Лиллиан.

На следующий день после ее первой встречи у кузницы отец Мод как раз выразил свое мнение об «этих Эджли». Семья сидела за ужином.

– Мод, – сказал Джон Велливер, сурово глядя на свою дочь, – я не желаю, чтобы ты имела что-нибудь общее с семьей Эджли, которая живет на этой улице.

Железнодорожник мысленно проклинал злую судьбу, которая заставила его купить дом на той улице, где жили «эти скоты». Один из его сослуживцев рассказал ему всю подноготную о семейке Эджли.

– Это такой гнусный выводок, – со злобою заключил тот, – одному Богу известно, почему им позволяют здесь оставаться. Следовало бы их вымазать дегтем, вывалять в пуху и выгнать из города. По-моему, одно и то же, что жить среди нечистой силы, что жить на одной улице с ними!

Железнодорожник пристально смотрел на свою дочь. В его глазах она была лишь молодой, невинной девушкой и поэтому шла в жизни по опасной тропе.

На темных улицах караулили авантюристы, устраивая засады для таких, как Мод, и они пользовались такими женщинами, как сестры Эджли, чтобы поймать в сети невинных девушек.

Ему хотелось многое сказать своей дочери, но он не решался всего этого сказать. Между собой мужчины открыто говорили о таких женщинах, как сестры Эджли. Это было нечто такое – да, впрочем…

Надо признать, что в молодости каждый мужчина бывал у таких женщин; вместе с другими они ходили в дома, где жили «таковские».

Для того, чтобы идти туда, нужно было только немного выпить. Так оно и случалось. Молодые люди компанией ходили от одного салуна в другой и пили. Пойдем туда, – говорил один из них. И они шли по улице, пара за парой. Они мало говорили между собою, и всем было немного стыдно.

Затем подходили к дому, расположенному всегда на темной, зловонной улице, и один из молодых людей посмелее стучался в дверь.

Жирная женщина с жестоким, заплывшим лицом открывала им двери и впускала в комнату, а они стояли, глупо оглядываясь.

– Девушки! Гости пришли! – кричала жирная баба, и в комнату входило несколько женщин с выражением усталости и скуки на лицах.

Джон Велливер сам тоже бывал в подобных домах. Ну да, но это случалось в молодости. Потом человек встречается с честной женщиной, женится на ней, старается забыть других женщин и действительно забывает их.

Что бы ни говорили о мужчинах, но после женитьбы они верны женам.

Приходится зарабатывать на хлеб, воспитывать детей, а на глупости не остается времени.

Среди сослуживцев Джон Велливера часто говорилось о сестрах Эджли, которые, по его мнению, все были «такие женщины».

– Мое мнение, что лучше иметь подобных женщин, чтобы не грозила опасность честным девушкам, но они должны держаться в стороне. Честная девушка не должна ни видеть, ни встречаться с подобными тварями.

Но когда эта тема затрагивалась в присутствии дочери и сестры, железнодорожник испытывал смущение.

Он глядел в свою тарелку и только искоса бросал взгляды на лицо дочери. Лицо это было чисто и непорочно.

«Лучше бы я молчал, – подумал он. – Ничего не подозревая, Мод может завязать отношения с девками Эджли».

– Все три сестры Эджли, – сказал он вслух, – одна другой стоят. Одна из них служит в отеле, где греховодит с вояжерами, а старшая вообще ничего не делает. И, наконец, последняя, про которую думали, что она выйдет порядочной женщиной, потому что она умница и шла первой в школе, и была надежда, что она вырастет совсем другая, чем сестры, – и что же, – на глазах у всех, во время работы на поле, она уходит с мужчиной в лес!

– Я это знаю и уже говорила Мод, – резко сказала сестра железнодорожника. – И незачем об этом больше распространяться.

Мод Велливер, вся раскрасневшись, слушала отца, но уже в эту минуту решила, что снова увидится с Мэй – и скоро.

Никогда еще со времени приезда в Бидвелль она не выходила из дому вечером, но теперь вдруг почувствовала себя сильной и здоровой.

Когда кончили ужинать и наступил мрак, она встала со стула и обратилась к тете:

– Я себя чувствую лучше, чем когда-либо, тетенька, и пойду пройтись. Доктор сказал, чтобы я возможно больше гуляла, а днем я не могу ходить из-за жары. Я пройдусь немного вверх по городу.

Мод пошла по тротуару и дошла до торгового квартала, а потом пересекла улицу и пошла назад по другой стороне.

Какое интересное приключение!

Она переживала то же, что ребенок, который впервые проникает в мир сказок. Вымысел Мэй Эджли был для нее золотым яблочком из сада Гесперид, и, чтобы вкусить от него, она готова была на всякий риск.

«Какая девушка!» – думала она, скользя по траве вдоль тротуара, поднимая и опуская ноги, словно котенок, который бродит в воде.

Она не переставала думать о Мэй Эджли в лесу с Джеромом Гадли. Как глуп ее отец, как глуп весь Бидвелль!

– Так всегда, вероятно бывает с людьми, – размышляла она, – они думают, будто знают, что кругом происходит, но в действительности они ничего не понимают.

Она снова подумала о Мэй Эджли, маленькой женщине, которая была одна в лесу с мужчиной – опасным, решительным человеком, замышляющим убийство.

Он держит в руках пакетик с белым порошком. Одна щепотка этого порошка в кофе, и человека не стало. Человек, который жил, говорил и ходил по Бидвеллю, вдруг превратится в белую, безжизненную массу.

Мод сама была несколько раз близка к смерти. Она представляла себе такую сцену.

Богатый дом, сплошь выложенный коврами, привезенными со сказочного Востока. Когда ходишь по ним в туфлях, то не слыхать ни звука. Ноги тонут в нежной, бархатистой ткани, и слуги беззвучно скользят кругом.

Вот хозяин вошел и сел завтракать – кинематограф в то время еще не проник в Бидвелль, но Мод читала несколько романов и была раза два в театре в Форт-Уэйне.

И в доме этого богатого человека живет женщина – его преступная жена. Она гибка, как тростинка. О, в ней чувствуется что-то змеиное!

В воображении Мод она возлежала на шелковом диване, возле стола, за которым завтракал ее муж.

В камине пылает огонь.

Рука женщины, крадучись, протянулась вперед, и щепотка белого порошку очутилась в чашке с кофе; затем она той же рукой нежно погладила мужа по лицу.

Она закрыла глаза и опустилась на нежный шелк дивана.

Гнусное преступление совершилось, но женщина, видимо, этим не интересуется. Ей даже не интересно следить, как наступит смерть. Она сладко зевает и ждет.

Муж выпил кофе; он встал и ходит по комнате. Внезапно он бледнеет. Это бросается в глаза, ибо он человек с здоровым цветом лица и с мягкими, пепельно-серыми волосами – фигура сильного человека, вождя, привыкшего повелевать.

Мод рисовала его себе председателем правления большой железной дороги. Она никогда в жизни не видела председателя, но ее отец часто говорил о председателе его дороги и описывал его как высокого, красивого мужчину.

Какая это странная и страшная вещь – страсть! Она ведет к таким неожиданным оборотам событий.

Женщина на шелковом диване, эта гибкая, змеевидная красавица, отвергла мужа – сильного человека, вождя, могущественного повелителя, которого покорно слушались тысячи людей, – ради незаконной связи с почтовым клерком.

Мод однажды видела Джерома Гадли. Когда Велливеры впервые прибыли в Бидвелль, они катались по городу с агентом по продаже недвижимости. Они искали дом, где бы поселиться, и в то время, как они ездили по городу, жена агента наклонилась к тете Мод и, указав на проходившего Джерома Гадли, шепотом рассказала ей историю Мэй Эджли. Мод себя очень скверно чувствовала в тот день и не слушала. От переезда из Форт-Уэйна в Бидвелль у нее трещала голова.

Тем не менее она запомнила Джерома. У него были сутулые плечи, бледно-голубые глаза и песочного цвета волосы; он как-то смешно ступал, и брюки на коленях топорщились.

И ради этого человека женщина на шелковом диване, жена председателя правления железной дороги, готова была на убийство. Что за странная, необъяснимая вещь любовь! Человеческий мозг не в состоянии проследить все ее извивы и повороты на жизненном пути.

Сцена, зачатая в мозгу Мод, развивалась.

Сильный, седовласый мужчина в богатом доме поднес руку к горлу и зашатался. Он, спотыкаясь, хватается за спинки кресел. Беззвучные слуги все разошлись.

Женщина на диване только тогда приподнялась, когда ее муж упал и ударился об острый край стола, и кровь оросила шелковистый ковер.

Она только чуть-чуть улыбнулась.

Какая страшная женщина!

Ее ничуть не трогала разыгравшаяся на ее глазах смерть, и на губах застыла жестокая улыбка.

Вот пришли слуги и в отчаянии бегают кругом. А женщина снова опустилась на диван и зевнула.

«Надо закричать и упасть в обморок», – говорит она себе, и так она и поступает, с видом актрисы, уставшей от избитой роли.

Все это было во имя любви, ради того чувства, что зовется страстью.

Она совершила преступление ради Джерома Гадли, чтобы стать свободной и вместе с ним идти по тропе преступной любви.

Мод Велливер осторожно, на цыпочках, прошла по тротуару в том месте, которое лежало у их дома.

Какая трагедия могла разыграться в Бидвелле, если бы не Мэй Эджли!

Сцена в доме председателя правления железной дороги начала затмеваться, и на ее месте ей представилась другая.

Она увидела Мэй в лесу с Джеромом Гадли. Как он переменился, однако!

Он стоял перед Мэй, такой сильный, решительный, протянув вперед пакетик с ядом, угрожая, умоляя и снова угрожая.

В другой руке он держал деньги – большой сверток кредиток. Он протянул их Мэй, умоляя согласиться, затем пришел в ярость и опять стал угрожать.

Перед ним стояла маленькая, бледная девушка, очень испуганная, но вместе с тем полная страшной решимости. «Никогда!» – говорит она.

Тогда мужчина швыряет деньги в сторону и хватает ее за горло, – преступная рука взбешенного клерка. Мэй падает на землю.

Но Джером Гадли не осмеливается ее окончательно придушить. Слишком много свидетелей видели, как они оба ушли в лес. Он стоит над Мэй и ждет, чтобы она пришла в себя, и снова начинает умолять и грозить.

Но эта маленькая женщина твердо стоит на своем; она качает головой и храбро повторяет: «Никогда!»

– Вы можете убить меня, – говорит она, – но вы не заставите меня принять участие в убийстве. Мою репутацию вы уже и так запятнали, и я стала парией среди людей, но я не буду убийцей, – и если вы будете настаивать, я вас выдам полиции.

* * *

Тот летний вечер, когда Мэй рассказывала поразительную повесть про какого-то больного незнакомца в их доме – повесть, которой мы начали эту главу, – был ясен и тепел.

Звезды ярко горели в небе, а на лугу, за домом Эджли, все лужи высохли.

Со дня первой встречи с Мэй в Мод произошла сильная перемена. Мэй вела ее за руку на вершину сказочной башни, и теперь обе виделись так часто, как это только было возможно, и проводили время под деревом, за домом Мэй, или на полу у открытого окна в ее комнате.

Они уходили на луг через заднюю дверь и вдоль камышей и ив доходили до брода, где по камням на дне речки перебирались на другой берег и дальше до проволочной изгороди.

Как одиноки они были здесь, в поле, и как далеки от пульса города.

Вдалеке виднелись иногда телеги и редкие в то время автомобили, а над самым городом мягко тянулся свет, и мягкий свет окутывал души обеих молодых девушек.

Где-то вдалеке бродила по улицам компания молодых людей, распевая песни.

– Слышишь, Мэй? – говорила Мод. Звуки замирали, и на их месте появлялись другие.

Где-то, на одной из улиц, шел с костылем Джерри Гаден, продавец вечерних газет; он быстро шагает по тротуару. Как он всегда торопится! И костыль его говорит «клик-клик!».

Они не могли бы найти лучшего места, более плодородной почвы для романа. В Мод тоже начало расти стремление к жизни, желание править ею.

Однажды вечером она одна, без помощи Мэй, взобралась на верхушку сказочной башни и стала рассказывать о том, как один молодой человек в Форт-Уэйне хотел на ней жениться.

– Он был сыном председателя железной дороги, – сказала она.

Последнее замечание, собственно говоря, не имело ни малейшего значения, и она упомянула об этом только как поразительный пример того, что представляют собою мужчины.

Этот молодой человек в течение долгого времени якобы приходил к ней в дом почти каждый вечер; в те дни, когда его не было, он присылал цветы и конфеты.

Но она, Мод, нисколько им не интересовалась. В нем было что-то такое, что раздражало ее. Он, казалось, полагал, что его род лучшего происхождения, чем Велливеры. Какой абсурд! Ее отец знал его отца и говорил ей, что тот был раньше простым железнодорожным рабочим. Его претензии на родовитость в конце концов вывели Мод из себя, и она прогнала его.

Мод рассказывала об этом подруге в течение нескольких вечеров. Однажды в сентябрьский вечер ей хотелось завести разговор о чем-то другом.

Два или три вечера подряд она уже готова была начать, но каждый раз не решалась говорить о том, что дрожало в ней, как бьется сердце пойманной птички.

«Нет, – думала она, глядя на Мэй, – нет, я никогда не добьюсь, чтобы она это сделала».

Незадолго до переселения из Форт-Уэйна в Бидвелль, когда Мод только что окончила школу, она некоторое время ступала по грани тропы любви и даже стояла на самом пути стрел Купидона.

Вблизи дома Велливеров в Форт-Уэйне находилась колониальная лавка, владельцем коей был маленький вдовец, лет сорока пяти. Мод всегда ходила к нему закупать провизию для дома и однажды вечером явилась в ту минуту, когда лавочник, по имени Гонт, запирал лавку.

Он, однако, открыл и впустил ее.

– Если вы разрешите, то я не буду зажигать огня, – сказал он. Он объяснил ей, что все лавочники сговорились между собою запирать в семь часов вечера.

– Если я засвечу огонь, то публика увидит и начнет приходить за покупками, – добавил он.

Мод стояла у прилавка, а лавочник при мутном свете, падавшем с улицы, заворачивал ее покупки.

Свет падал на ее волосы и на белое, улыбающееся лицо; лавочник несколько раз поднял глаза от пакетов и посмотрел на нее. Как прелестна была она при этом свете! Он был взволнован и не торопился ее отпускать.

«Мы не особенно счастливо жили с женой, – подумал он, – я был только тогда счастлив, когда жил с матерью».

Он выпустил Мод, запер дверь и пошел рядом с нею, неся покупки в руках.

– Мне с вами по дороге, – сказал он.

Он стал рассказывать ей о своем детстве в маленьком городке штата Огайо, как он встретился с той девушкой, которая стала его женой; в двадцать три года от роду он переселился в Форт-Уэйн, где находился магазин, который принадлежал его жене, а после ее смерти стал его собственностью.

Он говорил с Мод как с человеком, который знает о всех деталях его жизни.

– А теперь моя жена и отец умерли, и я остался один. В общем мне повезло, – продолжал он. – Не знаю только, почему я ушел от матери. Я любил ее больше всего на свете. Но я женился и ушел от нее – женился и ушел, и жил своим хозяйством, а в это время она умерла.

Они подошли к перекрестку, и Гонт положил пакеты в руки Мод.

– Вы мне напомнили мою мать. Вы похожи на нее, – сказал он вдруг и торопливо простился с нею.

Мод стала ходить к нему за покупками, как раз ко времени закрытая лавки, а если она не приходила, он ужасно волновался. Он запирал лавку, отходил под навес другого магазина и ждал, повернув голову в сторону улицы, где жила Мод.

Потом он вынимал тяжелые серебряные часы и смотрел на них.

– Гм! – бормотал он и отправлялся домой, останавливаясь несколько раз, чтобы оглянуться, не идет ли Мод.

Было начало июня; семья Велливеров жила уже четыре месяца в Бидвелле, а в течение последнего года пребывания в Форт-Уэйне Мод большей частью болела и очень редко видела мистера Гонта.

Вдруг она получила от него письмо со штемпелем из Кливленда.

«Я нахожусь в Кливленде на съезде „Рыцарей Пифии“[2], – писал он. – Я здесь познакомился с другим вдовцом и мы заняли одну комнату в отеле. Я хотел бы на обратном пути остановиться в Бидвелле, чтобы повидать вас, и со мною вместе приедет мой новый друг. Если вы пригласите кого-нибудь из ваших подруг, мы проведем вечер вчетвером. Если это возможно, то наймите тележку и встречайте нас в пятницу вечером с поезда в семь пятьдесят. Конечно, все расходы на мой счет. Мы поедем куда-нибудь за город. Мне нужно вам сказать кое-что очень серьезное. Пишите мне в Кливленд по адресу отеля и дайте знать, можно ли будет так устроить».

Мод сидела на поле рядом с Мэй и думала об этом письме. Надо немедленно ответить. В своем воображении она рисовала себе живого, быстроглазого лавочника рядом с Мэй – героиней драмы в лесу с Джеромом Гадли, жившей в сказочном мире.

Сегодня, будучи на почте, она подслушала разговор: двое молодых людей обсуждали какой-то бал; он должен был состояться в будущую пятницу в каком-то месте, которое молодые люди называли Росой.

Смелый порыв побудил Мод отправиться в конюшни, где сдавались тележки внаймы, и там она узнала, что Роса находится вниз по заливу Сандаски, в двадцати верстах от Бидвелля.

«Мы поедем туда на бал», – подумала Мод и наняла тележку с парой лошадей; но теперь, лицом к лицу с Мэй, она боялась мысли о лавочнике из Форт-Уэйна и о его приятеле. Мистер Гонт был лысый, и у него были седые усы. Что представляет собою его приятель?

Страх объял Мод, и она задрожала. Когда она хотела начать говорить с Мэй на эту тему, слова не выходили из ее горла.

«Она никогда этого не сделает. Я никогда не сумею уговорить ее это сделать», – с тоской думала она.

* * *

– Здесь лежал больной человек. Он в течение многих недель был на грани смерти. Он лежал в нашем доме, и я все это время не смела спать.

Мэй Эджли высоко строила свою сказочную башню.

Выслушав несколько раз рассказ Мод о том, как на ней хотел жениться сын железнодорожного магната, Мэй решила, что пора ей создать себе романтического возлюбленного. Все, что она читала в книгах, воспоминания детства о слышанных ею романтических приключениях, – все это вдруг заговорило в памяти.

– Был здесь один молодой человек. Ему было всего лишь двадцать четыре года, – рассеяно заметила она, – но какую он вел жизнь!

Она как будто потерялась в воспоминаниях, и в течение долгого времени царила тишина.

Внезапно она вскочила и побежала к тому месту, где на небольшом возвышении росли два клена.

Мод тоже встала с травы; она дрожала от страха. Лавочник был окончательно забыт.

Мэй вернулась и снова опустилась на траву.

– Мне показалось, что за мною следят, – объяснила она свой поступок. – Ты понимаешь ведь, что мне нужно остерегаться – от этого зависит жизнь человека.

Взяв клятву с Мод, что она никогда ни словом не обмолвится о том, что она ей первой расскажет, Мэй приступила к новой сказке.

Однажды, темной ночью, когда шел страшный ливень и ветер потрясал деревья, Мэй выскочила из постели и открыла окно, чтобы наблюдать за грозой. Она не могла понять, что могло побудить ее это сделать. В этом было что-то новое для нее. Какой-то голос вне ее души звал и приказывал ей.

Итак, она открыла окно и стала всматриваться в бушующую мглу.

Ветер ревел и стонал!

Казалось, что все фурии были выпущены на свободу. Даже дом дрожал до основания, и ветер гнул деревья до земли. От поры до времени сверкала такая молния, что при свете ее можно было видеть все, что делалось вокруг.

– Я могла даже различить листья на деревьях.

Мэй подумала, что наступило светопреставление, но она ничуть не была испугана. Трудно было бы объяснить, какое чувство владело ею в ту ночь. Но спать она не могла. Что-то там снаружи как будто звало ее.

– Все это произошло больше двух лет назад, когда я еще училась в школе, – сказала она.

И в эту ночь, когда свирепствовала буря, Мэй при свете молнии различила фигуру человека, быстро бегущего по полю в том именно месте, где сейчас она и Мод сидели. Даже из окна своей комнаты она могла видеть, что его лицо было бледно и он безумно устал от долгого бега.

Всего лишь в десяти шагах от него она завидела фигуру гигантского негра с дубиной в руках. Мэй моментально сообразила, что гигант-негр с дубиной намеревался убить этого белого. Через минуту произойдет убийство! Бегущему не удастся спастись. С каждым шагом черный нагонял его. Снова сверкнула молния, и Мэй увидела, что белый споткнулся и упал. Она всплеснула руками и вскрикнула. И, как ни стыдно об этом вспоминать, она упала в обморок.

Какая это была жуткая ночь!

Даже теперь ее дрожь пробирает при одном воспоминании.

Отец услышал крик и прибежал к ней наверх. Она пришла в себя и в нескольких словах передала ему все, что видела.

И вот она вместе с отцом выскочила на улицу, хотя они были в ночных сорочках. Отец порылся в сарае и нашел топор. Это было единственное оружие, которое он мог достать.

Они выбежали в объятия мрака. Молния больше не сверкала, а дождь еще более зачастил. С неба лило потоками, а ветер ревел с такой силой, что, казалось, деревья стонали, словно звали друг друга на помощь.

Но, несмотря на это, ни она, ни ее отец не были испуганы. Они были, вероятно, слишком возбуждены, чтобы чувствовать страх. Мэй не помнила, что она переживала в это время. Не было слов, чтобы описать ее чувства.

Она неслась вперед, а отец следом за нею; они сбежали вниз по холму позади их дома, перебрались через речку; она несколько раз падала, но снова поднималась и продолжала бежать. Они добежали до изгороди на конце болота и кое-как перебрались через нее.

Но как странно изменился луг, по которому она столько раз бегала днем. (Еще будучи ребенком, Мэй постоянно играла на этом болотистом лугу и превосходно знала каждую лужу, каждый бугор, чуть ли не каждую былинку.) Странно, как изменился луг ночью. Как будто она и ее отец бежали по бесконечной степи. Они, казалось, уже бежали в течение нескольких часов, а лугу все не было конца.

После, когда она, Мэй, вспоминала об этом приключении, она начала понимать, как люди начинают сочинять сказки. Этот луг, по которому она бежала, был словно из резины, и он растягивался по желанию.

Не видать было ни деревьев, ни строений. Сперва она и отец держались близко друг к другу и все бежали и бежали в пустоту, в стену мрака.

Затем она его потеряла из виду, как будто мгла его поглотила.

Какой рев голосов вокруг! Где то вдалеке от нее деревья перекликались. Даже былинки, казалось, и те беседовали между собою возбужденным шепотом, понимаешь!

Как это было страшно! Изредка Мэй слышала голос отца. Он сыпал проклятиями.

– Будь он проклят! – не переставал он повторять.

Затем она услышала другой, страшный голос – наверное, голос негра, замышлявшего убийство. Она не могла расслышать его слов. Он что-то выкрикивал на странном, непонятном жаргоне.

Она остановилась; у нее не было больше сил бежать, и она опустилась на землю на краю ямы, наполненной водой.

Волосы рассыпались по ее лицу.

Нет, она не боялась.

То, что тут происходило, было слишком велико, чтобы этого бояться. Совершенно так же, – пояснила Мэй, – как былинка не может бояться восходящего солнца. И Мэй себя так и чувствовала, былинкой, такой крохотной, понимаешь ли, – песчинкой в бесконечной мгле – ничем.

Как она промокла! Ее сорочка прилипла к телу. Голоса вокруг нее не замолкали, а буря бушевала по-прежнему. Она сидела, опустив ноги в яму, и ей казалось, что какие-то предметы так и носятся мимо нее, – темные фигуры бегали, крича, бормоча, изрыгая проклятья.

Она нисколько не сомневалась, когда позднее все обдумала, что ее отец и огромный негр раз двадцать пробежали мимо нее, – так близко, что она могла бы прикоснуться к ним, протянув руку вперед.

Сколько времени просидела она там во мраке?

Этого не знала ни она, ни ее отец. Последний никак не мог потом определить, сколько времени он гонялся за кем-то, пытаясь достать его топором. Однажды он натолкнулся на дерево. Он отскочил и вонзил топор в дерево.

– Когда-нибудь днем я покажу тебе зияющую рану, которую отец нанес дереву.

Он так глубоко вонзил топор, что лишь с большим трудом вытащил его оттуда и, несмотря на свое возбуждение, он расхохотался, поняв, какого глупца разыграл из себя.

А она, Мэй, продолжала сидеть, опустив ноги в маленький пруд, положив голову на руки, пытаясь думать, стараясь понять хотя бы одно слово в невообразимом хаосе звуков. О чем она думала? Этого она не знает.

И вдруг к ней прикоснулась рука, белая, сильная рука. Она выползла откуда-то из пространства, как будто из земли, из-под ее ног. Сколько бы лет она ни прожила, если бы ей суждено было прожить тысячу лет, она никогда не сумеет объяснить себе, почему она не вскрикнула при виде этой руки, почему она не упала в обморок, почему она в ужасе не убежала.

– Любовь – это странная вещь, – сказала она Мод Велливер в то время, как они сидели на лугу под теплым звездным небом. Ее голос дрожал.

– Я поняла, что явился человек, которому я буду верна до гроба, – прибавила она.

И это, продолжала Мэй, было началом самой странной и самой захватывающей поры в ее жизни.

Она никогда не предполагала, что откроется кому-нибудь – уж, во всяком случае, не раньше, чем наступит день ее венчания, когда все опасности, грозившие любимому человеку, рассеются, как дым.

В ту страшную ночь, когда буря еще клокотала, эта рука, так неожиданно протянувшаяся к ней, успокоила ее и вернула ей уверенность.

Было слишком темно для того, чтобы различить лицо человека, которому принадлежала рука, но почему-то она сразу поняла, что он должен быть добр и прекрасен.

И она бесконечно полюбила этого человека – в этом она не сомневалась. Позднее он тоже сознался, что пережил приблизительно то же самое. На его душу тоже снизошел мир, как только он коснулся ее руки среди бушующей мглы.

Они почти ползком выбрались с луга и добрались до дома Эджли. Там они не зажгли огня, а сели на полу в комнате Мэй, держась за руки и беседуя вполголоса.

Прошло много времени, может быть час, и вернулся ее отец. Он выбрался на дорогу, долго бродил по окрестностям и все время слышал позади себя шаги. Это негр, принимая его за другого, шел по его пятам. Удивительно, что он не убил его. Тогда Джон Эджли бросился бежать и добежал до рощицы, сбив преследователя со своего следа.

Затем он снял сапоги и босиком добрался до дома.

И тот факт, что негр бросился преследовать другого вместо намеченной им раньше жертвы, сослужил последнему хорошую службу.

Этот человек в комнате Мэй был наконец свободен – впервые после двух лет преследования.

Оказалось, что он ранен; негр нанес удар, который убил бы его, попади он в цель, но дубинка скользнула по черепу и только поранила его, и из раны сочилась кровь. И все время, пока он сидел, держа ее руку и рассказывая о себе, капли крови падали на пол, «кап-кап-кап», а она полагала, что это вода капает с ее волос.

Это доказывало, какой это был человек – он ничего не боялся и безропотно переносил страдания.

Потом он слег в лихорадке и пролежал несколько недель, а Мэй ни на минуту не вышла из ее комнаты и мало-помалу вернула его к жизни; и ни один человек в Бидвелле не подозревал о его присутствии в доме Эджли.

Он ушел из их дома ночью, когда земля была окутана таким мраком, что нельзя было видеть своей протянутой руки.

Что касается истории этого человека, то она впервые рассказывала об этом Мод, потому что ей нужно было иметь друга, с кем бы поделиться. Даже ее отец, который рисковал жизнью, и тот не знает всего.

Мэй положила голову на руки и наклонилась вперед; в течение долгого времени снова царило молчание.

В траве стрекотали кузнечики; Мод слышала гулкие шаги на какой-то отдаленной улице.

В какой мир она попала, переехав из Форт-Уэйна. Куда штату Индиана до Огайо! Здесь даже воздух был другой. Она глубоко вдыхала воздух и оглядывалась в мягком мраке. Будь она одна, то ни за что не решилась бы оставаться на месте, где разыгрались вещи, подобные тому, что она только что слыхала. Как тихо здесь было теперь. Она протянула руку и дотронулась до платья Мэй; она пыталась думать, но ее собственные мысли были такие случайные, они витали в ином, странном мире.

Ходить в театр, читать романы, слушать о пошлых приключениях других людей – как скучна и бесцветна была ее жизнь до встречи с Мэй.

Ее отец однажды потерпел крушение поезда и только чудом спасся. Когда собирались гости, он неизменно рассказывал об этом крушении; как вагоны взгромоздились один на другой и как он, переходя под дождем по крыше вагона, был сброшен, полетел вверх тормашками и чудом упал на ноги в кустах – невредимый, только изрядно ушибленный.

Раньше приключение отца казалось Мод захватывающим – как она была глупа и с каким презрением она теперь думала об этом!

Какую перемену в ее жизни произвело знакомство с Мэй Эджли.

– Ты никому не говори. Поклянись жизнью, что не скажешь!

Рука Мэй схватила ее руку, и обе сидели молча и напряженно, под обаянием какого-то сильного чувства, которое как будто охватывало и траву, и ветви деревьев, и поднималось до самых звезд. Мод казалось, что звезды вот-вот заговорят. Они совсем выступили из неба. «Берегись!» – говорили они.

– У себя на родине он был принцем, – вдруг прервала Мэй тишину, которая стала такой напряженной, что еще одна минута, и Мод закричала бы от ужаса.

– Он жил – о, далеко отсюда. Там, на родине, жил его отец, король, который решил женить сына на дочери соседнего короля, и в тот же день его сестра должна была выйти замуж за брата его невесты.

– Ни принц, ни принцесса никогда не видели тех, с кем им предстояло идти к венцу. Видишь ли, принцам и принцессам это не полагается.

И принц не думал вовсе об этом и был согласен жениться; но однажды ночью им овладело необоримое желание увидеть свою невесту и ее брата, который должен был стать мужем его сестры.

Он ночью прокрался к стене высокой башни, взобрался наверх и через окошко увидел их.

Они были такие уроды, просто ужас! Принц задрожал. Ему в голову пришла мысль выпустить карниз, за который он держался, чтобы упасть и разбиться насмерть. Он готов был умереть – так велик был его страх.

Но вдруг он вспомнил о сестре, прекрасной принцессе. Он должен спасти ее от этого брака.

Принц отправился домой и заявил об этом отцу; произошла ужасная сцена; король кричал, что обе свадьбы должны состояться. Соседний король был могуществен, и сын, который явится плодом этого брака, будет со временем самым могущественным королем в мире.

Король и принц стояли друг против друга, и ни один из них не уступал ни на йоту.

В одном принц был уверен – если он не женится, его сестре тоже не придется идти замуж. Если он уйдет, между королями произойдет ссора. В этом он не сомневался.

– Я этого не сделаю, – заявил он отцу. Король пришел в ярость.

– Я лишу тебя наследства! – крикнул он. Затем он приказал сыну не показываться на глаза, пока тот не согласится на брак с принцессой.

Король не ожидал, что принц поймает его на слове. Ибо принц вышел из дворца и ушел – куда глаза глядят.

Бедный юноша, руки у него были нежные, как у девушки. Видишь ли, он за всю свою жизнь даже сам пуговицы на себе не застегнул. Принцы никогда ведь ничего не делают.

Итак, принц бежал, и после невероятных трудностей ему удалось добраться до какого-то порта, где он получил место на корабле, который отправлялся в кругосветное плавание. Ни капитан, ни другие матросы, конечно, не подозревали, что он сын короля, равно как они не знали, что крик идет по всей стране, что принц потерялся, и всадники скачут на его поиски по всем направлениям.

Таким образом, принцу удалось бежать; а его отец во дворце был до того взбешен, что ни с кем разговаривать не хотел. Он заперся в башне и только проклинал всех.

И однажды он позвал к себе огромного негра, который всю жизнь был его рабом и славился как самый сильный, самый проворный и самый умный из всех королевских слуг.

– Поезжай за море, – крикнул ему король. – Иди в чужие земли, к чужим народам. И не показывайся мне на глаза, пока ты не приведешь ко мне моего сына, дабы я мог его женить на той, кого я выбрал ему в жены. Если ты найдешь его и он откажется вернуться, употреби силу, но не убивай его. Оглуши его и принеси ко мне. Но не показывайся мне на глаза, пока не выполнишь приказания.

Он бросил горсть золотых к ногам негра. Это было на расходы на пароход, на железную дорогу и на пищу в пути, – пояснила Мэй.

А сын короля все продолжал скитаться. Он проезжал мимо ледяных гор, мимо островов и чужих земель. Он видел гигантских китов, а ночью слышал рев зверей в лесах.

Но он не боялся, о нет! Он становился все сильнее и сильнее, его руки все больше закалялись, и он лучше и быстрее кого-либо делал работу на корабле. Почтя каждый день капитан корабля говорил ему: «Ты лучший из всех моих моряков! Какую ты хочешь себе награду?»

Но молодому принцу не нужно было награды. Он был счастлив, что бежал от безобразной дочери соседнего короля. Она была так безобразна, что ее зубы торчали изо рта, словно клыки, вся она была покрыта морщинами, а лицо у нее было свирепое.

А корабль все несся вперед, пока не наткнулся на подводную скалу и не раскололся на двое. Все, кроме принца, погибли.

Он плыл и плыл, и наконец его прибило к острову, на котором была большая гора. Там никто не жил. А гора изобиловала золотом.

Через некоторое время его подобрало проходившее мимо судно, но он никому не рассказал о золотой горе.

Наконец он прибыл в Америку. Тогда он начал работать с целью собрать денег на покупку корабля, чтобы набрать золото на пустынном острове и вернуться домой.

Он успел уже скопить довольно много денег, но в это время на его след напал негр, раб его отца, и стал преследовать его.

Принц пытался ускользнуть от него, но тот каждый раз снова находил его. То же самое случилось, когда я нашла его полумертвого на лугу.

– Как он попал в Бидвелль?

– Он находился на поезде, который не останавливается у нас – скорый, в девять пятьдесят, который только сбрасывает сумку с почтой на ходу. И вот принц открыл двери вагона и, когда поезд мчался в бурю мимо Бидвелля, он соскочил, а негр заметил его и прыгнул следом за ним.

Каким-то чудом ни один из них не пострадал от прыжка, и потом они очутились на лугу, где я их увидела.

Я никак не пойму, что мешало мне спать в ту ночь, – снова пояснила Мэй.

Она встала и пошла по направлению к дому Эджли.

– Мы помолвлены. Он оставил меня, чтобы собрать еще денег на покупку корабля, на котором он поедет за золотом. А затем он вернется ко мне, – закончила она трезвым, деловым тоном.

Девушка подошла к проволочной изгороди, перелезла через нее и вскоре очутилась во дворе Эджли. Было около полуночи, и Мод Велливер никогда еще так поздно не возвращалась домой. В ее доме отец и тетка сидели испуганные и нервничали.

– Если ее еще долго не будет, я пойду заявить полиции, – сказал Джон Велливер. – Я боюсь, не случилось ли с ней чего-нибудь страшного.

Но Мод и не думала об отце и о приеме, который ждал ее дома. Другие, гораздо более мрачные думы держали ее в своей власти. Она пришла в тот вечер к дому Эджли, намереваясь просить Мэй поехать с ней на экскурсию в Росу с обоими лавочниками – но теперь это казалось невозможным. Девушка, которую любил принц, которая была тайком помолвлена с принцем, никогда не согласится на то, чтобы ее видели в обществе лавочника; а кроме Мэй Мод не знала ни одной женщины в Бидвелле, которую можно было бы пригласить на бал; опять-таки, она не могла ехать туда одна. Придется отказаться от всей затеи. Со спазмами в горле она думала о том, что эта поездка могла принести ей.

В присутствии лавочника Гонта в Форт-Уэйне она испытывала то, чего не испытывала в присутствии кого-либо другого.

Правда, он был стар, но в его глазах, когда он смотрел на нее, было нечто такое, что вызывало в ней странное чувство. И он писал, что ему нужно сказать ей кое-что важное. Теперь она так и не узнает, что он хотел ей сказать.

Мод обошла во тьме вокруг дома Эджли и подошла уже к калитке, и в эту минуту она дала волю долго сдерживаемому горю, накопившемуся в ее душе.

Мэй была поражена и пробовала ее утешать.

– В чем дело? В чем дело, Мод? – с участием спрашивала она.

Она прошла за калитку, положила руку вокруг шеи подруги, и они стояли обнявшись и раскачиваясь из стороны в сторону; затем Мэй довела ее до крыльца и усадила ее в качалку.

Тогда Мод поведала ей о предполагаемой экскурсии в Росу и о том, какое это имело бы значение для нее – она рассказывала об этом как о чем-то в прошлом, как о мечте, разлетевшейся в прах.

– Я не смею просить тебя ехать со мною, – закончила она свою повесть.

Когда десять минут спустя Мод встала и направилась домой, Мэй сидела молчаливая, погруженная в глубокое раздумье.

Она уже позабыла о принце, – теперь она думала только о городке Бидвелле, о том горе, что он причинял ей до сих пор, и о том, что он с радостью предпримет что угодно против нее, если только представится случай.

Но эти лавочники оба не были местными жителями, и они ничего не знали про нее. Она подумала о поездке вверх по заливу Сандаски. Мод рассказала ей, как много эта поездка значила для нее.

Мысли Мэй вихрем кружились в ее голове.

«Я не могу остаться одна с мужчиной. Я не посмею», – думала она.

Мод сказала, что они поедут в тележке; Мэй сумеет воспользоваться своей повестью о принце; она будет настаивать, что помолвка с принцем не позволяет ей оставаться ни минуты наедине с другим мужчиной, – Мод не должна ее оставлять ни на минуту с тем лавочником.

Мэй встала и в нерешительности стояла у двери, следя за Мод, которая спускалась вниз к калитке. Бедная, как опустились ее плечи.

– Ладно. Я поеду. Ты все устрой. Ты только никому не говори. Я поеду, – сказала она; и раньше, чем Мод успела опомниться от изумления и радости, Мэй уже открыла дверь и исчезла в доме.

Глава V

Роса, где должен был состояться бал, на который собирались Мод и Мэй, была в то время весьма жутким местом и, по всей вероятности, и сейчас еще остается таким.

Там пересекались две небольшие железнодорожные ветви; они доходили чуть ли не до самой воды, а потом снова расходились – и вот в этом месте, между разветвлением дорог и заливом, стояло четыре огромных барака. К западу от них находились еще четыре поменьше, но не менее жалких и неказистых.

В том месте, где находились бараки, залив делал крутой поворот, и, таким образом, они оказались на порядочном расстоянии от железной дороги. В течение десяти месяцев в году бараки были необитаемы, окна были заколочены и напоминали четыре огромных мертвых глаза, повернутые к заливу.

Эти строения были поставлены компанией по заготовке льда, с главной квартирой в Кливленде, и предназначались для жилья резчикам льда на зимний сезон; верхний этаж, куда вели лестницы снаружи, был окружен рахитичной галереей, которая служила доступом в маленькие комнатки; в каждой из них имелась у стены койка с сенником.

К западу от бараков находилась деревушка Роса. Вся она состояла из восьми или десяти некрашеных домишек, население которых занималось рыболовством и огородничеством. На берегу перед каждым домом виднелась маленькая шхуна, которую на зиму вытаскивали на берег для защиты от штормов.

В течение всего лета Роса была спокойным, сонным царством. Вдалеке, позади залива, клубился дым из фабричных труб промышленного города Сандаски: клубы дыма носились над заливом, медленно уплывали к горизонту и разносились ветром.

В летние дни можно было видеть нескольких рыбаков, которые садились в лодки и ездили в залив осматривать сети. На берегу в песке играли дети.

Что касается плодородной земли, то в известные периоды года она была залита стоячей водой и не давала почти никаких доходов, тем более что болотистая дорога из Росы во Фримонт, Белвью, Клайд, Тиффин и Бидвелль часто бывала непроходимой.

Однако в июньские дни – в то время, к которому относится наш рассказ, – на пляже Росы собирались гуляющие из города, и берег оглашался визгом детей, смехом женщин и грубыми голосами мужчин.

Они оставались до вечера, а потом уходили, оставив пляж усеянным пустыми жестянками из-под консервов, обломками разбитой посуды и обрывками бумаги у подножия деревьев и в кустах.

Жаркие дни июля и августа приносили некоторое оживление. Сюда начинали приезжать за льдом из бараков. Люди приезжали утром и уезжали вечером; все они были спокойные рабочие, большей частью семейные, и ничем не нарушали местного покоя. В полдень они садились в тени барака и закусывали и в то же время обсуждали деловые вопросы, например, что выгоднее для рабочего: плата ренты за квартиру или заем денег под проценты для постройки своего дома.

Наступила ночь. И вот храбрая девушка, дочь рыбака, вышла погулять вдоль пляжа, который выглядел довольно чистым благодаря ветру и дождям.

Зимние штормы нанесли к берегу огромные пни и бревна, а ветер и дождь придали им нежную, дивную окраску. В лунные ночи длинные корни пней казались гигантскими лапами, протянутыми к небу, а в шторм они двигались взад и вперед по заливу, наводя ужас на девушку. Она прижималась к стене одного из бараков и прислушивалась.

Вдалеке, за заливом, виднелись огни города Сандаски, а за ее плечами мерцали слабые огоньки деревушки.

В тот же день группа бродяг спрыгнула с товарного поезда и хозяйничала в пустых бараках, отведенных под жилье резчиков льда. Они срывали двери с петель, сбрасывали их вниз с галерей и разводили костер. И в течение всей ночи покой рыбаков нарушался криками и бранью.

Храбрая девушка бросилась бежать вдоль берега, но один из бродяг завидел ее и, схватив пылающую головню, швырнул ей вслед.

– Живей, живей беги, зайчик! – кричал он, а головня пронеслась дугой над головой девушки и с шипением упала в воду.

Это было прелюдией наступления зимы и кошмарных дней.

В суровый январский день, когда залив был покрыт толстым слоем льда, с поезда, останавливающегося у Росы, сходил толстый господин в тяжелой шубе, и следом за ним его помощники выгружали в снег целую гору ящиков и бочонков.

Город шел нарушать зимний покой Росы, – толстяк в шубе и помощники готовили сцену для предстоящей драмы.

Предстояло нарезать сотни тысяч тонн льда и сложить в опилках в огромных бараках; в течение многих недель это уединенное место клокотало жизнью. Тишина исчезала, а на ее место водворялись крики, брань, пьяные песни и, наконец, драки, во время которых обильно лилась кровь.

Толстяк в шубе бродил по снегу, пробираясь к баракам, и оглядывался вокруг. Из группы домов рыбачьего поселка поднимались тонкие ленты дыма.

– Кто живет в этих хижинах? – спрашивал толстяк у одного из помощников.

Он много денег вложил в это дело, но приезжал он сюда только один раз в год и оставался лишь несколько дней.

Он проходил через огромную столовую и вдоль галереи, где спали рабочие, ругавшиеся даже во сне.

В течение года здесь было причинено много убытков. Окна были разбиты, двери сорваны с петель; он вынимал из кармана карандаш и бумагу и начинал высчитывать.

«Обойдется не меньше трехсот долларов», – думал он.

При мысли об этих фактически выброшенных деньгах он краснел и его глаза обращались в сторону маленьких хижин. Почти каждый год он принимал определенное решение пойти туда и устроить скандал. Если стекла в окнах разбиты, а двери сорваны с петель, то никто иной, кроме этих рыбаков, не мог этого сделать. Никто, кроме них, не жил в Росе.

«А впрочем, надо полагать, что они отчаянные бандиты, и лучше всего оставить их в покое, – неизменно передумывал он. – Пришлю завтра пару плотников, и пусть они сделают самые необходимые исправления. Выгоднее наполнять желудки рабочих пивом, чем выбрасывать деньги на удобные квартиры для них».

Толстяк уезжал, а на его месте появлялись другие люди. В кухнях разводились огни, плотники обратно навешивали двери, чинили окна, вставлялись стекла, и снова Роса была готова к зимней деятельности.

Рыбаки прятались в свои раковины.

Когда прибыли первые резчики льда, один из рыбаков обратился к собравшейся за трапезой семье. Он пристально посмотрел на свою дочь, хорошенькую девочку лет пятнадцати, которая могла править лодкой в самую страшную бурю.

– Я не желаю, чтобы вы показывались на глаза резчикам, – сказал рыбак, обращаясь ко всем женщинам.

Однажды ночью вспыхнул пожар в столовой одного из бараков, в котором жили резчики льда.

Рыбаки вместе с женами поспешили на помощь.

Это было событие, которого им вовеки не забыть.

В то время, как рыбаки таскали ведрами воду из проруби, группа молодых хулиганов из числа резчиков пыталась силою завлечь женщин в соседние бараки.

Морозный воздух огласился криками, и мужчины побежали защищать своих жен.

Начался бой, причем некоторые резчики приняли сторону рыбаков, другие дрались на стороне хулиганов; но рыбаки так никогда и не узнали, что им кто-то помогал. Им удалось вытащить своих жен из свалки, и они бежали с ними к своим домишкам. И мысль о том, что могло бы случиться, если бы им не удалось убежать, наполнял их душу страхом самцов.

– Я не желаю, чтобы вы показывались на глаза резчикам, – сказал рыбак, но при этом он смотрел только на дочь.

Он мысленно представил себе, как ее тащат вверх на галерею – как это чуть было не случилось с ее матерью, – и она переходит из рук в руки.

Он пристально смотрел на девушку, и та страшно испугалась его взгляда.

– Ты, – снова начал рыбак, – особенно ты, не показывайся им на глаза. Они как раз таких ищут.

Рыбак вышел из комнаты, а девушка подошла к окну.

Иногда, во время сезона заготовки льда, те из резчиков, которые не уезжали на воскресенье в город, проходили гурьбою мимо рыбачьих хижин, и девушка не раз подсматривала за ними из-за занавесок.

Случалось, что они останавливались перед одним из домов и начинали отпускать остроты, а один, коновод и остряк, кричал:

– Эй, дом! Нет ли тут бабы, которая взяла бы вошь в любовники?

Остряк прыгал на плечи одного из собутыльников и зубами срывал шапку с его головы. Поворачиваясь в сторону дома, он изящно кланялся:

– Я всего лишь маленькая вошь, и мне холодно. Позвольте мне у вас погреться.

В тот июньский вечер, когда Мод и Мэй собрались на бал в Росу с двумя лавочниками-вдовцами, шестеро молодых людей из Бидвелля собрались туда же.

Танцы должны были состояться в одной из больших комнат первого этажа, которая в сезон резки льда служила столовой и баром для резчиков.

Устроителями также было несколько сыновей фермеров, а оркестр составился из одноглазого скрипача Гульда, по прозванию Крыса, приехавшего с двумя другими скрипачами.

Танцы были общедоступными – пятьдесят центов за вход, дамы бесплатно.

Крыса Гульд оповестил о предстоящих танцах на других балах, где он играл, – в Клайде, в Белвью, в Кастале.

Это была хорошая идея. На всех балах, где Крыса дирижировал оркестром, он делал анонсы.

– Через две недели, в пятницу вечером, состоятся танцы в Росе! – кричал он визгливым голосом. – За лучший дамский туалет будет выдан приз – новое ситцевое платье.

Трое из бидвелльских молодых людей, отправившихся на танцы в Росе, были железнодорожные служащие, работавшие на товарных поездах.

Они служили на той же дороге, что и Джон Велливер, и их звали: Сид Гульд, Герман Санфорд и Уилл Смит.

За компанию с ними пошли Гарри Кингсли, Майк Томкинс и Кэл Мошер – все известные в Бидвелле ловеласы и сорванцы.

Кэл Мошер был буфетчиком в салуне «Золотой Рог», вблизи вокзала в Бидвелле, а Майк Томкинс и Уилл Смит были маляры.

Все шестеро отправились на бал в Росу совершенно случайно. Они в тот вечер рано встретились в «Золотом Роге» и как следует выпили.

За неделю до этого состоялся бейсбольный матч между Клайдом и Бидвеллем, и событие это еще обсуждалось; а так как команда Бидвелля потерпела поражение, то все шестеро разгорячились.

– Поедем в Клайд, – предложил Кэл Мошер.

Они наняли лошадей и тележку и пустились в путь, захватив с собою изрядное количество бутылок виски.

Решено было закатиться на всю ночь.

Они с гиканьем неслись мимо ферм по дороге в Клайд и орали:

– Эй, вы, пошли спать, деревенщина. Доите скорей коров и марш спать.

Коноводом компании был Майк Томкинс, и он решил выкинуть трюк, чтобы заслужить одобрение охмелевшей ватаги.

Он остановил лошадей у одной фермы и постучал в дверь; женщине, которая открыла ему, он сказал, что ее подруга хочет с ней поговорить.

Краснощекая, пухлая фермерша доверчиво вышла к ним и подошла к тележке. Тогда Майк подкрался сзади и, обняв ее обеими руками, чмокнул в щеку.

Фермерша в ужасе взвизгнула, а Майк прыгнул в тележку, где его товарищи покатывались со смеху.

– Скажи мужу, что твой любовник был у тебя в гостях! – крикнул он женщине, стремительно бежавшей домой.

Кэл Мошер любовно хлопнул его по спине.

– Ну и нахал же ты, Майк! – сказал он с восхищением в голосе.

Затем он потрепал себя по колену:

– Теперь ей на десять лет хватит, что рассказывать! Она десять лет не перестанет говорить о твоем поцелуе, Майк!

Приехав в Клайд, компания направилась в салун Чарли Шотера и там учинила скандал.

Сид Гульд был питчером бидвелльской команды, и во время бейсбольного матча в Клайде, за неделю до этого, он получил удар в голову мячом, пущенным с большой силой.

Он выбыл из строя, и его место занял другой, весьма неважный игрок, в результате чего Бидвелль проиграл.

Теперь, стоя в салуне Шотера, Сид вспомнил свою обиду и начал громко ругаться, вызывающе поглядывая на компанию в другом конце бара.

– Эй, вы, не вздумайте распоясаться. Никаких скандалов здесь не полагается! – предупредил обеспокоенный буфетчик.

Сид повернулся к своим собутыльникам.

– Эти трусливые щенки меня треснули мячом, – сказал он. – Понимаете, ребята, вся их команда, которой этот город так кичится, у меня из рук ела. Пять раз они прогорали. И что же, вы думаете, они подстроили? Подговорили своего питчера, и он меня мячом в висок свистнул – вот что они сделали!

Один из молодых людей, проводивший вечер в салуне, тоже принадлежал к бейсбольной команде Клайда. Услышав слова Сида Гульда, он вышел из кабака и, быстро переходя из магазина в магазин, из салуна в салун, шепотом разослал «телеграммы» по всем направлениям. Этот молодой человек был высокий, голубоглазый юноша с мягким голосом, но теперь он сильно разгорячился. Вокруг него собралась дюжина молодых людей, и все вместе они направились в салун Шотера; но только они успели подойти, как шестерка из Бидвелля вышла оттуда, отвязала лошадей и готовилась уезжать.

– Эй, вы, – рявкнул голубоглазый молодой человек, – вы что ж это думали, что вам удастся налгать с три короба, а потом улизнуть? Выходите и получайте, что вам следует!

Драка была жестокая и быстрая; через три минуты Сид Гульд, потерявший два зуба, двое других с окровавленными головами и остальные три добрались до тележки и тронули лошадей. Голубоглазый бейсболист, бледный от злости, вскочил на подножку.

– Постойте только, вы подлые трусы! – крикнул он.

В это время тележка уже катилась по мостовой, и несколько человек погнались за нею.

Сид Гульд размахнулся и ударил изо всей силы голубоглазого противника в лицо; тот слетел с подножки, упал на дорогу, и одно из колес переехало через его ногу.

С бешеной радостью Сид наклонился из телеги и крикнул:

– Приходите-ка в Бидвелль по одному, и я скоро уничтожу весь ваш городок! Попадись вы только мне в руки по одному или по два!

Отъехав от Клайда, Кэл Мошер, правивший лошадьми, остановился, и компания стала совещаться – продолжать ли путешествие и ехать во Фримонт, в поисках новых и, возможно, еще более сильных ощущений, или же вернуться в Бидвелль «чинить» разбитые зубы, подбитые глаза и окровавленные головы.

Вопрос разрешил Сид Гульд, больше всех пострадавший.

– В Росе сегодня ночью танцы. Поедем туда и зададим перцу мужичью. Эта ночка для меня только начинается!

Лошадей повернули на север.

На задней скамейке Уилл Смит и Гарри Кингсли спали тревожным сном. Герман Санфорд и Майк Томкинс несколько раз пытались запеть песню, а Кэл Мошер беседовал с Сидом Гульдом.

– Мы устроим еще один матч с этой бандой из Клайда, – говорил первый, – и слушай, что мы сделаем. Ты будешь питчером, понимаешь. Сначала мы просто покажем им, чего они стоят; а потом ты начни действовать мячом – ты успеешь троих или четырех из них с ног сбить раньше, чем начнется побоище, а к тому времени я подоспею на помощь с нашими ребятами.

* * *

В Росе, куда прибыла компания из Бидвелля, бал был в полном разгаре.

Двери и окна огромной столовой были открыты настежь, кругом были развешены зеленые ветви, и пол был чисто подметен.

Ночь была ясная, лунная, а в двадцати шагах от танцующих раскинулся белый пляж и слышался тихий рокот воды в заливе.

В одном конце зала на маленькой платформе восседал Крыса Гульд со своим братом Уиллом и с маленьким, седеньким человеком, пиликавшим на контрабасе, большем, чем он сам.

Крыса Гульд был одновременно и руководителем танцев. Он поощрял публику своим визгливым голосом.

– Верти свою даму живее, чтобы она в воздухе летала! Не жалей каблуков! Ночь хороша и луна ярко светит!

В одном углу зала сидела Мэй со своим кавалером, лавочником из Монси, в штате Индиана.

Это был довольно тяжелый, полный мужчина лет сорока пяти; его жена умерла год тому назад, и теперь он впервые за долгое время находился с женщиной – и мысль об этом горячила его кровь. На его голове виднелась изрядная плешь; кровь, как волны залива, то отливала, то приливала к его лицу вплоть до белой плеши.

Мэй надела белое платье – специально сшитое ко дню окончания школы, – и она взяла, без ведома Лиллиан, которой не было в городе, огромную белую шляпу со страусовым пером.

Она никогда не была на балу, а ее кавалер не танцевал уже с детства.

Но Мод Велливер сказала:

– Это ведь так просто. Вам только нужно следить за другими и делать то, что они делают.

Они послушались ее и попытались принять участие в кадрили.

Но попытка потерпела поражение, и все остальные танцоры начали хохотать, глядя, как вертится и подпрыгивает толстяк из Монси.

Он бегал не туда, куда следовало, хватал чужих дам и кружился с ними и, наконец, запутался в противоположной цепи танцоров.

Им овладело безумное смущение, и он бросился к Мэй, как человек, испугавшийся надвигающейся бури, бросается вдаль, и, схватив ее за руку, потащил ее прочь из кольца танцующих под общий громкий хохот.

Но Крыса Гульд крикнул:

– Назад, толстый!

И лавочник, окончательно сбитый с толку, снова начал кружить Мэй.

Она тоже хохотала и противилась, но раньше, чем она успела дать ему понять, что не желает больше танцевать, толстяк споткнулся, сел на пол, потянув за собою Мэй, и та уселась на его круглый живот.

Это был страшный вечер для Мэй, и каждая минута жгла ее, как жжет руки старое, заржавевшее ружье.

Ей казалось, что каждая минута грозит ей чем-то зловещим.

В тележке, по дороге из Бидвелля, она все время молчала, и в душе ее теснились смутные страхи.

Мод Велливер тоже молчала. Теперь ей отчасти хотелось, чтобы Мэй Эджли не было здесь. Будь она в такую ночь наедине с мистером Гонтом, у нее нашлось бы много что сказать ему; но все время в ее воображении вставал образ Мэй Эджли. Она представлялась ей то одна в лесу с Джеромом Гадли, борясь за свою жизнь, то во мраке ночи, держа руку принца.

Мистер Гонт взял ее руку, еще больше смутился и замолчал.

Когда они приехали в Росу, Мод протанцевала с лавочником две кадрили и подошла к Мэй:

– Я с мистером Гонтом пойду немного погулять. Мы ненадолго, – сказала она.

Мэй из окна видела, как две фигуры шли по пляжу, залитому лунным светом.

Толстяку, который являлся кавалером Мэй, – его звали мистер Уайлдер – тоже хотелось идти гулять со своей дамой, но он никак не мог решиться просить о такой милости.

Он закурил сигару и держал ее в руке, вытянутой за окно, изредка потягивая ее и выпуская дым в окошко.

Он начал рассказывать о съезде рыцарей Пифии в Кливленде, о катании в автомобилях, о банкетах, данных в честь делегатов деловыми сферами Кливленда.

– Это было одним из величайших событий в городе, – сказал он. – Там присутствовал мэр города и один сенатор. Да, потом там был один толстяк, который рассказывал такие вещи, что все покатывались со смеху. Он был тостмейстером и не переставал рассказывать анекдот за анекдотом.

Он, Уайлдер, не в состоянии был даже есть, до того у него бока разболелись от смеха.

Уайлдер пытался вспомнить один из анекдотов, слышанных от веселого тостмейстера.

– Два фермера, – начал он, – отправились в Филадельфию на съезд баптистов. А в то же время в Филадельфии происходил съезд пивоваров. И фермеры ошиблись адресом и попали не туда, куда следовало.

Мистер Уайлдер вдруг оборвал рассказ, высунулся из окна и начал усиленно курить.

– Вот я и забыл, что было дальше, – закончил он.

Он вдруг вспомнил, что этот анекдот вовсе не предназначался для дам.

«Черт меня возьми! Чуть было не влопался!» – подумал он.

Мэй переводила глаза со своего кавалера на танцующие пары. Страх все время мелькал в ее глазах.

«Знает ли здесь кто-нибудь меня? Знает ли кто-нибудь об истории с Джеромом Гадли?»

Страх, подобно маленькому грызуну, вселился в ее душу. Две краснощекие девушки, сидевшие поблизости, зашептались, и одна из них взвизгнула: «О, я этому не верю!» Затем обе стали хихикать. Мэй повернулась и посмотрела на них, и в это время ее сердце сжалось. Молодой батрак с лоснящимся красным лицом, с белым платком, повязанным вокруг шеи, подозвал другого, и они оба вышли за дверь. Они зашептались, потом послышался смех. Один из них повернулся и посмотрел на белое, как мел, лицо Мэй, потом они закурили сигары и вышли.

Мэй ни слова ни слышала из того, что лавочник Уайлдер рассказывал о своих приключениях в Кливленде.

«Они меня знают, я уверена, что они меня знают. Они слыхали про эту историю. Что-то ужасное случится со мной раньше, чем мы уйдем отсюда», – думала она.

Раньше ей сильно хотелось побывать в таком месте, как сейчас, где много незнакомых людей, чтобы находиться среди них без страха и опасений.

До инцидента с Джеромом Гадли, до того, как она оставила мысль стать учительницей, Мэй много думала о том, что стала бы делать, если бы была учительницей. Все было высчитано до мельчайших подробностей. Она найдет место учительницы где-нибудь в городке или в деревне, подальше от Бидвелля и семьи Эджли, и там она будет жить своей собственной жизнью. Там ее семейные связи не будут играть никакой роли, и она сумеет прочно стать на ноги. Как бы то ни было, это будет большим шансом в жизни. На новом месте будет отдано должное ее уму и способностям, и она сможет посещать танцы и прочие общественные собрания. Как учительница, как человек в некотором роде ответственный за будущность детей, она будет получать приглашения от их родителей.

Единственное, в чем она нуждается, это в возможности попасть в общество людей, не знающих ее, не бывавших в Бидвелле и не слыхавших о существовании семьи Эджли.

Тогда она покажет, на что она способна! Она пошла бы – ну, скажем, на танцы или в гости в дом, куда много народа собралось повеселиться. А она, Мэй, будет ходить кругом, говорить умные вещи, смеяться и овладеет всеобщим вниманием. Какие умные фразы складывались в ее быстром уме! Она будет играть словами, словно маленькими острыми мечами. Сколько раз рисовала себе Мэй, что попадет в такое общество. Разве ее вина в том, что повсюду она становится центром внимания? Но несмотря на то, что она будет играть такую видную роль в любом обществе, она все же останется скромницей. Конечно, она никогда не скажет ничего такого, что могло бы кого-нибудь обидеть. Нет, она ни в коем случае этого не сделает! В этом не будет ни малейшей необходимости. Все будет происходить весьма чинно. Она прислушается к беседе нескольких человек, встанет, подхватит нить разговора и вставит свое слово. Все будут изумлены. Ее взгляд на любой предмет всегда будет отличаться ошеломляющей новизной и исключительным интересом для слушателей. Ведь ее мозг так быстро работает, и ей легко удается во всем разобраться.

С головой, наполненной фантастическими помыслами о своей особе, производящей фурор в обществе, Мэй повернулась в сторону своего кавалера. Тот был ошеломлен ее полным равнодушием к нему и мужественно делал попытки вспомнить все те остроты, которых он наслушался в Кливленде. Много анекдотов было «для курящих», и их нельзя было рассказывать даме, но некоторые были «легальные». Он даже запомнил один из разряда «легальных» и хотел ей рассказать.

Мэй было ужасно жаль его.

Толстяк не мог вспомнить ни начала, ни конца.

– Да, – начал он, – однажды в купе поезда сидели мужчина и женщина. Кажется это было на дороге Берлингтон – Огайо. Впрочем, нет, это было на дороге Озерного побережья. Хотя возможно, что это было на Пенсильванской дороге. Что такое сказал этот господин даме? Запамятовал я. Что-то о собаке, которую женщина пыталась спрятать. Там не разрешают возить собак в пассажирских вагонах. Произошло что-то ужасно забавное. Не помню только, что именно. Но я чуть было не лопнул со смеха, когда мне это рассказывали.

«Если бы я слыхала то же самое, – думала Мэй, – я бы уж сумела рассказать».

Она представила себе, как сама рассказала бы этот анекдот о мужчине, женщине и собаке. Как она сумела бы его приукрасить легкими, удачными штрихами! Тот остряк в Кливленде, возможно, хороший рассказчик, но она превзошла бы его. Мэй начала рисовать себе этот анекдот, но вдруг прежний страх, мучивший ее в течение всего вечера, снова овладел ею, и она забыла и господина, и женщину с собачкой в купе поезда.

Мэй снова начала вглядываться в лица присутствующих и каждый раз при входе нового человека вздрагивала.

«Вдруг сюда зайдет Джером Гадли», – подумала она, и от этой мысли ей стало дурно. А ведь это могло случиться. Джером был молодой человек, холостяк и, наверное, бывал в таких местах, как театр и балы; он каждую минуту мог войти в этот зал, где она теперь сидит, и приблизиться к ней. Там, на земляничном поле, он вел себя так нагло и не задумывался над словами, и если он придет сюда, то прямиком подойдет к ней и скажет:

– Я хочу тебя. Выйдем отсюда!

Мэй пыталась вообразить, что она сделала бы в таком случае. Откажется ли она и будет ли она бороться с ним здесь в зале, привлекая таким образом всеобщее внимание, или же спокойно выйдет и будет бороться с ним на улице один на один? Ее мысли путались. Ведь Джером Гадли совершил над ней что-то ужасное, он пытался убить самое ценное в ее душе, – но ведь, в конце концов, она сдалась. Хотя она дрожала от ужаса, она все же лежала в объятиях этого человека. В некотором роде она принадлежала Джерому Гадли, – что, если он снова придет и потребует от нее того же? Должна ли она отказать? Или, против своей воли, она сделалась его собственностью?

Голова шла кругом от этих мыслей, и Мэй с одичалым видом оглядывалась по сторонам. У себя в комнате, в доме Эджли, и там, в камышах у бухты, она построила себе сказочный терем, из которого могла наблюдать за суетою внизу, пытаясь понять жизнь и людей. Теперь этот терем рушился. Сильные, наглые руки разбивали его. Она это чувствовала еще тогда, когда сидела с Мод и с двумя лавочниками в тележке по дороге из Бидвелля. И тогда, и теперь она не могла понять, зачем она согласилась ехать на бал. Впрочем, она сделала это только потому, что не хотела разочаровывать Мод Велливер, единственную девушку, которая стала хоть несколько близка ей; но теперь та вышла и скрылась во мраке. Она ушла со своим кавалером, хотя у них было условлено, что она этого не сделает. Нельзя было забывать принца, ее нареченного. Было условлено, что именно ради принца Мод не оставит ее наедине с другим мужчиной. Между тем она ушла со своим лавочником и оставила Мэй с чужим человеком.

Чьи-то руки разбили ее сказочный терем; тот терем, в котором она нашла своего принца; тот терем, в котором она нашла возможность быть счастливой, несмотря на мерзость действительности.

Уже шатались стены. Целая армия мужчин и женщин, Джеромов обоего пола, ополчилась против нее. Произойдет насилие и убийство, но что же она может сделать одна. Принца не было. Он уехал далеко-далеко, и скоро уже насильники будут на стенах терема. Они уничтожат и тяжелые занавеси, и шелковые ткани, и драгоценные камни, и все ее сокровища.

Мэй довела себя до такого состояния, что ей хотелось закричать.

Танцы продолжались. По-прежнему раздавались резкие выкрики Крысы Гульда, а скрипки жарили изо всех сил.

Лавочник все еще сидел рядом с Мэй и не переставал рассказывать о съезде в Кливленде. Она вдруг поняла, что, поехав на танцы в Росу, она тем самым занесла нож над самой собой, и нож этот скоро вонзится ей в сердце.

Она встала, намереваясь выйти. Ей хотелось очутиться вне поля зрения всех присутствующих, скрыться во мраке ночи. Она с минуту стояла в нерешительности, потом снова тяжело опустилась на стул.

Лавочник тоже встал. Его лицо сильно покраснела. «Я что-то наболтал, наверное!» – пронеслось в его мозгу. Он не мог понять, что бы такое он сказал, что могло оскорбить Мэй. «Может быть, ей неприятен табачный дым», – решил он и выбросил сигару за окно.

Это невольно напомнило ему о переживаниях из жизни с покойной женой. Словно она вернулась, и он испытал знакомое чувство: он обидел женщину, не имея понятия, чем или как.

И в это время в зал вошло шестеро молодых людей из Бидвелля. Они несколько помешкали, перед тем как войти, в последний раз глотнули из фляг, которые были у них в карманах. Жажда алкоголя была удовлетворена, и на место ее вынырнуло новое вожделение. Им нужны были женщины.

Впереди всех шел Сид Гульд, а за ним Кэл Мошер. У первого лицо распухло после драки в Клайде, и он шел сильно пошатываясь.

Он сразу направился к Мэй. Та отвернула лицо к стене, желая спрятаться от него. Она выглядела как кролик, загнанный псами. Повернувшись к стене, она задела о стену краем широкополой шляпы, взятой у Лиллиан, и шляпа упала на пол. Дрожа от волнения, она нагнулась и подняла шляпу. Лицо ее было мертвенно бледно.

Сид Гульд был персоной, хорошо известной в доме Эджли. В один летний вечер, за год до смерти матери Мэй, он затеял ссору с Эджли.

Будучи сильно под хмельком и в поисках женщины, он задел Кейт Эджли, проходившую по улице с каким-то коммивояжером; началась драка, и вояжер поставил Сиду здоровенный фонарь под глазом. А потом еще Сида арестовали и оштрафовали, что доставило огромное удовольствие семейству Эджли. Они еще долго после этого продолжали перебирать за столом детали этого происшествия.

Старый Джон Эджли и его сыновья поклялись, что изобьют его, как только представится случай.

– Дай только поймать его одного где-нибудь, чтобы не платить штрафа, и я с него голову сдеру.

Войдя в зал и заприметив Мэй Эджли, Сид Гульд вспомнил и фонарь под глазом, полученный от вояжера, и штраф в десять долларов за бесчинство.

– Глянь-ка сюда! – крикнул он своим собутыльникам, гуськом шедшим за ним. – Вот одна из курочек Эджли забрела далеко от курятника. Вот там она – вот тот цыпленок у стены!

Сид расхохотался и, нагнувшись, хлопнул себя по колену.

Перекошенное, распухшее лицо сделалось до ужаса уродливым. Его приспешники столпились вокруг него.

– Вот она! – снова крикнул он, указывая на нее пальцем. – Это самая младшая в семье Эджли, та самая, что лучше всех училась в школе и только недавно стала гулящей. Джером Гадли говорит, что она здорова, и я ее возьму. Она моя – я первый увидел ее!

В зале воцарилась тишина, и все взоры сосредоточились на входящем мужчине и на маленькой женщине, дрожавшей у стены.

Мэй пыталась встать и принять вызывающий вид, но ее колени задрожали, и она была принуждена опуститься на скамью.

Лавочник Уайлдер, окончательно сбитый с толку, дотронулся до ее руки, намереваясь спросить, что означает ее странное поведение. Но от прикосновения его руки она снова вскочила на ноги. Она походила на маленькую автоматическую игрушку, которая проделывает известные движения, если нажать скрытую пружину.

– В чем дело? В чем дело? – с одичалым, растерянным видом спрашивал лавочник.

Сид Гульд подошел к тому месту, где стояла Мэй, и взял ее за руку.

Она покорно пошла к выходу, спокойно шагая рядом с ним.

Этого Сид не ожидал – он был уверен, что она станет отбиваться.

«Вот так штука, – подумал он, – я однажды влопался в историю из-за Кейт Эджли, но эта совсем другая. Она знает, как себя держать. Я недурно проведу время с этой девчонкой!»

Он снова вспомнил и драку, и суд, и штраф, который он уплатил, – все из-за того, что покушался на расположение одной из женщин Эджли.

«Я оправдаю эти деньги на этой девчонке и ни копейки ей не дам», – решил он.

Так как его приспешники продолжали следовать по его пятам, Сид обернулся к ним.

– Пошли прочь! – крикнул он. – Раздобудьте сами себе баб. Эту я первый увидел. Ищите себе сами!

Мэй и Сид вышли на улицу, и только тогда, когда они уже подошли к самому пляжу, силы начали возвращаться к ней.

Она продолжала шагать рядом с ним по белому песку.

– Не бойся, душенька, я тебе ничего не сделаю, – обратился к ней Сид.

Мэй нервно засмеялась, и он несколько ослабил тиски на ее руке.

Тогда Мэй с радостным воплем отпрыгнула от него и быстро подняла толстую палку, которую прибило к берегу залива. Палка со свистом опустилась на голову Сида; он зашатался и упал на колени.

– Ты – ты! – начал он заикаясь, а потом крикнул: – Эй, сюда, ребята!

Двое из товарищей, стоявших в дверях, бросились к нему. Бешено размахивая палкой над головой, Мэй пробежала мимо них, не сознавая, что делает, и снова ударила Сида палкой.

То, что сейчас происходило, было почему-то связано в ее мозгу с историей в лесу с Джеромом Гадли. Это было повторением. Сид Гульд и Джером Гадли были одним лицом, они означали одно и то же. Они были воплощением того непонятного и страшного, с чем она столкнулась уже однажды и с чем ей предстояло бороться. Они являлись тем, что уже раз нанесло ей поражение и овладело лучшим, что было в ней. Она однажды сдалась и тем самым закрыла врата, которые вели в ее сказочный терем; тот терем, который был ею самой, чьи стены хранили ее тайну и жизнь…

Тогда в лесу произошло нечто невыразимо мерзкое-что именно, она не могла понять, – и это не должно вновь повториться! Она была ребенком и ничего не соображала, но теперь она поняла, что не должна позволить грязным лапам дотрагиваться до себя.

Ею овладел безумный страх перед людьми. Правда, имелась Мод Велливер, с которой она пробовала подружиться, и Лиллиан, которая хотела быть ее сестрой и помочь ей на жизненном пути. Но Мод была сама еще ребенком и ничего не знала, а Лиллиан была груба и тоже ничего не понимала в жизни.

Мэй инстинктивно приравнивала всех мужчин к Джерому Гадли. Мужчинам чего-то нужно от женщин, этого искал Джером, а теперь, в свою очередь, Сид Гульд. Они ничем не отличались от всех Эджли – от Лиллиан, Кейт и братьев, – которые напролом шли к намеченной цели.

Это было чуждо ее натуре, и она решила, что никогда больше не будет иметь ничего общего с такими людьми.

– Я никогда больше не вернусь в Бидвелль, – снова и снова повторяла она, продолжая бежать изо всех сил по смутно освещенному пляжу.

Друзья Сида Гульда, прибежавшие из зала на помощь, не могли себе представить, чтобы эта тщедушная девушка, которая покорно пошла с Сидом, могла сбить его с ног. Увидев, что он катается по земле, охая и изрыгая проклятья, – второй удар Мэй попал в голову и вместе с парами алкоголя свалил его с ног, – они решили, что кто-то пришел ей на помощь. Подбежав ближе, они не обратили ни малейшего внимания на Мэй, бешено размахивавшую палкой, и стали искать ее воображаемого защитника. Затем двое из них пустились за нею в погоню, а остальные вернулись в зал, пылая яростью.

Группа молодых фермеров столпилась у выхода. Кэл Мошер со всего размаха ударил одного из них кулаком в лицо и крикнул:

– Прочь с дороги! Мы сейчас весь этот зал разнесем!

Мэй продолжала бежать вдоль берега, как испуганный заяц, изредка останавливаясь, чтобы прислушаться. Из танцевального зала доносился смешанный гул страшных криков и проклятий. По ее пятам бежали двое преследователей, но виски начало оказывать действие, и один из них упал.

Вскоре Мэй добежала до одного места, где зимние штормы выбросили на берег огромные бревна и коряги, и там, у самой воды, она увидела Мод Велливер и лавочника Гонта, который обнял Мод за талию.

Испуганная девушка пронеслась так близко от них, что могла бы дотронуться до руки Мод, но те были слишком заняты собой и не заметили ее, а Мэй почему-то боялась даже их. Она страшилась в эту минуту всего человеческого. Все люди внушали ей ужас и омерзение.

Она бежала добрых две мили вдоль берега, между старых коряг, корни которых напоминали собою руки, с мольбой протянутые к луне. Возможно, что эти уродливые корни старых, высохших коряг и были причиной того, что в ее душе еще жил безотчетный страх, ибо собутыльники Сида Гульда вряд ли гнались за ней так далеко.

Она на бегу придерживала шляпу Лиллиан, которую взяла, не спросясь, считая, вероятно, олицетворением изящества. Ее совестливость и благородство заставили ее держать все время шляпу левой рукой на отлете, чтобы не помять ее, – даже тогда, когда она палкой отделывала Сида Гульда.

Мэй продолжала бежать, крепко придерживая шляпу, все еще во власти страха, который теперь уже нельзя было назвать физическим. Новый страх, обуявший ее, исходил не от уродливых лап коряг, которые, казалось, плясали при лунном свете, не от Сида Гульда и Джерома Гадли, – это был страх перед самой жизнью, перед всем тем, что она когда-либо изведала в жизни, перед всем тем, что ей когда-либо позволено видеть. Этот страх, этот ужас целиком овладел ею.

И маленькой Мэй Эджли больше не хотелось жить.

«Смерть – это добрая утешительница для тех, кто окончил жизнь», – словно хотела сказать старая лошадь фермера мальчику, который в ужасе вбежал в конюшню при виде тела Мэй Эджли.

Вот что в действительности произошло с Мэй. Продолжая все так же неистово бежать, она достигла того места, где река впадает в залив. Здесь имеются великолепные уголки для рыбной ловли. У устья, где речка расширяется, она издали кажется могучим потоком. Но тот, кто берегом добежал до этого места с запада, продолжал бы путь к восточному берегу по мелководью реки и только замочил бы ноги.

Продолжая бежать по мелководью к противоположному белому берегу, который ночью кажется лишь в нескольких шагах, человек внезапно проваливается вниз, в глубокую пучину, которая берет начало под самым берегом. Это глубокое и быстрое течение уносит всю воду в залив.

Так оно и случилось с Мэй Эджли. Она внезапно нырнула в пучину, все еще прижимая к себе шляпу. Белое страусовое перо несколько раз мелькнуло в потоке.

А потом тело Мэй попало в водоворот, и его занесло между погруженных в воду коряг, где оно оставалась до тех пор, пока фермер и его батрак случайно не нашли его и осторожно положили труп на доски возле конюшни.

Маленький застывший кулачок крепко зажал край шляпы – той белой диковинной шляпы, которую, я полагаю, Лиллиан Эджли надевала, когда хотела выглядеть возможно лучше, пожалуй, даже красавицей.

И Мэй тоже, вероятно, находила эту шляпу прекрасной. Во всяком случае, она была в ее глазах самой красивой из всех вещей, которые она когда-либо видела.

Трудно с уверенностью судить об этом, но я могу со своей стороны сказать, что эта шляпа потеряла всю красу, когда несколько дней спустя она попалась на глаза мальчику в руке утопленницы.

Гамлет из Чикаго

I

В жизни Тома был такой период, когда, по его словам, он был близок к смерти; до того близок, что жизнь, казалось, была зажата у него в кулаке, словно мяч, – стоило только открыть руку, чтобы выпустить жизнь.

Я отлично помню тот вечер, когда он рассказывал мне этот эпизод.

Мы отправились в ресторан, который составлял часть салуна. Это было в Чикаго, там, где сейчас расположена улица Уэллса.

Октябрь и ноябрь обыкновенно лучшие месяцы в Чикаго, но в этом году первые недели октября были дождливые и холодные. И в ту ночь было сыро и холодно.

Почти каждый житель наших промышленных городов на озерах имеет какой-нибудь дефект в носоглоточной полости, и одной такой дождливой недели достаточно, чтобы все поголовно стали кашлять и чихать.

Маленький, тесный кабачок, куда мы с Томом забрались, казался в ту ночь изумительно уютным. Мы выпили виски, чтобы изгнать промозглый холод, пронизавший нас, пообедали, и тогда Том начал рассказывать.

Атмосфера комнаты, в которой мы сидели, как будто пропиталась усталостью. Бывают периоды, когда все обитатели Чикаго вдруг начинают чувствовать усталость, которая объясняется однообразным уродством этого города. И тогда все как бы опускаются. Это чувство ощущается и на улице, и в лавке, и дома. Люди как-то поникают, и из миллиона глоток вырывается крик:

«Нас обрекли на шум, грязь и уродство! Зачем нас бросили сюда? Здесь нет ни минуты отдыха! Нас без конца швыряют из одного места в другое! Нас миллионы, живущих в беспредельном Вест-Сайде[3] Чикаго, где все улицы одинаково безобразны и тянутся без конца и без начала! Мы устали! К чему это? Зачем ты забросила нас сюда, праматерь рода человеческого?»

Приблизительно то же говорят все прохожие на улицах Чикаго, и когда-нибудь, будем надеяться, наш чикагский поэт, Карл Сандберг, напишет песню на эту тему. О, он заставит вас почувствовать и заслышать те усталые голоса, что исходят от усталых людей. Тогда, возможно, мы все запоем эту песню и вспомним кое-что давно забытое нами.

Но я дал слишком много воли красноречию. Возвращаюсь к Тому и к ресторану на улице Уэллса. А Карл Сандберг работает пока что в газете; он сидит за письменным столом и пишет о кинематографе.

В ресторане два человека стояли у стойки бара и беседовали с буфетчиком. Они пытались завязать дружескую беседу, но в атмосфере было нечто, из-за чего разговор не клеился. У буфетчика был вид генерала, какими их изображают на картинках; великолепный тип – румяный, откормленный, седоусый.

Два приятеля, стоявшие лицом к нему, опершись одной ногой о барьер под стойкой, затеяли бесцельный и бессмысленный спор относительно взаимоотношений между президентом Маккинли и его другом, Марком Ханной. Оказывает ли Марк Ханна влияние на президента, или тот лишь пользуется им, как орудием для своих целей. Было очевидно, что эта тема не особенно интересовала спорящих, им даже не было дела до этого. Но в то время все газеты и политические журналы по всей Америке грызлись из-за того же вопроса, который служил, я бы сказал, для заполнения газетных столбцов.

Как бы то ни было, два человека в баре подхватили этот вопрос и пользовались им, чтобы отвести душу, преисполненную ненавистью и отвращением к жизни.

Во время спора они запросто именовали президента и его друга Билл и Марк.

– Билл хитрый парень, он себе на уме. Я тебе говорю; Марк у него из рук ест!

– Черта с два он из рук ест! Марк только свистнет, и Билл к нему бегом прибежит, вот так, как маленькая собачонка!

Бессмысленные, скверные фразы, отбросы усталого мозга. Внезапно один из споривших приятелей нахмурился.

– Не смей так смотреть на меня, я тебе говорю. Я многое могу позволить другу, но я не позволю так смотреть на меня. Я могу выйти из себя. И тогда я способен кой-кому рожу своротить!

Тут буфетчик счел нужным вмешаться и свести разговор с опасной колеи.

– Кто же, наконец, расправится с этим Фицсиммонсом[4]? Разве не позор, что этот австралиец козырем разъезжает по всей Америке? Неужели не найдется никого, кто бы расправился с ним?

Буфетчик говорил с энтузиазмом, в котором отзывалась, впрочем, какая-то принужденность.

Я сидел, обняв голову руками. Вечные распри между людьми, нескончаемая грызня в домах между мужчинами и женщинами! Усталые люди возвращаются домой в Вест-Сайд, измученные работой на фабриках! Раздирающие душу крики детей!

Том похлопал меня по плечу, постучал пустой рюмкой по столу и проскандировал:

Жук-жучок, жук-жучок,

Ты куда ж это бредешь?

Жук-жучок, жук-жучок,

Что ж домой ты не идешь?

Когда нам принесли вина, он наклонился вперед и сделал странное и поразительно верное замечание, – одно из тех, которые всегда неожиданно срывались с его уст.

– Я хочу обратить ваше внимание на одно обстоятельство, – начал он. – Вы, наверное, видели много буфетчиков, так вот заметили ли вы, какое разительное сходство существует между буфетчиками и знаменитыми генералами, президентами, дипломатами и тому подобным народом. Я сейчас только догадался, чем это объясняется. Причина та, что эти люди являются участниками одной и той же игры. Они проводят всю жизнь с усталыми, больными людьми. И потому научаются поворачивать вещи в ту или иную сторону, чтобы вывести их из бессмысленного тупика. Вот в чем состоит их игра, и долгая практика придает им всем наружное сходство.

Я сочувственно улыбнулся. Теперь, когда я хочу описать моего друга, мне это с трудом удастся из-за боязни представить его в ложном свете. Я забываю о тех случаях, когда он бывал невыносимо скучен, когда он часами толковал о вещах, лишенных всякого смысла. Все наши попытки быть чем-нибудь иным, а не деловыми людьми, – все это чушь, говорил он иногда. Мы оба дураки, категорически заявлял он. Лучше бы и ему и мне быть немного хитрее, чуть пронырливее. Не будь мы оба ослами, мы вступили бы в Атлетический клуб Чикаго, играли бы в гольф, катались бы в автомобилях, находили бы веселых девочек и ездили бы с ними за город кутить; а потом, вернувшись домой, выдумывали бы истории для успокоения жены. По воскресным дням ходили бы в церковь, говорили бы непрестанно о деньгах, о гольфе и о женщинах, одним словом, наслаждались бы жизнью.

Бывали минуты, когда мне начинало казаться, что Том действительно верит, будто те люди, которых он описывает, ведут веселую жизнь.

Однажды, когда я мысленно уже решил, что он пошел тем же путем, что и я и все остальное человечество, то есть сдался на милость уродства тупой, бессмысленной жизни, – в это время случилось нечто неожиданное. Он продолжал в течение всего долгого вечера бесцельно разглагольствовать, а потом, при расставании, нацарапал на листочке бумаги несколько слов и неуклюже втиснул этот клочок в мой карман. Я стоял и следил за ним, пока его огромная фигура не исчезла, затем подошел к фонарю и прочел:

«Я безумно устал. Я вовсе не такой осел, каким я кажусь! Но я устал, как пес, пытаясь понять себя».

Вот что было нацарапано на клочке бумаги.

Но я возвращаюсь к тому вечеру в салуне на улице Уэллса. Нам принесли виски, мы выпили и сидели, глядя друг на друга. Тогда Том положил руку на стол, ладонью вверх, так, что образовалась горсть; затем он медленно раскрыл руку.

– Однажды моя жизнь была у меня вот так зажата в кулаке. Я так же просто мог выпустить жизнь, как сейчас раскрываю руку. И я до сих пор не знаю, почему я этого не сделал. Я никак не пойму, почему я сжал пальцы, вместо того чтобы разжать их, – сказал он. Несколько минут тому назад не было и намека на ту прямоту, с какой он говорил сейчас.

Он стал рассказывать об одном эпизоде из своей юности, который продолжался одни вечер и одну ночь.

В то время он еще жил на ферме своего отца, и ему было восемнадцать лет. Отец арендовал маленькую ферму в юго-восточной части штата Огайо. Это случилось в ту осень, что предшествовала его уходу из дома в поисках приключений. Я был немного знаком с его биографией.

Стоял поздний октябрь, и он вместе с отцом копал картошку. Из слов Тома я вывожу заключение, что у обоих были продранные башмаки; он упомянул, что у них ноги застыли от холода, а от просочившейся черной грязи окрасились в черный цвет.

День был ненастный, а Том себя неважно чувствовал и был в скверном расположении духа. Они работали молча и с озлоблением. Его отец был высокий человек, с нездоровым цветом лица; он носил бороду. Пытаясь мысленно нарисовать его образ, я представляю себе, как часто, останавливаясь на ходу, или во время работы, он нервно теребит бороду.

Что касается Тома, то его надо представить себе как очень благородного молодого человека, с наклонностями к самым красивым сторонам жизни, который еще сам точно не может определить своих стремлений и имеет мало шансов на их осуществление.

Как я говорил, Том себя весьма неважно чувствовал; он простудился и его немного лихорадило. Иногда во время работы он вдруг начинал дрожать от холода, а через несколько минут испытывал сильный жар во всем теле.

Он копал картошку в течение всего дня после обеда, и как только начало смеркаться, пришлось собирать ее в мешки. Картошку собирают в корзинки, а потом несут к концу гряды, где и высыпают ее в мешки из-под зерна вместимостью в два бушеля.

Мачеха Тома появилась на пороге кухонной двери и крикнула своим изумительно бесцветным голосом: «Ужинать!»

Ее муж, отец Тома, был несколько обозлен. Возможно, что он уже давно чувствовал враждебность сына.

– Ладно! – крикнул он ей в ответ. – Мы скоро придем. Надо прежде всего закончить работу. Можешь держать ужин горячим для нас! – В его голосе слышалось нечто похожее на визгливый плач.

Том и его отец работали с лихорадочной быстротой, как бы стараясь перегнать друг друга. И каждый раз, когда Том нагибался, чтобы поднять картошку, его голова начинала кружиться и ему казалось, что он падает.

В нем заговорила в некотором роде гордость, и Том всеми силами своего существа решил не допускать, чтобы отец превзошел его. Он считал отца человеком бесполезным, хотя тот временами очень быстро справлялся со своей работой. В настоящую минуту необходимо было собрать всю картошку до наступления полного мрака. И Том, не веривший в своего отца, решил, что не может позволить такому никудышному человеку превзойти его, какого бы рода ни была работа.

Вот приблизительно то, что переживал Том в тот вечер.

Наступила полная темнота, и работа была доведена до конца.

Полные мешки были расставлены в ряд вдоль забора.

Надо было ждать морозной ночи. Луна взошла, и при ее свете мешки у забора выглядели словно ряд фантастических людских фигур, прислонившихся к забору, с такими же обрюзглыми телами, как у мачехи Тома.

Поникшие тела и тупые глаза. Они смотрели на двух людей и изумлялись, почему те непохожи на них.

Когда Том пересекал поле, он дал отцу пройти вперед, опасаясь, как бы тот не заметил, что с сыном что-то неладно. Тут была замешана мальчишеская гордость.

«Он еще подумает, пожалуй, что может меня осилить в работе», – думал Том.

Полная луна была похожа на огромный желтый мяч. Она казалась значительно больше того домика, к которому мужчины направились, и Тому, ковылявшему позади, казалось, что его отец ступает по желтому диску луны.

Когда они вошли в дом, дети его отца и мачехи вместе с ее детьми от первого брака столпились кругом. Выходя из дому, Том никогда не мог потом вспомнить их лица. Он лишь помнил, что они всегда были грязны, бегали в лохмотьях, а самый младший был болен и постоянно ревел.

Когда вошли старшие, то дети, шумевшие по причине запоздавшего ужина, затихли. С чисто детской догадливостью они быстро сообразили, что между отцом и сыном происходят нелады.

Том пошел через маленькую столовую, открыл дверь на противоположном конце комнаты и стал подниматься по лестнице, которая вела в его комнату.

– Ты разве не будешь ужинать? – спросил отец.

Впервые за много времени отец с сыном обменялись несколькими словами.

– Нет! – ответил Том, не останавливаясь, и вошел к себе.

Все его мысли были в данную минуту сконцентрированы на том, что никто в доме не должен догадаться, что он болен.

Отец не протестовал и позволил ему уйти. Несомненно, вся семья радовалась его отсутствию.

Войдя к себе в комнату, Том, не раздеваясь, завалился в постель. Он только снял рваные башмаки и натянул одеяло на голову. Тюфяк, на котором он лежал, далеко не был чист. Вскоре его мозг немного прояснился; домик был маленький, и Том слышал все, что делалось внизу. Теперь вся семья уселась за стол, и отец занят той ерундой, которая называется молитвой перед трапезой. Он неизменно делал это, а иногда еще только начинал молиться в то время, как проголодавшаяся семья ждала.

Том напряженно думал, вернее, он пытался думать: о чем его отец постоянно молился? Как только он погружался в молитву, этот человек забывал все на свете. Он пребывал тогда наедине со своим Богом, лицом к лицу с ним, а остальные люди переставали существовать. Сперва он молился о хлебе насущном, а потом вступал в интимную беседу с Богом о других вещах – главным образом о своих разбитых надеждах. Он всю жизнь мечтал стать методистским священником, но не мог быть назначен на эту должность за полным отсутствием образования.

У него не было ни малейшего шанса стать тем, к чему он так стремился, и все же продолжал молиться об этом. Он как будто надеялся, что Бог, считаясь с сильной нуждой в методистских священниках, оставит свое место судьи, спустится с неба прямым сообщением на заседание методистского церковного совета и скажет:

– Послушайте – вы! Чем вы тут занимаетесь? Посвятите этого человека на пост священника и поторопитесь. Я не позволю вам дурака валять!

Том лежал в постели и слушал, как внизу молился его отец. Когда он был подростком, и его мать еще жила, его принуждали ходить в воскресенье в церковь и вечером по средам на молитвенные собрания.

Его отец всегда ревностно молился и читал проповеди прихожанам, сидевшим с кислыми физиономиями, делая вид, что молятся. Сын прислушивался к отцовским словам, и, несомненно, еще тогда, в детстве, в нем зародилась ненависть к отцу.

Пастором их маленькой общины был высокий, костлявый молодой холостяк, и он отзывался об отце Тома как о человеке, чья молитва обладала могущественной силой.

И в то время, в детстве, что-то крепко засело в мозгу Тома. Он кое-что видел. Однажды, возвращаясь из города на ферму и проходя босиком по лесу, он увидел – он никогда никому не сказал, что он увидел, – высокий, костлявый священник был в лесу. Том кое-что увидел и почувствовал, как в его душе что-то было загажено тем, что он увидел. Не замеченный никем, он потихоньку ушел. А теперь он лежал наверху в полумраке, дрожа от озноба, а внизу его отец молился, и в его молитвах неизменно слышалась одна и та же фраза. «Пошли мне великий дар, о Боже, ниспошли мне великий дар!»

Том знал, что он под этим подразумевает! «Дар болтливости и возможность его использовать», так, что ли?

В ногах его постели находилась стена от другой комнаты, окно которой выходило на улицу. Там спал отец Тома со своей новой женой, а трое детей помещались в комнатке рядом. Ребенок спал на одной кровати с его отцом и с этой женщиной.

Странно, какие мысли могли иногда взбрести в голову.

Ребенок был болезненный и постоянно ревел. Можно было рассчитывать, что он вырастет таким же, как и его мать, – с желтой кожей и с бессмысленными глазами.

Предположим… Предположим… Что однажды ночью… Конечно, такие мысли могут прийти в голову только против воли человека, – предположим, что когда-нибудь его отец или эта женщина совершенно случайно налягут всем телом на ребенка и раздавят его, вернее, задушат его.

Том чувствовал, что его мысли начинают ускользать из-под его контроля. Он за что-то цеплялся. Что бы это могло быть? Неужели за свою жизнь? Страшная мысль!

Теперь его отец перестал молиться, и семья приступила к ужину. В доме воцарилась тишина. Люди замолкают во время еды – даже грязные, болезненные дети. Это было удивительно. Иногда бывает приятно молчать.

Вот он, Том, снова идет босиком через лес, и там этот священник. Его отец хочет стать священником, хочет, чтобы Бог, вопреки всем правилам, сделал его священником. Это его-то – человека, который с трудом мог кормиться на ферме, который все делал спустя рукава, который, почувствовав потребность во второй жене, взял вдову с четырьмя хворыми детьми, женщину, которая не умела даже готовить, у которой хозяйство утопало в грязи.

Том погрузился в беспамятство и так лежал долгое время. Возможно, что он спал.

Когда он проснулся, вернее, когда пришел в сознание, то снова услышал, что отец молится; а он полагал, что молитва уже окончилась. Том лежал и прислушивался. Голос отца звучал громко и настойчиво и теперь казался совсем близким. Все остальные в доме молчали. Никто из детей не плакал.

Затем раздалось громыхание тарелок на кухне; Том присел и, нагнувшись вперед, стал через открытую дверь всматриваться в ту комнату, которую занимал его отец с его новой женой. Его ум прояснился.

Ужин, значит, кончился, и та женщина уложила старших детей спать и мыла посуду. Отец Тома поднялся наверх и стал готовиться ко сну. Он снял платье и надел длинную, грязную ночную рубаху и, опустившись на колени, снова начал молиться.

Нечто вроде безотчетного бешенства овладело Томом, и, не колеблясь ни минуты, он потихоньку вылез из постели. Он больше не чувствовал себя больным, наоборот, он ощущал новый прилив сил.

В ногах его кровати стоял толстый брусок из твердого дерева, похожий на палку для игры в мяч, но заостренный с обоих концов и окованный железными кольцами. Этот брусок был оставлен здесь его отцом, имевшим обыкновение повсюду забывать вещи; он прислонил его к стене в комнате сына. А на следующий день, когда брусок понадобился отцу, тот нигде его не мог найти и часами ходил вокруг, нервно теребя бороду.

Том взял палку в руки и, скользя, как тень, босиком прошел в комнату отца. Он твердо решил убить его. Крепко зажав в руке тяжелую палку, он бесшумно пробирался по полу. Больной ребенок уже лежал в постели в той же комнате и спал. Его маленькое личико выглядывало из-под грязного одеяла. Холодный лунный свет струился через окно и ярко заливал кровать и коленопреклоненную фигуру отца на полу, возле окна.

Том прокрался почти через всю комнату, но вдруг его нечто поразило – голые ноги отца, торчавшие из-под белой ночной рубахи. Пятки и пальцы почернели от жидкой грязи на поле, но между ними были белые места, казавшиеся желтоватыми при свете луны.

Том так же бесшумно ушел обратно в свою комнату и тихо закрыл дверь, разделявшую комнаты.

Ему уже не хотелось никого убивать.

Отец не счел нужным вымыть ноги, перед тем как стать на колени для молитвы. И он, Том, тоже поднялся наверх к себе и лег в постель, не помыв грязных ног.

Когда еще ребенком он ходил с отцом и с матерью в церковь, он слыхал притчу.

Один человек после долгого странствования по пыльным дорогам пришел на пир. Одна женщина подошла к нему и умыла его ноги. Затем она умастила их благовонными маслами и вытерла своими волосами.

Тогда эта притча не имела никакого значения в глазах мальчика, но сейчас…

Он сидел на краю кровати и бессмысленно улыбался. Странная мысль овладела его умом. Но ведь он был болен и в голове у него мутилось.

В комнате Тома стоял жестяной умывальник и ведро с водой, которую он сам каждое утро приносил из колодца. Он всегда рассматривал свое молодое тело как храм и придавал ему большую ценность; но это чувство с годами потерялось или возвращалось лишь с большими промежутками.

Во всяком случае, подобное чувство вновь овладело им в ту ночь. Я никогда не забуду, что там, в салуне на улице Уэллса, где он рассказывал эту историю, мне вдруг ясно представилось, что из его грузного, опустившегося тела выступило что-то юное, чистое, белое.

Но я не стану отвлекаться. Пожалуй, лучше рассказывать эту повесть так же безыскусно, как он передавал ее мне.

Том встал с постели и, стоя посреди комнаты, разделся догола. На стене висело полотенце, но оно было очень грязно.

Он вспомнил, что у него имеется белая ночная рубаха, которой он еще ни разу не надевал; он достал ее из ящика маленького шаткого комода у стены и оторвал длинную полосу. Затем он тщательно обмыл все тело ледяной водой.

Каково бы ни было мое представление о нем в тот вечер, когда он рассказывал мне этот эпизод, но, несомненно, в дни своей молодости он был, каким я описывал его – юным, чистым и белым.

И в ту минуту его тело действительно было храмом.

Что касается того, что в ту ночь он держал свою жизнь зажатой в горсти, то это случилось, по-видимому, позже, когда он снова лег в постель, но, сознаюсь, я не совсем понял эту часть рассказа. Возможно, что он сбивчиво рассказывал, но возможно также, что у меня в мозгу все перепуталось.

Сколько помнится, он все время держал руку на столе, ладонью вверх, и то открывал, то закрывал пальцы, как будто в этом заключалось объяснение того, что оставалось непонятным. Но мне это ничего не объяснило тогда. Может быть, те, кто будет читать, поймут лучше моего.

– Я снова лег в постель – продолжал Том, – и, взяв свою жизнь в руки, пытался решить, хочу ли я жить или нет. Всю ночь напролет я держал так свою жизнь в руке, – сказал Том.

В его словах как будто проскальзывал намек на то, что имеются жизни кроме его собственной, с которыми надо обращаться осторожно, с которыми нельзя шутить.

Я не возьмусь определить, какая часть этих мыслей была в его мозгу тогда ночью, в дни его юности, и сколько образовалось позднее; можно уверенно сказать, что Том тоже не мог бы ответить на это.

Факт тот, что в ту ночь, когда его отец с женой улеглись и в доме стало тихо, ему казалось, что он в течение многих часов держал жизнь в зажатой горсти; и в течение этого времени жизнь принадлежала ему, и он мог, по желанию, удержать ее или выпустить с такою же легкостью, как он закрывал и раскрывал руку, лежавшую на столе в салуне на улице Уэллса в Чикаго.

– Я решил не делать этого, – продолжал Том. – Я не раскрыл пальцев и не выпустил жизни из руки. Я не видел никакой определенной цели в жизни, но что-то еще теплилось в душе. Оно возникло тогда, когда я стоял нагишом и мылся ледяной водой. Пожалуй, это была мысль, что я еще раз захочу когда-нибудь испытать радости холодной воды. В ту ночь я действительно очищал свое тело при свете луны.

– Итак, я вернулся в постель, держа пальцы сжатыми. Я держал свою жизнь в этой горсти, но когда я уже собирался выпустить ее, то вспомнил, как я мылся при лунном свете, – и я не разжал пальцев. Я держал их вот так, зажатыми в кулак, – снова повторил он, сжимая пальцы.

II

В течение многих лет Том работал в качестве составителя реклам, в одной конторе со мной. Теперь он был холостяком средних лет; по вечерам и по воскресным дням он сидел дома, очень скверно бренча на рояле.

Вне конторы он мало с кем общался; несмотря на то, что его молодость была исполнена тяжелых лишений, Том продолжал жить мыслью о прошлом.

Мы много лет были близко знакомы, хотя не скажу, чтобы между нами завязалась тесная дружба. Зато мы недурно выпивали вместе, хотя я был значительно моложе Тома.

Из него просачивались обрывки рассказов о его жизни; из всех знакомых, мужчин и женщин, которых я когда-либо знал, Том давал всего больше материала для писателя.

Его беседа – касалась ли речь воспоминаний или вещей воображаемых – никогда не носила характера законченности. Она была подобна клочьям, которые ветром подхватило в воздух, а потом они начинали падать на землю…

Мы провели весь вечер у стойки бара, беседуя и выпивая рюмку за рюмкой. Речь шла о нашей работе – о составлении реклам. По мере того как Том пьянел, он все больше стал напирать на значение искусства, заключавшееся в нашей профессии. В то время его зрелый взгляд на вещи несколько озадачивал меня.

– Вот что я вам скажу. Многие из реклам, над которыми вы теперь работаете, имеют огромное значение. Вы непременно должны приложить как можно больше стараний. Это вопрос колоссальной важности, например, чтобы американские хозяйки покупали для стирки мыло фирмы «Звезда», а не фирмы «Стрелок».

Мало того, – у владельца того мыловаренного завода, у которого вы сейчас находитесь косвенным образом в услужении, имеется дочка. Красивая девушка, я однажды видел ее. Ей девятнадцать лет.

Она скоро кончает колледж, и если ее отец сделает на своем мыле много денег, то это, конечно, сильно отразится на ней. От удачного или неудачного текста рекламы, которую вы вот сейчас составляете, зависит даже вопрос, за кого она выйдет замуж. Вы в некотором роде за нее боретесь. Подобно древнему рыцарю, вы подняли копье или, скажем, перо в ее защиту.

Сегодня, проходя мимо вашего стола, я видел, как вы почесывали затылок, стараясь подыскать более хлесткое выражение для рекламы. И, знаете, я так и потянулся душою и к вам, и к той девушке, дочери мыльного фабриканта, которой вы никогда не видели и, пожалуй, никогда не увидите. Поверите ли, я был растроган.

Он икнул, потом наклонился и любовно похлопал меня по плечу.

– Знаете что, молодой человек, – сказал он, улыбаясь. – Я думал о Средних веках, когда мужчины, женщины и дети отправлялись в Святую землю для услужения Святой Деве. Эти люди не получали за свой труд столько, сколько вы за ваш. Уверяю вас, что мы, составители реклам, получаем слишком хорошее вознаграждение. В нашей профессии было бы еще больше достоинства, если бы мы ходили босиком, в рваных хламидах и с посохами в руках. Мы, пожалуй, могли бы еще с бо́льшим достоинством просить милостыню, как вы думаете?

Том от души расхохотался, но вдруг резко оборвал смех. В его веселье всегда крылась добрая доля скорби.

Мы вышли из салуна, и Том пошел вперед, немного пошатываясь; впрочем, Том и в трезвом виде тоже никогда не держался крепко на ногах. Жизнь, видимо, не находила для этого тела определенных рамок, и Том неуклюже катился вперед, угрожая временами сбить кого-либо из прохожих с тротуара.

Мы некоторое время еще постояли на перекрестке улиц Лейк и Лассаля. Вокруг нас неслись взад и вперед люди, возвращавшиеся домой, а над головами громыхали поезда. Ветер поднимал клочки бумаги и пыли и кидал их нам в лицо, засыпая глаза. Мы оба смеялись. Вечер еще только начинался для нас. Мы собирались прогуляться, а обедать попозже. Том нырнул в тот же салун, откуда мы только что вышли, и через минуту вернулся с бутылкой виски в кармане.

– Ужасная мерзость это виски, а? Но ведь, в конце концов, этот город тоже мерзкий. Здесь нельзя было бы пить вина. Вино хорошо там, где солнце светит, где люди и природа смеются.

Он был убежден, что в промышленных городах нашего времени, вроде того, где мы жили, пьянство является неотъемлемой привилегией мужчин.

– Повремените только, – сказал он, – и вы увидите, что произойдет. В скором будущем господа реформаторы отнимут у нас виски. И что же? Мы сразу начнем опускаться. Мы будем похожи на старых женщин, которые много рожали. Мы умственно тоже опустимся, и увидите, что тогда случится. Человек не в состоянии переносить уродства этого города, не прибегая к виски. Этого никак нельзя, я вам повторяю. Мы превратимся в пустые мешки, все, все, без исключения. Мы будем похожи на старых женщин, не знавших любви, но имевших слишком много детей.

Мы пересекли много улиц и пришли к мосту через реку. Уже смеркалось, и мы некоторое время стояли в сумерках, залитые смутным светом, который падал от зданий, громоздившихся вплоть до самого берега реки. Гигантские склады и фабрики начали принимать образы фантастических существ. Река текла в ущелье, образовавшемся из домов. Несколько лодок проплыло по реке, а по мостам, повисшим над водою, неслись трамваи. На фоне темного неба они напоминали собою движущиеся созвездия.

От поры до времени Том делал глоток виски из бутылки. Иногда он предлагал и мне, но в большинстве случаев забывал и пил один. Отнял бутылку ото рта и, держа ее перед собою, он с нежностью в голосе разговаривал с ней.

– Мамочка! Я всегда у твоей груди, а? Ты не можешь отучить меня от груди, – нет, не можешь?

В его голосе вдруг послышался гнев.

– В таком случае зачем ты меня сюда забросила? Мать должна оставлять своих детей там, где живут люди, которые немного научились искусству жить. А здесь только пустыня небоскребов.

Он снова сделал глоток из бутылки и протянул мне, но предварительно прижал ее к своей щеке.

– Бутылка виски имеет кое-что общее с женщиной, – заявил он. – До тех пор пока в ней еще имеется виски, очень трудно расстаться с ней, и предлагать ее другу – это то же, что предложить свою жену. Хотя, говорят, на Востоке последнее принято. Очень деликатный и щекотливый обычай. Возможно, что на Востоке они более цивилизованны, чем мы; и опять-таки, быть может, они поняли, что женщинам это тоже иногда нравится, – как вы полагаете, а?

Я пробовал рассмеяться, но смех не особенно удался.

Теперь, описывая моего друга, я убеждаюсь в том, что я рисую весьма неправдоподобный портрет. Быть может, я преувеличиваю ту скорбную нотку, которую приписываю его личности. Правда, в Томе всегда чувствовалась скорбь, но он умел ее держать в рамках, между тем как я не в состоянии ее сдерживать в моей повести о нем.

Следовало бы предупредить читателя, что Том не был слишком умен, а я почему-то изобразил его чуть ли не мудрецом.

Я провел с ним много таких вечеров, когда он был молчалив и, я сказал бы, даже туп, и тогда он часами распространялся о каком-нибудь случае, имевшем место в годы службы по конторам.

Была у него одна прескучная, длинная история о том, как он ездил с председателем компании в Детройт, и рассказ сопровождался бесконечным количеством «я сказал», «он сказал».

Или же он повествовал об одном инциденте из газетной жизни, очевидцем которого был он сам в те времена, когда занимался еще журналистикой.

Он работал, кажется, в газете «Трибуна» в Чикаго.

Я должен отметить одну характерную деталь в привычках Тома. Его мысли, как водоворот, постоянно захватывали по пути те рассказы, которые повторялись неоднократно. Вот один из них:

В редакцию газеты прибежал репортер-новичок с очень важными новостями, можно сказать, с боевиком. Но никто не хотел ему верить. Он был совсем еще мальчиком. Дело шло о кошмарном убийстве; весь город искал виновника, а вот новичок сам привел его в редакцию.

И убийца сидел тут же на стуле. Репортер-новичок отыскал его в салуне, подошел к нему и сказал: «Я советую вам сдаться. Вас рано или поздно поймают, и может оказаться лучше для вас, если вы добровольно сдадитесь». И опасный убийца решил, что мальчик прав, и тот привел его не в полицию, а в редакцию газеты. То действительно был боевик. Но через пару минут все гранки будут сверстаны, и начнется печатание газеты; вот-вот наступит «мертвая линия»[5]. Репортер бегал из одной комнаты в другую, указывал на убийцу и чуть не с ума сходил. А убийца, маленький мужчина, добродушный на вид, спокойно сидел на стуле и ждал. Репортер прыгал взад и вперед и кричал:

– Я вам говорю, что сам Мердок сидит там! Не будьте же ослами! Я вам говорю – там сидит Мердок!

Наконец одни из редакторов подошел к маленькому человеку с голубыми глазами и начал говорить с ним. И внезапно весь тон редакции изменился.

– Господи! Это правда! Остановите метранпажа! Очистите мне первую страницу! Боже! Ведь это Мердок! Какие мы идиоты! Мы чуть было не упустили его! Боже! Ведь это действительно Мердок!

Этот инцидент крепко запечатлелся в голове Тома. Он плавал в его мозгу, как в пруду. И регулярно, каждые шесть месяцев, он снова рассказывал мне об этом, употребляя те же слова, те же фразы, описывая напряжение, охватившее редакцию, когда выяснилось, что тут действительно сидит Мердок – убийца.

Все собрались вокруг этого маленького человека с голубыми глазами. Он убил жену, ее любовника и троих детей. Обезумев, он выскочил на улицу и убил двух людей, случайно проходивших мимо.

А теперь он сидит в редакции и спокойно рассказывает об этом, между тем как вся полиция и репортеры всех газет ищут его по всему городу.

Ему нечего было рассказывать.

– Я это сделал. Просто взял и убил их. Я, вероятно, был не в своем уме, – повторял он.

Конечно, газета не ограничилась его краткостью, описывая эту историю публике.

Репортер-новичок, который привел убийцу, гоголем ходил по редакции.

– Я показал себя величайшим репортером! Я сделал то, чего никто другой не сделал бы!

Старшие смеялись:

– Вот дурак! Дуракам счастье! Не будь он дураком, ему бы никогда этого не сделать. Он попросту подошел к нему и спросил: «Послушайте-ка, это вы Мердок?» Он ходил по всем салунам и спрашивал людей: «Послушайте, не вы ли Мердок?» Воистину, Господь милостив к дуракам и к пьяным!

Том рассказывал мне об этом десять, двенадцать или пятнадцать раз, не сознавая, что рассказ уже порос мхом. И каждый раз он заканчивал одним и тем же замечанием: «Недурная историйка, а? Но это сущая правда. Я сам был очевидцем. Кто-нибудь должен был бы написать об этом в журнале».

Я смотрел на Тома и изучал его, в то время как он в десятый раз рассказывал мне эту историю и много других. Меня вдруг осенила мысль. Том – рассказчик, у которого никогда не было аудитории, подумал я, поток, которому заградили путь, река, вышедшая из берегов.

Шагая рядом с ним и снова слушая историю о репортере-новичке и об убийце, я невольно припоминал ручеек, протекавший позади родительского дома в маленьком городке штата Огайо.

Весной вода заливала поле, прилегавшее к речке, и вода ходила по нему кругами. Бросишь туда щепку, и ее унесет далеко, но через некоторое время она неизменно возвращалась к тому месту, откуда ее бросили.

Но меня больше интересовали те рассказы, которых он не заканчивал, ибо они не входили в круг, как другие; когда рассказ принимал определенную форму, Том должен был его рассказывать снова и снова; но незаконченные рассказы только выглядывали на минутку, затем исчезали и больше уже не появлялись.

Однажды весенним вечером мы отправились в Джексон-парк. Мы поехали туда трамваем, и, когда сходили, вагон внезапно тронулся, и мой неуклюжий друг упал и несколько раз перевернулся на пыльной дороге.

Вагоновожатый, кондуктор и несколько пассажиров соскочили с трамвая и подбежали к нему. Но Том был невредим и отказался назвать себя перепуганному кондуктору.

– Нет, нет, я цел и невредим. И я не собираюсь предъявлять иска вашей компании, – крикнул Том. – Хотел бы я видеть, как вы меня заставите сказать мое имя, если я не желаю!

Он принял вид оскорбленного достоинства.

– Предположите на минутку, что я великий человек, знаменитость, и разъезжаю инкогнито. Вообразите, что я принц или важный сановник. Смотрите, какой я толстый.

Том указал на свой выдающийся живот.

– Если бы я назвал себя, то все, может быть, начали бы кричать «ура», а я этого не желаю. В этом, милейший, заключается разница между мной и вами. Я уже достаточно наслышался этих «ура». Мне это опротивело. Если во время изучения вашей страны мне заблагорассудится упасть с трамвая, то это мое дело. Я ведь никого, кажется, не придавил при падении.

Мы ушли, оставив кондуктора, вагоновожатого и публику в полнейшем недоумении.

– Ну, этот парень свихнулся, – донеслись до меня слова одного из пассажиров.

Но падение из трамвая повытрясло кое-что из моего друга. Когда мы уселись на одну из скамеек парка, из него показался обрывок незаконченного рассказа – одного из тех, что проливали свет на его личную жизнь, а потому имели для меня особую прелесть. Один обрывок точно отскочил от него при падении, как зрелое яблоко под напором ветра отрывается от дерева.

Он начал рассказывать; сперва несколько неуверенно, как человек, который подвигается ощупью в незнакомом доме в темноте.

Я никогда не видел Тома в женском обществе, и он лишь редко говорил о женщинах, да и то насмешливым и презрительным тоном. Но теперь он вдруг заговорил об эпизоде, который разыгрался между ним и женщиной.

Рассказ относился к тому времени, когда он был еще юношей, когда после смерти матери и вторичной женитьбы отца он ушел из дома с тем, чтобы никогда больше туда не возвращаться.

Между ним и его отцом уже давно существовала вражда, которая все больше и больше обострялась, хотя со стороны сына, то есть Тома, неприязнь к отцу выражалась только в презрении; особенно после того, как тот сделал такой скверный выбор второй жены. Новая жена никуда не годилась. Дом тонул в грязи, а дети – чьи-то дети – постоянно болтались под ногами. Когда мужчины возвращались с поля после целого дня работы, они находили невкусную пищу.

Вожделение отца стать посредством одного из неисповедимых путей Господних методистским священником не убывало; и по мере того, как сын рос, ему все труднее становилось сдерживать резкие замечания, рвавшиеся из его груди, насчет того, что творилось в отцовском доме.

– А что такое, в конце концов, за цаца методистский священник?

Том был тогда полон нетерпимости, свойственной юному возрасту.

Его отец был чернорабочим и никогда не учился в школе. Почему же он надеялся, что Бог вдруг сделает его священником только за его молитвы? Если уж ему так приспичило сделаться священником, то почему он себе не дал труда подготовиться к этому? Небось, при первой возможности он поспешил жениться, и только успел похоронить первую жену, как бросился искать вторую. И что за никчемную бабу он подобрал себе!

Том посмотрел через стол на мачеху. Она ужасно боялась его; их глаза встретились, и ее руки задрожали.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила она с тревогой в голосе.

– Нет, – ответил он и продолжал есть, не произнося ни слова.

Однажды весною, работая с отцом в поле, он принял твердое решение отправиться в свет искать счастья. Он и отец сеяли кукурузу. У них не было сеялки, а потому отец сам отметил гряды и теперь шел по ним босиком, опуская туда зерна маиса, а сын с мотыгой шел следом. Он обкапывал каждое зерно, покрывая его землею, а потом уплотнял землю плоской частью мотыги, чтобы не дать воронам выклевывать зерна до того еще, как они пустят корни.

Они в течение всего утра работали в глубоком молчании. В полдень они дошли до конца гряды и остановились для отдыха. Отец пошел к углу забора.

Томом начала овладевать нервная дрожь. Он сел, а потом встал и начал расхаживать. Он не хотел глядеть в тот угол забора, где, несомненно, его отец стоял на коленях и молился, что он делал при каждом удобном случае.

Ужас охватил Тома. Его отец действительно стоял на коленях и молча молился, и сын увидел его босые ноги. Он еще сильнее задрожал. Он снова увидел черные пятки и пальцы и между ними белое пространство на каждой ноге; эта белизна напоминала собою брюшко рыбы.

Читатель поймет, что Тома взволновало жуткое воспоминание той ночи.

Не говоря ни слова ни отцу, ни его жене, он пересек поле, вошел в дом, уложил свои небольшие пожитки и ушел, ни с кем не попрощавшись.

Мачеха видела, как он уходил, и не сказала ни слова; но когда Том исчез за поворотом, она пустилась бежать через поле к тому месту, где ее муж все еще молился, ничего не подозревая о том, что происходило вокруг.

Жена тоже увидела его босые ноги из-под забора и с воплем бросилась туда. Когда ее муж поднялся, она истерически начала рыдать.

– О, я думала, что случилось что-то ужасное! О, я думала, что случилось что-то ужасное! – сквозь рыдания повторяла она.

– В чем дело? В чем дело? – спрашивал муж, но она охватила его шею руками, и так, обнявшись, они стояли на ноле, как две уродливые фигуры, и в такой позе их увидел сын, оглянувшись с дороги. Он несколько минут продолжал смотреть на них, потом повернулся и пошел дальше.

И с тех пор он больше о них не слыхал и больше их не видел.

Об эпизоде, в котором участвовала женщина, как и об уходе из дома, Том рассказал мне обрывками. То, что я вам сейчас передаю, рассказывалось мне в виде недоконченных фраз с долгими промежутками молчания между ними.

Глядя на моего друга во время рассказа, я ловил себя на мысли, что он, пожалуй, величайший человек, с которым мне когда либо пришлось или придется столкнуться.

«Своим уменьем безмолвно постигать вещи он перечувствовал больше, он проник в тайники человеческой жизни глубже, чем кто-либо из моих современников», – думал я, глубоко растроганный.

Итак, он находился по дороге в свет и медленно продвигался вперед через южную часть Огайо. Он решил обосноваться в каком-нибудь большом городе и начать учиться.

В детстве он зимою ходил в школу, но оставалось еще много, чего нельзя было найти в скромной библиотеке деревенской школы.

Уже тогда, как и сейчас, он сознавал великое значение книг. Но таких «настоящих» книг всего только несколько и есть во всем мире, и нужно потратить много времени на поиски.

– Никто не может сказать, что это за книги, и вот главной причиной, почему я остался холостяком, была боязнь, что какая-нибудь женщина может стать между мною и теми книгами, которые открыли бы мне глаза на все вещи.

Том всегда прерывал нить рассказа подобными мелкими комментариями.

В течение всего лета он работал на фермах, оставаясь на каждой не больше двух-трех недель, и приблизительно в июне он добрался до фермы одного немца, милях в двадцати от Цинциннати; вот здесь случилось то, о чем он рассказал мне в эту ночь на скамье в парке.

Ферма, где он нашел работу, принадлежала одному немцу, человеку лет пятидесяти; он прибыл в Америку двадцать лет тому назад и путем тяжелого труда довел ферму до процветания и приобрел много земли.

За три года до появления Тома он решил, что не мешало бы жениться, и написал письмо другу в Германию, прося найти ему невесту.

«Я не могу жениться на одной из этих американок, – писал он, – я хочу иметь молодую жену, а не старую».

Он следующим образом объяснил свои слова:

«У всех американок такое понятие, что из мужей можно веревки вить, и большинству из них это удается.

Все, что им нужно – это кататься на автомобилях или, расфуфырившись, ездить в город».

Даже пожилые женщины, писал он, которых он нанимал, чтобы вести хозяйство, нисколько не отличались от молодых. Ни одна из них не хотела обосноваться на месте. Они не желали помогать в работе, кормить скот и делать все то, что делает европейская крестьянка. Когда он нанимал женщину для ведения хозяйства, она вела хозяйство и больше ничего.

Покончив с работой за день, она уходила на веранду и садилась читать книгу.

«Какая ересь! Ты найди мне добрую немецкую девушку, сильную и красивую. Я вышлю ей денег, и она может сейчас же выехать и стать моей женой», – значилось в письме.

Письмо было адресовано другу молодости, который теперь был мелким торговцем в небольшом городке.

Переговорив с женою, торговец решил послать в Америку свою дочь, девушку двадцати четырех лет.

Она была невестой, но жених ее во время отбывания воинской повинности заболел и умер. Отец решил, что она достаточно потосковала.

Торговец позвал ее и в присутствии жены сказал о своем намерении отправить ее в Америку.

Она долго сидела, молча глядела в потолок и теребила от поры до времени огромную копну черных волос.

Это была крупная, сильная девушка, и ее американский супруг не будет обманут в своих ожиданиях.

– Да, я поеду, – спокойно сказала она и наконец вышла из комнаты.

В Америке она вполне оправдала свое назначение, хотя ее муж, фермер, подумывал, что уж больно она молчалива. Конечно, главной целью в жизни женщины является работа по дому и на ферме: кормить скот, смотреть за вещами мужа, чтобы ему не приходилось постоянно покупать новые, и т. п. Но бывают минуты, когда от жены фермера требуется и кое-что иное.

Работая на поле, фермер бормотал под нос: «Всему свое место. Всему свое место и время».

Человек должен работать, но бывают часы, когда он должен играть.

От поры до времени хорошо пригласить нескольких друзей, пить пиво, как следует поесть, а потом повеселиться в некотором роде.

Конечно, нельзя далеко заходить, но если тут присутствуют женщины, можно их пощекотать, чтобы они хихикали.

Можно сказать что-нибудь пикантное о ножках – конечно, в известных рамках, например:

«Ноги много значат в женщинах и в лошадях».

И все смеются, всем весело, все забавляются.

После приезда жены из Германии фермер часто во время работы в поле задумывался, что такое делается с ней. Она много работала, и дом был в идеальном порядке. Она так хорошо кормила скот, что фермеру совершенно не приходилось вмешиваться в это дело. И она превосходно стряпала. Она даже варила пиво, в старом немецком вкусе, – великолепное пиво.

Одно только горе – она была молчалива, слишком молчалива. Когда с ней говорили, она вежливо отвечала, но сама никогда не заводила разговора, а ночью в постели лежала, не произнося ни слова.

Фермер-немец дивился, скоро ли скажутся признаки материнства.

«О, тогда будет совсем иначе!» – думал он. Приостановив свою работу, он посмотрел через поле на луг, где спокойно пасся скот.

Даже корова, особенно корова, существо очень спокойное и молчаливое, но и та иногда разойдется. Иногда словно бес войдет в нее. Ведешь ее по дороге или по меже, и вдруг она ни с того ни с сего взбесится. Если вовремя не принять мер, так она головой сквозь забор прорвется, собьет тебя с ног и чего только не понаделает. Ей чего-то хочется, она словно бешено изголодалось по чему-то. Да, даже корова и та не всегда спокойна и покорна.

Немец считал, что его надули. Он подумал о друге, который послал ему свою дочь.

– Уф, черт возьми, – вырвалось у него. – Не мог он, что ли, послать девушку, в которой есть хоть капля жизни.

В июне месяце, когда началась жатва, явился Том. Немец засеял пшеницей несколько больших полей, и урожай был богатый. Одни батрак был уже нанят на все лето, но Том тоже мог пригодиться. Однако фермер объявил ему, что другого ночлега, кроме сеновала, у него не имеется. Том не возражал и сразу приступил к работе.

Каждому, кто знает Тома, достаточно посмотреть на его огромное неуклюжее тело, дабы понять, что в юности он был необычайно силен. Тем более что в то время он не думал так много, как впоследствии, и время свое он проводил не за письменным столом в конторе, а за тяжелой работой батрака. Он работал в поле вместе с двумя другими мужчинами и во время перерывов ел вместе с ними.

У него было много общего в характере с женой немца-фермера. У Тома в мозгу роились мысли о его детстве и о будущем. Он продолжал работать, продвигаясь на Запад, и хранил каждый заработанный цент. Он никогда еще не был в большом городе, но тем не менее избегал таких мест, как Спрингфилд, Дейтон и Цинциннати, держась все время маленьких городков и ферм.

Он решил, что, собрав немного денег, остановится в большом городе и будет там жить, учиться и читать.

У Тома была своеобразная иллюзия относительно жизни в большом городе.

«Большой город, – думал он, – это место, куда собрались люди, у которых душа изныла от одиночества и замкнутости, и они пришли к убеждению, что только путем общих трудов можно пожинать все то лучшее, что может дать жизнь».

Множество рук строят дружнее, а потому могут дивно строить; много умов дружно мыслят, а потому могут яснее думать; множество хороших импульсов могут направить общими усилиями жизнь в такое русло, в котором она находит себе лучшее выражение.

Было бы грубой ошибкой с моей стороны, если бы я пытался вам доказывать, что парень с фермы мог отчетливо выразить идеи вроде вышесказанных. Но приблизительно так он чувствовал. В нем жила немая надежда. Уже и тогда в нем угадывалась почти святая скромность, сохранившаяся и впоследствии. И в этом главным образом состояла вся его привлекательность как мужчины; но возможно, что это помешало ему достигнуть тех жизненных успехов, которые мы, американцы, так сильно ценим в мужчине.

Как бы там ни было, Том был на ферме, и тут же была эта молчаливая жена фермера, которой исполнилось двадцать семь лет.

За столом мужчины всегда ели втроем, а она прислуживала им. Они ужинали в просторной старомодной кухне; она молча стояла у печи и так же молча наполняла миски едой, по мере того как они опустошались.

Ужинали очень поздно, а иногда уже наступал полный мрак, когда мужчины садились за трапезу. Тогда она приносила зажженную лампу и ставила ее на стол. Большие насекомые бешено бились у стекла, обитого металлической сеткой, а несколько жучков, которым удалось протиснуться внутрь, кружились вокруг пламени.

Кончив есть, мужчины оставались за столом и пили пиво, а жена фермера мыла посуду.

Батрак, нанятый на все лето, был крупный костлявый мужчина лет тридцати пяти, с длинными, отвисшими усами.

Разговаривали за столом только он и немец. Последнему было приятно разрывать молчаливую пелену, которой был окутан дом. Они рассуждали о предстоящей молотьбе, о том, что одна из коров должна отелиться на будущей неделе. Батрак делал большой глоток пива и вытирал усы рукой, покрытой густой шерстью.

Том отодвигал свой стул к стене и сидел, не произнося ни слова; а когда фермер был весь занят разговором с батраком, Том смотрел на женщину, которая иногда поворачивалась от лохани с посудой и смотрела на него.

Иногда, казалось, они оба испытывали нечто такое, что было чуждо другим двум людям, сидевшим за столом. Как жаль, что она не говорит по-английски. Но даже если бы она говорила его языком, он не сумел бы сказать ей того, что думал. У него не было ни одной мысли, которую можно было бы выразить словами.

Порою фермер обращался к ней по-немецки, и она спокойно отвечала ему; затем мужчины возобновляли разговор по-английски. Пиво вновь подавалось на стол. У немца отходила душа. Приятно было слышать человеческие голоса в доме.

Он настойчиво предлагал Тому пива, и тот пил.

– Вы тоже из породы молчальников! – смеясь, говорил фермер.

Приключение Тома произошло на второй неделе его пребывания на ферме.

Все давно улеглись спать, а он никак не мог заснуть, а потому захватил с собою одеяло и беззвучно выбрался из сеновала.

Ночь была безлунная, тихая и теплая. Том направился к тому месту за овином, где росла трава, и, расстелив одеяло, сел, прислонившись спиной к стенке овина. Он не беспокоился о своей бессоннице. Он был молод и силен.

«Если мне не спится сегодня, то я буду лучше спать завтра», – думал он.

Он ощущал в воздухе нечто такое, что волновало, как ему казалось, только его одного. И это непонятное чувство заставляло его сидеть без сна на лугу и смотреть на деревья в саду и на главное здание фермы, смутно видневшееся в нескольких сотнях футов.

Очутившись на открытом воздухе, он испытал некоторое облегчение. Может быть, потому, что таким образом он оказался еще ближе к тому, что в ту минуту походило на него.

Внезапно он скорее почувствовал, чем увидел, что какой-то предмет движется во мраке. Между двором фермы и садом шла изгородь, вдоль которой росли ягодные кусты, – и вот там, возле кустов, что-то шевелилось в темноте.

То ли корова выбралась каким-нибудь образом из стойла, то ли ветер шелестел в кустах?

Он прибег к способу, известному каждому мальчику. Засунув предварительно палец в рот, он поднял его вверх. Ветер должен обсушить влажную сторону теплого пальца, и на той стороне чувствуется холодок; таким образом можно определить и силу ветра, и его направление.

Том определил, что ветер не был так силен, чтобы шевелить куст, да и вообще в воздухе не было ни малейшего дуновения. Он вышел из сеновала босиком, и его шаги поэтому не производили никакого шума. Том беззвучно поднялся и, став на одеяло, начал всматриваться в кусты.

Между ним и кустом что-то двигалось, и движение это становилось все отчетливее. В одном месте вдоль изгороди кусты прерывались, и Том увидел движущийся предмет, когда тот пересекал открытое место.

То была жена немца-фермера. Что она намеревалась делать? Может быть, она так же, как и он, пыталась ближе подойти к чему-то такому, что было ей хоть немного понятно?

Мысли роились в мозгу Тома. Неясное желание охватило его. Не отдавая себе в том отчета, он начал надеяться, что эта женщина ищет его.

Позднее, рассказывая о том, что произошло в ту ночь, Том уверял, что охватившее его чувство не было влечением плоти.

Его мать умерла за несколько лет до этого, а женщина, на которой его отец женился вторично, была в его глазах лишь вещью, некомпетентным существом, которое не умело исполнять своих обязанностей.

«Я был в то время дьявольски нетерпим по отношению ко всем женщинам. А может быть, я и всегда был таков. Но тогда, я уверен, я представлял собою забавный тип деревенского аристократа. Я считал себя чем-то особенным в мире сем, а жену отца и всех других женщин – жен таких же нищих фермеров, как и мой отец, и нескольких деревенских девушек – я презирал и считал недостойными грязи на моих башмаках.

Но в отношении жены фермера-немца я не испытывал этого чувства. Почему – не знаю. Может быть, потому, что в это время я был так же молчалив, как и она. Хотя позднее я потерял эту молчаливость».

Итак, Том стоял и ждал. Женщина продолжала бесшумно скользить вдоль изгороди и затем направилась по открытому пространству к овину…

Вот она медленно пошла вдоль стены овина и прямо шла к тому месту, где, затаив дыхание, стоял Том.

Впоследствии, пытаясь разобраться в том, что произошло, он никак не мог решить, шла ли она во сне или с раскрытыми глазами.

У них не было общего языка, и после той ночи они никогда больше не видели друг друга. Возможно, что она тоже не могла сомкнуть глаз в ту ночь и, покинув ложе своего мужа, вышла из дому, не сознавая, что делает.

Она пришла в себя только тогда, когда подошла вплотную к Тому, и сильно испугалась.

Он сделал шаг вперед, и она остановилась. Их лица были близки друг к другу, и Том увидел тревогу в ее глазах.

– Ее зрачки были расширены, – говорил он, описывая эту минуту. Он почему-то особенное внимание уделял глазам.

– Что-то вспыхивало в них. Я без преувеличения могу сказать, что в ту минуту так же ясно видел ее, как при ярком свете солнца. Может быть, что-нибудь случилось с моими глазами, а? Это тоже возможно. Я не мог говорить с ней. Она бы не поняла, если бы я сказал ей: не пугайся, женщина. Я ничего не мог ей сказать. Глаза говорили за меня.

По-видимому, следовало что-нибудь сказать.

В эту изумительную ночь ранней юности мой друг стоял лицом к лицу с женщиной, и они все ближе и ближе тянулись друг к другу, затем их губы встретились, и он обнял ее.

Вот и все. Они стояли обнявшись – женщина двадцати семи лет и испуганный деревенский парень девятнадцати лет. Этим, быть может, объясняется тот факт, что ничего больше не произошло.

На это я не могу дать точного ответа, но у меня имеется в данном случае одно преимущество перед читателем: я сам слышал этот рассказ – хотя и в обрывистых фразах – от того человека, с которым случился описываемый эпизод.

Барды былых времен странствовали и устно передавали свои диковинные повести. Они имели то преимущество, которого лишены мы, труженики пера. Они были рассказчиками и актерами в одно и то же время. Повествуя, они меняли голос, если это требовалось, и далее жестикулировали. Иногда сила их собственного убеждения являлась причиной их убедительности. И наше современное искание стиля есть не что иное, как попытки сделать то же, что и они.

В настоящую минуту я могу выразить то представление, которое составилось во мне под впечатлением рассказа о слиянии двух тел, которое вовсе и не было слиянием тел. Этого нельзя доказать себе мыслительным аппаратом – можно только почувствовать.

Они еще несколько минут продолжали стоять, быть может, минут пять, прижавшись к стене овина и крепко держась за руки.

Они то и дело отделялись от стены овина и склонялись друг к другу. Можно было сказать про них, что во мраке овина стояли лицом к лицу Европа и Америка.

Как ни странно, но каждый раз, когда их лица встречались, они отворачивались от дома в сторону овина. Их губы уже больше не искали друг друга. Потом началось следующее действие.

Немец-фермер проснулся и, не находя жены возле себя, начал звать ее; скоро он появился в дверях кухни с фонарем в руке. И этот фонарь спас его жену и Тома.

Фонарь бросал небольшой сноп лучей в виде круга, за пределами которого фермер ничего не видел, но он не переставал звать жену испуганным голосом.

– Катерина! Где ты? Катерина!

Мой друг не мешкал. Взяв женщину за руку, он бросился бежать вместе с нею по направлению к саду. Они бесшумно перебежали открытое пространство между овином и изгородью и, как тени, добежали до того места, где не было кустов. Том перенес ее, а потом и сам перелез через изгородь; затем он пробежал с нею через сад, вывел на дорогу к дому и тогда сильно встряхнул ее за плечи.

Она, как видно, поняла, что от нее требуют, и откликнулась на зов мужа.

Фонарь стал приближаться к ним. Тогда Том снова исчез в саду.

Фермер с женой направились к дому. Он что-то громко и возбужденно говорил, а она отвечала ему так же тихо, как всегда.

Том был озадачен. Все, что произошло с ним в эту ночь, осталось для него загадкой и тогда, и еще долго после.

Впоследствии он выработал кое-какое объяснение – как сделал бы любой мужчина на его месте, – но это уже другая повесть, и теперь не время рассказывать об этом.

В ту ночь у него сложилась уверенность, что он обладал этой женщиною, как никогда не обладал ею муж.

Его охватила волна нежности к ней, в нем проснулось лишь одно желание – защитить ее и никоим образом не сделать из ее жизни еще большего бремени, чем это было прежде.

Он быстро побежал к овину, взял свое одеяло и беззвучно вернулся на сеновал.

Другой батрак с отвисшими усами тихо спал на сене. Том лег рядом и закрыл глаза Как он и ожидал, немец-фермер подошел почти в ту же минуту к сеновалу и осветил фонарем не лицо старшего батрака, а лицо Тома. Затем он ушел. Том лежал, не смыкая глаз, и счастливо улыбался. Он был молод, и в его отношении к немцу было что-то мстительное. Рассказывая мне об этом, он сказал:

– Ее муж знал, но вместе с тем и не знал, что я отнял у него эту женщину. Не знаю почему, я чувствовал себя тогда таким счастливым. В ту минуту мне казалось, что счастливая улыбка была результатом удачного бегства от мужа, но теперь я знаю, что это не так.

И Том действительно не ошибся в своем смутном предчувствии.

На следующее утро, когда он пришел в кухню, завтрак был готов, но жена фермера не прислуживала за столом. Завтрак был на столе, кофе на плите, и трое мужчин ели одни.

А после завтрака фермер и Том, словно сговорившись, вышли вместе на двор.

Немец ничего определенного не знал. Жена его не могла сомкнуть глаз ночью и вышла пройтись по дороге. А батраки в это время спали на сеновале. Фермер не имел ни малейшего основания подозревать жену в чем бы то ни было. Она была как раз тем сортом женщины, какая нужна была ему, – она не ездила в город, не тратилась на тряпки, исполняла всю работу, не причиняла никаких неприятностей.

Но он не мог себе отдать отчета в том, почему вдруг почувствовал неприязнь к молодому батраку.

Том первый заговорил.

– Я решил уйти, хозяин, – сказал он.

Было очевидно, что уход Тома в такую минуту расстраивал планы немца об окончании работ, но тот не возражал.

Том нанялся понедельно, и немец, желая немного обсчитать его, считал неделю только с субботы.

– Вам следует за неделю, не правда ли? – спросил он.

Почему не воспользоваться парой лишних дней за недельную плату, если это представлялось возможным.

Но Том вовсе не намеревался давать себя в обиду.

– За неделю и четыре дня, – ответил он, умышленно накинув один лишний день. – Но если вы отказываетесь заплатить за четыре дня, я готов доработать до конца недели.

Не говоря ни слова, немец вошел в дом и вынес деньги.

Том снова пустился в путь.

Пройдя две или три мили, он остановился в рощице и оставался там весь день, размышляя о случившемся.

Возможно, что он много не размышлял.

Сидя со мной на скамье парка, он сказал, что в течение всего дня, проведенного в роще, в его мозгу вставали фигуры, одна за другой, – а он сидел на пне и следил, как эти фигуры проходили маршем перед ним.

Перед ним прошли фигуры отца, матери и нескольких человек из окрестных жителей, которых он знал в детстве. Они что-то делали, что-то говорили Тому, казалось, что он находится в состоянии полузабытья. Накануне он не спал ни минуты.

То, что почудилось ему в тот день в роще, сильно отдает мистицизмом, хотя Том этого не говорил.

Он рассказал мне одну любопытную подробность своих грез в роще.

Он снова и снова видел фигуру женщины, которой он никогда не видел во плоти, ни до того, ни после. Одно он знал достоверно – это не была жена фермера.

– Эта была фигура женщины, – говорил Том, – но я не мог определить ее возраста. На ней было синее платье в черную крапинку, и она уходила прочь от меня. Ее тело казалось сильным, стройным, но изломанным. Да, именно изломанным.

Она шла тропинкой по местности, которой я никогда не видел; здесь было много низких холмов при полном отсутствии деревьев. Травы тоже не было, а только низкорослый кустарник, доходивший ей до колен. Эту местность можно было бы принять за полярную страну, где лето продолжается всего несколько недель.

Женщина засучила рукава до плеч, так что ее прелестные руки были обнажены, и спрятала лицо в изгибе правого локтя. Левая рука висела, как изломанная, ноги казались изломанными и все тело выглядело изломанным.

И тем не менее она все шла и шла по тропинке, среди низких кустов, по оголенным холмикам. Она даже довольно быстро шагала.

Может быть, глупо говорить подобную вещь, но я весь день просидел в роще, и стоило мне закрыть глаза, как я снова видел эту женщину, и она быстро шла вперед, хотя и была вся изломана в куски.

Бутылки из-под молока

Я жил летом в Чикаго и занимал большую комнату в старом доме на Северной стороне.

Стоял август, и ночи были жаркие. А я, обливаясь потом, сидел далеко за полночь и при свете лампы пытался проникнуть в психологию действующих лиц повести, над которой работал.

Это было безнадежным делом.

Я заблудился в переживаниях воображаемых людей, и на них тоже сильно отзывалась душная, неуютная комната, ибо жить в Чикаго в это время равносильно пребыванию в пекле адовом, – хотя фермеры Среднего Запада называют это время «хорошей погодой для кукурузы».

Я вместе с фантастическим населением моего воображаемого мира пробирался лесом, в котором солнце сожгло всю листву на деревьях. Горячая почва обжигала ноги. Мы стремились проложить путь через лес и выбраться в прекрасное, прохладное место…

Как вы и сами поймете, я был в это время немного невменяем.

Я сложил оружие и встал со стула. Тогда все предметы в комнате заходили перед моими глазами. Они тоже очертя голову мчались сквозь спаленный лес в поисках мифического города Прохлады.

«Лучше я выйду на улицу, – подумал я, – или пойду выкупаюсь в озере».

Я вышел на улицу.

Этажом ниже меня жили две кабаретные певички; они только что вернулись с работы, и слышно было, как они разговаривают у себя в комнате.

Едва успел я выйти из подъезда, как что-то тяжелое пронеслось мимо уха, разбилось вдребезги на каменных плитах панели, и какая-то белая жидкость залила мои брюки. В ту же минуту я услышал из освещенной комнаты голос одной из певичек.

– К черту! Жизнь наша распроклятущая! Работайте в таком проклятом городе! Собаке и той лучше! А теперь они хотят отнять у нас водку! Приходишь из жаркого театра в такую жаркую ночь, и пожалуйте – бутылка скисшего молока на подоконнике! Я этого не выдержу! Я разобью все, что у меня под руками!

Я направился на восток, к озеру.

Огромные толпы мужчин, женщин и детей явились сюда с Северо-Западной стороны, чтобы провести ночь на берегу озера.

Здесь тоже было убийственно душно, и воздух, казалось, был насыщен чувством тяжелой борьбы.

На площади в несколько сот акров земли, где раньше было болото, два миллиона людей боролись за минуту спокойного, мирного сна и не получали ее.

Из полумрака, позади небольшого парка у самой воды, виднелись опустевшие особняки богачей. Они серовато-синим пятном обрисовывались на фоне неба.

«Что же, – подумал я, – надо радоваться и тому, что имеется хоть немного счастливцев, которые могут выбраться из этого ада и уехать к морю».

Я споткнулся о ноги одной женщины, которая в поисках сна легла прямо на траву. Она приподнялась, и в это время ребенок, лежавший возле нее, начал реветь. Я пробормотал извинение и ступил в сторону, но задел ногой бутылку с молоком. Бутылка упала, и молоко потекло через широкое горлышко.

– О, мне так жаль! – воскликнул я. – Пожалуйста, простите меня!

– Не стоит извиняться, – ответила женщина, – все равно молоко прокисло.

Он – высокий, сутулый человек с преждевременной сединой. Мы когда-то работали вместе в одной конторе в качестве составителей реклам. И вот в эту ночь я встретил его – он быстрыми шагами шел вдоль берега, мимо усталых, раздражительных людей. Он сначала не заметил меня, а я дивился тому, что в нем еще бьет жизнь в то время, как все остальные, казалось, умерли. Мы поравнялись у фонаря; при его свете он узнал меня и так и бросился ко мне.

– Послушайте, зайдем ко мне, – резко начал он. – Мне нужно вам кое-что показать. Я вас искал – вот зачем я пришел сюда, – солгал он и потащил меня за собою.

Мы отправились к нему; он жил на одной из улиц, расположенных далеко от озера и парка.

Немецкие, польские, итальянские и еврейские семьи пришли к озеру с грязными одеялами и с вечными бутылками молока и оставались здесь всю ночь. Но американские семьи, которых было немного в этой орде, вскоре потеряли надежду найти прохладу и сон и жидкой вереницей стали возвращаться домой, к жарким постелям в душных комнатах.

Был второй час ночи. В квартире моего друга было столь же неопрятно, как и жарко. Он объяснил мне, что его жена уехала с детьми погостить у матери, которая жила на ферме, близ Спрингфилда, в штате Огайо.

Мы сняли пиджаки и сели. На щеках моего друга появился румянец, и глаза его заблестели.

– Вот видите ли… Да, знаете ли, – начал он, колеблясь, и вдруг засмеялся смехом смущенного школьника.

– Вот что я хотел сказать, – снова начал он. – Мне давно уже хотелось написать что-нибудь настоящее, что-нибудь такое, что ничего общего не имело бы с составлением реклам. Я полагаю, что это глупо, но я ничего с собой сделать не могу. Я долго мечтал, что когда-нибудь напишу нечто сильное, вдохновенное. Вероятно, много таких конторских писак мечтают о том же, а? Вот посмотрите и не смейтесь заранее, мне кажется, что я наконец добился желаемого.

Он начал объяснять, что написанное им касается Чикаго, столицы и сердца всего Среднего Запада. Он вдруг рассердился.

– Сюда приезжают недоросли с Востока, с ферм или из маленьких городков, вроде моей родины, и полагают, что это замечательно умно – смешивать Чикаго с грязью. И я решил показать им кое-что! – заключил он и, вскочив на ноги, начал нервно шагать по комнате.

Затем он подал мне пачку мелко исписанных листков, но я запротестовал и попросил его читать вслух.

Он согласился и стал читать, отвернув лицо от меня. Его голос дрожал. То, что я услыхал, относилось к какому-то мифическому городу, которого я никогда не видел. Он называл этот город Чикаго; но почему в таком случае он говорил об улицах, которые пылают всеми красками, о зданиях, кем-то брошенных в реку, которая золотым потоком течет к беспредельному западу.

В то время как он читал, я думал про себя, что он описывает тот город, который я и герои моей повести тщетно пытались найти в течение того же вечера – когда я, изнемогая от жары, вынужден был прервать работу.

Жители того города, который он описывал, были смелые люди с холодным рассудком, и они непоколебимо шли к победе ума, залог которой был запечатлен в самой внешности этого города.

Скажу вам правду: путем долгого развития некоторых черт моего характера мне удалось выработать в себе известную долю человека-зверя, но тем не менее я не научился еще сбивать с ног женщин и детей, чтобы попасть в трамвай, а равно говорить автору в лицо, что его труд не стоит выеденного яйца.

– Здорово, Эд! Великолепно! Вы написали шедевр. Ваша работа ничем не хуже нашего критика Менкена, который именует Чикаго литературным центром Америки, и у вас то преимущество, что вы живете в этом городе, между тем как он никогда в Чикаго не бывал. Единственное, что вы пропустили, по моему мнению, это добавить несколько слов о бойнях[6] – но, конечно, это можно вставить после, – добавил я и встал, собираясь идти.

В это время мне попались на глаза несколько листков бумаги, лежавших на полу, возле стула.

– Что это такое? – спросил я, поднимая их с пола, и принялся пробегать глазами. Когда я кончал уже читать, мой друг что-то пробормотал, перешел через комнату, вырвал у меня листки из рук и швырнул их за окошко.

– Мне очень жаль, что вы это прочли, – сказал он, сильно покраснев. – Это кое-что другое, что я написал о Чикаго. – Он был ужасно смущен.

– Видите ли, вечер был такой жаркий, а в конторе, когда я уже собирался улизнуть домой, мне пришлось остаться и составить рекламу о сгущенном молоке; в трамвае была невыносимая давка, и от всех так скверно несло потом и, как на грех, вернувшись домой, – ведь жена уехала – я нашел квартиру в кошмарном состоянии. Я хотел писать, но не мог, а потому был зол. Ведь с отъездом жены и детей мне представился редкий случай писать в полном спокойствии. Но я не мог писать. Я вышел пройтись. Вероятно, у меня в голове мутилось. И вот тогда я вернулся домой и написал то, что я сейчас выбросил за окно.

Он снова повеселел.

– О, это не важно. Эта чушь несколько растормошила меня и дала мне возможность написать то настоящее о Чикаго, что я вам читал.

Я отправился домой и лег в постель. Итак, весьма странным образом мне пришлось натолкнуться еще на один образец того искусства, которое – к злу или к благу – описывает жизнь людей в больших городах – иногда в прозе, а иногда в цветистых рифмах. Вроде того, что написал бы Карл Сандберг или Эдуард Мастерс после прогулки в такую жаркую ночь по Вест-Конгресс-стрит в Чикаго.

Листочки, которые Эд выбросил за окно и которые я успел прочесть, валялись на подоконнике внизу, вокруг бутылки с прокисшим молоком. Луна висела в небе, как тонкий золотой рожок. Лежа без сна в постели, я построил в уме то, что произошло с моим другом, составителем реклам.

Я не уверен, что все журналисты и составители реклам мечтают о том, чтобы писать нечто иное. Но относительно Эда я в этом уверен.

Августовский палящий зной, предшествовавший жаркой ночи, очень тяжело отозвался на нем. Он в течение всего дня только и думал о том, как наконец, очутится дома в тиши своей квартиры и будет писать что-нибудь литературное вместо составления реклам.

День уже близился к концу, и Эд полагал, что с работой кончено, как вдруг к нему подходит заведующий конторой и просит составить рекламу в целую страницу для фабрики сгущенного молока.

– Мы имеем возможность получить новых клиентов, если составим что-нибудь хлесткое, – сказал заведующий. – Мне очень жаль, Эд, что приходится навязывать вам эту работу в такой пакостный день, но у нас нет другого исхода. Покажите-ка юнцам, Эд, что вы умеете! Возьмитесь за дело и накатайте хлесткую рекламу, прежде чем уйти домой.

Эд устал. Но он отложил в сторону грезы о чудесном городе – о пылающем городе равнин, как он выразился, описывая якобы Чикаго, – и сел за работу.

Он задумался о сгущенном молоке, о молоке для детей – будущих граждан Чикаго, о молоке, которое даст сливки для утреннего кофе составителя рекламы, о молоке его сограждан.

В сущности, Эду хотелось выпить чего-нибудь холодненького «с огоньком», но он пытался убедить себя, что ему хочется молока. Вот почему он предался мыслям о молоке, о молоке сгущенном, о свежем молоке из-под коровы его отца, когда он, Эд, был еще мальчиком. Одним словом, его мозг пустился в плавание по молочному морю.

И вот таким образом ему удалось написать то, что у нас называется «оригинальной» рекламой.

Молочное море, по которому он плавал, превратилось мало-помалу в гору жестянок сгущенного молока – великолепная идея. Эд набросал грубый набросок иллюстрации. Широкие волнистые поля с белыми домиками фермеров. На одной стороне иллюстрации зеленые холмы, и там пасутся коровы; а на другой босоногий мальчик гонит стадо жирных коров по зеленому лугу, который все суживается в виде воронки, в самом конце которой находится банка сгущенного молока.

А под иллюстрацией подпись гласила: «Свежесть и здоровье целой долины заключены в банке сгущенного молока „Уэллс-Уитни“».

Заведующий сказал, что эта реклама – шедевр.

Лишь после этого Эд отправился домой. Он хотел немедленно приступить к описанию прекрасного города, а потому не пошел даже обедать. Он порылся в буфете и нашел там холодное мясо. Затем он налил себе стакан молока, но молоко было кислое.

– Будь оно проклято! – воскликнул он и вылил молоко в раковину.

Как Эд позже объяснил мне, он сел и пытался написать давно задуманный гимн Чикаго, но дело не клеилось. Этот последний час в конторе, поездка домой в зловонном трамвае и, наконец, вкус прокисшего молока, – все это сильно расстроило его нервы. Дело в том, что Эд – человек в высшей степени чувствительный, а тут его уравновешенная натура была выбита из колеи.

Он решил пройтись и продумать материал, но мозг отказывался работать в том направлении, куда Эд звал его.

Ему уже теперь лет под сорок. В тот вечер его мозгом овладели воспоминания юных лет, проведенных в городе, и он никак не мог их прогнать.

Как и большинство юношей, ставших мужчинами в городе, Эд пришел в Чикаго с фермы, стоявшей на краю города в степи, и, подобно всем детям фермы, он явился в город исполненный неясных грез.

Как много он жаждал совершить в Чикаго.

И что он в действительности совершил – судите сами.

Во-первых, он женился и поселился на Северной стороне Чикаго.

Чтобы описать его жизнь за годы, последовавшие за юношеством, потребовалось бы написать отдельный роман, что вовсе не входит в мои намерения.

Как бы то ни было, Эд прошел к себе в комнату – по возращении с прогулки, – но там было душно и жарко, и он не мог проникнуться идеей намеченного «шедевра».

Как тихо стало в квартире с отъездом жены и детей.

Его мозг по-прежнему был во власти воспоминаний юности.

Однажды, много лет тому назад, он, как и сейчас, вышел вечером прогуляться. Тогда его жизнь не была осложнена бременем жены и детей, и он занимал одну комнату. Но и в ту ночь его нервы были издерганы, и вдруг, почувствовав беспокойство на душе, он вышел прогуляться.

Был летний вечер. Сперва он направился к тому месту на реке, где грузят баржи, а потом в парк, в котором гуляли молодые люди с девушками.

Эд набрался смелости и заговорил с женщиной, сидевшей на скамье.

Она позволила ему сесть рядом, и так как она молчала, он начал говорить. Ночь разбудила в нем сентиментальность.

– Как трудно близко подойти к человеку, – сказал он. – А мне бы так хотелось тесно прижаться к кому-нибудь!

– Послушайте, – ответила женщина, – вы что это задумали? Смеетесь надо мной, что ли?

Эд вскочил и ушел. Он завернул в боковую улицу и начал всматриваться в высокие здания. Ему хотелось верить, что в огромных домах имеются люди, которые живут интенсивной жизнью и думают великие думы и способны на великие деяния.

– Ведь они отделены от меня одной только кирпичной стеной, – говорил он себе в ту ночь.

И вот тогда впервые в мозгу засела мысль о бутылке из-под молока.

Эд зашел во дворик, чтобы посмотреть, что делается внутри дома. Луна светила довольно ярко, и свет ее падал на подоконник и освещал ряд молочных бутылок.

При виде их он почувствовал тошноту и поспешил выйти на улицу.

Мимо него прошли мужчина с женщиной и остановились у подъезда дома. Эд подумал, что это влюбленные, и спрятался в подъезд другого дома, чтобы прислушаться к их разговору.

Пара оказалась мужем и женой; они ссорились. До слуха Эда донеслись слова женщины:

– Иди домой. Этот номер тебе не пройдет. Знаем, как тебе хочется пройтись. Ведь я тебя давно знаю. У тебя деньги в кармане зудят. А почему это, когда мне что-нибудь нужно, так из тебя копейки не вытянешь?

Вот что случилось с Эдом много лет тому назад, когда он вышел вечером подышать свежим воздухом. И когда ему было уже под сорок, он снова вышел однажды погулять и с ним случилось приблизительно то же – как раз тогда, когда хотелось думать и грезить о прекрасном городе, каким он пытался изобразить Чикаго.

Возможно, что сверхурочное составление рекламы о сгущенном молоке и вкус кислого молока во рту отчасти были виною его настроения; факт тот, что в мозгу, как навязчивая мелодия, звенели бутылки из под молока. Они, казалось, стояли подбоченясь на подоконниках домов и скалили зубы на него, куда бы он ни двинулся. А когда он поворачивал взор в сторону людей, то видел только группы, направлявшиеся к озеру и в парк с Западной и с Северо-Западной стороны, и во главе каждой группы шла женщина с бутылкой молока в руках.

Вот почему в эту ночь Эд вернулся домой злой-презлой и написал истину о Чикаго.

Подобно певичкам, которые жили в одном доме со мною, он хотел бы разбить все, что было под руками, а так как бутылки из-под молока не выходили из головы, то его нестерпимо тянуло разбивать бутылки.

«С каким бы удовольствием я взял бы бутылку за горлышко, – думал он. – Она так хорошо приходится по руке. И я мог бы кого-нибудь убить ею!»

И в таком состоянии духа он написал те листки, которые я нашел на полу, возле стула. На этом он отвел душу и почувствовал облегчение.

Тогда он принялся писать о призрачных дворцах, заброшенных в небо руками смелого, бесстрашного народа, и о реке, что течет по золотому руслу в бесконечный простор Запада.

Как вы сами поймете, город, описанный им в своем «шедевре», вышел безжизненным, но то описание Чикаго, в котором лейтмотивом были бутылки из-под молока, было изумительно, и его нельзя было забыть. Сперва оно пугало читателя, но несмотря на гнев автора, или именно поэтому, здесь чувствовался лирический порыв. В этих немногих листочках, наскоро нацарапанных, заключалось чудо. Какой я осел! Почему я не положил их к себе в карман.

Но когда я стал их искать, они уже затерялись среди груд мусора на дворе.

Музыканты печального образа

Страшный это был год для семьи Уилла Эпплтона.

Она жили на одной из окраинных улиц Бидвелля. Отец Уилла был маляр.

В начале февраля, когда снег толстой пеленой покрыл землю и лютый ветер дул со всех сторон, мать Уилла внезапно умерла. Ему было в то время семнадцать лет, и для своего возраста он был весьма рослым юношей.

Смерть матери произошла внезапно, без всякого предупреждения. Так человек со сна хлопнет рукой – и не стало мухи.

В один февральский день она вернулась со двора, где развешивала белье, и подошла к плите согреть застывшие руки, на которых резко выступили синие вены. Она ласково смотрела на троих детей и при этом улыбалась своей робкой улыбкой – а уже через неделю лежала холодная в гробу.

После этого, когда семья с большим трудом только начала приспосабливаться к новым условиям, опять случилась катастрофа.

До того дня, когда это случилось, все говорило за то, что Тому Эпплтону, маляру, предстоит исключительно хороший сезон. Сыновья его – Фред и Уилл – должны были в этом году работать в качестве его помощников.

Правда, Фреду не было еще пятнадцати лет, но он был превосходным помощником в любой работе. Например, когда отец брался оклеить квартиру, на обязанности Фреда лежало покрывать обои клейстером, а отец только изредка помогал парой быстро брошенных слов.

Том Эпплтон соскакивал с лестницы и подбегал к настилке из длинных досок, на которых были разостланы обои. Ему было приятно иметь двух помощников. Это льстило самолюбию. Выходило, точно он стоит во главе какого-то важного предприятия.

Он выхватывал кисть из рук Фреда и кричал:

– Не жалей клейстера! Задай ей еще! Мазни вот сюда! Смотри, не забывай края смазывать.

Клейка обоев в мартовские и апрельские дни была приятным занятием. Хорошо, право, – тепло и уютно. Когда на улице было холодно или шел дождь, они топили печи.

Когда работа происходила в квартирах, уже обитаемых, жильцы очищали комнаты, где шла работа; на полу расстилались газеты, а мебель покрывалась простынями.

На улице шел снег или дождь, а в доме тепло и уютно.

Детям казалось, что смерть матери теснее сплотила их. И Фред и Уилл это чувствовали, особенно последний.

Финансы их были совсем из рук вон плохи – похороны матери съели все сбережения. Вот почему Фреду разрешено было не ходить в школу. Ему это было вполне по душе. Когда работа происходила в доме, где имелись дети, они, возвратившись домой из школы, заглядывали через дверь в комнату, где Фред мазал обои клейстером. Он небрежно шлепал кистью, делая вид, что не замечает мальчиков.

«Пошли, пошли, ребятишки!» – думал он про себя. Он исполнял работу взрослого мужчины.

Уилл с отцом работали на лестнице, тщательно прилаживая полосу к полосе.

– Правильно здесь сидит? – спрашивает отец.

– Правильно, продолжай! – отвечает Уилл. А когда полоса обоев была наклеена, Фред деревянным роликом приглаживал ее.

Как завидовали другие мальчики, глядя на него. Пройдет немало времени, прежде чем они будут иметь возможность не ходить в школу и исполнять работу взрослого мужчины.

А потом, вечером, приятно было возвращаться домой. И Уилл, и Фред носили белые нанковые брюки и куртки, на которых запеклись краска и клейстер, что придавало мальчикам вид заправских мастеровых. Они их не снимали по окончании работы и лишь надевали пальто поверх. На руках у мальчиков тоже застыл клейстер.

На главной улице уже зажигались огни. Прохожие окликали Тома. Его все звали Тони.

– Привет, Тони! – кричит какой отбудь лавочник.

Это никуда не годилось, по мнению Уилла. Он полагал, что отцу следовало бы держать себя с большим достоинством. В нем было слишком много мальчишеского.

Молодые люди, которые не сегодня завтра тоже будут мужчинами, не особенно любят отцов с мальчишескими повадками.

Том Эпплтон играл на корнет-а-пистоне в местном оркестре, и, надо сказать, он играл весьма неважно – особенно путал он, когда ему приходилось играть соло, – но его так любили, что никто не заикался о его музыкальных недочетах.

К тому же он умел с ученым видом рассуждать о музыке и о губах, какие необходимо иметь корнетисту, – поневоле каждому казалось, что Том знает, о чем говорит.

– Том не получил никакого образования. Но знаете ли, что я вам скажу, – Том многое знает. Он умница!

Вот как отзывались о Томе его сограждане.

А сын его, в свою очередь, думал:

«А, черт! Должен ведь мужчина когда-нибудь стать взрослым. Когда человек только что потерял жену, то следовало бы хотя временно держать себя с достоинством!»

У Тома Эпплтона была своеобразная манера подмигивать встречным, точно он хотел сказать:

«Сейчас со мной мои ребятишки, так мы, конечно, не станем об этом говорить, – но, черт возьми, недурно мы провели время в прошлую среду, а? Ни слова, дружище! Пусть все остается между нами. Наше время еще впереди. Мы распустим вожжи потом, когда будем одни».

Уилл чувствовал, что его разбирает злоба, хотя и не знал почему.

Вот отец остановился перед мясной Джейка Манна.

– Вы, ребятишки, валяйте домой. Скажите Кейт, что я принесу жаркое. Я иду следом за вами, – говорил он.

Жаркое он действительно покупал, но потом заходил в салон Альфа Гайгера и выпивал хороший стаканчик виски. Теперь не придется беспокоиться от того, что дыхание будет отдавать водкой.

Из этого не надо будет выводить заключения, будто жена его хоть раз словом обмолвилась, когда Том выпивал рюмочку. Но вы ведь знаете психологию женатого мужчины.

– О, привет, Смит! Как поживает ваш старый ревматизм? Вас не было на последнем концерте нашего оркестра? Жаль, – надо бы вам послушать этот новый галоп. Чудо, я вам говорю! Уайт исполняет свое соло на тромбоне прямо-таки артистически.

Уилл и Фред в это время прошли Главную улицу. Тогда Уилл вынимает маленькую трубочку с изогнутым мундштуком и закуривает.

– Бьюсь об заклад, – говорит он брату, – что я мог бы сам, без чьей-либо помощи, оклеить квартиру, если бы мне представился случай.

Теперь, когда возле него нет отца, который злит его отсутствием достоинства, Уилл чувствует себя счастливым. Опять-таки иметь возможность курить, не опасаясь чьего либо вмешательства, тоже кой-чего стоит. Раньше, когда мать была жива, она имела обыкновение его целовать, и потому, когда работники возвращались домой, приходилось быть осторожным с курением.

Теперь другое дело. Он стал мужчиной, и на нем уже покоилась ответственность мужчины.

– Неужели тебя нисколько не тошнит? – с уважением в голосе спрашивает Фред.

– О, нет! – презрительно отвечает Фреду Уилл.

Новая катастрофа в семье Уилла произошла в последних числах августа, как раз в то время, когда предстоял осенний сезон и перспективы были самые благоприятные.

Мистер А. П. Ригли, ювелир, только что построил новый дом и овин на ферме, которую он приобрел за год до этого.

Ферма находилась в одной миле от города.

Здесь предстояла работа, которая обеспечила бы семью Эпплтонов. Том получил такие инструкции: три слоя краски на стены дома и два слоя – на овин; мальчики будут работать с ним в качестве помощников и получают определенное жалованье.

А при мысли о том, сколько работы предстояло еще внутри дома, у Тома слюнки текли. Он не переставал говорить об этом. Вечером он усаживался на стуле впереди дома и, заполучив кого-нибудь из соседей, начинал говорить все о том же.

Терминология малярного искусства так и лилась из его уст.

Двери и полки будут выкрашены под дуб, главный вход – под липу, а другие места – под орех.

Во всем городе не было маляра, который умел бы так искусно воспроизводить узоры дерева, как он, Том Эпплтон. Только покажите ему образец или объясните ему, даже показывать не надо. Скажите, что вы хотите, и этого достаточно.

Конечно, мастеру нужны инструменты. Но дайте ему все, что требуется для работы, а потом уже можете оставить все на его ответственность.

Еще бы, черт возьми!

Избрав Тома для этой работы, мистер А. П. Ригли, ювелир, показал себя человеком, который знает, что делает.

Что касается материальной стороны вопроса, то каждый член семьи понимал, что работа у Ригли означала обеспеченную зиму. Тут не приходилось ломать голову, как над контрактовой работой. Ригли платил за всю работу поденно, и мальчики тоже получали определенную плату.

Можно было рассчитывать на новые костюмы для мальчиков, на новое платье и, возможно, на новую шляпу для Кейт. Хватит на ренту за квартиру за всю зиму и на запас картошки в погребе. Воистину, в этой работе заключалось спокойствие за завтрашний день.

Часто вечером Том выбирал инструменты и разглядывал их. Кисти раскладывались на кухонный стол, и дети собирались вокруг.

На обязанности Фреда лежало смотреть за тем, чтобы все кисти содержались в чистоте. Том брал их в руки одну за другой, сперва пробовал щетину, а потом проводил взад и вперед по ладони.

– Это верблюжий волос, – говорил он и, взяв в руки кисть с тонкой, мягкой щетиной, передавал ее Уиллу. – Я заплатил за нее четыре с лишним доллара.

Уилл тоже проводил кистью взад и вперед по ладони, точь-в-точь как делал отец, а потом ее брала в руки Кейт и повторяла тот же жест.

– Она такая же мягкая, как спинка у кошки! – говорила она.

Уилл находил это сравнение глупым. Он с нетерпением ждал того дня, когда у него будут свои кисти, мазки, лестницы и горшочки с красками и с клейстером, и он сумеет показывать их другим и употреблять при этом те словечки, которым он научился от отца. Уилл был уже знаком со всеми терминами своего ремесла – ведь он не то что какой-нибудь молокосос, которому изредка приходится малевать забор.

В роковой вечер катастрофы несколько человек собралось устроить неожиданное «нашествие» на мистера и мистрис Бардшер, которые жили напротив семьи Эпплтон – как раз через дорогу.

Туг был превосходный шанс для Тома. Уж он никогда не преминет принять участия в таком деле.

– Послушайте, ребята. Мы это устроим с треском. После ужина они будут сидеть дома – миссис Бардшер займется мытьем посуды, а мистер Бардшер в одних чулках усядется в кресло и закурит. Конечно, они никого ждать не будут. А мы разукрасимся по-праздничному, проскользнем в сени и испустим «боевой клич». А я еще принесу свой корнет и возьму самую высокую ноту.

Я ясно представляю себе, как мистер Бардшер вскакивает – он подумает, что это банда мальчишек дурачит его, – и кричит: «что за дьявольщина!»

Вы принесите бутерброды, а я приготовлю кофе у себя дома и принесу в двух больших котелках.

В доме Эпплтонов царило страшное возбуждение. Том, Уилл и Фред работали в трех милях от города, где красили овин; но в четыре часа пополудни они пошабашили и уговорили сына фермера отвезти их в город.

Том помылся в сарае в баке с водой, побрился и разоделся по-воскресному. В этом наряде он еще больше, чем когда-либо, выглядел юношей.

Было решено, что в шесть часов с ужином будет покончено. Но Том не осмеливался выйти из дому, пока не стемнеет. Бардшеры могли заприметить его в праздничном одеянии и заподозрить кое-что. Дело в том, что сегодня была годовщина свадьбы Бардшеров, и друзья решили отпраздновать ее без приглашения.

Том поминутно подбегал к окну и глядел на дом Бардшеров.

– Ах, какой ты мальчик! – смеялась Кейт.

Она иногда говорила с ним этим тоном, и в таких случаях он уходил наверх, доставал корнет-а-пистон и начинал наигрывать на нем так тихо, что его не слышно было даже внизу.

Когда он тихо играл, то нельзя было угадать, что он скверно играет, как это случалось, когда духовой оркестр Бидвелля проходил по главной улице и Тому приходилось в каком-нибудь месте играть соло.

Когда Кейт смеялась над ним, он испытывал такое чувство, как будто его жена была жива. В ее глазах был тот же саркастический блеск. Он уходил наверх и там задумывался.

Том впервые принимал участие в увеселениях с тех пор, как умерла его жена; возможно, найдутся люди, которые скажут, что он мог бы обождать и посидеть дома еще некоторое время.

Во время бритья он порезал подбородок, и выступила кровь. Он сошел вниз и, глядясь в зеркало над раковиной, прикладывал к порезу мокрый конец полотенца.

Уилл и Фред не спускали с него глаз.

Уилл думал об одном – и возможно, что Кейт думала о том же.

Окажутся ли у Бардшеров и более пожилые гости?

В таких случаях обязательно приглашают вдовушек – для равновесия, так сказать.

Кейт было двадцать лет, и у нее не было ни малейшего желания, чтобы кто-нибудь вмешивался в ее кухню.

Хорошо, если бы Том не вздумал заводить речи о детях, лишенных ласки матери. Даже Фред был с этим согласен.

В семье нарастала волна озлобления против Тома. Такая волна, которая не производит шума и медленно забирается далеко на берег.

«В таких случаях не обходится без вдовушек, а домой гости расходятся парочками».

Одна и та же картина рисовалась и Уиллу, и Кейт.

Дети представили себе в своем воображении, как поздней ночью они выглядывают из окон своего дома и видят, что гости Бардшеров начинают расходиться. Билл Бардшер стоит на улице, придерживая выходную дверь. Ему все-таки удалось ускользнуть на минутку, чтобы переодеться.

Вот появляются парочки. Тут и эта вдовушка, миссис Чайльдерз. Она уже двух мужей похоронила и теперь живет довольно далеко от Бардшеров.

– Как это женщина ее лет может вести себя так глупо? Сатанинское наваждение! Как это женщина, схоронив двух мужей, может все еще оставаться молодой и красивой? Хотя многие говорят про нее, что еще при жизни второго мужа…

– Правда это или нет, но почему она так ребячески глупо ведет себя?

Вот она повернулась лицом к свету и говорит на прощание одному господину: «До свидания, милое создание, целоваться некогда».

А потом происходит то, что можно ожидать от отца, в котором нет ни капли собственного достоинства.

И вот этот старый дурак, Том Эпплтон, как мальчишка, выскакивает из дома Бардшеров и подлетает прямиком к миссис Чайльдерз.

– Разрешите проводить вас домой? – говорит он, между тем как все окружающие лукаво улыбаются. Кровь стынет в жилах, когда подумаешь об этом!

* * *

– Ну-с, теперь наливай кофе в котелки. Ребята скоро покажутся на улице.

Том снова забегал по дому, прервав мысли домочадцев.

Вот что случилось потом.

Когда наступил мрак и все участники набега на Бардшеров собрались перед домом Эпплтонов, Тому вдруг пришло в голову понести свой корнет-а-пистон одновременно с двумя большими котелками кофе.

Почему он не оставил кофе с тем, чтобы захватить его после?

Толпа стояла в темноте, и, как всегда, от поры до времени слышалось заглушенное хихиканье. И вдруг Том просунул голову в дверь и крикнул: «Вперед!»

Не иначе как Том совсем взбесился. Он бросился очертя голову назад в кухню, схватил корнет-а-пистон и, повесив на него два котелка с кипящим кофе, кинулся к выходу. Конечно, он в темноте споткнулся и вылил весь кипящий кофе на себя.

Это было что-то ужасное. Том лежал, корчась от страшной боли, и кричал.

Поднялось смятение!

Люди бегали вокруг него в полумраке и прыгали как одержимые. Они не понимали, в чем дело. Наверное, новый трюк этого взбалмошного Тома. Ведь он всегда мастер придумывать всевозможные штуки!

– Надо было вам видеть, как Том однажды подражал Джоу Дугласу, когда тот садится на толстую ветвь и начинает ее пилить, и выражение его лица, когда ветка начинает трещать. Умора, я вам говорю! Мы так смеялись, глядя на него, что у нас бока разболелись!

Но, боже, что это значит? Неужели это не было шуткой?

Кейт Эпплтон с плачем пытается сорвать с отца одежду.

А Уилл Эпплтон расталкивает окружающих и подбегает к отцу.

– Что тут случилось? Боже! Бегите за доктором! Ведь он обжегся, он страшно обжегся!

* * *

В начале октября Уилл Эпплтон сидел в вагоне для курящих поезда, курсировавшего между Кливлендом и Буффало.

Он направлялся в Эри, штат Пенсильвания. Он сел на пассажирский поезд в Аштабуле, в штате Огайо. Почему он направлялся именно в Эри, он и сам не мог бы объяснить. Факт тот, что он направлялся туда в надежде получить работу на фабрике или в доках. Может быть, он совершенно случайно остановился на этом выборе; Эри далеко не был таким большим городом, как Кливленд, Буффало, Толедо, Чикаго или любой из тех крупных центров, куда люди едут в поисках работы.

В Аштабуле, где Уилл пересел в пассажирский поезд, он вошел в вагон и сел рядом с маленьким старичком.

Одежда на Уилле промокла и топорщилась, а волосы, брови и уши почернели от угольной пыли.

В нем кипела злоба против его родного города, Бидвелля.

«Черт его возьми – никакой работы не найдешь там зимою!»

После катастрофы с отцом, которая расстроила все планы семьи, ему удалось получить кой-какую работу на фермах. Одно время он жал пшеницу, а потом кукурузу.

Все шло гладко. Он получал доллар в день и харчи, а так как он работал все время в нанковых брюках, то выходной костюм не изнашивался и не портился. Но потом наступило время, когда нельзя было заработать ни одного цента в Бидвелле, а ожоги на теле отца были очень глубоки, и можно было ожидать, что он еще месяцами будет лежать.

Однажды, вернувшись домой после бесплодных поисков работы на фермах, Уилл принял определенное решение и сказал об этом Кейт. Хотя вначале он не думал, что это будет так скоро, и рассчитывал отправиться недели через две.

Теперь он наденет воскресное платье, пойдет в город и окликнет кого-нибудь:

– Привет, Гарри! Что ты собираешься делать зимою? Я собираюсь съездить в Эри, в штат Пенсильвания. Мне предлагают там место на фабрике. Ну, до свидания, – на случай, если больше не увидимся.

Но Кейт, видимо, не соображала хорошенько, что он уходит из дому; она как бы спешила даже выпроводить его. Не стыдно ли? Она могла бы выказать немного сочувствия. Впрочем, о Кейт нельзя дурного слова сказать, она, несомненно, была сильно озабочена.

Когда он сказал ей о своей намерении, она только ответила:

– Да, по моему, это лучшее, что ты мог бы сделать.

И тотчас же пошла менять повязки на спине и на ногах отца.

Том Эпплтон сидел в гостиной в качалке, обложенный подушками.

Уилл пошел к себе наверх и уложил свои вещи в узелок – нанковые панталоны с курткой, белье и прочее. Затем он сошел вниз и отправился прогуляться.

Он вышел на дорогу, которая вела за город, и остановился на мосту. Вблизи этого моста он часто купался вместе с другими ребятишками.

Внезапно в его мозгу пронеслась мысль.

В ювелирном магазине Поси работал один молодой парень; он часто являлся по воскресным вечерам к Эпплтонам и уходил гулять с Кейт.

«Неужели Кейт собирается замуж?»

Если так, то его уход из дому может означать – навсегда! Он раньше не подумал об этом. А теперь вдруг весь мир, лежавший за пределами Бидвелля, начал казаться холодным и страшным; слезы наполнили глаза, но ему удалось побороть душившие рыдания. Только на одно мгновение его рот как-то странно открылся и закрылся, точно у рыбы, вынутой из воды.

Когда он вернулся домой к ужину, обстоятельства несколько изменились к лучшему.

Во-первых, Кейт перевязала узел, который он оставил на стуле в кухне, и положила туда целый ряд мелочей, им забытых.

А потом его позвали к отцу в гостиную.

– Ты не должен огорчаться, Уилли. Каждый молодой человек должен хоть раз поискать счастья в свете. Я сам сделал то же, когда был в твоем возрасте, – сказал Том несколько торжественно.

Кейт подала ужин на стол. Был пирог с яблоками. Возможно, что Эпплтонам следовало бы пока что воздержаться от такой роскоши. Но Уилл понимал, что Кейт испекла пирог после того, как узнала о его уходе. Съев два больших куска, он почувствовал себя лучше.

И не успел он оглянуться, как было уже около десяти часов. Уилл должен был поспеть на железную дорогу, чтобы вскочить в товарный поезд, который шел в Кливленд в десять вечера. Пора идти!

Фред уже ушел спать, а отец дремал в креслах. Уилл взял узел в руки; Кейт тоже надела шляпу.

– Я тебя провожу, – сказала она.

Они молча прошли несколько улиц и дошли до складов Вейла, где Уилл должен был ждать, пока пройдет товарный поезд.

Позднее, вспоминая об этом прощальном вечере, Уилл радовался тому, что, будучи на три года моложе сестры, он все же был выше ее.

Как глубоко врезалось в память все, что произошло потом.

Поезд подошел, и Уилл забрался в пустой вагон из-под угля и запрятался в угол. Когда поезд останавливался где-нибудь, он боялся, что его вагон вдруг отцепят и отведут на запасный путь. Кондуктора проходили мимо вагона, перекликаясь между собой, и их фонари набрасывали белые пятна на окружающий мрак.

«Какое черное небо», – подумал Уилл.

Вскоре пошел дождь.

«Костюм будет в ужасном виде… Не мог же я так ни с того, ни с сего спросить сестру, собирается ли она замуж… Если Кейт выйдет замуж, то отец тоже женится…» Что Кейт, молодая девушка двадцати лет, выйдет замуж, это было в порядке вещей; но чтобы человек за сорок думал о женитьбе – о, дьявол! Почему в нем нет ни капли собственного достоинства, в этом Томе Эпплтоне? Хотя, в конце концов, Фред еще ребенок, и, может быть, это будет хорошо для него – иметь мать!..

Всю ночь напролет в вагоне Уилл думал о браке – случайные мысли, которые являлись и исчезали, как птицы в кустах. В общем, как проблема отношений между мужчиной и женщиной, это его еще не трогало – не особенно, во всяком случае.

Но вопрос о родном доме, – это совсем другое дело. Дом – это то, что всегда оставалось за человеком, куда бы он ни пошел. Наймешься на неделю на ферму, спишь в чужой комнате, но в мозгу все-таки мелькает твой собственный дом, дом Эпплтонов. Вот Кейт – она только что пришла из города и поднимается наверх к себе. А вот Том Эпплтон – он с чем-то возится на кухне. Он любит что-нибудь съесть перед сном; но вот и он поднимается наверх в свою комнату. Том любит покурить перед сном, а иногда он достает свой корнет-а-пистон и берет несколько тихих, скорбных ноток.

Приехав в Кливленд, Уилл оставил товарный поезд и пересек город в трамвае. Был тот час, когда рабочие направляются на фабрики, и никто не обратил внимания на Уилла. Его одежда была примята и измазана, но и они не лучше его были одеты. Рабочие сидели молча и глядели на пол вагона или в окна. Трамвай все время проходил по улицам, вдоль которых непрерывно тянулись фабрики.

Уиллу повезло, и он как раз попал на другой товарный поезд, отходивший в восемь утра. Но, доехав до Аштабулы, Уилл передумал и решил пересесть в пассажирский поезд. Если он собирается оставаться в Эри, то уже лучше заплатить за билет и приехать как подобает порядочному джентльмену.

Сидя в курящем вагоне, он далеко не чувствовал себя джентльменом. Угольная пыль забралась в волосы, а дождь размазал ее по всему лицу джентльмена полосами. Костюм был сильно загажен и нуждался в хорошей чистке, а узелок с рабочим костюмом и бельем, на котором газетная оболочка разлезлась, имел печальный вид.

Снаружи в окно виднелось серое небо, и не было сомнения, что ночь будет свежая. Возможно, что разразится холодный дождь.

Одна страшная общая черта чувствовалась во всех городах, мимо которых проходил поезд, – все дома выглядели холодными и отталкивающими.

«Будь они прокляты!»

В Бидвелле, до того, как его отец обжегся благодаря своим дурацким шуткам, все дома казались уютными.

Когда вечером, бывало, Уилл проходил, насвистывая, по улицам, он видел теплый свет в окнах домов.

Он знал, что в этом доме живет Джон Уайетт, извозчик. У его жены бородавка на шее. А в той старой конюшне доктор Мосгрейв держит свою старую, сивую, костлявую кобылу; выглядит она как сатана, но бегает тоже как дьявол!

Уилл заерзал на своем сиденье и повернулся лицом к соседу. Старичок был почти такой же маленький, как Фред. Он был забавно одет – коричневые брюки и серый пиджак в клетку. У его ног лежал кожаный футляр.

Еще задолго до того, как старичок начал говорить, Уилл знал, что произойдет.

Не было сомнения, что такой человек должен играть на корнет-а-пистоне. Он был стар, но в нем не было чувства собственного достоинства.

Уиллу пришла на память картинка – его отец проходит с оркестром по главной улице Бидвелля… Праздничный торжественный день, скажем, Четвертое июля[7] – весь город стоит рядами по обеим сторонам улицы, и вот идет Том Эпплтон и играет вовсю на своем корнете…

Неужели не всем было очевидно, что он скверно играет? Или у взрослых существует уговор не смеяться друг над другом?

Несмотря на незавидное положение, Уилл не мог сдержать улыбки.

Его маленький сосед тоже улыбнулся.

– М-да, – начал он без всяких предисловий и сразу нырнул в свою повесть о горьком житье. – Молодой человек, должен вам сказать, что я нахожусь в очень тяжелом положении.

При этом старичок сделал попытку рассмеяться над собственными словами, но едва ли это ему удалось. Его губы дрожали.

– Я вынужден вернуться домой, поджав хвост, как побитый пес, – отрывисто добавил он.

Он боролся между двумя желаниями.

Ему попался молодой спутник в поезде, как раз тогда, когда душа жаждала сочувственного слушателя. Чтобы завоевать расположение спутника в вагоне, нужно только развеселить его.

Вы встречаетесь с незнакомым человеком в поезде и говорите:

– Между прочим, я слышал свеженький анекдотец на днях – вы, вероятно, еще не слыхали.

И, не дожидаясь ответа, вы продолжаете:

– Один золотоискатель из Аляски, уже много лет не видевший ни одной женщины…

Начало сделано, а потом, несколько спустя, можно заговорить о том, что вас мучает.

Но старик хотел без отлагательств приступить к своей повести. Он начал говорить, и из уст его лились скорбные слова, а глаза все время улыбались особенной улыбкой, которая вызывала сочувствие.

Глаза словно хотели сказать:

– Если вам неприятно слушать то, что я говорю, или если я вам надоел, молодой человек, не обращайте на меня ни малейшего внимания. Я, в общем, довольно веселый человек, хотя пользы от меня нет никакой.

Эти глаза были бледно-голубые и водянистые. Странно было даже их видеть на лице старого человека. Их место было в голове заблудившегося пса.

И тогда они говорили бы:

– Вы напрасно, молодой человек, собираетесь дать мне пинка. Если уж вы не можете мне дать чего-нибудь поесть, то хоть почешите мне голову. Покажите, по меньшей мере, что вы не замышляете против меня ничего дурного. Я достаточно пинков получил уже в жизни.

К своему удивлению, Уилл вдруг обнаружил, что он сочувственно улыбается старичку. Несомненно, в этом человеке было что-то напоминавшее побитую собаку, и Уиилу доставило удовольствие то, что он сразу нашел правильное определение для него.

«Человек, который глядит на вещи такими глазами, пожалуй, уживется в мире сем», – подумал он.

Его мысли вернулись к Бидвеллю. Там жила одинокая женщина, у которой была лохматая овчарка. Каждым летом эта женщина принимала решение остричь собаку, но в последнюю минуту, уже начав затеянное дело, она передумывала.

Возьмет длинные ножницы, крепко зажмет в руке и начинает стричь бока собаки. Ее рука всегда дрожала при этом.

– Продолжать или нет?

Через минуту она кладет ножницы в сторону.

– Это ужасно уродует ее, – говорила она себе в оправдание своей слабости.

Наступали знойные дни. Собака ходила, понурив голову и высунув язык; женщина снова бралась за ножницы. Собака терпеливо ждет. Но хозяйка провела длинную широкую борозду и снова остановилась. Она не могла продолжать. Она как будто резала себя самое.

– Ну вот – теперь стало еще хуже, чем раньше, – подумала она и решительно отложила ножницы в сторону.

А пес в течение всего лета ходил озадаченный и пристыженный.

Уилл все еще улыбался, думая об этой старой женщине и о ее собаке, а затем он снова взглянул на своего соседа-спутника. Костюм старика, пестревший многими цветами, так ярко напоминал полуостриженного пса. У обоих было то же пристыженное и озадаченное выражение лица.

Уилл теперь пользовался старичком для своих собственных целей. В его душе тоже что-то рвалось наружу, в чем он не хотел еще сознаться.

С той минуты, когда он ушел из дому, вернее, с той минуты, когда он вернулся домой и объявил Кейт о своем уходе, его мучила мысль, которую он старался скрыть. Но, думая о маленьком старичке и о полуостриженной собаке, можно было прогнать мысли о самом себе.

Ему вспомнился вечер в Бидвелле. Та самая женщина, которая не решалась остричь пса, стояла у себя на крыльце, а пес побежал к калитке.

Зимою, когда его шерсть вполне отрастет, он будет лаять, даже поднимет целый гвалт при проходе мальчика. Но теперь он зарычал и остановился.

Пес точно хотел сказать:

– Вид у меня как у сатаны, и, совершенно против моей воли, я привлекаю к себе всеобщее внимание.

Он подбежал к калитке с намерением разразиться бешеным лаем, но внезапно передумал и, поджав хвост, побежал назад.

Уилл улыбался своим мыслям. Впервые с тех пор, как он оставил родной дом, он почувствовал себя в веселом настроении.

А старик рассказывал горькую повесть своей жизни, но Уилл его не слушал.

В душе молодого человека зародилось два противоположных стремления; это было то же, что стоять в проходе между двумя комнатами и прислушиваться к отдаленным голосам; они доносились с двух противоположных концов, и никак не решить, к которому из них прислушиваться.

Конечно, Уилл не ошибся. Старичок играл на корнет-а-пистоне, так же как и отец Уилла. И в кожаном футляре на полу находился его инструмент.

Под старость, когда его первая жена умерла, он снова женился. У него было небольшое состояние, но в дурную минуту он все перевел на имя жены, которая была на пятнадцать лет моложе его.

Она забрала денежки, купила большой дом в фабричной части Эри и открыла пансион.

Старичок оказался затерянным, никчемным в своем собственном доме. Так оно само собою вышло. На первом плане были рабочие, обитавшие в пансионе, – их нужды приходилось удовлетворять в первую очередь.

У жены было двое взрослых сыновей, и оба работали на фабрике. Но в этом не было ничего дурного. Они жили в пансионе матери и платили полностью за свое содержание. Они тоже имели право на известный уход.

Старичок любил играть по вечерам на корнете, совсем немного, только перед сном, но теперь ему не разрешалось – это могло бы обеспокоить других.

Конечно, это может довести кого угодно до отчаяния, когда не с кем слова промолвить и всем только мешаешь, а работу получить на фабрике нельзя – слишком стар. Седые волосы губили его.

И вот однажды ночью он решил свернуть с пути и уехать в Кливленд в надежде получить место в оркестре или хотя бы в кинематографе. Но из этого ничего не вышло, и теперь он возвращался в Эри к своей жене. Он написал ей письмо, и она ответила: приезжай.

– В Кливленде мне отказали не потому, что я стар, нет, – но мои губы больше уже для корнета не годятся, – объяснил он Уиллу.

При этом старческие губы дрожали.

Уилл не переставал думать о полуостриженной овчарке. Когда он заметил, как дрожат губы старика, его губы тоже задрожали. Что такое с ним происходило?

Он стоял в проходе между двумя залами и слышал два голоса.

Неужели он все время пытается заглушить один из этих голосов? Был ли это тот самый, который мучил его весь день и всю ночь накануне? Тот, который пугал его и шептал, что с жизнью в доме Эпплтонов, в Бидвелле, кончено, что теперь он будет болтаться в воздухе, не имея куда поставить ноги.

Неужели он боялся? Ведь он столько времени мечтал о том времени, когда будет мужчиной, когда станет на ноги, как подобает мужчине, – что же с ним такое сделалось сейчас? Он боится стать мужчиной?

Уилл отчаянно боролся с собою. В глазах у старика стояли слезы, Уилл тоже начал беззвучно плакать, будучи уверен, что именно этого не следует делать.

Старик не переставал говорить о своих горестях и обидах, но Уилл не слышал его слов. Борьба в душе принимала все более определенные формы. Его мозг ни на минуту не отвлекался от воспоминаний детства и жизни в доме Эпплтонов в Бидвелле.

Теперь перед ним стоял Фред.

В глазах мальчика выражение торжества, так как его товарищи видели, что он делает работу, достойную взрослого человека.

Целая серия воспоминаний пронеслась в мозгу Уилла.

Вот они с отцом и Фредом красят новый овин. Два мальчика прошли мимо и смотрят, как Фред, стоя на лестнице, накладывает краску на дерево.

Мальчики окликнули его, но Фред не обращает на них внимания. Он принимает важный вид, поворачивает голову и сплевывает.

Том Эпплтон поворачивает голову к Уиллу, их глаза встречаются и в углах губ реет улыбка. У отца и у старшего сына очаровательный общий секрет. Оба с нежностью смотрят на Фреда. «Дай ему бог здоровья! Он уже считает себя мужчиной!»

А вот Том Эпплтон стоит на кухне, разложив все кисти на столе; Кейт проводит одною из кистей по ладони и говорит:

– Такая же мягкая, как спинка у кошки.

К горлу подкатил клубок. Как во сне он видит Кейт – она гуляет в воскресенье с приказчиком из ювелирного магазина. Ее пребывание с ним было равносильно закладке нового дома, но вместе с тем означало конец дома Эпплтонов.

Уилл поднялся со своего места. В вагоне стало почти совершенно темно. Старик снова и снова повторял свою повесть.

– Я мог бы с таким же успехом для себя и вовсе не иметь дома, – говорил старик.

Уилл боялся, что громко расплачется в поезде, на глазах у чужих людей. Он хотел что-нибудь сказать, сделать какое-нибудь замечание, но язык прилип к гортани, а рот открывался и закрывался, как у рыбы, вынутой из воды.

Поезд вкатил под навес станции, и в вагоне стало темно, хоть глаз выколи. Уилл конвульсивно стал искать точку опоры, и в темноте его рука опустилась на плечо старичка.

А когда поезд внезапно остановился, оказалось, что они стоят обнявшись.

Кондуктор зажег огонь в вагоне; старик вдруг увидел в глазах Уилла слезы и решил, что тот плачет из сочувствия к его горькой судьбе. Его глаза засветились благодарностью. В этом было что-то новое для него. Он вспомнил слова Уилла, что тот едет в Эри в надежде найти там работу.

Когда они сошли на платформу, старик уцепился за его рукав.

– Вы можете с таким же успехом поселиться у нас, – сказал он Уиллу.

В глазах старика загорелась надежда. Он привезет нового жильца к своей молодой жене и тем самым несколько сгладит тяжелую минуту возвращения.

– Пойдемте со мною. Это лучшее, что вы можете сделать. Пойдемте со мною, – молил он, уцепившись за рукав мальчика.

* * *

Прошло две недели. Уилл начал новую жизнь в Эри, в штате Пенсильвания. Так казалось всем окружающим. Уилл работал на фабрике.

Однажды в субботу вечером случилось то, чего он безотчетно ожидал и опасался с той самой минуты, как вскарабкался в вагон товарного поезда в Бидвелле.

От Кейт получилось пространное письмо.

В момент их расставания, за несколько секунд до того, как Уилл спрятался в глубокий уголок угольного вагона, он наклонился вперед, чтобы последний раз поглядеть на сестру. Кейт стояла неподвижно и молча в тени склада, но как только поезд тронулся, она сделала шаг вперед по направлению к Уиллу, и свет фонаря упал на ее лицо.

Показалось ли ему тогда при смутном, мерцающем свете, что она открыла рот и как бы делала усилие над собою, чтобы заговорить?

В рабочих семьях даже самые жизненно важные и драматические моменты проходят в молчании. Даже в минуты смерти и рождения много не говорят.

Жена рабочего родила ребенка. Муж входит к ней. Она лежит на кровати, а рядом с ней маленький красный комочек новой жизни. Рабочий несколько минут стоит возле нее, не находя слов. Оба избегают смотреть друг другу в глаза.

– Отдохни хорошенько, мать, – говорит он наконец и быстро выходит.

Тогда, при расставании с братом, Кейт сделала шаг вперед и остановилась. Между складом и рельсами тянулась узкая полоска травы, и Кейт стояла на ней.

Что такое дрожало на ее губах, чего она не решилась сказать? Его обуял страх в ту минуту, и, несомненно, она испытывала то же чувство. Ей хотелось что-то сказать, но она не могла этого вымолвить.

Ее фигура начала теряться во мгле, и в глазах Уилла она уже представлялась чем-то еле различимым.

– Прощай, – прошептали его губы во мраке.

Возможно, что на ее губах было то же слово. Но наружно они оба хранили молчание, и молча стояла она, когда поезд с грохотом стал уноситься вдаль.

И в эту субботу вечером, вернувшись домой с работы на фабрике, Уилл прочел в письме Кейт то, чего она не сказала тогда.

Фабрика закрывалась в пять часов; Уилл, одетый в свой нанковый рабочий костюм, вошел к себе в комнату и увидел письмо на маленьком, разбитом столике. Он начал внимательно читать, все время ожидая, что из стены протянется рука и поразит его.

«Отец, – писала Кейт, – поправляется. Глубокие ожоги теперь уже залечиваются, и доктор говорит, что опасность гангрены миновала». Кейт нашла болеутоляющее средство; это примочка, которую она прикладывает к ранам отца на ночь, что дает ему возможность спать.

Относительно Фреда отец и она решили, что лучше всего ему вернуться в школу. Обидно для мальчика, если его лишить возможности получить приличное образование, – тем более что работы тоже никакой не найти. Быть может, удастся получить для него кой-какую вечернюю работу.

Приходила одна дама из Женского благотворительного общества и имела наглость спросить, не нуждается ли их семья в помощи? Кейт взяла себя в руки и была вежлива с нею; но если бы эта дама знала, что она про нее думала, то у нее в ушах еще с месяц чесалось бы. Как это вам нравится?

Очень мило со стороны Уилла, что он написал домой, как только нашел работу. Что же касается денег, то, конечно, им очень пригодится все, что Уилл сумеет уделить из своего заработка. Но он не должен себя подвергать лишениям ради них.

«У нас еще имеется хороший кредит в лавках, – писала она с гордостью, – и мы как-нибудь вывернемся».

И после всего этого она прибавила несколько строчек, в которых сказала то, чего не могла произнести, когда он уезжал.

Речь шла о ней самой и о ее видах на будущее.

«В ту ночь, когда ты уезжал, я хотела тебе об этом сказать, но подумала, что будет глупо слишком рано говорить об этом».

Она сообщала Уиллу, что собирается весною замуж; и она хотела, чтобы Фред поселился с ними – этого желает также ее будущий муж. Фред будет тогда ходить в школу, и, может быть, удастся ему дать высшее образование. Недурно бы кому-нибудь из их семьи получить приличное образование. Теперь, когда Уилл положил начало своей жизни, ей незачем ждать, чтобы начать свою.

* * *

Уилл сидел в своей крохотной комнате, на самом верху деревянного дома, принадлежавшего жене старого корнетиста – его спутника в поезде.

Уилл продолжал держать письмо в руках.

Комната была расположена в третьем этаже, под самой крышей, и рядом с нею находилась комната старичка. Уилл потому снял эту комнату, что она была дешевле всех других; уплатив хозяйке за пансион, он мог посылать домой три доллара в неделю, и у него оставалось еще на стирку белья и доллар на личные расходы. Этого хватало на табак и на то, чтобы иногда сходить в кинематограф.

– Уф!

С губ Уилла сорвался нечленораздельный, гортанный звук, когда он кончил читать письмо сестры. Он сидел на стуле, все еще в грязном рабочем костюме; в том месте, где его пальцы держали бумагу, остались масляные пятна. Его рука слегка дрожала.

Он встал, налил в белую миску воды из кувшина и начал мыться.

Не успел он еще переодеться, как к нему пришел посетитель.

В коридоре послышались шлепающие шаги, и старый корнетист робко просунул голову в дверь. В его глазах Уилл снова увидел то же выражение побитой собаки, молящей о пощаде.

Старик строил планы бунта против жены, и ему нужна была поддержка Уилла.

В течение последней недели он приходил каждый вечер в комнату Уилла. Старик требовал двух вещей. Во-первых, он хотел иногда вечером поиграть на корнет-а-пистоне, а во-вторых, ему нужны были деньги на мелкие расходы.

На Уилла он смотрел как на свою полную в некотором роде собственность: этот мальчик не принадлежал его жене. Иногда старик говорил до тех пор, пока глаза усталого юного рабочего не смыкались и он не засыпал.

Уилл сидел на краю постели, а старик на единственном стуле, и его старые, дряблые губы передавали повесть о погибшей юности. При этом он немного приукрашивал.

Когда усталое тело Уилла опускалось на постель, старик вставал и кошачьими шагами начинал ходить по комнате.

В конце концов, нельзя слишком шуметь в доме. Старик-корнетист откидывал плечи назад, и из его уст полушепотом лились смелые речи.

Он должен признать, что был дураком, когда перевел свое состояние на имя жены. Незачем ее винить в том, что она воспользовалась его глупостью. Он может только себя винить за свое теперешнее положение. Вся беда в том, что у него с самого начала не было достаточно смелости. Мужчина должен быть мужчиной!

Он давно уже думал об одной вещи – пансион его жены, несомненно, приносит доход, и он имеет право на некоторую долю прибыли. Его жена, в конце концов, вовсе не дурная женщина, но, по-видимому, у всех женщин один и тот же недостаток: они не понимают, какое положение должен занимать мужчина.

– И я вынужден буду поговорить с ней, да, сэр, я ей прямо выложу все. Мне, быть может, придется быть несколько резким, но этот дом куплен на мои деньги, и я требую свою долю доходов. Без глупостей! Карты на стол, говорю я!

Все это старик произносил шепотом, глядя голубыми, водянистыми глазами на сонную фигуру мальчика, сидевшего на постели.

Старик снова стоял в дверях и робко, выжидающе глядел на Уилла.

Но как раз в это время настойчиво задребезжал колокольчик, возвещавший, что ужин подан, и они вместе спустились вниз – Уилл впереди.

За длинным столом уже собралось несколько человек, и на лестнице слышались шаги спускавшихся вниз людей.

Два ряда молодых рабочих молча ели.

То был субботний вечер – вот почему два длинных ряда молодых рабочих ели молча и торопливо.

В этот вечер, закончив еду, они начнут быстро разбегаться в ярко освещенные части города.

Уилл сидел, впившись обеими руками в стул.

В субботу вечером молодые люди что-то делали. Работа недельная кончилась, в карманах звенело серебро. Рабочие ели молча, а потом, один за другим, быстро удирали в город.

Его сестра весною выйдет замуж за приказчика из ювелирного магазина. Значит, ее прогулки с этим молодым человеком вылились в нечто определенное.

Молодые фабричные рабочие Эри надевали в субботу вечером лучшие костюмы и разгуливали по освещенным улицам.

Некоторые направлялись в парк. Другие стояли на перекрестках и болтали с девушками, а третьи гуляли с ними по улицам. Были еще такие, которые шли в салун и пили пиво и виски.

Они стояли у стойки бара и беседовали.

– Да будь он проклят, мой десятник! Я ему скулу сверну, если он еще раз начнет лаяться!

А в одном из рабочих пансионов Эри сидел молодой человек из Бидвелля, и перед ним стояла тарелка с мясом и картофелем. Комната была плохо освещена. В ней царил хмурый полумрак, а на серых обоях выделялись черные полосы. На стенах играли тени. И по всем сторонам этого молодого человека сидели другие молодые люди и ели торопливо и молча.

Уилл порывисто встал из-за стола и направился к двери, которая вела на улицу. Никто не обратил на него внимания. Никому дела не было до того, угодно ему есть свое мясо с картофелем или нет.

За столом прислуживала хозяйка, жена старого корнетиста, но она как раз в это время отлучилась на кухню. Это была молчаливая, суровая женщина, всегда одетая в черное.

Для всех рабочих в столовой внезапный уход Уилла не имел никакого значения. В таких местах люди не привыкли удивляться чьему-либо приходу или уходу.

Только один из рабочих, человек постарше остальных, широкоплечий, с густыми черными усами, поднял глаза от тарелки; он слегка толкнул своего соседа локтем в бок и, указав большим пальцем руки за своей спиной, усмехаясь сказал:

– Наш новичок, видимо, скоро на удочку попался. Даже не терпится ужин закончить. Вот это так! Как рано ему юбочка свидание назначила.

Но напротив того места, где сидел Уилл, старый корнетист следил за уходившим, и в глазах у него была тревога. Он рассчитывал на целый вечер вперед. Он надеялся, что будет рассказывать Уиллу о своей юности.

Но вот его молодой друг уже дошел до двери, которая вела на улицу, и у старика появились на глазах слезы. Его губы задрожали. Почему это глаза начинают слезиться и губы дрожать из за малейшей обиды? Удивительно ли, что он уже больше не в состоянии играть в оркестре на корнет-а-пистоне.

А теперь Уилл потонул во мраке за окном, и вечер потерял всю прелесть для старика, а дом начал казаться пустым и призрачным. Он решил напрямик объяснить Уиллу, как он предполагает впредь вести себя по отношению к своей жене в вопросе о деньгах.

Разобравшись в этом вопросе вместе с Уиллом, он набрался бы больше смелости. Если на его деньги был куплен дом, в котором теперь находился пансион, то он имеет право на часть доходов. А прибыль должна быть. Кто же станет содержать пансион, который не дает прибыли? Ого, эта женщина, на которой он женился, вовсе не такая дура!

Даже старому человеку и тому нужно иметь немного денег в кармане. У такого старого человека, как он, скажем, имеется молодой друг. И хорошо бы иметь возможность сказать иногда:

– Пойдем, дружище, выпьем по стакану пивца. Я знаю одно уютное местечко. Выпьем по стаканчику, а потом махнем в кинематограф. Я угощаю.

У старого корнетиста кусок застревал в горле. Некоторое время он продолжал еще смотреть в том направлении, где скрылся его друг, а потом встал и направился в свою комнату. Жена пошла следом за ним.

– Что с тобой? Ты нездоров? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – Просто есть не хочется.

Он даже не взглянул на нее и продолжал медленно подниматься вверх по лестнице.

* * *

Уилл быстро шагал по улицам. Но он не направился в ярко освещенную часть города. Пансион был расположен вблизи фабрики; Уилл пересек ряд железнодорожных путей и, повернув на север, направился к докам, тянувшимся вдоль озера Эри.

Ему предстояло кое-что побороть в себе самом, взглянуть действительности в лицо. Сумеет ли он справиться с этим?

Сперва он шагал очень быстро, но потом замедлил шаги. Октябрь близился к концу, и воздух по ночам уже становился морозным. Промежутки между фонарями были большие, и он нырял то во мрак, то в светлую полосу улицы.

Почему это все вокруг казалось ему странным и неестественно призрачным? Между прочим, он забыл захватить свое пальто из Бидвелля. Придется написать Кейт, чтобы она выслала его.

Он уже почти добрался до доков.

Не только ночь, но и собственное тело, и тротуар под ногами, и далекие звезды в небе, даже незыблемые фабрики, мимо которых он шагал, – все казалось призрачным. Казалось, что можно вытянуть руку и она пройдет сквозь стену так же, как сквозь туман или дым.

И люди, которые проходили мимо, тоже казались странными и вели себя как-то необычно. Темные фигуры выплывали навстречу из мрака. Вот там у фабричной стены стоит человек – совершенно неподвижно и тихо.

Было нечто такое, что казалось неправдоподобным в поведении встречных людей и в самой атмосфере этой ночи. Он прошел в нескольких дюймах от неподвижного человека. Что это – человек или только тень на стене? И жизнь, которую предстояло вести ему, Уиллу, тоже превратилась в нечто странное, бесконечное и страшное… Может быть, такова уже жизнь – бесконечность и пустота.

Он подошел к тому месту, где качались на якоре суда, и долго стоял, глядя на черный борт корабля. Все кругом казалось безлюдным. Но, повернув голову, Уилл внезапно почувствовал близость двух людей. Их шаги не производили ни малейшего звука в пыли дороги, и он не заметил их, потому что их нельзя было ни видеть, ни слышать, – он именно почувствовал их присутствие.

Вскоре показалась какая-то часть женского туалета, а потом на фоне густого мрака выделилась фигура мужчины.

– Да пойдем же, чего ты боишься? – услышал Уилл хриплый голос мужчины. – Ничего с тобою не сделается!

– Замолчи, пожалуйста, – послышался голос женщины, а потом взрыв хохота. Обе фигуры потонули во мраке.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – снова донесся голос женщины.

С получением письма от Кейт Уилл перестал быть мальчиком. Порвались узы, которые связывали его с детством. Его вытолкнули из гнезда, и он окончательно перекатился через его край.

Все затруднение теперь состояло в том, что, перестав быть мальчиком, он все же еще мужчиной не стал. Он висел в пространстве. Некуда было поставить ноги.

Он стоял в темноте, под черным бортом судна, и его ноги как-то странно подергивались.

Теперь уже нечего рассчитывать на вечера в доме пплтонов, в обществе Кейт, Фреда и отца, который раскладывает свои кисти на столе. Зачем вспоминать теперь о том, как Кейт возвращается поздно ночью с прогулки со своим приказчиком и поднимается наверх к себе? Что пользы в том, чтобы пытаться себя рассмешить воспоминанием о полуостриженной овчарке в каком-то городке штата Огайо?

Теперь он стоял лицом к лицу со зрелостью, и как мужчина он был одинок. Если бы только можно было опустить ноги на твердую почву! Превозмочь чувство затерянности в пространстве и падения сквозь пустоту!

«Зрелость!» Какое странное слово. Что оно означает?

Уилл вообразил себя на фабрике, где он в качестве мужчины исполнял работу мужчины.

В течение всего дня он стоял у машины и буравил дырочки в кусочках железа. Мальчик подвозил к нему в тачке маленькие, бессмысленные кусочки железа, а он, Уилл, брал их в руки один за другим и ставил под острые буравы. Затем он нажимал на рычажок, и бурав опускался на кусочек железа.

Поднимался небольшой дымок, и Уилл впускал смазочное масло в то место, где сверлил бурав. Затем он отбрасывал рычажок назад. Отверстие было готово, и он бросал бессмысленный кусочек железа в другую тачку. Больше они друг с другом не имели дела.

В полдень, во время перерыва на фабрике, можно было выйти и постоять минутку на солнце. Внутри рабочие сидели на длинных скамьях и ели. Некоторые мыли перед этим руки, а другие не беспокоились о таких пустяках. Все ели молча.

Вот один высокий мужчина сплюнул на пол, а потом провел ногой по тому месту.

Наступал вечер; Уилл возвращался домой и садился есть вместе с другими молчаливыми людьми.

А потом в его комнату входил маленький старичок, который храбрился и говорил без конца. Уилл сидел на постели и пытался слушать, но вскоре засыпал.

Люди были подобны тем бессмысленным кусочкам железа, в которых он машиной сверлил отверстия, а потом бросал их в сторону. У него не было ничего общего с ними. А у них не было ничего общего с ним.

Жизнь превращалась в тягучий ряд дней. Неужели вся жизнь только тягучий ряд дней?

«Зрелость!»

Разве это означало, что человек переходил из одного места в другое? Неужели юность и зрелость – это вроде двух домов, в которых человек живет в различные периоды жизни?

Было очевидно, что его сестре, Кейт, предстоит кое-что весьма серьезное. Раньше она была молодой девушкой и жила в Бидвелле с отцом и с двумя братьями. Но вот наступил день, и она стала чем-то другим.

Она выходила замуж и перебиралась в другой дом. Возможно, что у нее будут дети. Было очевидно, что Кейт протянула руки вперед и что-то захватила ими.

Она сама оттолкнулась от края родного гнезда, и ее ноги сейчас же ступили на твердую почву жизни – она стала женщиной.

Клубок подкатил к горлу; он снова пытался что-то побороть – но что именно? Такие люди, как он, не переходят из дома в дом. Они долго живут где-нибудь, а потом, совершенно неожиданно, их дом распадается на части. Стоит человек на краю гнезда и оглядывается вокруг, а из теплого гнезда высовывается рука и выталкивает его в пространство. И некуда поставить ноги. Остаешься висеть в пространстве.

Что такое? Большой парень, чуть ли не шести футов ростом, стоит в тени судна и плачет!

Он проникся решимостью и вышел из фабричного района на улицу, где находились жилые дома.

Он прошел мимо одной мелочной лавки и посмотрел на часы на стене – десять часов.

Из одного дома вышло двое пьяных и остановились на крыльце. Один из них взялся за перила, а другой старался его увести. Первый бессвязно бормотал, не выпуская перил из рук:

– Оставь меня в покое. С этим кончено. Я прошу оставить меня в покое.

* * *

Уилл вернулся к себе в пансион и устало взобрался по лестнице. А, дьявол! Человек может глядеть в лицо чему угодно, если только знать, чему именно.

Он зажег свет и присел на край постели.

И тотчас же старый корнетист накинулся на него – точно зверек, залегший в кустах в ожидании добычи.

Он принес с собою корнет-а-пистон, и в его глазах горел почти смелый взгляд. Стоя в середине комнаты, он сказал:

– Я буду играть. Мне дела нет до того, что она скажет, – я хочу играть.

Он приложил корнет к губам и издал два-три звука – так тихо, что даже Уилл, сидевший возле него, еле услышал.

Свет погас в глазах старика.

– Мои губы больше уже не годятся, – сказал он и, подавая корнет Уиллу, добавил:

– Вы поиграйте!

Уилл сидел на постели и улыбался.

Забавная мысль мелькнула в его уме. Значит, существовала такая мысль, в которой можно было найти утешение?

Перед ним стоял мужчина, который вовсе не был мужчиной. Он был ребенком, как Уилл, и всегда был ребенком и вечно останется таким.

Напрасно Уилл боялся. Дети везде найдутся. Если человек был ребенком, затерянным в бесконечном пространстве, то он, по меньшей мере, имел возможность говорить с другими детьми. В беседе с подобными себе, может быть, удастся понять кое-что о вечном ребячестве и своем, и других.

Мысли Уилла не текли по определенному руслу. Но он внезапно почувствовал тепло и уют крохотной комнаты в верхнем этаже пансиона.

Человек, стоявший перед ним, снова что-то говорил. Он хотел доказать, что он мужчина, и самому увериться в этом.

– Я живу в этой комнате рядом с вами и не иду спать в комнату жены, потому что я не желаю туда идти. Это единственная причина. Но я мог бы, если бы пожелал. У нее бронхит, не говорите никому об этом. Женщины не любят, когда о таких вещах узнают. Она недурная женщина. Я могу делать все, что мне угодно.

Он настаивал на том, чтобы Уилл приложил корнет к губам. Он весь трепетал в ожидании.

– Вы не можете, конечно, играть по-настоящему, – сказал он. – Вы не знаете музыки. Но это не важно. Нужно только поднять страшный шум. Свистите вовсю, всех чертей поднимите.

Уиллу снова захотелось плакать, но чувство потерянности в бесконечности, одолевшее его с той самой минуты, как он сел в товарный вагон, расплылось.

«Нельзя всю жизнь оставаться младенцем. Кейт имеет полное право выйти замуж», – думал он, прикладывая корнет к губам.

Уилл издал несколько тихих звуков.

Но старик начал умолять его:

– Да не так, я вам говорю, не так! Это никуда не годится! Трубите вовсю! Не бойтесь! Я вам говорю, что я так хочу! Поднимите дьявольский шум! Я вам говорю, что я хозяин в этом доме! Нам некого бояться. Мы можем делать все, что нам угодно! Жарьте! Свистите вовсю!

Человеческий документ

Во время суда и после, когда признание полоумного лысого актерика сняло с него обвинение в убийстве, я не спускал с него глаз. Он заворожил меня своей безмолвной попыткой дать что-то понять.

Казалось, что его ужасно интересует мысль, ничего общего не имеющая с предъявленным ему обвинением в убийстве женщины. Тот факт, что в случае осуждения он будет повешен, не имел для него ровно никакого значения. Закон был чем-то к нему не относящимся; и он отказывался от вменяемого ему преступления, как человек отказывается от предлагаемой ему папиросы.

– Благодарю вас, но я в настоящее время не курю. Я побился об заклад, что целый месяц курить не стану.

Вот каково было его поведение. Все были озадачены. Если бы он действительно был виновен и пытался спастись от петли, то выбрал самый верный метод.

Видите ли, вначале все думали, что именно он и убил ее. Мы все были убеждены в этом. И вот благодаря его абсолютному безразличию ко всему, что происходило вокруг, у всех зародилось одно желание – спасти его.

Когда получилось сообщение, что полоумный лысый статист сознался в убийстве, в зале суда раздался гром рукоплесканий.

Итак, он был оправдан в глазах закона. Но его поведение ничуть не изменилось после этого. Где-то в мире находились, вероятно, мужчина или женщина, которые поняли бы его, – необходимо было найти их и поговорить с ними. Одно время – при разборе дела и сейчас же после процесса, – когда я часто виделся с ним, он представлялся мне человеком, который во тьме обронил иголку и пытается найти ее, или стариком, который никак не может нигде найти своих очков. Он роется во всех карманах и беспомощно оглядывается по сторонам.

У всех присутствовавших в зале суда, и у меня в том числе, была одна и те же мысль в голове:

«Как может человек быть, с одной стороны, зверски равнодушным в ту минуту, когда умирает самый близкий и самый дорогой человек, и, с другой стороны, – таким чувствительным и нежным».

Как бы то ни было, но «тут роман», и иногда хочется рассказывать о чем-нибудь просто, без газетного жаргона о прекрасных наследницах, кошмарных убийствах и тому подобной ерунде.

Вот в кратких чертах история этого убийства.

Его звали Уилсон, Эдгар Уилсон. Он прибыл в Чикаго откуда-то с Запада, возможно, что с гор. Вполне может статься, что он разводил овец на Дальнем Западе, так как в нем заметна была та рассеянность, которая свойственна человеку, живущему одинокой жизнью.

Сам он рассказывал о себе много противоречивых версий, и, побыв с ним некоторое время, вы махали рукой.

«А, дьявол с ним, с его прошлым. Как видно, он не способен правды сказать. Черт с ним!»

Одно было достоверно: он прибыл в Чикаго из Канзаса, откуда бежал с чужой женой.

О ней я узнал очень мало. Когда-то она была, я полагаю, дьявольски красивой, видной женщиной, но вся ее жизнь до встречи с Уилсоном как-то не клеилась.

В этих маленьких городках люди становятся безобразными и жизнь их разваливается, хотя бы и не было тому определенной причины. Тут никак не разобраться. Бог с ней, с причиной, но так оно есть, хотя трудно верить всему, что писатели рассказывают о жизни на Западе.

Однако относительно этой женщины следует сообщить кой-какие подробности.

Она была еще очень молода, когда ее отец, служивший в какой-то экспедиционной конторе, растратил деньги и попал в тюрьму.

Еще до разбора дела он застрелился. А мать ее уже умерла давно.

Через год или два она вышла замуж за одного честного, но, по слухам, в высшей степени неинтересного парня. Он был фармацевтом и весьма бережливым человеком. Вскоре ему удалось приобрести собственную аптеку.

Эта женщина, как я уже говорил, была хорошо сложена, красива и сильна, однако вскоре после замужества похудела и стала нервничать. Но она по-прежнему держала себя с достоинством, и было много мужчин, которым она очень нравилась. Некоторые пробовали ей писать, пытаясь склонить ее ответить на их страсть. Знаете, как такие письма пишутся? И, конечно, без подписи автора.

«Приходите в пятницу вечером туда-то или туда-то. Если вы хотите со мной побеседовать, то держите книгу в правой руке».

Она сделала большую ошибку, рассказав однажды мужу о таком письме. Муж страшно рассердился и направился с ружьем к назначенному в письме месту; никого не застав там, он вернулся домой и устроил жене сцену, делая непристойные намеки.

– Не иначе как ты сама посмотрела особенным образом на автора этой мерзости. Мужчина не позволит себе писать ни с того ни с сего подобные вещи замужней женщине.

Он вновь и вновь принимался говорить о том же изо дня в день – веселая, вероятно, была жизнь в их доме. Она становилась все более и более молчаливой, и вместе с нею стал безмолвным и весь дом. Детей у них не было.

Но вот случилось, что Эдгар Уилсон, проезжая на Восток, остановился в этом городе на несколько дней. У него было еще в то время немного денег. Он поселился в дешевом пансионе близ станции железной дороги.

Однажды, проходя по улице, он увидел эту женщину и пошел за ней следом. Соседи видели, как они в течение целого часа разговаривали у калитки.

На другой день он снова явился, и они стояли около двух часов вместе. Затем она вошла в дом, захватила кой-какие вещи и ушла с ним к вокзалу.

Они приехали в Чикаго, поселились вместе и жили, по-видимому, очень счастливо вплоть до самой ее смерти, о чем я и хочу попытаться вам рассказать.

Конечно, они не могли венчаться. И за три года, что они прожили в Чикаго, он пальцем не шевельнул для того, чтобы заработать хотя бы один цент.

А так как его наличности еле хватило на проезд для обоих до Чикаго, то ясно, что они были отчаянно бедны.

Они жили в северной части города, в том районе трех- и четырехэтажных кирпичных домов, где некогда жило так называемое «хорошее общество», ставшее с течением времени весьма дурным.

Теперь этот район начинает принимать приличный вид, но в то время и в течение уже многих лет эти дома буквально разваливались. Там были те древние здания, в которых устраивались дешевенькие рабочие пансионы с невероятно грязными занавесками на окнах, а среди этих зданий еще попадался кой-где деревянный домик на курьих ножках – в одном из таких домов жил Уилсон со своей женой.

Жуткое местечко! Владелец его, по моему мнению, был человек неглупый и понимал, что в таком большом городе, как Чикаго, ни один район не будет на долгое время предан забвению. И он, наверное, решил:

«Пусть себе дом разваливается. Место, на котором он стоит, когда-нибудь будет стоить больших денег, а дом сам по себе ничего не стоит. Я сдам его за низкую арендную плату и не буду делать никакого ремонта. Авось я выручу с аренды достаточно, чтобы покрывать налоги по дому, пока цены на землю в этих местах не поднимутся».

Итак, дом много лет стоял некрашеный, окна покосились, а с крыши исчез весь тес.

Во второй этаж приходилось подниматься с наружной стороны дома по лестнице, перила которой приобрели характерную для Чикаго черную окраску. Рука пачкалась при первом прикосновении.

Комнаты наверху были еще холоднее и еще безотраднее.

Спереди находилась большая комната с камином, из которого повывалилось много кирпичей, а две небольшие комнаты были позади.

Здесь поселился Уилсон со своей женой. Так как они снимали эту квартиру в мае, то их не испугала холодная пустота огромной комнаты. Там ничего не было, кроме шаткой деревянной кровати, которую женщина подперла дощечками, кухонного столика, служившего Уилсону письменным столом, и двух-трех простых стульев.

Женщине удалось получить место при вешалке для верхнего платья в театре, и они оба жили на ее скудный заработок. Говорили, будто это место досталось ей благодаря некоему господину, состоявшему в тесных отношениях с администрацией, но подобные истории рассказываются в театрах про всех женщин, начиная с поденщицы, что моет иолы, до актрисы на первых ролях.

Как бы то ни было, она там работала и слыла смирной и толковой женщиной.

Что касается Уилсона, то он занимался поэтическим творчеством, но поэзия его была совершенно неизвестного мне пошиба; хотя, подобно большинству журналистов, я и сам не без греха по части рифмоплетства.

Его творчество было китайской грамотой для меня. Впрочем, я не совсем правильно выразился.

У меня сделалось легкое головокружение, когда ночью, взяв книгу его поэм, я уселся читать. Там говорилось о стенах, о глубоких прудах и об ущельях, в которых растут стройные, молодые деревья и пытаются проложить путь к свету за края темницы.

Забавное сумасбродство в каждой что ни на есть строке – но вместе с тем что-то чарующее. Получалось представление о каком-то ином мире с совершенно другими понятиями, – а разве не в этом заключается задача поэзии? С одной стороны мир действительности, который мы все знаем, или думаем, что знаем, – мир плоских, каменных домов, ферм с проволочными изгородями вокруг полей и с тракторами «Фордсон», снующими взад и вперед, маленьких городков со школами и с рекламами на заборах, – одним словом, все то, из чего построена жизнь – из чего, в нашем представлении, составляется жизнь.

И вот с одной стороны этот мир, в котором мы движемся, и с другой стороны мир этого Уилсона – очень далекий и туманный для меня, в котором предметы облекались в странные, новые образы, где человеческая душа выворачивалась наизнанку, где глазам представлялись новые зрелища и пальцы ощущали новые и странные предметы.

И весь его мир состоял главным образом из стен.

Мне совершенно случайно удалось заполучить все рукописи Уилсона. Я оказался первым представителем газетного мира, который попал в полуразвалившийся дом в ту ночь, когда найдено было тело убитой женщины. Все его дикое, полоумное творчество было записано в детских тетрадках. Два или три полицейских с тупыми физиономиями стояли тут же.

Я воспользовался минуткой, когда полицейские отвернулись, и незаметно сунул тетрадки под пальто.

Во время разбора дела мы опубликовали в газете некоторые из его более или менее понятных стихотворений. Ведь это недурной материал для газеты – помилуйте, поэт, который убил свою любовницу! Чикаго читал и хрюкал от удовольствия.

Вернусь на минутку к этой поэзии. Я хочу лишь пояснить, что почти во всех стихотворениях проходил один и тот же лейтмотив.

Люди воздвигли вокруг себя стены, и им всем суждено навеки остаться за этими стенами. Они тщетно бьют кулаками, пытаясь пробиться насквозь…

Трудно было понять, шла ли речь об одной большой стене или о целом ряде маленьких стен. Иногда Уилсон писал так, иногда иначе.

Люди сами построили эти стены, и теперь они стояли позади них, смутно сознавая, что там дальше, за пределами этих стен, ждет свет, тепло, аромат полей, красота, сама жизнь, – а между тем в силу их собственного безумия стены беспрестанно крепнут и поднимаются выше.

У меня от мысленного созерцания этой картины мурашки бегают по телу. Не знаю, как у вас.

Затем говорилось о глубоких колодцах – люди зарываются все глубже и глубже в колодцы. Они вовсе не желают этого делать, и никто, собственно, их не заставляет, но колодцы становятся все глубже и глубже, а голоса людей в них все более смутными – и снова все дальше от них уходят свет и тепло жизни. Причина этого, насколько я мог понять, лежит в том, что люди не хотят понять друг друга.

На меня его поэзия произвела очень странное впечатление.

Вот одно из его стихотворений в прозе. Здесь, правда, не говорится о высоких стенах и глубоких колодцах, но мы напечатали его во время разбора дела Уилсона, и многим оно понравилось – сознаюсь, мне тоже.

Я для того привожу его здесь, чтобы вы как следует представили себе все странности того человека, о котором написана настоящая повесть.

Стихотворение было озаглавлено попросту –

№ 97

Я крепко держу папиросу в руке, и это доказывает, что я спокоен. Но это не всегда так. Иногда я не спокоен, и тогда я слаб. Но когда я спокоен, как сейчас, я очень силен.

Я только что шел по одной из улиц нашего города и вошел в двери одного дома; а сейчас я лежу на кровати и гляжу в окно.

Внезапно и совершенно непоколебимо я познал, что мог бы взять в свои руки любой из высоких домов, так же просто, как я сейчас держу папиросу.

Я мог бы взять большой дом между пальцами, приложить его к губам и дунуть в него. И я вдунул бы в него смятение. Я мог бы дунуть, и тысячи людей вылетели бы через крышу небоскреба и полетели бы на небо, в пространство. Я сжег бы одно здание за другим, как я сжигаю папиросы из этой коробки. А дымящиеся окурки городов я мог бы вышвырнуть через плечо в окошко.

Не часто нахожусь я в таком состоянии, не всегда я так спокоен и уверен в себе. Но когда это чувство находит на меня, во мне пробуждается такая прямота и непосредственность, что я начинаю любить себя. И тогда я обращаюсь к себе самому с сильными, ласковыми словами.

Я лежу возле окна; я мог бы позвать женщину и попросить ее лечь рядом со мной – впрочем, это мог бы быть и мужчина.

Я мог бы взять целый ряд домов и перевернуть их, а потом высыпать оттуда всех людей и спрессовать их в одного человека, которого можно было бы любить.

Глядите на эту руку! Вообразите, что в ней нож, который мог бы прорезать все нити вашего лицемерия. Вообразите, что этот нож может прорезать насквозь бока этих зданий, где спят тысячи людей.

Об этом стоило бы задуматься, если бы пальцы руки могли захватить нож и вскрыть все те раковины, в которых заключены миллионы жизней.

Как видите, и здесь проходит идея беспощадной силы, соединенной с нежностью.

* * *

Я приведу еще одно из его произведений, проникнутое кротостью. Оно озаглавлено –

№ 83

Я дерево, растущее у стены. Я поднимаюсь все выше и выше. Мое тело покрыто рубцами, я ползу к верхушке стены.

Моя мечта – бросить цветы и плоды через стену.

Я хотел бы освежить иссохшие губы.

Через край стены я ронял бы цветы на головы детей.

Своими цветами я ласкал бы тела людей, живущих за этой стеной.

Мои ветви поднимаются выше и выше, черпая новые соки из теплых недр земли.

Плоды мои не будут плодами, пока не падут из моих объятий в объятия тех, кто живет за этой стеной.

* * *

А теперь я вам расскажу о той жизни, которую вел этот Уилсон со своей женой в старом деревянном доме. Мне совершенно случайно посчастливилось разузнать кой-что об этом, благодаря маленькому открытию.

Вскоре после того, как они поселились в этом доме, театр, где работала женщина, закрылся на довольно долгий срок, и эти люди стали нуждаться еще больше. Тогда, чтобы хоть сколотить несколько центов, она начала сдавать две маленькие комнатки – это помогало ей оплачивать ренту за квартиру.

И вот в этих комнатках перебывало много народа; как они жили там, мне невдомек, ибо комнаты были совершенно пусты. Но в Чикаго много таких ночлежек, где за пять или десять центов можно выспаться на полу. Там пребывает гораздо больше народа, чем воображают «порядочные» люди.

Моим открытием была маленькая, молодая горбунья, которая однажды прожила несколько недель в одной из этих комнат. Она гладила белье в маленькой прачечной по соседству, и кто-то подарил ей старинную складную койку.

Она была очень сентиментальна, и в глазах у нее светилось то же выражение обиды, как у всех калек; я подозреваю, что она сама была неравнодушна к этому Уилсону. Как бы то ни было, я очень многое узнал от нее.

После убийства этой женщины и после того, как Уилсон был реабилитирован благодаря признанию полоумного статиста, я иногда заходил в тот дом, где он жил, как только наша газета «ложилась спать» – что она, как вечерняя газета, делала в два часа пополудни, и мы, сотрудники, таким образом, оказывались свободными.

Я однажды увидел горбунью на улице перед домом и заговорил с ней. Я открыл золотые россыпи.

В глазах ее, как я уже говорил, застыло выражение обиды. Заговорили о Уилсоне. Она тотчас же сказала мне, что жила несколько недель в одной из тех комнат позади.

Иногда она слабела до того, что была не в состоянии работать, и в такие дни оставалась лежать на койке. У нее начинались безумные головные боли, на протяжении многих часов, и в такие минуты она не сознавала ничего из того, что делалось вокруг нее. Она приходила в себя, но еще долго лежала до того слабая, что не в состоянии была двигаться.

Ей не суждено было долго жить, – не думаю, чтобы это огорчало ее.

И вот однажды, когда она, страшно ослабев, лежала на койке, ее стало разбирать любопытство относительно той пары, которая жила в большой комнате; с тех пор она начала следить за ними. Подкрадется в одних чулках к двери, опустится на колени и смотрит в замочную скважину.

Жизнь, которая разыгрывалась в той комнате, зачаровала ее с самого начала.

Иногда Уилсон бывал один и, сидя за кухонным столом, писал. Иногда женщина бывала с ним. Но часто случалось, что он только ходил взад и вперед по комнате.

Когда они бывали вместе и он писал, женщина неподвижно сидела у окна. А он напишет несколько строк, встанет, начнет расхаживать по комнате и разговаривать то с ней, то с самим собою. По словам горбуньи, она отвечала ему только глазами.

Сознаюсь, мне теперь даже не разобраться, что я узнал от нее и что является плодом моего воображения.

Как бы то ни было, я хочу попытаться описать вам странность в отношениях между этими двумя людьми. Здесь не могло быть речи о мещанском обедневшем хозяйстве. Он пытался творить что-то чрезвычайно трудное, а она по-своему старалась быть ему полезной.

И как вы сами могли убедиться из приведенных мною произведений Уилсона, он писал о взаимоотношениях между людьми – не обязательно между данными мужчиной и женщиной, но между всеми людьми.

У Уилсона, как видно, было какое-то полумистическое представление о подобных вещах, и до того, как он нашел свою женщину в Канзасе, он бродил по свету в поисках спутника жизни.

Найдя эту женщину, он считал, что свою проблему в отношении себя самого он уже разрешил.

Он полагал, что человек, будучи одинок, не может ни мыслить, ни чувствовать. А люди этого не понимают, огораживают себя стенами – вот отчего происходят все невзгоды. Везде царит разногласие. Все люди перепутались. Нужен был человек, который дал бы верный тон, и тогда все запели бы истинную песню жизни.

Повторяю, что я не передаю ничего своего. Я лишь делюсь с вами теми соображениями, которые родились во мне, судя по произведениям Уилсона, по моему знакомству с ним и по тому влиянию, которое он своей личностью оказывал на других.

Он был непоколебимо убежден в том, что человек не может мыслить в одиночестве. И если человек мыслит одним лишь умом, не принимая в расчет тела, то это ведет к смятению. Истинное понимание жизни создается, как пирамида. Сперва мысли одного человека должны проникнуться духом и плотью другого, любимого человека, а потом уже душа и тело всех других людей в мире сольются в буйном и гигантском потоке. Что-то в этом роде.

Вам, может быть, это кажется чрезвычайно запутанным? Или, возможно, наоборот, – ваш мозг яснее моего и вам представляется весьма простым то, что я нахожу ужасно трудным!

Заметьте, что на мне лежит обязанность нырять в море чужих мотивов и импульсов – которые, сознаюсь, к тому же не всегда ясны для меня.

Этот Уилсон полагал, что для выявления своей души в поэзии он должен найти женщину, которая могла бы безвозвратно и не задумываясь отдаться ему плотью – и из их союза должна родиться красота для всего мира. Следовало только найти женщину, одаренную такой силой – и эта сила не должна быть осквернена себялюбием, насколько я понимаю.

Как видите, он был эгоистом неизмеримой глубины.

И он нашел то, что искал, в жене канзасского аптекаря.

Он набрел на эту женщину и словно что-то сделал с нею. Не знаю, что именно, но факт тот, что она была безмерно счастлива с ним.

Он стремился к тому, чтобы воплотить в поэмы свою и ее душу и тело. Несомненно, что в одной из приведенных здесь поэм он именно и говорит о том, чтобы спрессовать население целого города в одно лицо и любить его.

Можно смело сказать про него, что он сильный человек, я бы сказал даже, возмутительно сильный. И по мере чтения вы убедитесь в том, что он захватил меня в свою власть и заставил служить своим целям.

И эту женщину он тоже захватил и держал в своей власти. Он хотел владеть ею целиком и без оговорок – как, пожалуй, все мужчины желают этого, но не смеют, – и он владел ею.

Возможно также, что и она была в своем роде жадной любовницей, а он любил ее и днем и ночью, когда они были вместе и врозь.

Я уже признался вам, что сам разбираюсь во всем этом вслепую. Я хочу выразить словами то, что чувствую не в себе и не в словах горбуньи, которая стоит на полу на коленях и смотрит в замочную скважину, а в другом.

Горбунья тоже подпала под власть Уилсона. Она тоже любила его – в этом не могло быть сомнения. В ее комнате было темно и грязно. На полу, где она стояла, скопился толстый слой пыли.

Горбунья говорила, что Уилсон работал или ходил по комнате взад и вперед, мимо женщины, сидевшей у окна, и на ее лице, в ее глазах было особенное выражение.

Он не переставал говорить ей о своей любви, но так абстрактно, так объективно, что это походило на объяснение в любви всему миру. Но как же это было возможно, если эта женщина была настолько же воплощением плоти, насколько он был воплощением духа.

Если вы не находите в этом смысла, то, по крайней мере, его находила горбунья, а она ведь была необразованная девушка и не претендовала на особый дар понимания.

Она стояла в пыли на коленях и в конце концов начала чувствовать, что этот человек, в присутствии которого она никогда не бывала и с которым никогда не входила в соприкосновение, ей тоже объясняется в любви.

И это, я бы сказал, ее вполне удовлетворяло. Ради этого стоило жить.

В большой комнате, где жил Уилсон со своей женой, случались некоторые мелкие происшествия, о которых стоит упомянуть.

Однажды в дождливый, душный июньский день горбунья подсматривала в замочную скважину, стоя на полу на коленях. Уилсон и его жена находились в большой комнате.

Она для кого-то стирала белье, а так как на улице нельзя было развешивать из-за дождя, то она натянула веревку через комнату и развесила его тут же.

Когда она уже покончила с бельем, вошел Уилсон. Он подошел к столу, сел и принялся писать.

Через несколько минут он встал и начал ходить по комнате и один раз задел щекой штуку белья.

Он, однако, продолжал расхаживать по комнате, разговаривая с женщиной, но по пути стал снимать все белье, перекидывая его через руку; затем он подошел к выходной двери и сбросил белье вниз, на грязный двор.

А она сидела все это время, не шевелясь, и не сказала ни слова.

И только когда он сел за стол и снова принялся писать, она сошла вниз, собрала белье и вновь перестирала его.

Лишь тогда, когда она снова начала развешивать его по комнате, Уилсон, казалось, сообразил, что сделал.

Пока она перестирывала белье, он вышел на улицу. Заслышав шаги, при его возвращении, горбунья подбежала к своей «бойнице». Он вошел, и она могла видеть его лицо.

«Он походил на ошеломленного ребенка, – рассказывала она. – Он ничего не сказал, но слезы текли по его лицу».

В эту минуту женщина, начавшая вновь развешивать белье, заметила, что он вернулся.

Белье было переброшено у нее через руку, но она уронила его на пол и побежала к нему навстречу. Упав на колени, она обняла его ноги и умоляющим голосом сказала:

– Не надо! Не надо огорчаться. Я все знаю. Не надо! Не надо огорчаться!

Вот все, что она сказала.

Что касается смерти этой женщины, то она была убита осенью.

В театре, где она иногда работала, служил тот полоумный статист, который застрелил ее.

Он влюбился в нее и, как некогда ее сограждане в Канзасе, начал донимать ее любовными посланиями.

А самые неприятные из своих писем – а они все были довольно неприятны – этот сумасброд по какой-то причуде подписывал именем ее мужа. Два таких письма были найдены потом при ней и послужили уликой против Уилсона во время разбора дела.

Итак, она работала в театре, и однажды вечером, когда предстояла генеральная репетиция какой-то драмы, она взяла Уилсона с собою.

Но репетиция не состоялась. Не то заболел актер, не то другое что-то случилось, и Уилсон в ожидании просидел в пустом, холодном театре два часа.

Они пошли домой и по дороге купили кой-чего поесть. Уилсон был рассеян и молчалив, что случалось с ним нередко. Несомненно, он думал о том, что намеревался после выразить в своих поэмах.

Он шел рядом с ней, не замечая ни ее, ни встречных. А она…

Она тоже была молчалива, как и всегда в его присутствии, – молчалива и счастлива сознанием, что находится вместе с ним.

Она знала, что он не может ни о чем думать, ничего чувствовать, не принимая ее в расчет. Даже кровь, которая струилась в его жилах, была также и ее кровью. Он давал ей это чувствовать, и она была молчалива и счастлива.

Он шел рядом с нею, но его мысли пытались найти выход из тупика высоких стен и глубоких колодцев.

Они пересекли город и вышли на северную сторону, но все еще не обмолвились ни словом.

Когда они уже почти дошли до своего дома, маленький статист с нервными руками вынырнул из тумана и застрелил ее.

Вот и все, что произошло. Просто до невероятности.

Они подвигались по направлению к своему дому, как я уже говорил, и вдруг перед нею выплыла голова человека, чья-то рука поднялась вверх, раздался выстрел, и маленький статист с лицом старого сморщенного евнуха повернулся и убежал.

Это не произвело ни малейшего впечатления ни на физические чувства, ни на мыслительный аппарат Уилсона. Он продолжал путь, как будто ничего не случилось, а женщина споткнулась было, но собралась с силами и продолжала путь рядом с ним, все еще не произнося ни слова.

Они прошли таким образом два квартала и подошли уже ко входу в дом, как вдруг к ним подбежал полицейский.

Она солгала ему, выдумав историю, будто двое пьяных подрались и один из них выстрелил. Полицейский поверил ей, и она направила его искать стрелявшего в сторону, противоположную той, куда убежал статист.

Их окутал мрак и туман, и когда они начали подниматься к себе, женщина взяла его руку.

А он – хотя мне вряд ли удастся дать этому логическое объяснение – он не сознавал, что кто-то стрелял, что женщина рядом с ним умирает, хотя все видел и слышал.

Согласно данным медицинского осмотра ее тела, главная мышца, контролирующая действие сердца, была почти перерезана пулей пополам.

Она была, я бы сказал, в полном смысле этого слова живым трупом.

Они поднялись по лестнице и вошли к себе в комнату, и тут разыгралась истинно трагическая сцена. Такую сцену гораздо легче передать в действующих лицах на подмостках, чем словами на бумаге.

В комнату вошли два человека – один из них мертвый, но он отказывался признавать свою смерть и продолжал жить, а другой живой, но в то же время мертвый для всего окружающего.

В комнате было темно. Уилсон остановился в двух шагах от двери, все еще находясь во власти своих мыслей, – а она с безошибочным инстинктом зверя пробралась в темноте через комнату, нашла спички и подошла к камину.

Камин был битком набит всевозможными клочками бумаги, окурками – Уилсон был страстный курильщик, – одним словом, тем хламом, который накопляется в таких хозяйствах.

Итак, женщина подошла к камину и, чиркнув спичкой, приложила ее к груде бумаги.

В моем уме встает картина, которая никогда не изгладится.

Холодная, голая комната. Ничего не видящий человек стоит безмолвно в темноте, а женщина наклонилась, чтобы в последний раз придать немного уюта комнате в первый холодный вечер. Вот побежали язычки пламени. Светотени забегали по стенам. Внизу глубокая тьма, в которой потонул ничего не видящий человек, объятый своими думами.

Груда бумаги, вероятно, на минуту загорелась ярким светом, а женщина некоторое время стояла возле камина, вне полосы света.

А потом, белая как полотно, она, шатаясь и ступая мягко, точно по театральной сцене, направилась к нему. Что она хотела ему сказать? Этого никто никогда не узнает. Она ничего не успела сказать.

В то мгновение, когда эта женщина дошла до него, она упала к его ногам и умерла. Если даже она боролась со смертью, лежа на полу, то борьба ее была безмолвной. Ни звука. Она лежала между ним и выходной дверью.

И вот тогда Уилсон поступил совершенно бесчеловечно – слишком бесчеловечно для моего понимания.

Огонь в камине погас. Погасла и жизнь любимой женщины.

А он стоял и глядел в ничто, и думы его, вероятно, тоже были ничто.

* * *

Уилсон стоял неподвижно минуту, пять, десять. До того, как он нашел эту женщину, он был погружен в море вопросов и сомнений. Пока он не нашел этой женщины, его муза молчала. Он бродил по всему свету, вглядываясь в лица людей, думая о них, пытаясь подойти к ним поближе – не зная, как это сделать.

А эта женщина помогла ему временно подняться на поверхность океана жизни, благодаря ей он плавал по этому океану, залитому лучами солнца.

Горячее тело, которое в любви отдалось ему, было ладьей, на которой он мог держаться на поверхности океана, и вот теперь эта ладья разбита – и он опять стал опускаться на дно.

И в то время как все это происходило, он ничего не сознавал – он был поэт, и в его мозгу, я полагаю, зарождалась новая поэма.

Итак, постояв неподвижно некоторое время, он почувствовал, что должен двинуться дальше. Его вдруг потянуло из этой комнаты на улицу, а для этого нужно было пройти в том месте, где лежал труп женщины.

И он сделал то, что внушило ужас всему залу суда, когда он рассказывал об этом, – он обошелся с телом любимой женщины, как поступают со сгнившим суком, который попадается под ноги в лесу. Сперва он пытался ногой отодвинуть тело в сторону, но так как это ему не удалось, то он спокойно переступил через него.

Он наступил каблуком на руку мертвой женщины. Впоследствии это было обнаружено следственными властями.

Он споткнулся, чуть было не упал, но удержался на ногах и, сойдя по шаткой лестнице, пустился бродить по улицам.

Туман успел рассеяться, стало холоднее и туман разогнало ветром.

Уилсон прошел несколько кварталов как ни в чем ни бывало. Он шагал так же спокойно, как мы с вами, читатель, прогуливались бы после завтрака.

Он даже остановился у табачной лавочки, купил пачку папирос, закурил одну из них и некоторое время стоял, прислушиваясь к разговору двух ротозеев в лавке.

Затем он спокойно продолжал путь, покуривая свою папиросу и думая, вероятно, о своей поэме.

По дороге он зашел в кинематограф.

Вот тут-то, надо полагать, он очнулся. Он тоже, словно его камин, был битком набит всевозможным хламом – обрывками мыслей и незаконченных поэм, – и все это сразу вспыхнуло.

Он часто ходил в тот театр, где работала его жена, а потом они вместе возвращались домой.

Публика, как нарочно, выходила из маленького кинематографа.

Уилсон вошел в толпу и смешался с нею, все еще продолжая курить; затем он снял шляпу, на одно мгновение оглянулся кругом – и завопил страшным голосом.

Он стоял и кричал, пытаясь связно рассказать о том, что случилось. У него был вид, точно хотел вспомнить сон.

Потом он выбежал и, пробежав некоторое расстояние, снова начал кричать. И только после того, как он несколько раз повторил то же самое и наконец добрался к тому месту, где лежала убитая женщина, любопытная толпа следовала за ним, – только тогда к нему подошел полицейский и арестовал его.

Сперва он был сильно возбужден, но потом успокоился. Но даже расхохотался, когда защитник пытался доказать его ненормальность.

Как я уже говорил, его поведение во время разбора дела нас всех сбило с толку. Он казался совершенно незаинтересованным ни в деле убийства, ни в том, что его ожидало.

Он, по-видимому, даже не питал враждебных чувств к маленькому статисту, когда тот сознался в убийстве.

Он словно был погружен в поиски чего-то, что не имело ничего общего со случившимся.

Раньше, чем он нашел эту женщину, Уилсон бродил по всему свету, закапываясь все глубже и глубже в колодец, о котором он говорил в своих поэмах, – все выше и выше строя стену, отделявшую его от всего мира.

Но он ничем себе помочь не мог. Этот человек поднялся на время на поверхность со дна океана сомнений, рука женщины дала ему возможность держаться на поверхности, а теперь он снова погружался на дно.

И то, что он ходил по улице и заговаривал с людьми и кричал всем о случившемся, было лишь отчаянным усилием удержаться на поверхности – таково мое мнение.

Как бы то ни было, я чувствовал себя вынужденным рассказать всю историю этого человека. В нем жила какая-то неведомая, страшная сила, которая оказывала на меня такое же необоримое влияние, как и на женщину из Канзаса, и на горбунью, стоявшую на коленях в пыли и смотревшую в замочную скважину.

С самой минуты смерти женщины мы приложили все усилия к тому, чтобы вытянуть этого человека со дна океана сомнений, куда он погружался все глубже и глубже, – но все было тщетно.

Возможно, что я написал эту повесть в надежде, что мне самому удастся понять ее.

Может быть, если бы понять, то явилась бы возможность охватить рукой шею этого Уилсона и вытянуть его со дна океана сомнений?

Я – болван!

Верьте мне, это было тяжелым ударом, и горько было мне, как никогда.

Что обиднее всего – это случилось благодаря моей собственной глупости. Даже вот сейчас, как вспомню, так хочется кричать, ругаться и самого себя лягнуть. Возможно, что хоть теперь я найду некоторое утешение, показав своим же рассказом, какое я ничтожество.

Началось это в три часа пополудни в ясный октябрьский день, когда я сидел на ипподроме в Сандаски, в штате Огайо.

Скажу вам правду, я считал свое пребывание на ипподроме весьма глупым. Дело в том, что летом я нанялся к Гарри Уайтхеду, который тренировал двух рысаков для осенних бегов, и вместе с одним негром, по имени Берт, мы ухаживали за лошадьми. Мать плакала, а сестра Милдред, мечтавшая получить место учительницы в нашем городе, бушевала и бесновалась в течение всей недели, предшествовавшей моему уходу из дома. И мать, и сестра считали бесчестием тот факт, что один из членов семьи станет грумом. Я подозреваю, что Милдред опасалась, как бы моя работа в конюшне не помешала ей получить место учительницы, о котором она столько времени грезила.

Но ведь должен был я что-нибудь делать, а другой работы не находилось. Нельзя ведь верзиле девятнадцати лет околачиваться весь день без дела. Опять-таки я стал слишком велик для того, чтобы продавать газеты или предлагать свои услуги по уходу за лужайками. Эта работа всегда доставалась малышам, умевшим просить «со слезой». Был у нас один такой, как только пронюхает, что нужно кому-нибудь лужайку скосить или бассейн почистить, так летит с предложением услуг: я-де коплю деньги, чтобы поступить в университет!

Я по целым ночам лежал и придумывал, как бы напакостить ему, да так, чтобы никто про то не узнал. Я мечтал, что его переедет автомобиль, или балкон ему на голову свалится. Но, впрочем, черт с ним!

Место грума у Гарри Уайтхеда мне было как раз по душе, и Берту тоже. Мы великолепно ужились с ним. Он был рослый негр, отчаянно ленивый, конечно, с добрыми, мягкими глазами, а дрался он, что твой Джек Джонсон[8]!

На его попечении находился большой, черный, рысистый жеребец Буцефал, а на моем – маленький мерин Доктор Фриц, который ни разу еще не проиграл на бегах, когда Гарри бывало выгодно, чтобы он выиграл.

Мы покинули наш город в конце июля в товарном вагоне и до конца ноября вместе с нашими рысаками ездили от одного ипподрома к другому. Хорошее было времечко для меня, должен сознаться. Я часто с состраданием думаю о тех мальчиках, которых воспитывают «порядочными» людьми и посылают в гимназии и университеты, – нет у них такого хорошего друга, как мой негр Берт, никогда они не научатся ни воровать, ни как следует хлебнуть, ни мастерски ругаться. А уж о том, чтобы пройтись козырем в грязных брюках и в одной сорочке с засученными рукавами перед трибунами, на которых сидит разодетая публика… Э, стоит ли о них говорить! Эти остолопы ничегошеньки не видели на своем веку.

А вот я так видел!

Берт научил меня, как массировать рысака, и как бинтовать ему ноги, и как выпарить его, и еще многому, что необходимо знать каждому настоящему мужчине. Берт мог забинтовать ногу так, что вы подумали бы, будто это кожа лошади, если только бинт бывал того же цвета. И он, наверное, был бы превосходным жокеем, вроде Мерфи или Уолтера Кокса, не будь он негром.

Черт меня возьми, вот весело бывало!

Доберемся, скажем, до уездного городка в субботу или в воскресенье, а ярмарка и бега начинаются только во вторник – и длятся до самой пятницы.

Доктор Фриц, предположим, участвует в рысистом состязании во вторник, а в четверг Буцефал всех «на лопатки положит».

Поэтому у меня бывало сколько угодно свободного времени; идешь послушать, что говорят люди, знающие толк в лошадях; посмотришь, как Берт одним ударом сшибет с ног какого-нибудь нахала. И вот узнаешь многое и о лошадях, и о людях, что пригодится на всю жизнь, если сумеешь толком «засолить» про себя все, что ты слышал, чувствовал и видел!

Кончились бега – Гарри назад домой во всю прыть, ибо там у него много лошадей было, которых он давал внаймы, а мы с Бертом запряжем Доктора Фрица и Буцефала в легкие колясочки и едем себе на следующую ярмарку – не торопясь, чтобы не разгорячить лошадок.

А потом все сызнова.

Черт возьми, господи ты боже, что за наслаждение – все эти дубки и березки, и сосенки, белые, красные, черные, что растут вдоль дороги! Как они пахнут! Берт поет – и чудно поет – какую-нибудь грустную песню. Девчонки на нас из окон смотрят. Можете себе утереть нос вашими университетами! Я лучше вашего знаю, где нужно получить образование.

Приедем в какой-нибудь городок, скажем, в субботу вечером, и Берт говорит:

– Заночуем здесь.

Сделано!

Отведешь лошадок в стойло, накормишь и напоишь их, а потом выберешь из сундучка воскресные тряпки.

Пройдемся с Бертом по главной улице, и все это на нас смотрят – видят, что идут спортсмены.

Это было до того, как запретили водку – этакое идиотство! – зайдем мы с Бертом в салун, сядем, а вокруг нас тотчас собирается деревенщина; обязательно найдется один, который хочет показать, что он тоже что-нибудь в лошадях смыслит, и начнет расспрашивать. А ты ври сколько влезет! Конечно, лошади мои собственные, и какие лошади!

Кто-нибудь из пареньков обращается к Берту: «Не выпьете ли с нами рюмочку?» А Берт так и ошарашит его своей важностью и так небрежно ответит: «Ну что ж, ладно, пожалуй, выпью с вами. Одну четверть, я согласен». Ах, черт возьми!

Но вовсе не об этом хотел я вам рассказать.

Вернулись мы в конце ноября, и я обещал матери, что навсегда покончил с бегами и с рысаками. Много чего приходится обещать матери, и все потому, что она ничего не понимает.

И так как в моем родном местечке не стало за время моего отсутствия больше работы, чем было раньше, то я отправился в Сандаски и снова нашел хорошее место по уходу за лошадьми. Хозяин мой занимался – да чем только он не занимался! Породистые жеребцы для случки, и наемные лошади, и угольное дело, и амбары для хранения вещей, и контора по продаже недвижимости.

У меня было хорошее место, хорошие харчи, недурная койка в овине, выходной день каждую неделю, а работа – знай насыпай овса и сена орде добродушных битюгов, которые вряд ли могли бы померяться в беге с лягушкой.

Я не мог ни на что пожаловаться, да еще и домой посылал денежки.

И вот, как я было начал вам рассказывать, открылись осенние бега в Сандаски. Я получил отпуск в полдень, надел выходное платье, новый коричневый котелок, крахмальный воротничок и пустился в путь.

Раньше всего я отправился в город пошататься с бездельниками. Я всегда говорил себе: «не ударь в грязь лицом» – и вел себя сообразно с этим.

В кармане у меня было сорок долларов. Я зашел в лучший отель, подошел к табачной стойке и говорю так важно: «Три сигары по четвертаку».

В фойе и в баре было много спортсменов и приезжих, все хорошо одетые, и я смешался с ними в общей беседе. В баре я заметил одного напомаженного франтика, с тростью и с пышным бантом. Тьфу, терпеть не могу таких субъектов, тошнит от них. Я понимаю, мужчина должен хорошо одеваться, но не надо разыгрывать наследника английского престола. Я довольно бесцеремонно отодвинул его в сторону и заказал себе виски. Он посмотрел на меня, как бы замышляя показать фасон, но, как видно, раздумал и смолчал. А я – ноль внимания на него и заказал себе еще стаканчик. Затем я вышел, нанял такси на ипподром и там купил самый дорогой билет на трибунах – но не в ложе, – это, по моему, уже чванство.

Сижу я в самом лучшем настроении и смотрю, как грумы в грязных панталонах с попонами через плечо выводят лошадей, как это делал я год тому назад.

И так же, как мне нравилось в свое время быть грумом, так нравилось мне сидеть на трибуне и с важным видом поглядывать вокруг себя. Я всегда говорил, что все хорошо, если умеешь понимать вещи в должном освещении.

Ну-с, так вот как раз впереди меня сидел молодой человек с двумя барышнями – все моих лет. Молодой человек мне очень понравился. Возможно, что он учился в университете и когда-нибудь будет юристом, или редактором газеты, или чем-нибудь в этом роде, но он не был горд. Попадаются среди этих господ недурные парни, и этот был один из них.

С ним была его сестра и еще одна девушка. Сестра оглянулась через плечо случайно, конечно, – о, она была не из таких, – и наши глаза встретились.

Вероятно, вам самим приходилось переживать нечто подобное.

Фью! Не девушка, а персик! На ней было такое мягкое синее платье – оно не бросалось в глаза, но видно было, что хорошо сшито. Настолько я еще знаю в этом толк.

Я покраснел, когда она посмотрела на меня, и она тоже. Самая чудная девушка, какую я когда-либо встречал в своей жизни! Она не была горда, и говорила она правильно и красиво, но не как эти синие чулки учительницы. Одним словом, девчонка на пять с плюсом! Я подумал, что отец ее, вероятно, зажиточный человек, но не настолько богат, чтобы детки смотрели на всех сверху вниз. Возможно, что это аптекарь, или владелец галантерейного магазина, или что-нибудь в этом роде. Она мне ничего об этом не сказала, а я и не думал спрашивать.

Что ж, мои предки тоже ведь были не кто-нибудь. Дедушка был из Уэльса и там у себя…

А впрочем, к черту предков!

Кончился первый заезд, и этот молодой человек покинул своих барышень и пошел ставить на одну из лошадей. Я понял, что он собирается делать, хотя он не кричал об этом во всеуслышание, как делают многие другие.

Так вот, вернулся он и, слышу, рассказывает своим девицам, на какую лошадь поставил. Когда начался заезд, они чуть не вскочили с мест и возбужденно прыгали, как обыкновенно делают все в таких случаях, когда ваша лошадь идет одной из первых и вы надеетесь, что она придет первой.

Но этого не случилось, ибо лошадь, на которую он ставил, видимо, давно порастратила всю свою прыть.

А затем – и вскоре – вывели лошадей для рекордного бега «2.18», и среди них был знакомый мне рысак. Он входил в число бегунов Боба Френча, но принадлежал он некоему мистеру Мэтерсу, из Мариэтты, в штате Огайо.

Этот мистер Мэтерс был очень богат, у него были каменноугольные копи, или нечто в этом роде, и великолепный дом в деревне. Он ужасно любил бега и лошадей, но был пресвитерианцем, и, я полагаю, его жена тоже, да еще почище его. Вот почему он никогда не записывал лошадей под своим именем, и в нашем мире, вокруг бегов, поговаривали, что, когда один из рысаков Мэтерса готов к делу, последний поручает его Бобу Френчу, а жене говорит, будто его продал.

А Боб поступал со своими лошадьми как ему было угодно, и я его за это не упрекаю. Иногда его лошадь выигрывала, а иногда проигрывала, смотря по тому, как выгоднее было Бобу. Но это меня лично нисколько не интересовало в те дни, когда я был грумом. Меня интересовало только одно: чтобы мой Доктор Фриц был в безукоризненном состоянии для бегов.

И вот этот самый Боб Френч записал на бега одну из лошадей Мэтерса, а звали ее Бен Ахем, или что-то вроде этого, быстрый, как молния, мерин, с рекордом в 2.21, но я уверен, что он мог бы взять 2.08 или 2.09.

Откуда были у меня эти сведения?

Когда я в прошлом году работал вместе с Бертом, у того оказался приятель – негр, работавший у Мэтерса, и однажды, когда наш хозяин уехал домой и мы были свободны, этот негр пригласил нас в гости.

Все отправились на ярмарку, и дома остался только этот негр; он показал нам всю квартиру, потом он и Берт распили бутылку, которую мистер Мэтерс спрятал от своей жены, и наконец мы пошли смотреть лошадей.

Когда оба негра проглотили бутылку до последней капли, то оба оказались сильно «в градусе». Берт всю жизнь мечтал быть жокеем, что ему, как негру, было недоступно.

Ему удалось уговорить другого негра, и тот позволил ему вывести Бена Ахема и проехаться на нем милю на собственном полигоне Мэтерса. И вот тогда мы убедились, что Бен Ахем – это молния.

Но не успели мы еще поставить его в стойло, как вернулась с ярмарки одна из дочерей Мэтерса, и нам пришлось здорово поторопиться.

Это я передаю вам для того, чтобы все было ясно для вас.

Я наблюдал за этим молодым человеком, – он был в весьма подавленном настроении. Сами ведь знаете, как молодой человек себя чувствует в таких случаях, когда поставил на лошадь и проиграл и свои деньги, и деньги своих барышень. Одна из них, как я быстро сообразил, была его сестра, а другая – возлюбленная.

«Угу, – мыслю я про себя, – надо его наставить на путь истинный».

Он был очень мил, когда я потрогал его за плечо. И он, и барышни были в высшей степени любезны со мной с начала до конца. Я их за это не упрекаю.

Он откинул голову назад, и я поделился с ним моими сведениями о Бене Ахеме.

– Не ставьте на него ни одного цента, в этом заезде он будет так же быстро бегать, как вол за плугом. А после первого заезда ставьте на него все до последней сорочки!

Вот так я ему и сказал.

Никогда я не видел, чтобы человек был вежливее, чем он со мною.

Я уже раза два посмотрел на его сестру, а она на меня, и оба мы покраснели.

Рядом с нею сидел один жирный человечек, и что же вы думаете? Мой молодой человек не побоялся попросить его быть столь любезным и поменяться местами со мною.

Черт меня возьми! Вот я и влопался. Что за осел я был, когда, увидев франта с тросточкой и бантом, напился виски, чтобы только пофанфаронить.

И теперь, когда я сяду рядом с нею, она, наверное, почувствует, что от меня спиртом разит. Я готов был сам себя кой-куда лягнуть, согнать с трибун и заставить пробежаться по всему ипподрому, быстрее тех кляч и битюгов, которых позаписывали в этом году на бега!

Эта девочка, видно, не дура.

Чего бы я не отдал за мятную лепешку, или лимонный леденец, или что-нибудь в этом роде, чтобы отбить запах виски. Мое еще счастье, что в кармане у меня были сигары – по четвертаку штука, – и как раз перед тем, как толстяк встал, чтобы поменяться со мною местами, я вынул две сигары, подал одну из них моему новому знакомому, а вторую сам закурил и уселся рядом с барышней.

Они представились. Его звали Уилбур Вессен, сестру – Люси, а вторую барышню – мисс Элинор Вудбери; ее отец был фабрикантом и где-то в Тиффине выделывал бочки.

Я думаю, что это их благозвучные имена сбили меня с панталыку. Парень, который был грумом на бегах, а теперь работает грумом у богатого человека, владельца того, сего и этого, нисколько не хуже кого-либо другого… Я часто думал об этом, и такого же мнения и сейчас.

Но вы знаете, что такое человек? И поверьте, всему виною ее синее платье, и ее глаза, и то, как она на меня посмотрела за минуту перед тем, через плечо брата.

Мог ли я после этого показаться простофилей-деревенщиной, а?

Ну, конечно, я разыграл из себя дурака, вот что я сделал. Я заявил, что меня зовут Уолтер Мэтерс из Мариэтты, и вслед за этим стал врать наибессовестнейшим образом!

Я сказал, что мой отец – владелец этой лошади и он поручил ее Бобу Френчу, ибо честь семьи не позволяет отцу записывать лошадей под своим именем.

И пошел, и пошел, мне ведь только нужно было разойтись!

Они все наклонились в мою сторону и слушали, и я видел, как блестели глаза Люси Вессен!

Я стал рассказывать о «нашем» особняке в Мариэтте, об огромных конюшнях, о великолепном доме на холме, с которого открывался дивный вид на реку Огайо. Но я был достаточно умен для того, чтобы не говорить беспардонно хвастливым образом. Нет, я только намекал и давал им шанс повыпытать из меня побольше. Я делал вид, что очень неохотно рассказываю о себе.

В нашей семье, правда, никогда не было фабрикантов, и насколько я помню, мы всегда были весьма бедны. Но мы никогда ни к кому за помощью не обращались, и мои предки жили в Уэльсе.

Впрочем, к черту предков!

Сидим и беседуем, будто мы уже годы как знаем друг друга. Я еще добавил, что мой отец послал меня в Сандаски, чтобы я тайком присмотрелся, не устраивает ли Боб Френч каких-нибудь трюков.

И, продолжая свой блеф, я сказал, что мне доподлинно известно, что в первом заезде Бен Ахем проиграет, ибо будет бегать с быстротой хромой коровы. Но затем он покажет себя и «со всех шкуру живьем спустит». И для вящего доказательства я вынул тридцать долларов и попросил Уилбура Вессена быть столь любезным сходить и поставить за меня эти деньги на Бена Ахема – я, мол, не могу сам идти, из опасения встретить Боба Френча или кого-либо из «наших» грумов.

Конечно, так оно и было. Во время первого заезда Бен Ахем бежал, как деревянная кобыла, и пришел почти последним к финишу. Тогда Уилбур Вессен отправился ставить на Бена Ахема, а я остался с барышнями, и когда мисс Вудбери засмотрелась в противоположную сторону, Люси Вессен коснулась плечом моего плеча. Не то чтобы опереться о мое плечо, нет! Только так, как умеют женщины, – и близко подойдет к тебе, и останется далеко от тебя вместе с тем. Вы, верно, и сами это знаете. Черт!

Через некоторое время случилось нечто такое, что меня ошарашило.

Они между собою решили, что Уилбур поставит на Бена Ахема пятьдесят долларов и барышни из своих собственных денег каждая по десяти.

Я себя чувствовал прескверно, но самое скверное было впереди.

Бен Ахем и деньги, которые мои новые друзья поставили на него, меня мало тревожили. Все вышло как по писанному. Бен Ахем мчался с такой же быстротой, с какой крестьянка пытается распродать меру гнилых яиц. Мы выиграли на наши ставки пять на один!

Но меня грызло совсем другое.

Когда Уилбур, поставив на Бена Ахема, вернулся, он стал уделять все внимание своей мисс Вудбери, а я и Люси Вессен были предоставлены своему собственному усмотрению, как два путешественника на пустынном острове. Господи, если бы я не наврал, если бы можно было найти выход! На свете нет никакого Уолтера Мэтерса, о котором я говорил, и никогда не было, а если бы я узнал, что в Мариэтте такой имеется, я бы завтра же отправился туда и прикончил его.

А теперь я сам себе яму вырыл, этакий идиот!

Бега вскоре кончились, Уилбур отправился получать наши выигрыши, а потом мы наняли такси в город, зашли в самый лучший ресторан, и Уилбур угостил нас чудесным ужином с шампанским в придачу.

Уилбур с мисс Вудбери, я с Люси Вессен. Она говорила мало, а я и того меньше. Одно только я наверняка знаю: не потому я ей нравился, что наврал о богатом отце и прочем таком. Можно всегда разобраться в… – эх, проклятье!

Попадается такая девушка, подобную которой вы видите только раз в жизни, и если вы не приметесь тотчас за дело и не будете ковать железо, пока оно горячо, – кончено, вы упустили все в жизни, и вам остается только камень на шею и с моста в речку.

Она посмотрит на вас, будто взглядом изнутри, и вы сразу начинаете понимать, что хотите эту девушку себе в жены, чтобы она была прекрасно одета, купалась бы в цветах и чтобы она была матерью тех детей, что когда-либо будут у вас; вы хотите слушать хорошую музыку, а не шимми и джаз-банды. Черт!

Недалеко от Сандаски, как раз по ту сторону залива, имеется место под названием Кедровая Стрелка. После ужина мы отправились туда на моторном катере – только мы четверо.

Уилбур, его сестра и мисс Вудбери должны были поспеть обратно к десятичасовому поезду в Тиффин. Когда вы находитесь в обществе таких девушек, как Люси и мисс Вудбери, нельзя пренебрегать расписанием поездов и оставаться потом всю ночь на улице, как будто с вами уличные девчонки.

Вот почему Уилбур целых пятнадцать долларов ухлопал на этот катер, но я лишь случайно узнал об этом. Он не был из тех, что кричат на всю улицу, сколько и за что они уплатили!

На Кедровой Стрелке мы не стали смешиваться с этими деревенскими баранами.

Там были залы для танцев и столики, и тут толпа дрыгала ногами и набивала себе брюхо; но зато имелся превосходный пляж, где можно было гулять и забраться где потемнее.

Люси почти ни слова не говорила, и я не больше ее. Я вспомнил об ужине и подумал с радостью, как хорошо, что мать научила меня вести себя подобающим образом за столом, есть суп «без музыки», не ржать, как лошадь, и не шуметь, словно барышник на ярмарке.

Уилбур со своей барышней ушел гулять по пляжу, а я и Люси уселись в темном уголке, где никого не было, и просидели там вплоть до той минуты, когда нам пришлось идти назад к поджидавшему нас катеру.

И вот как это случилось.

Как я уже говорил, мы сидели в темном уголке у воды среди корней старых деревьев, и, конечно, в воздухе пахло водою и ночь была, как – ну, как вам сказать, будто можно было протянуть руку и ощутить эту ночь – такая она была мягкая, теплая, темная и благоухающая.

Мне хотелось плакать, я готов был ругаться, у меня было желание вскочить и пуститься в пляс, – я с ума сходил, я был счастлив, я был удручен.

Когда Уилбур со своей девушкой стали возвращаться, Люси завидела их приближение издали и говорит: «Теперь пора идти к поезду». Она тоже чуть что не плакала; но она не переживала того, что я, и не могла так страдать, как я.

И вдруг, раньше чем Уилбур и мисс Вудбери успели подойти к нам, она подняла голову, быстро поцеловала меня и прижалась ко мне, вся дрожа и – черт!

Право, как вспомню, так у меня появляется желание заболеть раком и умереть. Вы, должно быть, понимаете меня.

Мы возвращались в катере через залив, окутанный тьмой. Люси прошептала: «Мне кажется, что я могла бы сойти с вами из катера и пойти по воде»; и как ни глупо это звучало, но я понял, что она этим хотела сказать.

Вскоре мы были уже на вокзале, переполненном зеваками и бездельниками, – мог ли я ей сказать то, что у меня звучало в душе?

– Вы мне будете писать, и я вам, – вот все, что она мне сказала.

Недурно, а? Много у меня шансов оставалось! Столько же, сколько есть у стога сена, объятого пламенем, шансов на спасение.

Возможно, что она напишет мне по адресу «Уолтеру Мэтерсу, Мариэтта, Огайо» и получит обратно со штемпелем: «у нас таких не водится», или в этом роде, я же не знаю, что они там печатают на конвертах.

А я вздумал разыгрывать перед нею важную персону, я дурачил ее – самую чистую душу, какую только Бог когда-либо создавал. А теперь – много у меня шансов оставалось! Черт!

Поезд прибыл, и она вошла и села. Уилбур Вессен подошел ко мне и пожал мне руку, а мисс Вудбери тоже была очень мила, любезно поклонилась мне, и я ей. Поезд тронулся, и я убежал, рыдая как баба.

Господи, я мог бы броситься догонять поезд, но какая и кому от этого будет польза? Ну, скажите, видели вы когда-нибудь подобного болвана?

Даю вам слово, если бы я сломал сейчас руку, или мне поездом отрезало бы ногу, я бы не стал даже ходить к доктору. Сел бы здесь, и пусть болит, пусть!

Вот что я сделал бы!

Но бьюсь об заклад – если бы не это проклятое виски, я бы никогда не был так глуп, чтобы завраться и не суметь вывернуться.

Попадись мне этот напомаженный франт с тростью и с бантом на воротничке! Я бы ему по физиономии свистнул, подлые его глаза! Болван он, вот он что!

А если я не такой же болван, то найдите мне другого, и я брошу свою службу и передам ее ему. Не желаю я работать, и зарабатывать и кормить такого болвана, как я!

Мужчина, который стал женщиной

Мой отец был владельцем аптекарского магазина в нашем городке, в штате Небраска, – точной копии тысячи других городов, в которых я успел побывать, так что незачем зря время тратить на описание его.

Коротко говоря, я стал приказчиком в аптекарском магазине; но вот отец умер, мать продала дело и укатила на Запад, к своей сестре в Калифорнию, забрав денежки с собою, и оставила мне четыреста долларов, чтобы я мог начать жизнь сначала.

Мне было тогда девятнадцать лет.

Я поехал в Чикаго и там служил некоторое время приказчиком, а затем мое здоровье вдруг пошатнулось; может быть, потому, что я безумно тосковал в большом городе и потому, что меня тошнило от вида и запаха аптеки.

Я решил пуститься на поиски великих приключений и стал бродягой, работая лишь изредка, когда выходили все деньги, но большую часть времени проводил на лоне природы, разъезжая в товарных поездах по всем направлениям и рыская по всему свету. Я даже несколько раз воровал – ночью в захолустных городках; однажды я стащил довольно хороший костюм, вывешенный кем-то на дворе, в другой раз – пару башмаков из ящика товарного вагона, но всегда дрожал при мысли, что меня могут поймать и запрятать в тюрьму, так что вскоре понял, что больших успехов на воровском поприще я не достигну.

Самые интересные воспоминания за этот период моей жизни относятся к тому времени, когда я работал в качестве грума при беговых лошадях; и вот тогда я встретился с одним парнем, приблизительно моих лет, который впоследствии стал довольно известным писателем.

Молодой человек, о котором я сейчас говорю, взялся за работу грума, чтобы, как он выражался, внести несколько ярких моментов в свою жизнь.

Он был холост и успеха, как писатель, еще не пожал.

Он был свободен, как птица, и подобно мне любил ту публику, которая вертится вокруг бегов, то есть жокеев, грумов, тренеров, негров, игроков и т. д.

Если вам много случалось бывать на бегах, то вы, наверное, заметили, какие это все беззаботные и искренние люди: самые лучшие лгуны никогда не заботятся о завтрашнем дне, никому не читают морали, в отличие от аптекарей и лавочников, с которыми дружил мой отец в нашем городке, там в Небраске, и никогда не гнут спины и не лебезят перед тем, кто побогаче их или пользуется большим весом в обществе.

Я хочу этим сказать, что среда, в которой мне приходилось в эту пору проводить время, состояла из людей независимых – «на все начихать», «пойдем пропустим по рюмочке». Это была словно команда одного и того же корабля, и когда один из них выигрывал на лошади, то его деньги уплывали, как песок между пальцев.

Ни один король, или президент, или банкир, путешествуя со своей свитой по Европе, не сумел бы напустить на себя столько фасона, сколько любой из этих людей, с их огромными кольцами, с булавками в форме подковы, воткнутой в галстук, и т. п.

Я любил их всех так же, как любил их и вышеупомянутый молодой человек.

Он временно работал грумом при славном мерине по имени Пьяный Джо; владельцем этого мерина был высокий господин с черными усами, некий Альфред Кримборг. И мой молодой человек пускал в ход весь свой блеф, чтобы казаться настоящим грумом.

Случилось так, что мы с ним работали на одном и том же маршруте, объезжая в течение осени все ярмарки в западной части Пенсильвании.

Когда только выдавался хороший вечер, мы проводили его вместе, гуляя и беседуя.

Возьмем, скажем, понедельник или вторник, – убрали лошадей в стойло, а бега начинаются только в середине или в конце недели, скажем, в среду, как это большею частью бывает.

Заберемся мы с ним в маленький ресторанчик – из тех, что обыкновенно содержит Женское христианское общество воздержания, где можно было весьма недурно пообедать за четвертак. Во всяком случае, тогда мы оба считали такие обеды «весьма недурными».

Я всегда усаживался рядом с ним – его звали Том Минс, – а когда мы кончали еду, то шли снова проведать наших лошадей. Пьяный Джо спокойно жует свое сено в яслях; Альфред Кримборг непременно стоит тут же и пощипывает свои усы, а вид у него такой горестный, как у простуженной цапли.

Но в действительности он вовсе ничем не опечален.

– Вы, ребятишки, идите в город пошататься с девчонками. Я уже старик и мое время ушло, а вы себе идите. Я все равно здесь останусь, так я уже присмотрю вместо вас за обеими лошадками, – обыкновенно говорил он.

Мы уходили, но только не в город волочиться за девчонками – которые, пожалуй, не отказались бы от нас, так как мы были чужие и спортсмены, – нет, мы отправлялись за город.

Иногда, в лунную ночь, мы забирались на высокий холм. Листья густо падали с деревьев и ложились толстой пеленой на дорогу, так что мы взметали их ногами вместе с пылью.

Признаюсь, я полюбил Тома, который был на пять лет старше меня, но, конечно, я бы не посмел тогда сознаться в этом даже себе самому. Ведь мы, американцы, очень робки в смысле выражения чувств, и никогда мужчина не сознается в том, что он любит другого мужчину, – я впоследствии узнал, что о таких вещах нельзя даже думать. Надо полагать, люди боятся, что это будет понято совершенно превратно.

Так вот, мы с Томом шагаем по дороге, а с обеих сторон стоят деревья, как торжественно-настроенные люди, и прислушиваются к нашим словам; много деревьев было уже совершенно оголено.

Иногда мы возвращались на ипподром, когда уже бывало очень поздно и совсем темно.

Я больше молчал. Том Минс говорил за нас обоих.

И мы делала один круг за другим вокруг ипподрома, иногда раз двенадцать, раньше, чем забраться в сено, на боковую.

Том неизменно рассуждал о двух вещах – о книгах и о беговых лошадях, но большей частью о лошадях. Смутные звуки вокруг ипподрома и запах лошадей и всего того, что связано с лошадьми, казалось, действовали на него возбуждающим образом.

– Иди ты к дьяволу, Герман Дадли, – вдруг выпаливал он. – Брось мне рассказывать. Я лучше твоего знаю, что говорю. Я больше твоего и лошадей, и людей видел на своем веку. Нет такого мужчины и нет такой женщины – пусть то будет родная мать, – чтобы мог помериться в благородстве с лошадью, – с породистой лошадью, я хочу сказать.

Иногда он долго продолжал разглагольствовать на эту тему, разбирая людей, которых он встречал, давая им характеристики. Он хотел стать со временем писателем и говорил, что когда он будет таковым, то станет писать так, что это будет похоже на бег хорошей породистой лошади. Не знаю, выполнил ли он свое намерение. Он много написал, но я плохой судья в подобных вещах. Впрочем, я бы скорее сказал «нет».

Но когда он садился на своего конька, то говорил как знаток своего дела. Я бы никогда, пожалуй, не полюбил так сильно лошадей и не испытывал такого удовольствия от пребывания среди них, если бы не Том.

Он часто говорил в течение целого часа, разбирая лошадей, их ум, их характер, как будто речь шла о людях.

– Помоги тебе бог, Герман, – бывало, говорит он, схватывая меня за руку, – неужели ты никогда не чувствовал, как клубок подкатывает к горлу? Когда вот такой Пьяный Джо, вытянувшись во всю длину впереди всех остальных, идет первым, и ты знаешь, что он придет первым, и сердце у него здоровое, и ты уверен, что он никому не даст себя побить, – неужели тебя не начинает разбирать, Герман, как будто вино в голову ударило?

Вот в таком роде был его разговор, а немного спустя он начинал рассуждать о книгах и тоже приходил в возбужденное состояние.

У него были такие оригинальные мысли о том, как писать, каких мне никогда и в голову не приходило, но тем не менее эти его рассуждения, я полагаю, послужили к тому, что мне самому захотелось написать этот рассказ.

* * *

Что-то внутри меня заставляет рассказать об одном случае, который произошел со мною в то время.

Право, я не могу объяснить почему, но чувствую, что должен рассказать.

Это будет то же, что исповедь для католика, или, еще вернее, пожалуй, как уборка комнаты, если вы холостяк, вроде меня. В комнате становится грязно, постель уже несколько дней не приводилась в порядок, разбросанные вещи валяются на дне шкафа, а иногда и под кроватью. И вот вы принимаетесь за чистку: натягиваете чистое белье на постель и, сняв с себя все, опускаетесь на четвереньки и моете пол, да так, что он сверкает, развешиваете и убираете платье и разные тряпки, затем идете прогуляться. Возвращаетесь домой, а в комнате такой приятный запах, и на душе у вас тоже как-то приятнее.

Вот что я хочу этим сказать.

Эта история тяжелым бременем лежала у меня на душе, и мне еще часто снились отдельные эпизоды, даже после того, как я женился на Джесси и счастливо жил с ней.

Иногда я даже вскрикивал ночью, и вот я сказал себе: «Напиши ты эту проклятую историю и очисти свою душу!» А потому извольте.

Настала осень, и по утрам, когда мы вылезали из-под одеял, разложенных на сене, на чердаке стойла, то замечали повсюду белую пелену инея.

Вместе с нами просыпались и лошади.

Вы знаете, как это устроено в беговых конюшнях – крохотные отделения с крохотными чердаками над каждой лошадью и две дверцы: одна ведет к груди лошади, а другая, наверху, закрывается только на ночь и в дурную погоду.

По утрам верхняя дверца откидывается вверх, так что лошадь может высунуть голову наружу. Обыкновенно такие конюшни имеют от шести до двенадцати отделений; тут же имеется негр, который готовит на всех пищу, и вот он сидит и варит на открытом воздухе, а лошади вытянули головы и смотрят вокруг большими красивыми глазами; вот один из жеребцов завидел кобылу, которая смотрит на него нежным взглядом, и он испускает любовный клич громким ржанием; мужчины смеются – женщин здесь нет, ни следа, даже вокруг, и так как всем хочется смеяться, то они и смеются.

Все это очень красиво, но я не понимал, сколько в этом красоты, пока не познакомился с Томом Минсом и не наслушался его разговоров.

К тому времени, когда случилось то, о чем я хочу вам здесь рассказать, Тома не было со мною. За неделю до этого его хозяин, Альфред Кримборг, взял с собою Пьяного Джо и Тома на бега в Огайо, и больше я Тома не видел.

Поговаривали, что настоящее имя Пьяного Джо вовсе не было Пьяный Джо, что этот мерин в прошлом году побил рекорд в Айове, что Кримборг приобрел его и держал всю зиму в секрете, а потом привез в Пенсильванию под другим именем и очистил на нем круглую сумму.

Я лично ничего об этом не знал и никогда на эту тему не говорил с Томом; как бы то ни было, и он, и Пьяный Джо, и Кримборг – все уехали.

Я никогда не забуду ни этих дней, ни бесед с Томом, ни того, как мы в сентябрьские вечера сидели снаружи, вокруг стойл, а Кримборг – на перевернутом ящике, подергивая свои усы и напевая песенку, слов которой никто не мог разобрать. Что-то о глубоком колодце и о серой белке, которая бегает вокруг колодца. Кримборг никогда не улыбался, никогда не смеялся, но в его спокойных серых глазах иногда мелькало нечто вроде искры, хотя это было нечто еще более неуловимое, чем искра.

Некоторые разговаривали вполголоса, а я и Том сидели молча. Он никогда не говорил так хорошо, как в тех случаях, когда мы оставались одни.

Я хочу упомянуть, что на единственном большом ипподроме, на котором мы когда-либо бывали, в Ридвилле, в штате Пенсильвания, мы увидели старого Гирса, величайшего из жокеев, собственной персоной. Делаю это замечание ради него, если ему когда-нибудь попадется на глаза этот рассказ.

Его лошади стояли в стойлах, противоположных нашим. Я полагаю, что человек, подобный ему, имеет право выбрать какое угодно место для своих лошадей.

Однажды вечером я и Том пришли туда, где он сидел на ящике, похлопывая бичом по земле.

Его прозвали «Молчальник из Теннесси», и действительно, он был молчалив – во всяком случае, в эту ночь.

Мы битых полчаса простояли в молчании и смотрели на него, а потом ушли, и в эту ночь Том говорил красивее, чем когда бы то ни было.

Он заявил, что если дождется смерти Гирса, то напишет о нем свою лучшую книгу, чтобы доказать, что имелся на свете хотя бы один американец, которому деньги не ударили в голову, который не мечтал разбогатеть, или приобрести фабрику, или вообще стать важной персоной.

– Он доволен тем, что сидит вот так, как мы его видели, и ждет, пока не наступит великий момент его жизни, когда он будет нестись на быстром рысаке впереди всех и сумеет всем существом отдаться одной мысли.

Том так разгорячился, что начал заикаться. Мы ходили вдоль дорожки внутри ипподрома; сумерки уже наступили, в деревьях кругом еще раздавалось щебетание птичек, слышен был стрекот насекомых в траве, меж деревьев, где было относительно светлее, и в воздухе кружились светляки.

Я вам передал то, что Том сказал относительно Гирса, хотя у меня было такое впечатление, будто Том думал в это время о той карьере, о которой он мечтал и которая ему не давалась. Он остановился у забора и стал что-то говорить, сильно запинаясь, и я тоже начал запинаться, хотя я понятия не имею, о чем я говорил.

Возможно, опять-таки, что я вполне сознавал, о чем мы оба говорили. Я предполагаю, что Том хотел, став писателем, проникнуться тем чувством, которое, по его мнению, испытывал Гирс в те минуты, когда его лошадь начинала последний круг, и он знал, что наступил момент привести ее первой.

Том уверял, что каждый мужчина в состоянии понять это чувство, но женщина – никогда. Он часто прохаживался подобным образом по адресу женщин, но тем не менее он впоследствии женился-таки на одной из них.

Возвращаюсь к моему рассказу.

Когда Том ушел, я продолжал свое «плавание» по очаровательным, маленьким, захолустным городкам Пенсильвании. Мой хозяин, странный, нервный субъект родом из Огайо, потерял много денег на бегах, но всегда, по-видимому, надеялся вернуть все одним ударом. И в этом году ему порядком везло.

Конь, бывший на моем попечении, маленький мерин-пятилетка, регулярно приходил первым к финишу, и вот мой хозяин выложил часть выигрыша и купил черного жеребца-трехлетку, по имени Мой Мальчик. Моего мерина звали Наддай, потому что, когда он участвовал в беге и начинал опережать одну лошадь за другой, мой хозяин совершенно выходил из себя и в возбуждении кричал так, что его за версту слышно было: «Наддай! Наддай!» И он не переставал кричать до конца бега. Вот почему, купив эту лошадку, он назвал ее «Наддай».

А меринок, надо сознаться, был быстрый. Как говорили парнишки на бегах, он «клал всех на лопатки». Это был тот род лошади, который называют «природным скакуном», ибо он от природы знал, как использовать всю быстроту, которой его наградила природа, и он не особенно нуждался в тренировке.

– Для него только и требуется, что поставить его на ипподром, а остальное он сам все сделает, – говорил мой хозяин, хвастая своей лошадью.

Итак, как видите, когда не стало Тома, мне нечего было делать по вечерам. Вскоре появился новый жеребец-трехлетка и вместе с ним негр Берт.

Берт мне очень понравился, и мы с ним хорошо сошлись, но это было не то, что с Томом; хотя мы стали такими друзьями, что Берт, я уверен, сделал бы все что угодно для меня, и, возможно, я для него тоже – чего ни я, ни Том не стали бы, пожалуй, делать друг для друга.

Но нельзя быть в таких дружеских отношениях с негром, как с белым. Тут есть какая-то причина, которой не понять, но все-таки она имеется. Так много было разговоров о разнице между белыми и черными, что мы оба поневоле чувствовали эту разницу и оба понимали, что было бы бесполезным пытаться ломать эту преграду. В результате мне было безумно скучно.

Со мною случилось нечто такое, что случалось несколько раз, когда я был еще молодым парнем, но чего мне никогда не удалось понять. Иногда я думаю, это потому, что мне пора было стать мужчиной, а я между тем никогда еще не имел дела с женщиной. Я не знаю, чем объяснялась эта задержка. Я не умею приглашать женщин. Я много раз пытался это сделать, но каждый раз безуспешно.

Конечно, теперь, с Джесси, все это совершенно иначе. Но в это время Джесси была за тридевять земель от меня, и многое случилось со мною до того, как я встретил ее.

Вы, наверное, и сами понимаете, что все эти грумы, жокеи и приезжие не обходятся без женщин. С какой стати! В любом городке всегда найдутся девицы, которые, как мотыльки на огонь, тянутся к таким местам, как ипподром. Я подозреваю, что им кажется, будто они имеют дело с людьми, ведущими романтический образ жизни. Вот эти девицы приходят к стойлам, якобы с целью посмотреть на лошадей, и если вы им понравитесь, они остановятся и начнут восхищаться вашей лошадью. Начнут гладить ее по носу, хлопать по шее, – вот в это время полагается улыбнуться, – если только вы не похожи на меня, который не в состояния собраться с духом да улыбнуться и сказать: «Привет, куколка!» И тут же назначить ей свидание вечером в городе, после ужина. Я не мог этого сделать, хотя, Господь свидетель, я пытался, пытался часто и всеми силами.

Придет такая маленькая, славненькая девчонка и глазки строит, а я хочу, хочу сказать что-нибудь и не могу. И Том, и Берт, оба иногда смеялись надо мною, но я почти уверен, что даже соберись я с духом заговорить с нею и назначить ей свидание, – все равно из этого ничего бы не вышло.

Мы шлялись бы с ней по всему городу и зашли бы в какое-нибудь местечко потемней на окраине города, и там ей пришлось бы стукнуть меня булыжником по голове, чтобы заставить действовать.

И вот я остался один, после того как привык к Тому и к нашим прогулкам; а у Берта, конечно, были свои друзья среди черных. Я обленился, опустился и с трудом справлялся с работой.

Вот как это происходило.

Сижу я иногда вечерком под деревом, по окончании бегов; публика уже разошлась, но всегда остается много грумов, чьи лошади в тот день не участвовали в состязаниях, и они стоят или сидят возле конюшен и болтают.

Я некоторое время прислушивался к их разговору, а потом мне начинало казаться, что их голоса раздаются где-то вдалеке. И предметы, на которые я смотрел, тоже куда-то уплывали. Какое-нибудь дерево в ста шагах от меня вдруг отделялось от земли и начинало кружиться перед глазами. Потом оно становилось все меньше и меньше, начинало уплывать вверх и внезапно – бух назад, на прежнее место, а я снова очнусь и начинаю различать голоса.

В то лето, когда Том был со мной, ночи стояли чудесные. Мы долго гуляли и беседовали до самой поздней ночи. Затем забирались каждый в сено на своем чердачке.

После разговора с Томом что-нибудь всегда сохранялось в моем мозгу еще долго после того, как я оставался один, завернувшись в одеяло. Я полагаю, это зависело от того, что Том, о чем бы он ни говорил, – точно картины рисовал, которые запечатлевались в моем воображении. Заронит что-нибудь в вашу душу, а оно забиралось все глубже и глубже, и ваше воображение схватит его, как схватываешь на лету интересные вещи в чужом городе, а потом засыпаешь и видишь приятные сны и просыпаешься утром с чем-то хорошим на душе.

Но вот Том уехал, кончилась хорошие денечки, а я остался у разбитого корыта, как уже докладывал.

По ночам мне снились женские тела, и женские губы и прочее в том же роде, а утром я просыпался с отвратительным ощущением на душе.

Берт великолепно относился ко мне. Он всегда помогал мне остудить моего Наддая после бегов и делал за меня все то, что требует ловкости и уменья, например, забинтовать ногу лошади, пристегнуть ремни так, чтоб все было точь-в-точь на своем месте, перед тем как вывести лошадь на ипподром.

Берт видел, что со мною творится что-то неладное, и делал все возможное, чтобы мой хозяин этого не замечал. Когда последний стоял тут же, Берт начинал меня расхваливать.

– Никогда мне еще не приходилось работать с таким ловкачом! – говорил он, скаля зубы, между тем как я выеденного яйца не стоил.

В тот день, когда ваша лошадь участвует в бегах, имеется одна работа, которая отнимает много времени. Поздно пополудни, когда лошадь вернулась с состязаний и вы вымыли ее и сделали массаж, надо медленно водить ее гулять, иногда в течение целых часов, чтобы она постепенно остывала, а то с ней сделаются судороги. Вот я и проделывал эту медлительную работу за нас обоих, а Берт выполнял более трудные задачи. Это оставляло ему вдоволь времени на то, чтобы поболтать или поиграть в кости с другими неграми, а я тоже ничего не имел против этого. Мне даже нравилась эта работа, ибо после утомительных состязаний жеребец Мой Мальчик бывал кроток, как овечка, даже и тогда, когда кругом случались кобылицы.

Ходишь, ходишь, ходишь вокруг, голова лошади тут же у плеча, жизнь идет кругом полным ходом, но каким-то непонятным образом ты не участвуешь в этой жизни.

Возможно, что это бывает только с такими, которые, подобно мне, не стали вполне мужчинами, то есть никогда еще не имели дела с женщинами или девушками – в полном смысле этого слова, я хочу сказать.

Я часто думал над тем, переживают ли девушки то же самое перед замужеством, или они тоже, как мы называли это, «отводят душу».

Насколько я могу сейчас вспомнить, я в то время не в состоянии был даже толком мыслить. Случалось, что я забывал про ужин и не вспоминал, пока Берт не крикнет: «Иди ужинать!» А иногда он тоже забывал про меня и уходил в город с другими неграми, и я так и не вспоминал про еду.

Хожу это я себе с лошадками все вокруг да вокруг, медленно-медленно. Публика расползается во все стороны: кто верхом, кто пешком, кто в телеге, а кто и на «форде».

В воздухе клубы пыли, а там, на западе, где расположен город, виднеется огромный красный шар заходящего солнца.

Всего лишь часа за два до этого огромная толпа возбужденно горячилась и кричала.

Положим, что мой Наддай участвовал в этот день в бегах, и я стою под трибунами с попоной через плечо, а рядом со мною Берт. И когда рысаки в последнем кругу шли, повытянув шеи, почти что вровень, мой хозяин начинал кричать потешным, визгливым голосом, который покрывал все остальные крики.

И он неизменно повторял одно и то же, снова и снова: «Ну-ка! Наддай! Ну-ка! Наддай! Наддай, Наддай!»

И у меня сердце билось так, что дыхание вырывалось со свистом.

А Берт, подавшись всем телом вперед, щелкает пальцами и бормочет: «Живее, живее, милый мой! Скорее домой! Тебя мамочка ждет! Скорей, Наддаюшка, иди, я тебе хлебца с патокой дам!»

А теперь все кончено, и люди расходятся, беседуя вполголоса. А Наддай – в настоящую минуту я веду его по кругу медленно-медленно, чтобы дать ему остыть, как я уже говорил вам, – он тоже совсем другой. Возможно, что у него чуть было сердце не разорвалось в попытке прийти первым, – но теперь он чувствует себя измученным и спокойным, как это было и со мной во все эти дни, с той лишь разницей, что я чувствую себя измученным, но не спокойным.

Вы помните, я вам уже говорил, что мы все время ходили по кругу. И, надо полагать, у меня на душе все начинало ходить кругом да кругом. И то же самое делалось с солнцем и с клубами пыли. Мне иногда приходилось подумать, раньше чем сделать шаг, чтобы поставить ногу куда следует и не быть принятым за пьяного.

Мною овладевало странное чувство, которое почти не поддается описанию. Оно исходило из моей жизни и жизни лошади. В последнее время я часто думаю, что негры, может быть, поняли бы меня лучше любого белого. Это то чувство, которое способно связать животное с белым человеком только тогда, когда последний немного, я бы сказал, свихнулся, – как это случилось в то время со мною. Хотя я полагаю, что многие из тех, кто постоянно имеет дело с лошадьми, испытывают это чувство.

Ведь это вполне возможно! Не кажется ли часто вам самим, что многое, чем мы, белые, чванимся, в действительности ничего не стоит?

В нас живет нечто такое, что заставляет нас желать быть важными, сильными, могущественными и не позволяет нам опуститься до уровня лошади, собаки или птицы.

Скажем, Наддай сегодня выиграл состязание. Это с ним бывало часто в течение последнего лета. И что же – он нисколько не гордится этим, как гордился бы я на его месте, и даже не хочет об этом думать. Он остается самим собою, делая свое дело с неимоверной простотой.

Вот каков был Наддай, и, гуляя с ним в течение многих часов, среди быстро надвигавшегося мрака, я начинал жить его жизнью. Я входил в него, не знаю каким образом, и он проникал в меня. Иногда мы вдруг останавливались без всякой причины, и он прижимался носом к моему лицу.

Мне часто хотелось в такие минуты, чтобы он был девушкой или чтобы он был мужчиной, а я девушкой. Долгое пребывание с ним в такой тишине и спокойствии несколько исцеляло мою наболевшую душу.

Случалась, что после такого вечера я хорошо спал и уже не видел тех снов, о которых я вам говорил.

Но это исцеление бывало непрочным – я не мог вполне исцелиться. Мое тело было в полной исправности, не хуже, чем когда-либо, но во мне не было жизни.

Осень проходила, и наконец мы добрались до последнего городка, в котором хозяин решил принять участие в бегах, прежде чем отвести лошадей на зимовку в своем родном городе, там в Огайо.

И вот в последнем городке ипподром был расположен на холме, возвышавшемся над городом.

Скверное место, в общем, гнилые конюшни и негодный ипподром.

А тут еще, не успели мы поставить лошадей в стойла, как полил дождь и зарядил на целую неделю – пришлось отложить ярмарку.

А так как призы были мелкие, то многие забрали своих рысаков и уехали, но наш хозяин остался. Устроители ярмарки гарантировали возмещение всех расходов, независимо от того, состоятся бега или нет.

В течение целой недели ни я, ни Берт не знали, что делать; только и работы, что вычистить конюшни и, выждав минуту, когда дождь прекратится, вывести лошадей немного побегать по грязи, а затем снова почистить их, покрыть попонами и поставить в стойла.

Это было для меня самое тяжелое время. Берту что – у него было с дюжину черных друзей, и по вечерам они отправлялись в город, изрядно выпивали и поздно возвращались, весело распевая и болтая даже под дождем.

А потом, однажды, наступила ночь и со мной случилось то, о чем я хочу вам рассказать.

Это было в субботу вечером, и, как мне сейчас помнится, все ушли с ипподрома и я остался один.

Рано вечером ко мне стали приходить грумы один за другим и спрашивали, не намереваюсь ли я остаться при стойлах. Получив утвердительный ответ, они просили присмотреть одним глазком за их лошадьми, чтобы с ними чего-либо не приключилось.

– Только пройдись изредка да посмотри, все ли в порядке, а? – говорили они. – А я только сбегаю в город на часик-другой.

Конечно, я соглашался, и вскоре вокруг стойл и ипподрома стало темно, зги не видать, и кроме меня и лошадей – ни одного живого существа кругом.

Я держался до последнего, шагая взад и вперед под дождем, думая все время, как хорошо было бы, будь я кто-нибудь другой, только не я.

«Будь я кто-нибудь другой, – проносилось у меня в голове, – я был бы не здесь, а в городе вместо со всеми остальными».

Я рисовал себе, что вхожу в салун, пью виски, а потом иду в «дом» и беру женщину.

И я так усиленно думал, что, шагая взад и вперед и спотыкаясь в грязи во мраке, мне казалось, что все это происходит наяву.

С той лишь разницей, что я имел дело не с такими женщинами, каких нашел бы в «доме», будь у меня смелость пойти в то место, о котором я мечтал, – нет, со мной была женщина, подобной которой, я полагал, не найти во всем мире. Она была изящна и нежна, как цветок, и в ней было много общего с породистой лошадью – с такой, как Наддай, например.

Я думал и думал о ней, до тех пор пока стало невыносимо дальше думать.

– Я должен что-нибудь предпринять, – сказал я себе.

А потому, невзирая на данное грумам обещание оставаться и следить за их лошадьми, я бросил ипподром и пошел вниз по холму.

Я остановился только тогда, когда дошел до маленького салуна, не в главной части города, а на полдороге вниз. Здание, в котором находился кабак, раньше было, вероятно, жилым домом, быть может, жильем фермера. «Но если это так, – подумал я, – то у фермера, обитавшего здесь и обрабатывавшего землю, дела шли из рук вон плохо».

Земля не походила на пашни, подобные тем, что мы видели кругом в продолжение всей осени. Куда бы взор ни упал, везде торчали огромные булыжники и кряжистые, кривые деревья. Получалось впечатление чего-то запущенного, грязного, оборванного, – вот что я хочу сказать. Выше на холме, недалеко от ипподрома, расстилалось несколько нив и лугов, и там паслись овцы, а возле самого ипподрома, на противоположной от города стороне, стояли развалины строения, служившего раньше бойней. Как видно, ею давно уже не пользовались, но вокруг нее еще валялись кости животных, а изнутри исходил смрад, от которого холодок пробегал по спине.

Люди ненавидели это место, а равно ненавидели его и лошади. Когда мы утром выводили коней, чтобы погонять их ради моциона, то Наддай и Мой Мальчик, проходя мимо заброшенной бойни, начинали ржать и рваться. Они закусывали повода, пятились и пускались вскачь, пока не выходили за пределы этого зловония. Ни я, ни Берт никак не могли их удержать.

– Дьявольская дыра этот городок, там внизу, – не переставал повторять Берт, – это дьявольское гнилое болото, а не ипподром. Если когда-нибудь и начнется их проклятая ярмарка, то непременно кто-нибудь будет убит.

Не знаю, случилось ли так или нет, потому что я не остался до ярмарки – я вам скоро объясню почему, – но Берт совершенно правильно рассуждал. Беговая лошадь – это не человек. Она не станет делать свое дело в вонючем болоте, как человек, и она не стерпит того зловония, которое нипочем человеку.

Но возвращаюсь к моему рассказу.

Иду я вниз по холму под проливным дождем и в густом мраке, не сдержав обещания, данного товарищам, – оставаться дома и следить за лошадьми. Когда я приблизился к маленькому салуну, то решил зайти и пропустить пару рюмок. Я уже давно знал, что двух приблизительно рюмок вполне достаточно, чтобы меня на две трети одурманить, и после этого я уже не в состоянии ходить прямо.

Но в эту ночь мне было на все наплевать.

Я направился по маленькой тропинке к двери кабака. Эта дверь, должно быть, вела в гостиную, когда здесь жили фермеры, и тут имелось небольшое крылечко.

Прежде чем открыть дверь, я оглянулся.

С того места, где я стоял, я мог различить главную улицу городка, как будто я находился в Нью-Йорке или в Чикаго и смотрел вниз с высоты пятнадцатого этажа.

Холм был чрезвычайно крут, и дорога вилась, как змея; в противном случае никто не мог бы добраться из города до этого Богом проклятого ипподрома.

Неважное зрелище представилось моим глазам: главная улица, целый ряд кабаков, несколько лавок, один или два заколоченных кинематографа, несколько «фордов», довольно много мужчин и почти ни одной женщины или девушки.

Я пытался представить себе, что та девушка, о которой я, шагая по грязи вдоль стойл на ипподроме, грезил, живет в этом доме, – но это мне не удавалось. То же самое, что представить себе Наддая спускавшимся в тот грязный кабак, куда я сейчас направлялся. Совершенно немыслимо.

Как бы то ни было, я видел, что этот городок, там внизу, был не таков, каким следует быть городу.

Я полагаю, что все женщины и дети – это было в субботу вечером и лил дождь – оставались дома, и только мужчины вышли из дому с целью выпить как следует. Мне приходилось позднее жить в одном из таких шахтерских городков, и будь я сам шахтером и случись мне жить в одной из тех конур, в которых живут шахтеры с женами и детьми, я бы тоже ушел из дому и напился.

Стою я и гляжу вниз. Промок и продрог, словно крыса, попавшая в водосточную трубу, а на душе – как у больной, голодной собаки.

Я видел, как двигались человеческие фигуры там внизу, а за главной улицей протекала река, и даже с того места, где я стоял, слышен был шум воды; за рекой тянулось железнодорожное полотно, по которому взад и вперед шмыгали паровозы. Они тоже, я полагаю, имели некоторое отношение к шахтам, в которых работали жители городка. Я потому так думаю, что, стоя на холме, я от поры до времени слышал глухое громыхание, – по всей вероятности, звук угля, возможно, сотен пудов, насыпаемого из лебедок в вагон.

А вдали, на склоне другого холма, высился целый ряд доменных печей. В каждой имелось отверстие, через которое виднелось пламя внутри, и так как они стояли близко друг к другу, то напоминали собою зубы какого-то гиганта-людоеда, залегшего в горах в ожидании жертвы.

Все это зрелище и особенно вид тех дьявольских конур, которыми люди довольствуются вместо жилья, заставило меня вздрогнуть, и вдоль спины покатились сосульки льда. В эту ночь, надо полагать, я презирал все человечество, не исключая и себя самого.

Если хорошенько разбираться, то женщины далеко не в такой степени виноваты, как мужчины. Не они ведь верховодят повсюду, как мужчины.

* * *

Я толкнул в дверь и вошел в салун. Там было человек двенадцать – я полагаю, шахтеров; они сидели за столиками в грязной продолговатой комнате и играли в карты, а за баром, тянувшимся вдоль стены, стоял огромный мужчина с багровым лицом и густыми усами.

Запах в комнате был такой, как всегда в тех местах, где толкутся мужчины, которые работали и потели в своем платье, спали, не снимая его, и никогда не мыли его, продолжая носить его до бесконечности. Вы, наверное, меня понимаете, если бывали в большом городе. Особенно чувствуется этот запах в трамваях в дождливую погоду, когда вагон полон чернорабочих. Я близко познакомился с этим в бытность мою бродягой, и теперь меня порядком тошнило от него.

И вот я стою в этом салуне со стаканчиком виски в руке, и кажется мне, что все шахтеры смотрят на меня; они и не думали на меня смотреть, но мне так казалось, и, конечно, я испытывал такое чувство, будто они впились глазами в мой затылок. А потом я случайно посмотрел в старое потрескавшееся зеркало над баром. И если бы шахтеры действительно смотрели на меня и смеялись, меня это ничуть не удивило бы после того, что я увидел.

Оно – я хочу сказать, мое собственное лицо – было белое, похожее на тесто, но почему-то – причины я и сам не знаю, – оно вовсе не походило на мое лицо. То, что я хочу вам сказать, покажется вам смешным, и я так же хорошо, как и вы сами, знаю, что вы обо мне подумаете, но не считайте, что я дурак или что я стыжусь.

Я только не могу понять всего этого, хотя много думал об этом впоследствии. Знаю только, что со мною ничего подобного раньше не случалось, а равно и после. Может быть, это одиночество так сильно отозвалось на мне, – одиночество в течение слишком долгого времени. Я часто задумывался над тем, не чувствуют ли себя женщины более одинокими, чем мужчины.

Коротко говоря, лицо, которое я увидел в зеркале над баром, когда поднял глаза от виски, было не мое лицо, а лицо женщины. Лицо девушки, вот что я хочу сказать. Да, так оно и было. Лицо девушки, и девушки одинокой, запуганной и совсем молоденькой.

Когда я это увидел, стаканчик с виски чуть не выпал у меня из рук, но я быстро проглотил содержимое, положил доллар на стойку и потребовал еще стаканчик.

«Я должен теперь остерегаться, – подумал я. – Со мною творится что-то необыкновенное. Если кто-либо из сидящих здесь шахтеров заметит мое лицо, то выйдут неприятности».

Проглотив второй стаканчик, я потребовал третий и подумал при этом:

«Проглочу этот стаканчик и потихоньку уберусь отсюда, айда назад к ипподрому, пока я не опьянел и не разыграл дурака».

И в то время, когда эта мысль пронеслась в моей голове и я взялся за третий стаканчик, люди за столами вдруг начали смеяться, и, конечно, я подумал, что они смеются надо мною. Ничего подобного! Ни один из них не обращал на меня ни малейшего внимания.

Оказывается, они смеялись над человеком, который только что вошел в салун. Я такого типа никогда не видел в жизни своей. Это был огромный детина, с рыжими волосами, которые щетинились на его голове, как щетка, а на руках у него был рыжий ребенок. Последний был точной копией отца, такой же большой для своих лет, я хочу сказать, – и с такими же жесткими, красными волосами.

Он вошел, посадил ребенка на стойку бара, вплотную почти ко мне, и потребовал себе виски, а люди начали кричать и хохотать над ним и над ребенком. Но они кричали и хохотали только тогда, когда он не смотрел на них, чтобы он не мог разобрать, кто кричит и смеется. Смех поднимался, как только он поворачивался спиной.

– Винтики поразъехались! – кричали они про него. А один начал отчеканивать: – Винти-ки, винти-ки все поразъехались! – и все безудержно хохотали.

Вы понимаете, я был буквально озадачен: как передать вам так, чтобы вы испытали то же чувство, что и я в ту ночь. Я полагаю, что если уж я начал рассказывать, то должен попытаться передать это чувство. Я нисколько не претендую на то, что это вам пользу принесет. Я только хочу, чтобы вы поняли кое-что касающееся меня, как я постарался бы понять вас или кого-нибудь другого, если бы мне только представился случай.

Да, говоря по правде, все то, что совершилось в эту проклятую дождливую ночь, не походило никоим образом на естественные события. Я уже передавал вам, как я посмотрел в зеркало над баром и увидел не свое собственное лицо, а лицо запуганной молодой девушки. И вот все эти шахтеры, сидевшие за столами в полутемной комнате, и краснолицый буфетчик, и этот огромный детина с сатанинской физиономией и с таким необычным на вид ребенком, сидевшим теперь на стойке бара, – все они скорее походили на персонажей какой-то мелодрамы, чем на настоящих людей.

И тут еще я – и опять-таки вовсе не я, – а между тем я не фея. Это известно всем, кто когда-либо видел меня.

И опять этот рыжий гигант, зашедший в кабак. От него исходило нечто такое, что не должно исходить от человека. Скорее вы ощущали присутствие лошади, чем человека, но его глаза были совсем не как у лошади. В глазах лошади, вы видите душевное спокойствие, чего не было в этом человеке.

Случалось ли вам когда-нибудь идти ночью через лес с фонарем?

Вы идете по тропинке и внезапно начинаете испытывать странное ощущение; вы останавливаетесь, и где-то, прямо впереди вас, горят глаза какого-то зверька, так и сверкают во мраке.

Глаза горят спокойно и ровно, но в самой середине каждого из них имеется одна яркая точка, и она так и пляшет. Вы не боитесь, что зверек на вас прыгнет, – нет, вам кажется, что вот эти глаза прыгнут на вас – вот какое у вас ощущение.

Только, конечно, ни лошадь, когда ночью зайдешь к ней в стойло, ни зверек, которого спугнешь в лесу, не говорят, а этот огромный мужчина, вошедший со своим ребенком, говорил не переставая.

Он говорил и говорил, вернее, бормотал что-то про себя, я был в состоянии уловить лишь несколько слов.

Вот это бормотанье и делало его таким страшным. Глаза говорили одно, а губы другое. Они не могли столковаться между собою, как будто не принадлежали одному и тому же человеку. Этот человек был слишком велик. Его огромное туловище граничило с чем-то неестественным. Огромные и длинные руки, плечи, голова, – все в таком крупном масштабе, как кустарники или деревья в тропическом лесу. Я никогда не видел тропического леса, но я знаком с ним по картинкам.

Только глаза у него были маленькие. В огромной голове они выглядели как глаза птицы. И губы его, помню, были толстые, как у негра. Он не обращал внимания ни на меня, ни на остальных и только что-то бормотал не переставая – не то самому себе, не то своему отродью, никак нельзя было разобрать.

Он выпил один стаканчик, затем еще, быстро, один за другим.

А я стоял и смотрел на него и думал – в голове у меня было смятенье.

Но я полагаю, что мысли мои были таковы:

«Это один из тех, кого обязательно встретишь в любом городе. Он немного свихнулся, я полагаю. В какой бы маленький городок вы ни попали, непременно найдете одного, а иногда и двух-трех таких вот полоумных. Они бродят по улицам, бормоча про себя что-то невнятное, и люди очень жестоки по отношению к ним. Их близкие родственники делают вид, что очень добры к ним, но это не так, это только блеф. А все жители – и взрослые, и ребятишки – их постоянно дразнят. Если только субъект принадлежит к типу дурачков, то его посылают с поручением принести круглую четырехугольную колоду или дюжину замочных скважин; а не то прикалывают им на спину плакаты с надписью: „лягни меня“, или что-нибудь в таком же роде, и думают, что выкинули что-то в высшей степени остроумное».

Итак, в этом салуне был такой свихнувшийся человек, и я видел, что люди хотели потешиться над ним и сыграть с ним какую-нибудь шутку, но не осмеливались. Очевидно, он не принадлежал к числу тихонь.

А я не мог оторвать глаз от этого человека, от его ребенка и от того неестественного, странного отражения, которое получалось в зеркале от моего собственного лица.

– Крысы, крысы копаются в земле, – шахтеры – это крысы, запомни это, зайчик, – слышал я, как он бормотал, обращался к ребенку, сидевшему с торжественным выражением на лице.

Сдается мне, что он, в конце концов, вовсе и не был сумасшедшим.

Ребенок сидел на стойке и глядел, мигая глазами, на своего отца; он напоминал сову, пойманную днем; папаша теперь пил очередную рюмку. Он выпил шесть стаканчиков, почти что один за другим, – дешевая дрянь, по гривеннику за стаканчик. Вероятно, желудок у него был луженый.

Среди шахтеров было двое или трое таких, которые не переставали ни на минуту смеяться и отпускать остроты по адресу рыжего великана и его ребенка; возможно, что они именно и боялись его больше, чем остальные, и пытались таким образом прикрыть свою трусость. Один из них особенно отличался, он был хуже всех.

Я никогда не забуду этого парня, как по причине его наружности, так и потому, что с ним случилось немного спустя.

Он принадлежал к типу хвастунов или, как их называют, форсунов, и это он кричал о «разъехавшихся винтиках». Он повторил это раза два или три, а потом стал смелее, поднялся с места и начал прохаживаться взад и вперед по комнате, снова и снова повторяя про винтики в голове у полоумного гиганта.

Кичливый парень, доложу я вам! С пестрым жилетом, на котором виднелись пятна от жевательного табака, и в очках.

Каждый раз, когда он откалывал что-нибудь, казавшееся ему остроумным, он подмигивал остальным, точно хотел сказать:

– Поглядите-ка на меня. Я не боюсь этого огромного верзилы.

И все весело хохотали.

Владелец салуна, видимо, понимал, что происходит что-то неладное и назревает опасность, и, перегнувшись через стойку, говорил:

– Тише! Хватит!

Он обращался к кичливому форсуну в пестром жилете, но его увещания пропадали даром. Этот парень продолжал подпрыгивать, как индюк, и, надвинув шляпу набекрень, зашел позади рыжего гиганта и начал повторять про винтики.

Он был один из тех, которые никогда не успокоятся, пока им башку не расколют, и на этот раз ему не пришлось долго ждать.

Огромный детина продолжал хлестать виски и все бормотал что-то ребенку, как будто ничего не слыша, но вдруг он обернулся, его рука быстро поднялась в воздух, и он схватил не того форсуна, что донимал его, а меня. Одним движением он притянул меня к себе, повернул меня лицом к бару, прижал к стойке прямо против своего ребенка и сказал:

– Присмотри за ним, а если ты дашь ему упасть, я тебя убью!

Он произнес это так же спокойно, как если бы сказал своему соседу: «С добрым утром».

Ребенок наклонился и обхватил мою шею обеими руками; тем не менее я сумел повернуться так, что мне удалось видеть все происходившее.

Я никогда не забуду этого зрелища.

Огромный детина круто повернулся и схватил надоедливого форсуна за плечо. Какая у того была физиономия!

По всей вероятности, рыжий верзила, хотя и свихнувшийся, пользовался в городке весьма скверной репутацией, ибо паренек в пестром жилете открыл рот, его шляпа свалилась с головы, и он стоял, страшно испуганный, не произнося ни слова.

Однажды, когда я еще был бродягой, на моих глазах поездом убило ребенка.

Мальчик ходил по рельсам, хвастая перед гурьбой ребятишек и желая показать, как близко он к себе подпустит паровоз, прежде чем сойдет с рельс. Машинист давал свисток за свистком, а в близлежащем доме одна женщина стояла на крыльце, и прыгала на месте и кричала, а мальчик дал паровозу подойти еще ближе, желая еще больше похвастать, и вдруг споткнулся и упал.

Боже, я никогда не забуду выражения его лица в ту минуту, которая предшествовала его смерти, когда паровоз наскочил и перерезал его; и вот в этом салуне я увидел то же страшное выражение на лице еще у одного человека.

Я на мгновение закрыл глаза, ибо все во мне ныло, и я открыл их как раз в ту секунду, когда кулак гиганта опустился на лицо задиры.

Одного удара было достаточно – тот упал, как животное под ударом обуха.

А затем случилась самое страшное.

На ногах рыжего гиганта были огромные, тяжелые сапоги; он поднял одну ногу и со всего размаху опустил ее на плечо человека, который лежал на полу с лицом белым, как мел, и стонал. Я услышал, как хрустнули кости, и мне стало до того тошно, что я с трудом держался на ногах. Но я должен был стоять и держать ребенка; в противном случае я знал, что наступит моя очередь.

Детина между тем ничуть не горячился, он только продолжал бормотать про себя, как и раньше, когда миролюбиво стоял у бара и пил виски; но вот он снова поднял ногу, и я думал, что на этот раз он опустит ее на лицо человека на полу и совершенно уничтожит в нем всякое человеческое подобие – «сотрет всю географическую карту», как говорят боксеры.

Я дрожал, как в лихорадке, но, слава богу, в этот момент ребенок (он держал меня одной рукой за шею, а другой вцепился в мой нос так, что следы его ногтей были заметны еще на следующий день) начал реветь; тогда его отец забыл про человека, распростертого на полу, повернулся кругом, отшвырнул меня в сторону и, взяв ребенка на руки, вышел из салуна, бормоча так же, как бормотал в первую минуту, когда зашел в кабак.

Я тоже вышел, но нисколько не сохраняя вида собственного достоинства, – я крался, как вор, должен вам правду сказать. Как вор или как трус; последнее название вполне подходило ко мне – отчасти, по меньшей мере.

Стою опять во мраке, а кругом такой холод, такая мокрядь и такая черная, богом проклятая ночь, какую, казалось, могла бы породить только больная фантазия.

Мне так опротивели люди, что в эту ночь меня тошнило при одной мысли о них.

Я, пошатываясь, тащился по болотистой тропе, поднимаясь на холм назад к ипподрому, и вдруг, раньше чем я сообразил, где я нахожусь, я уже был в стойле вместе с Наддаем.

В эту минуту, находясь в теплом стойле, наедине с этой лошадкой, я испытал самое блаженное чувство, какое только ощущал когда-либо.

Я обещал другим грумам, что не уйду, а буду прохаживаться взад и вперед мимо стойл и следить за их лошадьми, но я совершенно забыл о своем обещании.

Я вошел в стойло и, опершись спиной к стенке, думал, как низок, гадок и исковеркан бывает человек.

И даже с лучшими людьми может случиться то же и только потому, что они люди и не могут быть прямолинейны и искренни умом и душой, как животные.

Может быть, вы сами знаете, что переживает в такие минуты человек.

Много чего проносится в голове.

Странные такие мелочи, которые, как вам казалось, уже давно позабыты.

Однажды, когда я был еще ребенком, отец, франтовски разодетый, взял меня с собою, – кажется, на похороны или на процессию Четвертого июля, и я шел по улице, держа его за руку. А когда мы проходили мимо вокзала, там стояла женщина. Я знал, что она чужая в нашем городе; она была разодета так, как я ничего подобного не видел и никогда до того не надеялся увидеть. Много лет спустя я стал понимать, что это потому казалось, что у нее был хороший вкус, – какой редко бывает у женщин, – но тогда я подумал, что это, наверное, королева. Я читал в сказках о королевах, и мысль о них всегда дразнила мое воображение. Какие чудесные глаза были у этой незнакомки и какие кольца у нее на пальцах!

В это время из вокзала выходит отец – он зашел туда опустить письмо или проверить часы, – берет меня за руку, и я вижу, что он и эта женщина улыбнулись друг другу – такой смущенной улыбкой, – и я с тоской в душе обернулся несколько раз и посмотрел на эту даму.

А когда мы удалились настолько, что она нас не могла услышать, я спросил отца, правда ли, что она королева. Отец, быть может, не был слишком ярым поклонником такой чепухи, как демократия, свободная страна, свободные женщины, и он отвечает, что это вполне возможно и он тоже полагает, что это королева.

Или бывает еще – когда оказываешься в таком сумбуре, в каком я пребывал в эту ночь, – что не можешь ничего себе уяснить; хотя бы того, почему ты живешь и зачем люди вообще живут. Вдруг начинаешь думать о вещах, которые видел и слышал когда-то. О том, например, как идешь зимою по степной дороге, скажем, в Айове, и слышишь мягкие звуки, которые доносятся из хлевов, стоящих близ дороги; или о том, что однажды ты стоял на холме и глядел, как солнце спускалось за горизонт, и небо вдруг превратилось в огромную чашу, окрашенную в мягкие тона и сверкающую драгоценными камнями, и невольно представляешь себе, что где-то в далеком, могучем царстве великая королева выставила на огромный стол или под вековое дерево огромную чашу для своих любимых и верных подданных.

Я не могу, конечно, знать, что вы переживаете и о чем вы думаете, когда вы так одиноки, как я был в эту ночь.

Может быть, вы похожи на меня и склонны думать в таких случаях о женщинах.

Или вы похожи на того человека, которого я однажды встретил во время бродяжничества; он уверял меня, что нет вернее средства, когда невыносимо тяжело на душе, как думать о хорошем сытном обеде и о широкой, мягкой, теплой постели.

– Я никогда ни о чем другом не думаю, – говорил он, – и ни о чем другом не позволяю себе думать. Если бы я, подобно вам, стал думать о женщинах, то давно уже оказался бы пристегнутым к бабьей юбке, и она непременно потащила бы меня к попу, и весь остаток жизни мне пришлось бы работать на фабрике на нее и для ее щенят!

Коротко говоря, мне было тяжело, когда я стоял в темноте, один со своей лошадкой, в тесном стойле на этом тоскливом ипподроме, и все нутро у меня начинало ныть при одной мысли о людях и о том, что они собою представляют.

И внезапно я снова стал испытывать то странное чувство, которое ощущал раза два раньше, а именно: о нашем взаимном понимании друг друга с этой лошадью, – каким образом, я объяснить не в состоянии.

Проникшись снова этим чувством, я подошел к тому месту, где стоял Наддай, и начал гладить его по всему телу, просто потому, что мне бывало приятно ощущать его тело, так же – чтобы быть честным, – как мне хотелось иногда гладить тело женщины, которая встречалась мне и нравилась мне.

Я провел рукой по его голове, по шее, потом вниз по упругому, ядреному телу, потом по заду и по ногам.

Я помню, что лошадь слегка вздрогнула, когда я коснулся ее зада; повернула голову, прижала нос к моему затылку и игриво захватила зубами мое плечо. Было больно, но я не обратил внимания.

Затем я прополз через отверстие в потолке на свой чердак, думая:

«Ну, слава богу, что эта ночь кончилась!»

Я напрасно радовался – ночь далеко еще не пришла к концу.

Так как все мое платье промокло насквозь, а грумы на бегах не получают пижам или ночных сорочек, то, конечно, надо было раздеваться догола.

У нас зато попон имелось вдоволь, и я залез в самую толщу груды попон и решил ни в коем случае больше не думать об этой ночи.

Уж одно то, что Наддай был тут же подо мною, несколько согрело мою душу.

Вскоре я спал крепким сном и мне снились сны, и – бух! – точно кто-то подошел сзади и свистнул дубинкой по моей голове, и сейчас же еще раз.

Я предполагаю, что будучи очень взволнован ночными событиями, я забыл запереть дверь в стойло Наддая; два негра вошли туда, полагая, что они у себя, и забрались ко мне на чердак. Они были изрядно пьяны, но ни в коем случае не мертвецки пьяны. И с ними там в городе происходило то, чего никогда не случилось бы с белыми грумами, если у таковых водились денежки.

Вот что я хочу этим сказать.

Если парочка белых грумов отправится в город, напьется там и им захочется женщину или двух, то они их всегда найдут. Обязательно уж несколько женщин этого сорта вертятся в любом городе, в каком я только бывал за свою жизнь, и ни один кабатчик не откажется снабдить желающего адресом.

Но негр, если ему понадобится женщина в этих местах, где негритянок совершенно нет или их очень мало, – да, негру приходится плохо в таких случаях.

И всегда так. И Берт, и многие другие негры, с которыми я был хорошо знаком, часто говорили мне об этом. Возьмите, например, молодого негра – не грума или не бродягу и не представителя подонков населения – но такого, скажем, который учился в колледже и всегда безукоризненно вел себя и соблюдал себя «в чистоте», как это говорится.

Вы думаете, что ему лучше?

Если он заработал немного денег и хочет пойти посидеть в хорошем ресторане, или послушать хорошую музыку, или посмотреть хороший водевиль в театре – его ждет тот же радушный прием, который выпадает на долю сыпнотифозного в доме, где живут бедняки.

И даже в тех местах, которые называются попросту «дома», происходит то же самое. Белые грумы могут идти в любой из тех «домов», где имеются негритянки, – что они и делают, – но пусть негр вздумает пойти в «дом» и пригласит белую женщину – вы бы видели, что из этого выйдет.

Теперь, видите ли, сидя в собственном доме, – а пока я пишу, жена, Джесси, возится в кухне с пирогом, – я могу спокойно разобраться в том, что произошло.

Теперь я могу доказывать, что те двое негров, которые забрались ко мне на чердак, имели некоторое оправдание в том, что они задумали.

Теперь я могу даже проповедовать на тему о том, как тяжело приходится неграм в нашей стране, – но, поверьте мне, в ту ночь я не отдавал себе такого отчета во всем этом.

Они, представьте себе, были здорово пьяны, и когда один из них сбросил с меня попону – я уж говорил вам, что я разделся догола, – то решили, что перед ними женщина.

У одного из них был фонарь в руке, но стекла были закопчены и не пропускали света. Тело у меня очень белое и гибкое, как у девушки – так мне кажется, по крайней мере, – и негры решили, что один из белых грумов привел меня сюда. Правда, тот сорт девиц, что вертит хвостом вокруг ипподрома и соглашается идти в такую ночь с грумом на чердак, конечно, неважный сорт женщин, но я видел сколько угодно таких в мое время.

Так вот, надо полагать, эти два козла, решив про себя, что я женщина, задумали «слимонить» меня у белого грума, который привел сюда женщину и так беззаботно покинул ее.

– Ты только лежи спокойно, золотко. Мы тебя и не тронем, – сказал один из них со смешком в голосе, в котором слышалось кое-что кроме смеха. Это был того сорта смех, от которого мурашки бегают по спине.

Но что за дьявольское наваждение! Я не мог произнести ни одного слова, ни одного звука. Ведь мне стоило только крикнуть: «Что за дьявол!» – и прогнать их ко всем чертям, но я не мог, понимаете ли, не мог. Я изо всех сил пытался крикнуть, так что почувствовал боль в горле, но оттуда не выходил ни один звук. Я продолжал лежать и глядеть на них.

Что за дикая ночь! Я никогда не переживал такой ночи ни до, ни после этого.

Был ли я испуган? Знаете, я вам правду скажу, – я был до ужаса испуган.

Ибо надо мною склонились огромные черные рожи и я почувствовал на лице их пьяное дыхание. Их белки сверкали при свете закопченного фонаря. И в самой середине глаз плясал тот огонек, о котором я раньше говорил, – что виден в глазах дикого зверька, которого вы спугнули ночью в лесу.

Загадка! В течение всей жизни я мечтал – у меня никогда не было сестер, а в то время не было и возлюбленной, – я грезил и мечтал не просто о женщинах, но о чистой, невинной девушке, которую Бог специально для меня создал. Уж таковы все мужчины. Сколько бы ни повторяли: «Да провались они, все бабы!» – они тем не менее лелеют в душе те же грезы, что и я.

Теперь у нас появились женщины, которые заявляют: «Мы ничем не хуже мужчин и будем делать все, что делают мужчины», но они сильно ошибаются, если надеются когда-нибудь раздобыть себе муженька.

Так вот и я тоже изобрел в своем воображении принцессу с черными косами, с гибким, словно тростинка, телом, и о ней я постоянно грезил.

Я представлял ее себе робкой и пугливой; она никогда ни с кем, кроме меня, не станет делиться своими чувствами. Я так и рисовал себе, что если когда-нибудь найду себе такую женщину во плоти, то я буду сильный, смелый, а она – робкая, пугливая.

И вот теперь я сам был этой девушкой!

Я трепыхался, как рыба, только что снятая с крючка. А то, что я сделал потом, никоим образом не было мною заранее обдумано. Я был пойман, и я пытался изловчиться – вот и все.

Оба негра прыгнули на меня, но фонарь погас при их первом приступе, и мне удалось выскользнуть из их рук.

А тут мне еще повезло, и мои ноги сразу нащупали то отверстие, сквозь которое сбрасывают сено лошадям и которое служит нам, грумам, для того, чтобы забираться на чердак на ночлег.

Я соскользнул вниз, нисколько не заботясь о лестнице.

Не прошло, кажется, секунды, и я уже вылетел из стойла в дождь, мрак и слякоть, а оба черных неслись за мною по пятам.

Не могу сказать, как далеко и как долго они гонялись за мною. Темень стояла непроглядная, дождь лил не переставая, и дул сильный ветер. Конечно, мое белое тело должно было выделяться во мраке. Видели ли они меня или нет – не знаю, но я был уверен, что они меня видят, а я их, чернокожих, видеть не мог, и это удесятеряло мой ужас.

Каждую секунду мне казалось, что они вот-вот поймают меня.

Вы, наверное, знаете, как это бывает с человеком, когда он взволнован и до крайности напуган.

Весьма возможно, что эти два негра еще некоторое время гнались за мною через ипподром, вплоть до группы деревьев, расположенной позади, но возможно также, что после нескольких минут охоты они устали, вернулись к себе и легли спать – тем более что они были сильно под хмельком, как я уже говорил, и, может быть, попросту дурачились.

Но если оно и было так, то я этого не мог знать. Я мчался что было сил и все время слышал какие-то звуки – вероятно, они происходили от дождя, падавшего на мертвую листву, и от завывания ветра среди оголенных деревьев. И что вероятнее всего – меня больше всего пугал звук от моих собственных босых ног, когда я наступал на сучок или на что-нибудь в этом роде.

Мне казалось, что как раз возле моего уха все время раздается какой-то странный, жуткий и непрекращающийся звук, похожий на тяжелое дыхание сильного человека. Надо полагать, что мое собственное дыхание отдавалось у меня в ушах. И мне слышался тот смешок, который раздался там, на чердаке, – тот самый, от которого мурашки бегают по спине. Конечно, каждое дерево, мимо которого я бежал, казалось мне человеком, готовящимся протянуть руку, чтобы поймать меня, вследствие чего я шарахался в сторону и – бух! – наскакивал на другое дерево. Я не переставал ударяться плечами о деревья, и у меня вся кожа была ободрана; при каждом столкновении с деревом мне чудилось, будто огромная черная лапа опустилась на меня и рвет мясо со спины.

Не знаю, сколько времени это продолжалось – может быть, час, может быть, пять минут. Но сколько бы то ни было – ни мрак, ни мой ужас не рассеивались, и я не мог бы, ради спасения моей души, крикнуть или произнести хотя бы один звук.

Почему я не мог, не знаю.

Может быть, потому, что в эти минуты я был женщиной и в то же время вовсе не был женщиной?

Может быть, потому, что мне страшно стыдно было, что вот – я вдруг стал женщиной, и я слишком боялся мужчин, чтобы решиться проронить этот звук? Я ничего в этом не понимаю. Это превосходит мое воображение.

Факт тот, что я не в состоянии был и слова произнести. Я снова и снова пытался крикнуть, горло мое ныло от этих попыток – но тщетно.

А потом, после того, что казалось мне вечностью, я выбрался из чащи деревьев и снова очутился на ипподроме. Я все еще, видите ли, был уверен, что черные бегут следом за мною, а потому я мчался, как одержимый.

Понятно, что, бегая вдоль беговой тропы, я добрался наконец до того конца ипподрома, близ которого находилась заброшенная бойня. Несмотря на мой испуг, я понял это по анафемскому смраду, который исходил оттуда.

Не знаю, право, как мне удалось перелезть через высокий забор, и я очутился в поле у разрушенной бойни.

И все время я пытался крикнуть и объяснить моим черным преследователям, что я мужчина, а не женщина, но ничего из этого не выходило.

Внезапно я услышал звук, походивший на хруст переломанной доски, и я решил, что они уже лезут через забор.

Я еще быстрее пустился бежать по полю, совсем как бешеный. И в эту минуту я споткнулся и упал на что-то.

Я уже говорил вам, что поле вокруг бойни было усеяно костями, которые лежали здесь до тех пор, пока не стали совершенно белыми. Там были черепа овец, коров и тому подобные прелести.

И когда я упал, то растянулся плашмя на чем-то или в чем-то холодном, белом и неподвижном.

По всей вероятности, это был остов лошади.

В таких городках берут старого одра, который приказал долго жить, вывозят за город, в поле, и сдирают шкуру, чтобы выручить за нее пару долларов.

Никакого значения не имеет, чем была эта лошадь при жизни – все лошади так кончают! Может быть, эта участь постигла много таких рысаков, как Наддай, Мой Мальчик и им подобных.

А потому я полагаю, что это был остов лошади; по всей вероятности, он лежал на спине, птицы выклевали все мясо, а дождь и ветер выбелили кости.

Коротко говоря, я упал и растянулся, сильно порезал бока и за что-то ухватился руками. Я упал как раз меж ребер лошади, и они как будто схватили меня в свои мертвые объятия. А мои руки, ища, за что ухватиться, попали в скулы черепа, и они были холодны на ощупь, как лед. Белые кости вокруг меня и белые кости в моих руках.

Новый ужас объял мою душу и проник во все фибры тела. Меня начало трясти, как – я видел однажды – собака в овине трясла крысу. Это был ужас, подобный тому, как бывает, когда вас настигает огромная волна – вы ходите по берегу и вдруг поворачиваетесь и замечаете, что гигантский вал надвигается на вас; вы бросаетесь бежать и вдруг наскакиваете на огромный утес; утес так велик и так крут, что вам через него не перелезть; а вал все надвигается, и вы знаете, что ничто в мире его не остановит. И наконец вал сбивает вас с ног и начинает вертеть, и крутить, и бросать, и рвать – и оставляет полумертвого на берегу.

Вот то же чувство испытывал я сейчас – я был почти мертв от безотчетного, слепого ужаса. Как будто чей-то холодный огромный палец давил мне на спину, буравил ее насквозь и жег огнем.

И это выжгло во мне всю галиматью о том, что я девушка.

Я вскрикнул – и чары рассыпались. Бьюсь об заклад, я испустил такой вопль, что его можно было услышать за две версты.

И тотчас же почувствовал себя лучше; я выбрался из груды костей, встал на ноги – и снова стал самим собою; я уж больше не был ни женщиной, ни запуганной девушкой, а мужчиной, каким был раньше и после. Даже черная ночь начала казаться мне теплой и трепещущей, каковой, вероятно, кажется грудному ребенку его мать в темноте.

Но я не мог идти назад к ипподрому, потому что я невнятно бормотал что-то и плакал, и мне было безумно стыдно, что я разыграл из себя дурака. Кто-нибудь еще увидит меня, а я бы этого не перенес в данную минуту.

Я двинулся через поле, но уже шагом, а не бегом, как бешеный. Вскоре я добрался до какого-то забора, перелез через него, попал на другое поле, посреди которого стоял стог соломы. Я на него случайно наткнулся в густом мраке.

Этот стог уже, как видно, давно стоял здесь, и овцы выели в нем порядочную дыру, вроде пещеры. Я забрался туда ползком и нашел там несколько овец, с дюжину приблизительно.

Когда я, ползая на четвереньках, добрался до них, они не особенно испугались – только поерзали немного и снова улеглись.

И я улегся среди них. Они были теплые и такие мягкие, неясные, совсем как мой Наддай, и пребывание с ними было неизмеримо приятнее, чем пребывание среди людей.

Итак, я улегся и заснул. А когда я проснулся, было уже светло, не особенно холодно, и дождь прекратился. Облака разорвались на кусочки и куда-то уплывали. Возможно, что на следующей неделе состоится ярмарка, – на которой, как я знал, меня не будет.

Ибо случилось то, чего я опасался.

Мне пришлось пройтись по всему ипподрому, мимо всех конюшен раньше, чем я мог добраться до чердака, где лежало мое платье, – а я был в чем мать родила; наверное, кто-нибудь уже встал. Он не преминет подать сигнал, и все грумы и жокеи высунут носы и поднимут меня на смех.

И не иначе как мне начнут задавать тысячу вопросов, а я буду слишком взбешен и слишком пристыжен, чтобы отвечать, и начну бормотать и запинаться и почувствую еще более жгучий стыд.

Конечно, все так и вышло.

Разница была только вот в чем: когда шум, крики, хохот и насмешки были в полном разгаре, из стойла, в котором стоял Мой Мальчик, вышел Берт; лишь только он увидел меня, он понял, что со мною случилось что-то неладное, и, хотя не понимал, в чем дело, он был уверен, что моей вины тут не было.

Берт вскипел, да так, что в течение целой минуты говорить не мог; он схватил огромные вилы и начал прыгать и скакать вдоль стойл, изрыгая брань и проклятия по адресу всех грумов и жокеев.

Надо бы вам послушать, какой у Берта язычок – одно удовольствие, доложу вам.

А пока он занимал их, я прокрался на чердак – смакуя, между прочим, каждое ругательство Берта, – быстро влез в мокрое платье, соскользнул вниз, поцеловал Наддая в нос – и вон.

Последнее, что я еще видел, был Берт – он все еще бегал, скакал и кричал, вызывая на бой того, кто посмел выкинуть со мной такую штуку.

В руках у него все еще были огромные вилы, и он то размахивал ими над головой, то делал ими выпад в направлении какого-то невидимого врага, не переставая все время кричать.

Он довел себя до такой степени бешенства, что не соображал, что вокруг него не осталось ни души. И Берт так и не увидел, как я проскользнул вдоль забора и вниз по холму – навсегда распрощавшись с беговыми лошадьми и с жизнью бродяги.

Примечания

1

Вест-Пойнт – военная академия в Нью-Йорке.

2

Масонская организация. (Прим. пер.)

3

Вест-Сайд – Западная сторона, то же, что в Нью-Йорке Ист-Сайд – Восточная сторона, где живет страшно скученная беднота.

4

Фицсиммонс – очень любопытная личность в свое время. Довольно образованный австралийский эмигрант прибыл в Соединенные Штаты и вскоре сделался мировым чемпионом бокса. Когда же он, наконец, потерял первенство, то организовал драматическую труппу, пользовавшуюся исключительным успехом по всей Америке.

5

Dead line – когда газета вся сверстана и ничто не заставит редактора менять текст; обычно в Америке бывает в 11 часов вечера для утренних газет.

6

Считаю нужным пояснить иронию автора. Бойни – Stockyards – занимают огромную площадь в самом сердце Чикаго и заражают невыносимым зловонием добрую часть города. Их смрадом дышат не только десятки тысяч людей, которые там работают, но и сотни тысяч людей, населяющих дома вокруг. Бороться с этим злом значило бы затратить крупные суммы на ассенизацию, но этого никак не добиться от превосходно организованной кучки миллионеров. (Прим. пер.)

7

День провозглашения независимости Соединенных Штатов.

8

Джек Джонсон – негр-боксер, одно время чемпион мира, побил белого соперника в 1910 году, в результате чего в Чикаго произошел кровопролитный негритянский погром, с тысячами жертв с обеих сторон.

Content

Шервуд Андерсон
Кони и люди
Сборник

Зря Роман из жизни Огайо

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Гамлет из Чикаго

I

II

Бутылки из-под молока

Музыканты печального образа

Человеческий документ

Я – болван!

Мужчина, который стал женщиной

Примечания