Шервуд Андерсон

Уайнсбург, Огайо. Рассказы

© Перевод. В. П. Голышев, 2019

© Перевод. Н. Галь, наследники, 2019

© Перевод. В. А. Хинкис, наследники, 2019

© Перевод. М. А. Загот, 2019

© Перевод. Р. Е. Облонская, наследники, 2019

© Агентство ФТМ, Лтд., 2019

* * *

Из сборника «Уайнсбург, Огайо»

(в переводе Виктора Голышева)

Посвящается памяти моей матери Эммы Смит Андерсон, чьи острые замечания о жизни впервые пробудили у меня стремление заглянуть за поверхность жизней.

Книга о нелепых людях

Писателю, седоусому старику, было трудновато забираться в постель. Окна в его доме располагались высоко над полом, а он хотел смотреть на деревья, когда просыпался по утрам. Пришел плотник, чтобы поднять кровать вровень с подоконником.

Дело сопровождалось изрядной суматохой. Плотник, ветеран Гражданской войны, пришел к писателю в комнату и сел поговорить о сооружении помоста, на который он поставит кровать. В комнате у писателя лежали сигары, и плотник закурил.

Сперва они поговорили о том, как поднять кровать, потом стали говорить о другом. Плотник затронул тему войны. В сущности, его навел на это писатель. Плотник побывал в плену, сидел в военной тюрьме в Андерсонвилле, и у него погиб брат. Брат умер от голода, и, вспоминая об этом, плотник плакал. У него, как и у старого писателя, были седые усы, плача, он надувал губы, и усы ездили вверх и вниз. Плачущий старик с сигарой во рту выглядел смешно. О писательском проекте поднятия кровати забыли, и впоследствии плотник сделал все по-своему, а писатель, которому шел седьмой десяток, вынужден был взбираться на кровать при помощи стула.

В постели писатель поворачивался на бок и лежал тихо. Много лет его осаждали соображения касательно его сердца. Он был заядлый курильщик, и сердце у него трепыхалось. В уме его угнездилась мысль, что он умрет скоропостижно, и, когда он ложился спать, он каждый раз думал об этом. Мысль эта не пугала его. Но действовала особым образом, трудно даже объяснить каким. Из-за нее он в постели оживлялся – больше, чем где бы то ни было. Лежал он совсем тихо, тело у него было старое, и проку от него уже было мало, но что-то внутри оставалось совсем молодым. Он был как беременная женщина – только носил в себе не младенца, а молодость. Нет, даже не молодость, а женщину, молодую и в кольчуге, как рыцарь. Видите, бессмысленно объяснять, что оживало у писателя внутри, когда он лежал на высокой кровати и прислушивался к трепыханию сердца. Разобраться же надо в том, о чем думал писатель или это молодое внутри него.

В голове у старика писателя, как и у всех людей на свете, за долгую жизнь накопилось много понятий. В свое время он был интересным мужчиной, и не одна женщина любила его. А кроме того, он знал людей, знал как-то особенно близко, не так, как знаем людей мы с вами. Так, по крайней мере, думал сам писатель, и ему было приятно так думать. Не спорить же со старым человеком о его мыслях?

Писателя в постели посещал сон, то есть не совсем сон. Где-то на полпути между явью и дремотой перед глазами его возникали фигуры. Ему представлялось, будто это молодое, необъяснимое, что живет в нем, проводит длинную вереницу фигур перед его глазами.

И любопытно тут, видите ли, то, какие фигуры проходили перед глазами писателя. Все они были нелепы. Все мужчины и женщины, которых писатель знал, становились нелепыми.

Эти нелепые люди не все были уродами. Были забавные, были почти прекрасные, а одна женщина, совсем искаженного вида, ранила старика своей нелепостью. Когда она проходила, он скулил наподобие собачонки. Очутись вы в комнате, вы, пожалуй, подумали бы, что у старика дурные сны или же несварение желудка.

Час тянулась вереница нелепых людей перед глазами старика, а затем, хоть и тяжко ему это было, он вылезал из постели и садился записывать. Кое-кто из нелепых людей глубоко западал ему в душу, и ему хотелось описать их.

За столом писатель работал час. В итоге получилась книга, которую он назвал «Книгой о нелепых людях». Ее так и не напечатали, но я ее однажды видел, и она произвела на меня неизгладимое впечатление. В книге была стержневая мысль, очень странная, и я усвоил ее навсегда. Вспоминая ее, я мог понять многих и многое, непонятное мне прежде. Мысль эта сложная, а упрощая, ее можно изложить примерно так.

Вначале, когда мир был молод, существовало множество мыслей, но правды как таковой не было. Человек вырабатывал правды сам, и каждая правда составлялась из множества неясных мыслей. Повсюду в мире были правды, и все они были прекрасны.

Старик занес сотни правд в свою книгу. Я не стану перечислять вам все. Была там правда девственности и правда страсти, правды богатства и нищеты, бережливости и транжирства, легкомыслия и самозабвения. Сотни и сотни правд, и все – прекрасные.

А потом набежали люди. Каждый, явившись, ухватывал какую-нибудь правду, а особенно сильные ухватывали по десятку.

Правды и сделали людей нелепыми. Старик развил целую теорию на этот счет. По его представлениям, как только человек захватывал для себя одну из правд, нарекал ее своею и старался прожить по ней жизнь, он становился нелепым, а облюбованная правда – ложью.

Сами понимаете, что старик, который затратил на писание всю жизнь и весь был полон словами, может написать сотни страниц на эту тему. И предмет так разросся в его мозгу, что писатель сам рисковал превратиться в нелепого человека. Но не превратился. По той же, я думаю, причине, по которой не напечатал свою книгу. Молодое внутри него – вот что спасло старика.

О старом же плотнике, который поднимал писателю кровать, я упомянул потому только, что среди всех нелепых личностей в книге писателя его, подобно многим так называемым простым людям, легче всего, наверное, можно было бы понять и полюбить.

Руки

По ветхой веранде деревянного домика, стоявшего над оврагом города Уайнсбурга в Огайо, нервно прохаживался кругленький старичок. За широким полем, которое было засеяно клевером, а уродило только желтую сорную горчицу, он видел дорогу, по ней на телеге возвращались с полей сборщики ягод. Сборщики – парни и девушки – буйно веселились и кричали. Парень в синей рубашке спрыгнул с телеги и пытался стащить девушку, а она пронзительно визжала и упиралась. Ноги парня взбили облако дорожной пыли, и оно наплыло на лик заходящего солнца. Над широким полем разнесся тонкий девичий голос. «Эй ты, Крыло Бидлбаум, волосы причеши, они тебе застят», – долетело до старика, который был лыс и нервно поводил ручками у голого белого темени, словно приглаживая растрепавшиеся кудри.

Крыло Бидлбаум, вечно испуганный и осаждаемый призрачной оравой сомнений, считал себя совершенно посторонним в жизни городка, где он обитал двадцать лет. Из всех жителей Уайнсбурга лишь один с ним сблизился. Джордж Уилард, сын Тома Уиларда, хозяина гостиницы «Новый дом Уиларда», стал ему чем-то вроде друга. Джордж был единственным репортером «Уайнсбургского орла» и, случалось, вечерами приходил по большаку к Бидлбауму. Вот и сейчас, расхаживая по веранде и нервно шевеля руками, старик надеялся, что Джордж Уилард придет и побудет с ним вечер. Когда телега со сборщиками ягод скрылась, он перешел поле густой горчицы, перелез через жердяную изгородь и стал с нетерпением смотреть на дорогу в город. Он постоял немного, потирая руки и оглядывая дорогу, но вскоре, поддавшись страху, убежал домой, опять ходить по веранде.

При Джордже Уиларде Крыло Бидлбаум, который вот уже двадцать лет был загадкой для города, отчасти превозмогал свою робость, и потаенная личность его, барахтавшаяся в море сомнений, выныривала, чтобы взглянуть на мир. В сопровождении молодого репортера он осмеливался при свете дня выйти на Главную улицу или же шагал взад-вперед по хлипкой веранде, возбужденно разговаривая. Голос его, обычно тихий и дрожащий, становился сильным и пронзительным. Согнутая спина распрямлялась. Вильнув телом, наподобие рыбки, отпущенной рыболовом в ручей, Бидлбаум, безмолвный, начинал говорить, силясь выразить в словах идеи, накопленные за многие годы молчания.

Крыло Бидлбаум много говорил руками. Тонкие выразительные пальцы, всегда подвижные, всегда норовившие спрятаться в карманах или за спиной, становились шатунами в механизме его речи.

Рассказ о Крыле Бидлбауме – это рассказ о руках. Он и прозвищем был обязан неугомонному их движению, похожему на трепет крыльев попавшей в неволю птицы. Какой-то безвестный поэт из горожан подметил это. Руки пугали его самого. Ему хотелось спрятать их, и он с изумлением глядел на спокойные немые руки людей, которые работали рядом с ним в поле или правили сонными упряжками на проселках.

Разговаривая с Джорджем Уилардом, Бидлбаум сжимал кулаки и стучал по столу или стенам дома. Это его успокаивало. Если желание говорить накатывало на него, когда они гуляли вдвоем по полю, он присматривал пень или верхнюю доску изгороди и, колотя по ним, возвращал себе свободу речи.

История рук Крыла Бидлбаума сама по себе заслуживает книги. Написать ее с сочувствием, и она откроет много удивительных прекрасных качеств в неприметных людях. Это – задача для поэта. В Уайнсбурге руки привлекли внимание только своим проворством. Ими Крыло Бидлбаум собирал до тринадцати ведер клубники за день. Они стали его отличительной особенностью, ими он прославился. Из-за них же еще нелепее выглядела эта и без того нелепая и неясная личность. Уайнсбург гордился руками Бидлбаума так же, как гордился новым каменным домом банкира Уайта или Тони Типом, гнедым рысаком Уэсли Мойра, победившим в забеге на 2,15 мили или на осенних состязаниях в Кливленде.

А Джорджу Уиларду не раз хотелось порасспросить о руках. Порой его охватывало почти нестерпимое любопытство. Он чувствовал, что неспроста они так странно подвижны и норовят спрятаться, и лишь уважение к Крылу Бидлбауму не позволяло ему выпалить вопросы, часто просившиеся на язык.

Один раз он чуть не спросил. Летним днем они гуляли вдвоем по полям и присели на травянистом косогоре. Всю прогулку Крыло Бидлбаум разговаривал, словно на него нашло вдохновение. По дороге он остановился у изгороди и, стуча в верхнюю доску, словно гигантский дятел, стал кричать на Джорджа Уиларда, упрекая его в том, что он слишком поддается чужим влияниям. «Вы себя губите, – кричал он. – Вы склонны к одиночеству и мечтам, а мечтать боитесь. Вы хотите быть как все остальные в городе. Слышите их разговоры и стараетесь им подражать».

На травянистом косогоре Крыло Бидлбаум снова пытался вдолбить эту мысль. Голос его стал мягким, задумчивым, и со сладким вздохом он пустился в длинные, бессвязные рассуждения, как человек, отдавшийся мечте.

С этой мечты он рисовал Джорджу Уиларду картину. На картине люди снова жили в простоте какого-то золотого века. По зеленой равнине двигались стройные юноши – одни пешком, другие на конях. Юноши толпами стекались к ногам старца, который сидел в садике под деревом и беседовал с ними.

Бидлбаума обуревало вдохновение. Вот когда он забыл о руках. Медленно прокрались они вперед и легли на плечи Джорджа Уиларда. По-новому, смело зазвучал его голос. «Вы должны забыть все, чему научились, – увещевал старик. – Вы должны научиться мечтать. С этого дня отвратите слух от людского гвалта».

Умолкнув, Крыло Бидлбаум долго и внушительно смотрел на Джорджа Уиларда. Глаза его горели. Он опять было поднял руки, приласкать юношу, и вдруг на его лице отразился ужас.

Бидлбаум судорожно вскочил на ноги и запихнул руки глубоко в карманы. На глазах у него показались слезы. «Мне надо идти домой. Не могу больше разговаривать с вами», – нервно сказал он.

Старик, не оглядываясь, заспешил вниз по косогору и через луг, а озадаченный и напуганный Джордж Уилард все сидел на траве. Поежившись от страха, он встал и пошел по дороге к городу. «Не буду спрашивать его о руках, – растроганно думал он, вспоминая, какой ужас был в глазах старика. – Неладно там что-то, но я не хочу знать. Неспроста он боится меня и всех на свете – и это связано с руками».

Джордж Уилард не ошибся. Заглянем в прошлое этих рук. Быть может, наши пересуды побудят поэта рассказать сокровенную и чудную историю учителя, чьи руки были всего лишь трепетными вымпелами обетования.

В молодости Крыло Бидлбаум был учителем в одном городке в Пенсильвании. Тогда он звался не Крыло Бидлбаум, а менее звучно – Адольф Майерс. Ученики очень любили этого Адольфа Майерса.

Адольф Майерс был создан для учительства самой природой. Он был из тех редких, вызывающих недоумение людей, которые пользуются властью так мягко, что в них видят только милую слабость. В чувстве таких людей к их воспитанникам есть что-то от любви чистой женщины к мужчине.

Но и это сказано приблизительно. Тут нужен поэт. Со своими учениками Адольф Майерс гулял по вечерам или сидел до сумерек на школьном крыльце и беседовал, будто мечтая. Руки его не знали покоя: то погладят мальчика по плечу, то потреплют по взъерошенной голове. Голос его при этом становился мягким и напевным. В нем тоже была ласка. И голос, и руки, которые гладили ребят по плечам и касались волос, тоже участвовали в стараниях учителя вселить мечту в молодые умы. Лаской, которую несли его пальцы, он изъяснялся. Он был из тех людей, у кого жизнетворная сила рассеяна, а не сосредоточена в одном месте. Под ласковыми руками мальчишеские умы освобождались от сомнений и неверия, и дети тоже начинали мечтать.

А затем – трагедия. Один придурковатый ученик влюбился в молодого учителя. Ночами в постели он воображал немыслимое, а утром рассказывал о своих снах как о событиях действительности. Жуткие, неслыханные обвинения слетали с его отвислых губ. Пенсильванский городок содрогнулся. Смутно тлевшие в людских умах сомнения насчет Адольфа Майерса вспыхнули убежденностью.

Трагедия разыгралась быстро. Дрожащих ребят выдергивали из постелей и допрашивали. «Он обнял меня», – говорил один. «Он всегда ерошил мне волосы», – говорил другой.

Однажды днем к дверям школы пришел местный житель, хозяин салуна Генри Бредфорд. Он вызвал Адольфа Майерса на школьный двор и стал избивать кулаками. Чем дольше молотил он тяжелыми кулаками по испуганному лицу учителя, тем ужаснее распалялся гневом. С отчаянными криками дети бросались туда и сюда, как растревоженные насекомые. «Я покажу тебе, как хватать моего сына руками, скотина», – ревел кабатчик и, устав бить учителя, принялся гонять его по двору пинками.

А ночью Адольфа Майерса выдворили из пенсильванского городка. Человек десять мужчин с фонарями явились к дверям дома, где он жил один, велели ему одеться и выйти. Шел дождь, и у одного была в руках веревка. Они собирались повесить учителя, но что-то в облике этого человека, такого маленького, бледного, жалкого, тронуло их сердца, и они дали ему убежать. Когда он побежал в темноту, они пожалели о своем слабодушии и погнались за ним, с бранью, бросая в него палки и большие комья грязи, а он, крича, все быстрей и быстрей убегал в темноту.

Двадцать лет прожил одиночкой в Уайнсбурге Адольф Майерс. Ему было всего сорок, а выглядел он на шестьдесят пять. Фамилия Бидлбаум попалась ему на ящике, на товарной станции городка в восточной части Огайо, который он миновал по пути. В Уайнсбурге у него была тетка, старуха с черными зубами, разводившая кур, и с ней он прожил до ее смерти.

После истории в Пенсильвании он год хворал, а когда выздоровел, стал поденно работать на полях, стесняясь людей и пряча руки. Он хоть и не понимал того, что с ним произошло, но догадывался, что во всем виноваты руки. Отцы учеников поминали их беспрерывно. «Будешь у меня руки распускать!» – ревел на школьном дворе кабатчик, приплясывая от ярости.

Крыло Бидлбаум расхаживал по веранде своего домика над оврагом, пока не скрылось солнце и не пропала в сером сумраке за полем дорога. Он вошел в дом, нарезал хлеба и намазал ломти медом. Когда смолкло громыхание вечернего поезда, увозившего пассажирской скоростью сегодняшний сбор ягод, и вернулась тишина летнего вечера, он снова принялся ходить по веранде. В темноте он не видел своих рук, и они успокоились. Хотя он по-прежнему жаждал увидеться с юношей – посредником, через которого он объяснялся в любви к людям, – эта жажда опять растворилась в его одиночестве и его ожидании. Крыло Бидлбаум зажег лампу, вымыл посуду после своего скудного ужина, поставил перед сетчатой уличной дверью койку и начал было раздеваться. На чисто вымытом полу, возле стола, валялись крошки белого хлеба; он переставил лампу на низенькую скамейку и принялся подбирать крошки, отправляя их по очереди в рот с непостижимой быстротой. В ярком пятне света под столом человек на коленях был похож на священника, справляющего какую-то церковную службу. Нервные выразительные пальцы летали из света в тень и обратно совсем как пальцы монаха, когда они перепускают, десяток за десятком, бусины четок.

Философ

Доктор Персивал был крупный мужчина с вялым ртом и желтыми усами. Он всегда носил грязный белый жилет, из карманов которого торчали дешевые черные сигарки. У него были черные неровные зубы и что-то странное с глазами. Веко левого глаза дергалось; оно то падало, то взлетало – как будто веко было шторой, а в голове у доктора кто-то баловался шнуром.

Доктор Персивал был расположен к молодому Джорджу Уиларду. Знакомство их состоялось в тот год, когда Джордж работал в «Уайнсбургском орле», причем заслуга здесь – исключительно доктора.

В конце дня владелец и редактор «Орла» Уилл Хендерсон отправился в салун Тома Уилли. Шел он туда переулком и, нырнув в салун с черного хода, принялся за напиток из тернового джина с содовой. Уилл Хендерсон был человек плотский, а лет ему исполнилось сорок пять. Он воображал, что джин возвращает ему молодость. Как большинство плотских людей, он любил потолковать о женщинах и час судачил с Томом Уилли. Хозяин салуна был коренастый, широкоплечий человек с необычными метинами на руках. Багровые родимые пятна, которые опаляют иногда лица мужчин и женщин, у Тома Уилли собрались на пальцах и тыльных сторонах рук. Беседуя за стойкой с Уиллом Хендерсоном, он потирал руки. Чем больше он возбуждался, тем ярче выступала на пальцах краснота. Как будто руки окунулись в кровь, а потом она высохла и потускнела.

Пока Уилл Хендерсон стоял у стойки и, глядя на красные руки хозяина, рассуждал о женщинах, его помощник Джордж Уилард сидел в редакции «Орла» и слушал рассуждения доктора Персивала.

Доктор Персивал появился сразу после ухода редактора. Можно было подумать, что доктор наблюдал из окна своего кабинета и увидел, как редактор шел по переулку. Войдя в парадную дверь, он выбрал стул, закурил свою сигарку, закинул ногу на ногу и начал говорить. Он, видимо, стремился убедить юношу в преимуществах некоей линии поведения, которую сам не мог определить.

– Если вы не слепец, вы, наверно, заметили, что, хотя я зовусь врачом, пациентов у меня раз-два и обчелся, – начал он. – Тому есть причина. Это не случайность, хотя в медицине я смыслю не меньше любого в городе. Мне не нужны пациенты. Причина, видите ли, лежит не на поверхности. Она кроется в свойствах моего характера, который, если задуматься, весьма причудлив. Почему мне захотелось говорить об этом с вами – сам не знаю. Я мог бы помалкивать и выглядеть внушительнее в ваших глазах. Мне хочется, чтобы вы мной восхищались, это правда. Не знаю почему. Потому я и разговариваю. Весьма забавно, а?

Иногда доктор пускался в длинные рассказы о себе. Молодому Уиларду его рассказы представлялись очень жизненными и полными смысла. Он стал восхищаться этим толстым неопрятным человеком и во второй половине дня, когда уходил Уилл Хендерсон, с острым любопытством ждал доктора.

Доктор Персивал жил в Уайнсбурге пять лет. Приехал он из Чикаго в подпитии и подрался с носильщиком Альбертом Лонгвортом. Драка завязалась из-за сундука и кончилась тем, что доктора препроводили в городскую кутузку. Выйдя на волю, он снял комнату над сапожной мастерской в нижнем конце Главной улицы и повесил вывеску, где объявлял себя врачом. Хотя пациентов у него было мало, да и те из бедных и платить не могли, недостатка в деньгах он, по-видимому, не испытывал. Спал он в своем кабинете, несказанно грязном, а обедал в закусочной Бифа Картера – в маленьком деревянном доме напротив станции. Летом закусочная наполнялась мухами, а белый фартук Бифа Картера был грязнее пола. Доктора это не смущало. Он величественно входил в закусочную и выкладывал на прилавок двадцать центов. «Потчуйте на это чем угодно, – смеялся он. – Используйте пищу, которую больше некому скормить. Мне все равно. Я, видите ли, человек особенный. С какой стати я буду беспокоиться из-за еды?»

Рассказы, которыми доктор Персивал угощал Джорджа Уиларда, ничем не начинались и ничем не кончались. Порой молодой человек думал, что все это выдумки, сплошные небылицы. Но потом снова приходил к убеждению, что в них содержится сама суть правды.

– Я работал репортером, как вы тут, – начинал доктор Персивал. – Это было в одном городке в Айове… или в Иллинойсе? Не помню, да и какая разница? А вдруг я не хочу раскрывать, кто я такой, и поэтому избегаю подробностей? Вам никогда не казалось странным, что денег у меня хватает, хотя я ничего не делаю? А что, если я украл крупную сумму или был замешан в убийстве до того, как переехал сюда? Есть пища для размышлений, а? Будь вы в самом деле шустрым репортером, вы бы мной поинтересовались. В Чикаго был такой доктор Кронин, его убили. Не слышали? Какие-то люди убили его и засунули в сундук. Рано утром они провезли сундук через весь город. Он стоял на задке тарантаса, а они сидели спереди как ни в чем не бывало. И ехали по тихим улицам, где все еще спали. Над озером как раз вставало солнце. Ведь подумать даже странно: едут себе, покуривают трубки и болтают преспокойненько, как я сейчас. А что, если я был с ними? Неожиданный был бы поворот, правда ведь, а? – Доктор Персивал начинал свой рассказ снова: – Ну, одним словом, был я репортером в газете, как вы тут, бегал туда-сюда, добывал новостишки для печати. Мать у меня была бедная. Брала на дом стирку. Мечтала сделать из меня пресвитерианского священника, и я учился, готовил себя к этому.

Отец еще много лет назад сошел с ума. Он сидел в приюте для душевнобольных в Дейтоне, Огайо. Видите, вот я и проговорился! Все это происходило в Огайо, у нас в Огайо. Вот вам и ключ, если вздумаете мной поинтересоваться.

Я хотел рассказать вам о моем брате. Для чего я и начал. К чему и веду. Брат мой был железнодорожным маляром и работал на «Большой Четверке»[1]. Вы знаете, эта дорога проходит через Огайо. Их бригада жила в вагоне – ездили из города в город, красили семафоры, шлагбаумы, мосты, станции.

«Четверка» красит свои станции мерзкой оранжевой краской. Как я ненавидел эту краску! Брат всегда был в ней перемазан. В получку он напивался, приходил домой в перемазанной одежде и приносил деньги. Матери не давал, а клал стопкой на кухонный стол.

И по дому ходил в одежде, перемазанной мерзкой оранжевой краской. Как сейчас вижу. Мать – она была маленькая, с красными грустными глазами – приходила из сарайчика на заднем дворе. Там она проводила свои дни над корытом, стирая чужую грязную одежду.

Придет, станет у стола и трет глаза фартуком, а фартук – весь в хлопьях мыльной пены.

– Не трогай! Не смей трогать эти деньги! – орал брат, а потом сам брал пять или десять долларов и, топоча, отправлялся по кабакам.

Истратив деньги, он приходил за новыми. Матери денег совсем не давал и оставался дома, пока не спускал все – понемногу за раз. А тогда опять возвращался на работу – в бригаду маляров на железной дороге. Когда он уезжал, к нам начинали приходить покупки – бакалея и тому подобное. Иногда – платье для матери или пара туфель для меня.

Странно, а? Мать любила брата гораздо больше, чем меня, хотя ни ей, ни мне он в жизни не сказал доброго слова, а только скандалил и грозил: не сметь прикасаться к деньгам, которые, случалось, по три дня пролеживали на столе.

Жили мы сносно. Я учился, чтобы стать священником, и молился. Форменным ослом был по молитвенному усердию. Слышали бы вы меня. Когда отец умер, я всю ночь молился – и так же бывало, когда брат пьянствовал в городе и делал нам покупки. Вечером, после ужина, я становился на колени у стола с деньгами и молился часами. Если никто не смотрел, я мог стянуть доллар-другой и спрятать в карман. Теперь мне это смешно, но тогда было ужасно. Из головы не выходило. В газете я получал шесть долларов в неделю и нес их прямо домой, матери. А то, что крал из денег брата, тратил на себя – на всякую, знаете, ерунду: конфеты, сигареты и тому подобное.

Когда отец умер в дейтонском приюте, я поехал туда. Занял денег у своего издателя и поехал ночным поездом. Шел дождь. В приюте меня встречали, как короля.

Тамошние работники откуда-то прознали, что я репортер. И они испугались. Понимаете, за больным отцом ухаживали невнимательно, ухаживали недобросовестно. И они решили, что я пропечатаю их в газете, подниму шум. А у меня и в мыслях такого не было.

Короче говоря, я вошел в комнату, где лежал покойный отец, и благословил тело. Не знаю, с чего мне вздумалось. Вот посмеялся бы над этим мой брат-маляр! Я встал над мертвым телом и распростер руки. Заведующий приютом и какие-то подчиненные вошли и остановились с робким видом. Я распростер руки и сказал: «Да упокоится в мире этот труп». Вот что я сказал.

Доктор Персивал прервал рассказ, вскочил на ноги и заходил по редакции «Уайнсбургского орла», где сидел его слушатель Джордж Уилард. Доктор был неуклюжий, а комната редакции – тесная, и он то и дело налетал на мебель.

– И с чего я, дурак, разболтался? – сказал он. – Не для того я пришел сюда и навязываюсь вам в знакомые. Я имел в виду другое. Вы репортер, как я был когда-то, и вы привлекли мое внимание. Вы можете кончить тем, что станете таким же заурядным болваном. Я хочу предостеречь вас и остерегать постоянно. Вот для чего я с вами встретился.

Доктор Персивал заговорил об отношении Джорджа Уиларда к людям. Юноше казалось, что цель у доктора только одна – выставить всех в гнусном виде.

– Я хочу вселить в вас ненависть и презрение, чтобы вы стали выше людей, – объявил он. – Возьмите моего брата. Вот это тип, а? Он презирал всех, понятно? Вы себе не представляете, с каким пренебрежением он взирал на мать и на меня. И разве он не был над нами высшим? Сами понимаете, что был. Вы его не видели, но я вам это показал. Дал почувствовать. Он умер. Однажды напился, лег на путях, и его переехал тот самый вагон, в котором он жил с малярами.

Как-то в августе с доктором Персивалом приключилась история. Вот уже месяц Джордж Уилард приходил к доктору каждое утро и просиживал в кабинете час. Визиты эти начались по настоянию самого доктора: он сочинял книгу и хотел почитать из нее молодому человеку. По его словам, он и в Уайнсбург перебрался именно с той целью, чтобы ее написать.

Августовским утром, перед приходом Джорджа, в кабинете доктора случилось происшествие. На Главной улице произошел несчастный случай. Упряжка испугалась поезда и понесла. Девочку, фермерскую дочь, выбросило из таратайки и убило.

На Главной улице поднялся переполох, раздались крики: «Врача!» Все три лечащих городских врача явились не мешкая, но нашли девочку мертвой. Кто-то из толпы прибежал за доктором Персивалом, но он наотрез отказался спуститься из кабинета к мертвому ребенку. На бессмысленную жестокость этого отказа никто не обратил внимания. Человек, который прибежал наверх за доктором, тут же кинулся обратно, не услышав отказа.

Всего этого доктор Персивал не знал, и, когда Джордж Уилард пришел к нему в кабинет, доктор дрожал от ужаса.

– То, что я сделал, возмутит всех здешних, – взволнованно объявил доктор. – Что я, не знаю человеческую натуру? Не знаю, что произойдет? Слушок о моем отказе поползет по городу. Люди станут собираться кучками и судачить о нем. Явятся сюда. Мы поссоримся, и пойдут разговоры о повешении. И тогда они явятся снова, с веревкой в руках.

Доктор Персивал дрожал от страха.

– У меня предчувствие, – с жаром объявил он. – Может быть, то, о чем я говорю, не произойдет сегодня утром. Может быть, отложится до ночи – но меня повесят. Все распалятся. Меня повесят на фонарном столбе на Главной улице.

Подойдя к двери своего грязного кабинета, доктор Персивал робко выглянул на парадную лестницу. Когда он вернулся, страх в его глазах уже сменялся сомнением. Он прошел на цыпочках через комнату и постучал по плечу Джорджа Уиларда.

– Не сейчас, так потом, – прошептал он, качая головой. – Рано или поздно я буду распят, бессмысленно распят.

Доктор Персивал стал умолять Джорджа Уиларда.

– Слушайте меня внимательно, – убеждал он. – Если что-нибудь случится и я не напишу мою книгу, может быть, вам удастся ее написать. Идея ее проста, настолько проста, что, если вы не отнесетесь к ней вдумчиво, вы ее забудете. Она вот в чем: каждый на свете – Христос, и каждого распинают. Вот что я хочу поведать. Не забудьте этого. Что бы ни случилось, не смейте забывать.

Никто не знает

Опасливо оглядевшись, Джордж Уилард встал из-за своего стола в редакции «Уайнсбургского орла» и торопливо вышел черным ходом. Вечер стоял теплый и пасмурный, и, хотя еще не было восьми, проулок за редакцией тонул в кромешной темени. Где-то топали по спекшейся земле лошади у коновязи. Кошка выскочила из-под ног Джорджа Уиларда и шмыгнула в ночь. Юноша нервничал. Весь день работа у него валилась из рук. В проулке он вздрагивал, точно от страха.

Джордж Уилард шел в темноте по проулку осторожно и опасливо. Задние двери городских магазинов были отворены, и он видел людей, сидевших под лампами. У прилавка в галантерейном магазине Майербаума стояла с корзинкой миссис Уилли, жена содержателя салуна. Прислуживал ей приказчик Сид Грин. Он оперся на прилавок и серьезно что-то говорил.

Джордж Уилард пригнулся и проскочил дорожку света, которая протянулась от двери. Он побежал в темноте. За салуном Эда Грифита спал на земле городской пьяница, старик Джерри Бёрд. Бегущий споткнулся о раскинутые ноги. И надсадно засмеялся.

Джордж Уилард затеял приключение. Весь день он решался на это и вот начал действовать. В редакции «Уайнсбургского орла» он с шести часов сидел и пытался думать.

Решения он так и не принял. Он просто вскочил на ноги, шмыгнул мимо Уилла Хендерсона, который читал в типографии гранки, и побежал проулком.

Улицу за улицей проходил Джордж Уилард, избегая встречных. Он перешел дорогу, раз и другой. Под фонарями он нахлобучивал шляпу на глаза. Он не осмеливался думать. В душе у него был страх, но страх необычный. Он боялся, что приключение сорвется, что он струсит и повернет обратно.

Джордж Уилард застал Луизу Траньон на кухне отцовского дома. Она мыла посуду при свете керосиновой лампы. Вот она стоит за сетчатой дверью в кухонной пристройке, похожей на сарайчик. Джордж Уилард остановился перед палисадником и старался унять дрожь. Только узкая картофельная грядка отделяла его от приключения. Пять минут прошло прежде, чем он собрался с духом окликнуть девушку. «Луиза! Луиза!» – позвал он. Крик застрял в глотке. Он превратился в хриплый шепот.

Луиза Траньон с посудным полотенцем в руке вышла к нему через картофельную грядку.

– С чего ты взял, что я захочу с тобой гулять? – надувшись, спросила она. – Почему это ты так уверен?

Джордж Уилард не ответил. Они молча стояли в темноте, разделенные забором.

– Ты иди пока, – сказала она. – Папа дома. Я приду. Жди у Вильямсова амбара.

Молодой репортер получил письмо от Луизы Траньон. Оно пришло этим утром в редакцию «Уайнсбургского орла». Письмо было кратким. «Я твоя, если хочешь», – гласило оно. Джорджу было досадно, что в темноте у забора она прикидывалась, будто между ними ничего нет. «Ну и нахальства у нее! Нет, это надо же, какое нахальство», – бормотал он, шагая по улице и мимо незастроенных участков, где росла кукуруза. Кукуруза стояла по плечо и была посеяна от самого тротуара.

Когда Луиза Траньон появилась на крыльце, на ней было все то же ситцевое платье, в котором она мыла посуду. Она вышла с непокрытой головой. Джордж увидел, что она остановилась, держась за ручку, и разговаривает с кем-то внутри – несомненно, с отцом, стариком Джеком Траньоном. Старик Джек был глуховат, и она кричала. Дверь закрылась, в переулке стало темно и тихо. Джордж Уилард задрожал еще сильнее.

В потемках, у Вильямсова амбара стояли Джордж и Луиза, не осмеливаясь заговорить. Она была не особенно хорошенькая, и сбоку на носу у нее чернело пятно. Джордж подумал, что она, наверно, потерла нос пальцем, когда возилась с кастрюлями.

Молодой человек нервно засмеялся.

– Тепло, – сказал он. Ему хотелось дотронуться до нее. «Не очень-то я смелый», – подумал он. Только тронуть складки заношенного ситцевого платья, решил он, и то было бы острым наслаждением.

Она начала ломаться.

– Ты думаешь, ты лучше меня. Не увертывайся, я догадалась, – сказала она, придвигаясь поближе.

Из Джорджа Уиларда потоком хлынули слова. Он припомнил, каким взглядом поглядывала на него эта девушка, когда они встречались на улице, и подумал о ее записке. Сомнения покинули его. Он знал, какие слушки о ней ходят по городу, и это придавало ему уверенности. Он стал чистым самцом, беззастенчивым и напористым. В сердце у него не было к ней сочувствия.

– Да брось ты, ничего не случится. Никто ничего не узнает. Откуда им узнать? – убеждал он.

Они пошли по узкому кирпичному тротуару, из трещин которого росла высокая трава. Кое-где кирпичей недоставало, тротуар был выщербленный и шершавый. Он взял ее за руку – тоже шершавую, но показавшуюся ему восхитительно маленькой.

– Мне далеко нельзя, – сказала она, и ее голос был спокоен, невозмутим.

Они перешли по мосту узкий ручеек и миновали еще один незастроенный участок, где росла кукуруза. Улица кончилась.

По тропинке вдоль дороги им пришлось идти гуськом. Дальше начался ягодник Уилла Овертона, и там был штабель досок.

– Уилл собирается построить тут сарай, чтобы складывать ящики для ягод, – сказал Джордж, и они сели на доски.

На Главную улицу Джордж вернулся в одиннадцатом часу; капал дождь. Три раза прошел он из конца в конец Главную улицу. Аптека Сильвестра Уэста была открыта, он зашел туда и купил сигару. Ему было приятно, что приказчик Шорти Крандал проводил его до двери. Минут пять они постояли под аптечным тентом и поговорили. Уилард был доволен. Больше всего на свете ему сейчас хотелось поговорить с каким-нибудь мужчиной. Он свернул за угол, к «Новому дому Уиларда», тихонько насвистывая.

На тротуаре возле мануфактурного магазина Уини, где стоял высокий глухой забор, оклеенный цирковыми афишами, он перестал свистеть и замер в темноте, внимательно вслушиваясь, словно чей-то голос окликнул его по имени. Потом нервно засмеялся. «Ничего она не докажет. Никто не знает», – упрямо пробормотал он и пошел своей дорогой.

Набожность

Рассказ в четырех частях

Часть I

На ферме Бентли всегда сидели на веранде или слонялись по садику трое-четверо стариков. Трое были женского пола, сестры Джесси. Бесцветные, тихие старушки. А молчаливый старик с жидкими седыми волосами приходился Джесси дядей.

Дом был деревянный, с бревенчатым каркасом и обшивкой из досок. Правильнее сказать, это был не один дом, а гроздь – слепленных довольно безалаберно. Внутри дом был полон неожиданностей. Из гостиной в столовую приходилось подниматься по ступенькам, и вообще из каждой комнаты в соседнюю приходилось либо подниматься по ступенькам, либо спускаться. Во время еды дом превращался в улей. Все тихо – и вдруг начинали отворяться двери, шаркали по ступеням ноги, раздавался приглушенный гомон голосов, и из десятка закутков возникали люди.

Кроме упомянутых стариков, в доме Бентли жило много другого народу. Четверо работников, домоправительница, которую звали тетя Колли Биби, придурковатая девушка Элиза Стафтон, которая стелила кровати и помогала доить, мальчик с конюшни и сам Джесси Бентли, владелец и властелин всего.

После Гражданской войны прошло двадцать лет, и та часть Северного Огайо, где лежали земли Бентли, расставалась с укладом жизни первых поселенцев. У Джесси уже были машины для уборки зерна. Он построил современные амбары, большая часть его земель была осушена с помощью старательно уложенных дренажных труб, но для того, чтобы понять этого человека, нам надо вернуться к более ранним дням.

До Джесси в Северном Огайо жили несколько поколений Бентли. Пришли Бентли из штата Нью-Йорк и осели здесь в ту пору, когда страна была новой и землю можно было взять задешево. Долгое время они, подобно всем остальным жителям Среднего Запада, прозябали в бедности.

Край был лесной; бурелом и кустарник мешали возделывать землю. После долгих и тяжких трудов по рубке леса и расчистке земли все равно оставались пни, с которыми приходилось считаться. Плуги на поле застревали в скрытых корнях, всюду лежали камни, в низинах стояла вода, и молодая кукуруза желтела, чахла, гибла.

Когда отец и братья Джесси Бентли вступили во владение угодьями, самая тяжелая работа по большей части была проделана, но они держались старых порядков и работали, как тягловые животные. Жили, в общем, так же, как жили все земледельцы того времени. Весной и почти всю зиму дороги в город Уайнсбург представляли собой море грязи. Четверо молодых Бентли весь день тяжело работали в поле, поедали много жирной, грубой пищи и ночью спали, как утомленные звери, на подстилках из соломы. В их жизни мало что не было грубым и примитивным, и сами они внешне были грубыми и примитивными. В конце субботнего дня они запрягали лошадей в трехместную повозку и отправлялись в город. В городе они стояли возле печек в лавках и разговаривали с такими же земледельцами или лавочниками. Одевались они в комбинезоны, а зимой носили толстую одежду, заляпанную грязью. Они протягивали руки к печному теплу, руки были красные и потрескавшиеся. Разговаривать им было трудно, и они больше молчали. Накупив мяса, муки, сахару и соли, они шли в какой-нибудь городской кабак и пили пиво. Под действием хмеля вырывались на волю сильные вожделения, подавленные героическим трудом на девственной земле. Ими овладевал какой-то корявый и звероподобный поэтический раж. По дороге домой они становились ногами на сиденья повозки и кричали звездам. Иной раз дрались, долго и самозабвенно, а иной – разражались пением.

Однажды Енох Бентли, старший из братьев, ударил отца, старика Тома Бентли, кнутовищем, и похоже было, что старик не выживет. Несколько дней Енох хоронился от людей на сеновале в конюшне, предполагая бежать, если окажется, что его нечаянная вспышка гнева обернулась убийством. Жизнь он поддерживал едой, которую приносила мать, сообщавшая попутно о состоянии раненого. Однако все обошлось, и тогда он покинул убежище и снова принялся ворочать землю, как ни в чем не бывало.

Гражданская война круто повернула жизнь семьи и привела к возвышению младшего сына, Джесси. Енох, Эдвард, Гарри и Уилл Бентли, все записались в армию и в долгой войне все погибли. После того как они отправились на Юг, старик Том первое время пытался хозяйничать сам, но без успеха. Когда убили последнего из четверых, он передал Джесси, что ему надо вернуться домой.

Тут вдруг умерла мать, уже год хворавшая, и старик совсем пал духом. Стал поговаривать о продаже фермы и переезде в город. Весь день он слонялся, качал головой и бормотал. Работа в поле была заброшена, и среди кукурузы вымахали сорняки. Старик Том нанимал работников, но использовал их бестолково. С утра, когда они уходили в поле, он брел в лес и садился на колоду. Иногда он забывал вернуться домой, и кому-нибудь из дочерей приходилось вечером его разыскивать.

Когда Джесси Бентли вернулся и начал прибирать к рукам хозяйство, он был худеньким, нежного вида мужчиной двадцати двух лет. В восемнадцать лет он уехал из дома в школу, чтобы изучить науки, а потом стать священником пресвитерианской церкви. В детстве он был, что называется, белой вороной и не ладил с братьями. Из всей семьи только мать понимала его, а теперь она умерла. Когда он вернулся домой хозяйничать на ферме, которая разрослась уже до двухсот двадцати с лишним десятин, на ближних фермах и в соседнем городе Уайнсбурге все посмеивались над тем, что он берется за работу, с которой едва справлялись четверо сильных братьев.

И было над чем посмеяться. По тогдашним понятиям Джесси и на мужчину-то не был похож. Он был маленький, с изящным, женственным телом и по обычаю молодых священников носил долгополый черный сюртук и черный шнурок-галстук. Увидев его после нескольких лет отсутствия, соседи потешались – и еще больше потешались, увидев, какую жену он привез из города.

Жена Джесси и в самом деле скоро преставилась. Наверное, Джесси сам был в этом виноват. В трудные послевоенные годы ферма на севере Огайо была неподходящим местом для хрупкой женщины, а Катрин Бентли была хрупкой. Джесси обходился с ней сурово, как и со всеми вокруг в те дни. Она пыталась делать ту же работу, что и все соседские женщины, а Джесси ей не препятствовал. Она помогала доить и выполняла часть работы по дому; стелила мужчинам постели, стряпала им еду. Год она работала без выходных, с рассвета до поздней ночи, а потом, родив ребенка, умерла.

Что же до самого Джесси Бентли, он хоть и не отличался крепким сложением, но обладал чем-то таким, что нелегко заморить. Волосы у него были кудрявые, каштановые; его серые глаза иногда глядели прямо и твердо, а иногда неуверенно блуждали. Он был не только тщедушен, но и ростом мал. Рот у него был как у впечатлительного и очень упрямого ребенка. Джесси Бентли был фанатик. Человек, который родился не вовремя и не к месту, и страдал от этого, и причинял страдания другим. Он так и не добился того, чего хотел от жизни, а чего он хотел, он сам не знал. Когда он приехал домой, на ферму Бентли, все там скоро стали его побаиваться, да и жена, которой быть бы такой же близкой ему, как мать, тоже его боялась. К концу второй недели после его приезда старик Том Бентли отдал хозяйство целиком в его руки и стушевался. Стушевались все. Несмотря на молодой возраст и неопытность, Джесси отлично умел подчинять себе души ближних. Он столько страсти вкладывал во все свои дела и речи, что его никто не понимал. Он заставил всех на ферме работать так, как они отродясь не работали, но не было в этой работе веселья. Если дела шли удачно – удачно шли они для Джесси, а вовсе не для подчиненных. Подобно другим сильным людям, которых во множестве породила Америка в этот позднейший период, Джесси был сильным лишь наполовину. Он умел властвовать над другими, но не умел властвовать собой. Вести хозяйство так, как никогда еще не вели, ему было легко. Приехав домой из школы в Кливленде, Джесси отгородился от всех домочадцев и начал строить планы. Он думал о хозяйстве день и ночь, и это принесло ему успех. Другие фермеры слишком много работали и слишком уставали, чтобы думать, а для Джесси думать о ферме и беспрестанно строить планы успешного хозяйствования было даже отдыхом. И отчасти утоляло что-то в его страстной душе. Сразу после приезда он распорядился пристроить к старому дому крыло, и в его большой комнате с западной стороны одни окна смотрели на гумно, а другие на поля. У окна он садился думать. Час за часом и день за днем просиживал он, глядя на земли, и обдумывал, какое место он теперь займет в жизни. Страстный огонь в его душе разгорался, и взгляд его становился жестким. Он хотел, чтобы ферма давала столько, сколько не давала до сих пор ни одна ферма в штате, а потом хотел чего-то еще. Вот от этой неопределимой жажды и блуждали его глаза, а сам он перед людьми молчал все больше и больше. Он много бы дал, чтобы обрести покой, и жил в страхе, что покоя-то как раз ему не найти.

Тело Джесси Бентли было полно жизни. В этом маленьком человеке собралась сила многих поколений могучих предков. Необычайно живым он был и в раннем детстве, на ферме, и подростком в школе. В школе он учился и думал о Боге и о Библии всеми силами ума и сердца. С годами, повзрослев и лучше узнав людей, он стал считать себя человеком необыкновенным, выделенным между людьми. Ему ужасно хотелось сделать свою жизнь чем-то очень значительным, и, оглядываясь вокруг и видя, что люди живут как быдло, он думал, что никогда бы не согласился превратиться в такое же быдло. Поглощенный собой и собственным предназначением, Джесси, как слепец, не замечал того, что его молодая жена выполняла работу сильной женщины даже тогда, когда была на сносях, что в служении ему она себя губила, – но при этом он не был жесток намеренно. Когда старый, искореженный трудом отец отдал ему во владение ферму и, как бы успокоившись, заполз в угол ждать смерти, он только пожал плечами и выбросил старика из головы.

Сидел Джесси у окна, глядел на земли, которые достались ему в наследство, и думал о своих делах. Он слышал, как в конюшне топчутся его лошади, как возится в хлеву его рогатый скот. Видел за полем, как пасется на зеленых холмах другое стадо. Голоса людей – людей, которые работали на него, – доносились до него через окно. Из доильни слышалось ровное плюх-плюх маслобойки, у которой орудовала придурковатая девушка Элиза Стафтон.

Мысленно Джесси уходил к людям ветхозаветных дней, тоже владевшим землей и стадами. Он вспоминал, как Бог спускался с неба и говорил с этими людьми, и ему хотелось, чтобы Бог его тоже заметил и говорил с ним. Им овладевало лихорадочное, мальчишеское нетерпение: каким-нибудь способом достигнуть в своей жизни такого же ореола значительности, какой окружал тех людей. Будучи человеком богомольным, он вслух говорил на эту тему с Богом, и звук собственных слов питал и подогревал его нетерпение.

«Я, человек нового склада, вступил во владение этими полями, – объявлял он. – Погляди на меня, Боже, и погляди на моих соседей и на всех людей, что прошли здесь до меня! Боже, сделай меня новым Иессеем, подобно древнему, дабы я правил людьми и рожал сыновей, которые станут правителями!» Разволновавшись от своих речей, Джесси вскакивал на ноги и ходил взад-вперед по комнате. Ему мерещилось, что он живет в древние времена и среди древних народов. Земля, раскинувшаяся перед ним, исполнялась громадного значения; фантазия населяла страну новым племенем людей, произошедших от него самого. Казалось ему, что нынче, как и в те, прежние времена, могут создаваться новые царства и новые побуждения овладевать жизнями людей по воле Божией, возвещенной через избранного слугу. Он жаждал быть таким слугой. «Я пришел на эту землю исполнить Божий труд», – объявлял он громким голосом, и маленькая фигурка его выпрямлялась, и казалось ему, что-то вроде нимба загорается над ним в знак Божьего одобрения.

Людям более позднего времени будет, пожалуй, трудновато понять Джесси Бентли. За последние пятьдесят лет в жизни нашего народа произошли громадные перемены. Произошла, можно сказать, революция. Наступление промышленного века, сопровождаемое звоном и треском дел, пронзительные крики многомиллионных толп, хлынувших к нам из-за океана, отправление и прибытие поездов, рост городов, постройка междугородных трамвайных линий, которые пронизывают города и бегут по сельской местности, а теперь, в наши дни, нашествие автомобилей – все это внесло потрясающие перемены в жизнь и образ мыслей народа серединной Америки. Книги, пусть даже скверно придуманные и написанные в спешке наших дней, есть в каждом доме, журналы расходятся в миллионах экземпляров, газеты на каждом шагу. Нынче у фермера, стоящего возле печки в деревенской лавке, голова до отказа забита словами других людей. Газеты и журналы нагрузили его полностью. Многое из прежнего дикого невежества, в котором была и какая-то прекрасная детская невинность, исчезло навсегда. Фермер у печки – брат городского человека, и если вы послушаете его, то найдете, что он говорит так же бойко и бессмысленно, как самый примерный из нас, горожан.

При Джесси Бентли и вообще в сельских районах Среднего Запада после Гражданской войны было не так. Люди слишком тяжело трудились и слишком уставали, чтобы читать. Их не тянуло к напечатанному на бумаге слову. Когда они работали в поле, ими владели смутные, полуоформившиеся мысли. Они верили в Бога и в то, что сила Божия управляет их жизнью. По воскресеньям они собирались в маленьких протестантских церквушках – послушать о Боге и Его делах. Церкви в ту пору были средоточием общественной и умственной жизни. Образ Бога велик был в душах людей.

И вот, от природы наделенный воображением и большой пытливостью ума, Джесси Бентли всем сердцем обратился к Богу. Когда война унесла его братьев, он увидел в этом руку Божию. Когда отец захирел и больше не мог управляться с хозяйством, он и это воспринял как Божие знамение. В городе, получив эту весть, он всю ночь бродил по улицам и размышлял о ней, и так же с мыслями о Боге бродил он ночами по лесам и по низким холмам, когда вернулся на ферму и начал налаживать там хозяйство.

Он шел, и значение его личности в некоем божественном расписании представлялось ему все более важным. Он сделался алчным и досадовал, что у него только двести двадцать десятин угодий. Став на колени перед угловым столбом изгороди на своем лугу, он направлял голос в сопредельную тишину, поднимал голову и видел, что звезды светят ему.

Однажды вечером, через несколько месяцев после смерти отца, когда жена Катрин с минуты на минуту ожидала родовых мук, Джесси ушел из дома и долго бродил по окрестностям. Ферма Бентли располагалась в маленькой долине Винной речки; Джесси берегом прошел до конца своих угодий и дальше – по полям соседей. По пути долина раздалась вширь, а потом опять сузилась. Перед ним раскинулись огромные просторы полей и лесов. Из-за облака выглянула луна, и он, взойдя на пригорок, сел подумать.

Джесси думал, что ему как истинному рабу Божьему должно принадлежать все пространство, по которому он прошел. Он подумал о покойных братьях и упрекнул их, что они трудились недостаточно и не приобрели больше. Перед ним в лунном свете бежала по камням речка, и он стал думать о людях далекого прошлого, которые подобно ему владели стадами и землями.

Порожденное фантазией чувство – полустрах, полужадность – охватило Джесси Бентли. Он вспомнил, как в древней библейской истории Господь явился другому Иессею[2] и велел ему послать сына Давида в долину дуба, где Саул и израильское воинство стояли против филистимлян. Ему уже мнилось, что все фермеры Огайо, владеющие землей в долине Винной речки, – филистимляне и враги Богу. «А вдруг, – прошептал он себе, – выйдет из них такой, как Голиаф, филистимлянин из Гефа, и одолеет меня, и отымет мое имущество». И воображение его заполнил тошнотворный страх, тот же, думалось ему, что тяжелым гнетом лежал на сердце Саула, пока не пришел Давид. Вскочив на ноги, он побежал сквозь ночь. Он бежал и взывал к Богу. Его голос разносился над низкими холмами. «Господь Саваоф! – кричал он. – Пошли мне нынче ночью сына от Катрин. Да снизойдет на меня милость Твоя. Пошли мне сына, чтобы звался Давидом и помог мне вырвать наконец все эти земли из рук филистимлян и обратить их на службу Тебе и на постройку царства Твоего на земле».

Часть II

Давид Харди из Уайнсбурга, Огайо, был внуком Джесси Бентли, хозяина ферм. В двенадцать лет он переехал жить в старый дедовский дом. Мать его, Луиза Бентли, родилась в ту ночь, когда Джесси бежал по полям, взывая к Богу, чтобы Он дал ему сына, и до взрослых лет жила на ферме, а потом вышла замуж за молодого уайнсбуржца Джона Харди, впоследствии банкира. Семейная жизнь у них не задалась, и все сходились на том, что виновата тут она. Это была маленькая черноволосая женщина с колючими серыми глазами. С детства она была подвержена припадкам гнева, а когда не гневалась, была молчалива и нелюдима. В Уайнсбурге говорили, что она пьет. Ее муж, банкир, человек положительный и сметливый, приложил немало стараний, чтобы ей жилось хорошо. Когда он начал богатеть, он купил для нее большой кирпичный дом на Вязовой улице в Уайнсбурге и первым в городе завел для своей жены кучера.

Но Луиза не умела жить хорошо. У нее случались припадки полубезумной раздражительности, во время которых она иногда молчала, а иногда шумела и затевала ссоры. В гневе она бранилась и кричала. Она хватала на кухне нож и угрожала убить мужа. Однажды она намеренно подожгла дом и часто целыми днями скрывалась у себя в комнате, никого не желая видеть. Ее жизнь, наполовину затворническая, давала поводы ко всякого рода толкам. Говорили, будто она принимает наркотики, будто прячется от людей потому, что часто находится под таким сильным воздействием алкоголя, которое невозможно скрыть. Случалось, летом, к концу дня, она выходила из дома и садилась в коляску. Отослав кучера, сама брала в руки вожжи и гнала по улицам во весь опор. Если на пути ей попадался прохожий, она не сворачивала, и напуганный горожанин спасался, как умел. Людям казалось, будто она хочет их задавить. Она проезжала несколько улиц, нахлестывая коней и на всем ходу огибая углы, а потом мчалась за город. На проселочных дорогах, скрывшись от чужих глаз, она пускала коней шагом, и дикое, отчаянное настроение с нее сходило. Она делалась задумчивой и бормотала какие-то слова. Иногда у нее на глазах выступали слезы. А возвратившись в город, она опять бешено гнала коней по тихим улицам. Если бы не влиятельный ее муж, которого почитали в городе, ее не раз бы арестовал начальник городской полиции.

Мальчик Давид Харди рос в доме возле этой женщины, и легко себе представить, что детство ему выпало не слишком радостное. Он был еще мал, чтобы иметь о людях собственное мнение, но порой бывало трудно не иметь весьма определенного мнения о женщине, которая доводилась ему матерью. Давид всегда был тихим, послушным мальчиком, и долгое время жители Уайнсбурга считали его туповатым. Глаза у него были карие, и в детстве он имел привычку подолгу смотреть на людей и предметы как бы не видя того, на что смотрит. Услышав грубое высказывание о матери или нечаянно подслушав, как она поносит отца, он пугался и бежал прятаться. Иногда он не мог найти убежища и совсем терялся. Он поворачивался лицом к дереву, а дома – к стене, зажмуривал глаза и старался ни о чем не думать. Он имел привычку разговаривать с собой, и с ранних лет им часто овладевал дух тихой печали.

Иногда он гостил у деда, на ферме Бентли; там он бывал совершенно доволен и счастлив. Часто ему хотелось больше не возвращаться в город, и однажды, когда его привезли домой после долгой побывки у деда, произошло событие, которое надолго оставило след в его душе.

Давид вернулся в город с одним из работников. Тот куда-то спешил по своим делам и оставил мальчика в начале улицы, на которой стоял дом Харди. Осенний день смеркался, и небо было пасмурно. Что-то произошло с Давидом. Идти туда, где жили мать с отцом, было выше его сил, и вдруг ему пришло в голову бежать из дому. Он решил вернуться на ферму, к деду, но заблудился, испугался и с плачем много часов плутал по проселочным дорогам. Пошел дождь, молния сверкнула в небе. Воображение у мальчика разыгралось, и ему мерещилось, будто он видит и слышит в темноте что-то непонятное. Он вдруг вообразил, будто бредет и бежит в каком-то ужасном пустом пространстве, где никто прежде не бывал. Тьма вокруг казалась беспредельной. Шум ветра в деревьях нагонял ужас. Когда впереди на дороге возникла упряжка, он испугался и перелез через изгородь. И бежал полем, а потом очутился на другой дороге и, став на колени, потрогал пальцами мягкую землю. Если бы не образ деда – а мальчик боялся, что уже никогда не найдет его в темноте, мир вокруг был бы совершенной пустыней. Его крики услышал фермер, пешком возвращавшийся из города, и, когда мальчика доставили в отцовский дом, он не понимал, что с ним происходит, – до того он был взволнован и утомлен.

Отец Давида узнал об исчезновении сына случайно. Он встретил на улице того работника с фермы Бентли и выяснил, что сын вернулся в город. Но домой мальчик не явился, поэтому подняли тревогу, и Джон Харди с несколькими уайнсбуржцами начал искать его за городом. По улицам Уайнсбурга распространилось известие, что Давида похитили. Когда его доставили домой, света в комнатах не было, но появилась мать и с жаром стиснула его в объятиях. Давиду показалось, что она внезапно стала другой женщиной. Он не мог поверить в такое прекрасное превращение. Собственными руками она выкупала усталое детское тело и приготовила сыну еду. Она не дала ему лечь в постель, а вместо этого, когда он надел ночную рубашку, задула свет, села в кресло и взяла его на руки. Час просидела женщина в темноте, держа своего мальчика. И все время тихо приговаривала. Давид не мог понять, отчего она так переменилась. Ее обычно недовольное лицо показалось ему самым мирным и самым милым из всего, что он видел в жизни. Он стал плакать, а она только крепче и крепче его обнимала. Голос ее не смолкал и не смолкал. Он не был резким и визгливым, как в разговорах с мужем, а шелестел, как дождь в деревьях. Потом стали приходить мужчины и докладывать, что не нашли его, а она велела ему прятаться и не шуметь, пока она их не выпроводит. Он думал, что это у них с ним такая игра, и радостно смеялся. У него возникла мысль, что заблудиться и хлебнуть страху в темноте – вовсе не велика важность. Он подумал, что тысячу раз согласился бы перетерпеть такой страх – лишь бы наверняка найти в конце долгого черного пути такую милую женщину, какой вдруг стала мать.

В последние годы детства Давид лишь изредка виделся с матерью, и для него она была просто женщиной, с которой он когда-то жил. И все же ее образ не выходил у него из головы, а с годами делался четче. В двенадцать лет он переехал жить на ферму Бентли. Старик Джесси явился в город и потребовал напрямик, чтобы мальчика отдали ему на попечение. Старик был взволнован и полон решимости добиться своего. Он потолковал с Джоном Харди в конторе Уайнсбургского сберегательного банка, после чего они вдвоем отправились в дом на Вязовой улице, потолковать с Луизой. Оба ожидали, что она заартачится, но ошиблись. Она вела себя смирно, и, когда Джесси объяснил задачу своего приезда и стал распространяться о преимуществах жизни на свежем воздухе и в спокойной обстановке старой фермы, она согласно кивала головой. «В обстановке, не отягощенной моим присутствием, – язвительно заметила она. Плечи у нее передернулись, и казалось, что она опять впадет в гнев. – Для мальчика – подходящее место, а для меня оно не было подходящим, – продолжала она. – Я у вас там была лишняя, и для меня, конечно, воздух вашего дома был вреден. Для меня он был отравой, но с ним-то будет иначе».

Луиза повернулась и ушла из комнаты, оставив мужчин в неловком молчании. Как часто бывало, она на несколько дней закрылась в своей комнате. Она не вышла даже тогда, когда вещи сына были собраны и его увезли. Потеря сына перевернула ее жизнь, и у нее как будто убавилось охоты ссориться с мужем. Джон Харди решил, что все обернулось как нельзя лучше.

Итак, мальчик Давид переехал к Джесси на ферму Бентли. Две сестры старого фермера еще были живы и жили в доме. Они боялись Джесси и при нем редко разговаривали. Одна из них, в молодости славившаяся огненно-рыжими волосами, была богато наделена материнским чувством и стала покровительницей мальчика. Каждый вечер, перед сном, она приходила к нему и сидела на полу, пока он не засыпал. Давид задремывал: тогда она смелела и шептала ему всякие слова – потом он думал, что они ему приснились.

Ее мягкий, тихий голос называл мальчика ласкательными именами, а ему снилось, что это мать пришла, что она переменилась, что теперь она всегда такая, как в тот раз, когда он сбежал. Он тоже смелел, протягивал руку и гладил сидящую женщину по лицу, а она была счастлива до самозабвения. Все в доме стали счастливы с тех пор, как приехал мальчик. То жесткое, непреклонное в Джесси Бентли, что повергало домочадцев в робость и немоту и нисколько не смягчилось от появления девочки Луизы, было будто сметено появлением мальчика. Словно Бог смилостивился и послал этому человеку сына.

И этот человек, который объявлял себя единственным истинным рабом Божиим в долине Винной речки и желал, чтобы в знак одобрения Бог наградил его сыном от Катрин, стал думать, что молитвы его наконец услышаны. Хотя в ту пору ему было только пятьдесят пять лет, вечные размышления и расчеты состарили его, и выглядел он как семидесятилетний. Старания его захватить побольше земли увенчались успехом, чужих ферм в долине уже осталось мало, и все-таки, пока не приехал Давид, он был человеком жестоко разочарованным.

Две силы воздействовали на душу Джесси Бентли, и всю жизнь она была полем битвы этих сил. Первая шла от прошлого. Он хотел быть человеком Божиим и вождем над Божиими людьми. Ночные блуждания по полям и лесам сблизили его с природой, и этот глубоко религиозный человек живо ощущал тягу стихий. Когда вместо сына Катрин родила ему дочь, он был разочарован; новость обрушилась на него как удар невидимой руки, и удар этот несколько окоротил его самомнение. Он все равно верил, что Бог в любую минуту может явить себя из ветров и облаков, но уже не требовал для себя такого признания. Нет, теперь он молил о нем. Временами он вообще начинал сомневаться и думал, что Бог покинул мир. Он сожалел, что судьбой не дано ему жить в более простые и ласковые времена, когда по мановению какого-нибудь чудного облака в небе люди оставляли свои земли и дома и устремлялись в пустыню основывать новые роды. Работая денно и нощно, чтобы сделать свои фермы более производительными и подгрести под себя побольше земель, он, однако, сожалел, что не может употребить свою неуемную энергию на постройку храмов, истребление неверных и вообще на труд прославления имени Господня на земле.

Вот чего жаждал Джесси, но он жаждал и кое-чего еще. Он вырос и возмужал в Америке в годы после Гражданской войны и, как всякий человек своего времени, был затронут глубинными течениями, действовавшими в стране в ту пору, когда рождался современный промышленный строй. Он стал покупать машины, которые позволяли ему выполнять хозяйственные работы при меньшем числе батраков, и думал иногда, что, будь он помоложе, он отказался бы от фермы совсем, а завел бы в Уайнсбурге фабрику для изготовления машин. У Джесси появилась привычка читать газеты и журналы. Он изобрел машину для натягивания проволочных изгородей. Он смутно ощущал, что дух древних времен и мест, который он пестовал в своем уме, неблизок и чужд тому, что всходило в умах других людей. Начало самого материалистического века в мировой истории, когда в войнах будут обходиться без патриотизма, когда люди забудут о Боге и станут считаться только с моральными установлениями, когда воля к власти заменит служение по доброй воле и красота будет едва ли не забыта в страшном безудержном порыве человечества к приобретению имущества, – уже давало себя чувствовать Джесси Божиему человеку, так же как прочим людям. Алчное в нем требовало наживать деньги быстрее, чем допускает земледелие. Не раз приезжал он в Уайнсбург потолковать об этом с зятем Джоном Харди. «Ты банкир, и у тебя есть возможности, каких у меня не было, – говорил он, блестя глазами. – Все время об этом думаю. Большие дела будут делаться в нашей стране, и деньги повалят такие, какие мне и не снились. Не проморгай. Хотел бы я быть моложе и обладать твоими возможностями». Джесси расхаживал по кабинету и говорил, все больше возбуждаясь. Когда-то его чуть не разбил паралич, и с тех пор он немного ослаб на левую сторону. При разговоре левое веко у него подергивалось. После, когда он ехал домой, и опускалась ночь, и зажигались звезды, ему бывало трудно вернуть прежнее ощущение близкого, своего, Бога, который живет в небе над головой и может в любую минуту протянуть руку, тронуть его за плечо и назначить на какое-нибудь геройское дело. Мысль его все оседала на том, о чем он читал в газетах и журналах, – на состояниях, нажитых почти шутя толковыми людьми, которые продают и покупают. Приезд мальчика Давида с новой силой всколыхнул в нем прежнюю веру, и ему стало казаться, что Бог наконец-то взглянул на него благосклонно.

Что же до мальчика, то на ферме жизнь открылась ему тысячей новых и восхитительных граней. Тихая душа его расправилась в ответ на доброе отношение всех домашних, и он перестал робеть и стесняться людей, как раньше. Вечером, когда он ложился спать после долгого дня приключений на конюшнях, в полях или в поездках по фермам с дедом, ему хотелось обнять каждого человека в доме. Если Ширли Бентли – женщина, которая приходила каждый вечер посидеть на полу возле его кровати, – не появлялась сразу, он шел к лестнице и кричал вниз, и его молодой голос разносился по узким коридорам, где так долго в обычае была тишина. Проснувшись утром, он не сразу вставал с постели и наслаждался звуками, которые долетали через окно. Он ежился, вспоминая жизнь в уайнсбургском доме и сердитый голос матери, от которого всегда бросало в дрожь. Тут, в деревне, все звуки были приятными звуками. Он просыпался на заре, просыпался и скотный двор за домом. Начинали шевелиться люди в доме. Придурковатую девушку Элизу Стафтон тыкал под ребра работник, а она громко хихикала; мычала корова на дальнем лугу, ей отзывался скот в хлевах; вот работник прикрикнул на лошадь, которую чистит перед воротами конюшни. Давид выскакивал из постели и подбегал к окну. Людское шевеление вокруг будоражило его, и он думал: что сейчас делает мать в городском доме?

Из окон своей комнаты он не видел скотный двор, где все уже собрались на утренние работы, но он слышал голоса и лошадиное ржание. Кто-то там смеялся, он смеялся тоже. Высунувшись из окна, Давид смотрел в сад, где разгуливала свинья во главе своей мелюзги. Каждое утро он считал поросят. «Четыре, пять, шесть, семь», – медленно говорил он и, послюнив палец, делал отметки на подоконнике. Он бежал надевать штаны и рубашку. Ему не терпелось выскочить поскорей на двор. Каждое утро он свергался по лестнице со страшным шумом, и домоправительница тетя Колли жаловалась, что он хочет весь дом разворотить. Он пробегал по длинному старому дому, оглушительно хлопая дверьми, выскакивал на скотный двор и озирался в изумленном ожидании. В таком месте, казалось ему, ночью должно происходить что-то потрясающее. Работники глядели на него и смеялись. Генри Стрейдер, старик, работавший на ферме с тех времен, когда она перешла к Джесси, и ни разу на памяти людей не пошутивший, каждое утро выкрикивал одну и ту же шутку. Давида она так потешала, что он смеялся и хлопал в ладоши. «А ну-ка, поди сюда, погляди, – кричал старик. – У дедкиной белой кобылы черный чулок порвался!»

Все долгое лето, изо дня в день, Джесси Бентли ездил с фермы на ферму, туда и сюда по долине Винной речки, и с ним – внук. Ездили они в покойном старом фаэтоне, запряженном белой лошадью. Старик чесал в редкой белой бороде и рассуждал вслух о своих планах увеличить урожайность полей, которые они осмотрели, и о роли Бога во всех человеческих планах. Иногда он глядел на Давида и радостно улыбался, а потом словно надолго забывал о его существовании. С каждым днем все чаще и чаще к нему возвращались мечты, которые владели им в ту пору, когда Джесси приехал из города жить на земле. В один из таких дней он ошеломил Давида, позволив этим мечтам взять над собой полную власть. На глазах у мальчика он совершил богослужение и вызвал несчастный случай, который чуть не сломал их крепнущую дружбу.

Джесси с внуком ехали по отдаленному участку в долине, за несколько миль от дома. К дороге подступил лес, и сквозь лес, петляя меж камней, бежала к большой реке Винная речка. Чуть ли не с утра Джесси был в задумчивом настроении и вдруг заговорил. Мысли его вернулись к той ночи, когда он испугался, что явится великан и ограбит его, отнимет все имущество, и опять, как в ту ночь, когда он бегал по полям, взывая о сыне, он пришел в возбуждение, граничащее с помешательством. Он остановил лошадь, вылез из фаэтона и велел вылезти Давиду. Они перебрались через изгородь и пошли берегом речки.

Мальчик не обращал внимания на воркотню деда и бегал около него, гадая, что будет дальше. Выскочил кролик и побежал в лес – Давид захлопал в ладоши и запрыгал от радости. Он глядел на высокие деревья и жалел, что он не зверек и не может лазать в вышине без страха. Он нагнулся, подобрал камушек и кинул над головой деда в кусты. «Просыпайся, зверек. Вставай и лезь на макушку дерева», – закричал он пронзительным голосом.

Джесси Бентли шел под деревьями потупясь, со смятением в мыслях. Важность деда подействовала на мальчика, он скоро притих и немного встревожился. Старику взбрело в голову, что теперь-то он сможет добиться от Бога слова или небесного знамения, что, если мальчик и мужчина станут на колени в каком-нибудь глухом уголке леса, тогда почти наверняка произойдет чудо, которого он ждал. «Как раз в таком месте пас овец тот Давид, когда пришел его отец и велел ему идти к Саулу», – пробормотал он.

Взявши довольно грубо мальчика за плечо, он перелез через упавшее дерево, а потом, выйдя на прогалину, повалился на колени и стал молиться громким голосом.

Ужас, не изведанный прежде, овладел Давидом. Пригнувшись под деревом, он наблюдал за стариком, и у него самого подгибались коленки. Ему показалось, что тут с ним не только дед, а кто-то еще, кто может его обидеть, кто-то не добрый, а жестокий и страшный. Он заплакал и, подобрав с земли палочку, крепко сжал ее в кулаке. Джесси Бентли, поглощенный своей мыслью, вдруг встал и подошел к нему, и мальчик до того ужаснулся, что задрожал всем телом. На лес как будто опустилась тяжелая тишина, и внезапно из тишины возник грубый и настойчивый стариковский голос. Вцепившись в плечи мальчика, Джесси поднял лицо к небу и закричал. Вся левая сторона лица у него задергалась, и рука на плече мальчика задергалась тоже. «Боже, подай мне знак, – закричал он. – Вот я стою с мальчиком Давидом. Сойди ко мне с неба, яви Себя мне!»

С испуганным криком Давид повернулся и, вырвавшись из рук, которые его держали, бросился в чащу. Он не верил, что это дед сейчас запрокинул лицо и грубым голосом кричит в небо. Этот человек был не похож на деда. Произошло что-то ужасное и непонятное, решил мальчик, – новый, нехороший человек каким-то волшебным способом влез в тело доброго дедушки, захватил его. Давид бежал и бежал вниз по склону и плакал на бегу. Он споткнулся о корни дерева, упал и ушибся головой, но встал и хотел бежать дальше. Голове было так больно, что он снова упал и остался лежать, но ужас оставил его лишь после того, как Джесси перенес его в фаэтон и он, очнувшись, обнаружил, что рука деда гладит его по лицу. «Увези меня. Там в лесу страшный человек», – твердо сказал он, между тем как Джесси глядел в другую сторону, поверх древесных крон, и губы его опять жаловались Богу. «Боже, чем я виноват, что ты меня не одобряешь?» – снова и снова повторял он эти слова тихим шепотом, гоня лошадь по дороге и нежно прижимая к плечу разбитую, окровавленную голову мальчика.

Часть III. Сдача

История Луизы Бентли, которая стала женой Джона Харди и жила с ним в кирпичном доме на Вязовой улице в Уайнсбурге, – это история непонимания.

Многое надо сделать, чтобы такие женщины, как Луиза, стали понятны и чтобы житье их стало жизнью. Вдумчивые надо написать книги и жить вдумчиво людям около них.

Родившись у хрупкой, замаянной матери и порывистого, сурового, наделенного воображением отца, который неблагосклонно отнесся к ее появлению на свет, Луиза с детства была невропатка – из породы тех непомерно чувствительных женщин, которых в изобилии плодит наш промышленный век.

Детские годы ее прошли на ферме Бентли: тихая невеселая девочка больше всего на свете хотела любви – и не получала ее. Пятнадцати лет она переехала в Уайнсбург, в семью Альберта Харди, который держал торговлю колясками и телегами и состоял в городском совете просвещения.

Луиза переехала в город, чтобы учиться в Уайнсбургской средней школе, и стала жить в семье Харди, поскольку Альберт и Джесси были друзьями.

Харди, торговец экипажами в Уайнсбурге, подобно тысячам своих современников, был энтузиастом просвещения. Он выбился в люди, не причастившись к книжной науке, но был убежден, что, если бы читал книги, его жизнь сложилась бы удачнее. На эту тему он беседовал с каждым, кто входил в его магазин, а домашних – тех просто в отчаяние приводила эта бесконечная песня.

Было у него две дочери и сын, Джон Харди, и дочери не раз угрожали бросить школу. Они из принципа занимались ровно столько, сколько необходимо было, чтобы избежать наказания. «Ненавижу книжки и всех, кто любит книжки, ненавижу», – с жаром заявляла младшая, Гарриет.

В Уайнсбурге, как и на ферме, Луиза не была счастлива. Годами мечтала она о том времени, когда сможет вырваться в мир, и на переезд свой в дом Харди смотрела как на большой шаг к свободе. Когда она думала о будущем, ей всегда представлялось, что город – это само веселье и жизнь, что и мужчины, и женщины там должны быть счастливы и свободны, а дружба и нежность достаются там так же легко, как щеке – дуновение ветра. Из немого и безрадостного отцовского дома она мечтала окунуться в атмосферу тепла, где бьется жизнь и действительность. И в доме Харди Луиза, наверное, нашла бы кое-что из того, о чем тосковала, если бы сразу по приезде в город не совершила одну ошибку.

Обе девочки Харди, Мэри и Гарриет, невзлюбили Луизу за ее прилежание. Она приехала в самый день начала занятий и не знала о том, как они относятся к школе. Она была застенчива и за первый месяц ни с кем не познакомилась. Каждую пятницу после уроков в Уайнсбург приезжал работник с фермы и увозил ее на выходные дни домой, так что субботний день она проводила не с городскими. От застенчивости и одиночества она занималась непрерывно. Мэри и Гарриет решили, что усердствует она в пику им. Старательная Луиза рвалась ответить на каждый вопрос, заданный классу. Она прыгала на своем месте, глаза у нее горели. И, ответив на какой-нибудь вопрос, перед которым весь класс пасовал, она радостно улыбалась. «Видите, ведь я за вас старалась, – словно говорили ее глаза. – Вы можете не беспокоиться. Я отвечу на все вопросы. Пока я тут, всему классу будет легко».

Вечером, после ужина в доме Харди, Альберт Харди начинал превозносить Луизу. Один из учителей отозвался о ней с похвалой, и Альберт ликовал. «Что же я опять слышу? – начинал он, строго глядя на дочерей, а потом с улыбкой оборачивался к Луизе. – Еще один учитель сказал мне об успехах Луизы. Все в Уайнсбурге говорят, какая она умница. Мне стыдно, что этого не говорят о моих родных дочерях». Поднявшись, купец расхаживал по комнате и закуривал вечернюю сигару.

Две дочки переглядывались и устало качали головами. Видя их равнодушие, отец сердился. «Слышите, вам обеим не мешало бы об этом подумать, – кричал он, негодующе глядя на них. – Большие перемены настают в Америке, и в учении единственная надежда грядущих поколений. Луиза – дочь богатого человека, а не считает зазорным учиться. Это вам должно быть стыдно – когда перед вами такой пример».

Купец снимал шляпу с крючка у двери и уходил на весь вечер. В дверях он сердито оборачивался. Вид у него бывал такой свирепый, что Луиза от испуга убегала к себе наверх. А дочери уже болтали о чем-то своем. «Да послушайте вы меня, – ревел купец. – У вас мозги ленивые. Равнодушие к учению вас портит. Ничего из вас не выйдет. Попомните мои слова: Луиза вас так обскачет, что вам вовек ее не догнать».

Огорченный отец выходил из дома, дрожа от гнева. Он шел, ворча и ругаясь, но по дороге до Главной улицы успевал остыть. Он останавливался поговорить с другим купцом или приезжим фермером о погоде или урожае и вовсе забывал о дочках, а если и думал – лишь пожимал плечами. «А что там – девчонки есть девчонки», – философически бормотал он.

Когда Луиза спускалась в комнату, где сидели сестры, они с ней не желали водиться. Однажды вечером после полутора с лишним месяцев житья в доме, убитая неизменной холодностью, с которой ее встречали, Луиза расплакалась. «Перестань хныкать, ступай в свою комнату к своим книжкам», – язвительно сказала Мэри Харди.

Комнату Луиза занимала на втором этаже, с окном в сад. В комнате была печь, и каждый вечер молодой Джон Харди приносил охапку дров и сваливал в ящик у стены. На втором месяце пребывания у Харди Луиза оставила всякую надежду подружиться с девочками и сразу после ужина уходила к себе.

Теперь она тешилась мыслью подружиться с Джоном Харди. Когда он приходил к ней с дровами, она притворялась, будто поглощена уроками, а сама жадно за ним наблюдала. Когда он клал дрова в ящик и поворачивался к двери, она опускала голову и краснела. Она пыталась заговорить, но сказать ничего не могла и после его ухода злилась на себя за глупость.

Умом деревенской девочки безраздельно завладела мысль сблизиться с молодым человеком. В нем она надеялась найти то, что всю жизнь искала в людях. Ей казалось, что между нею и всеми остальными людьми на свете возведена стена, что она живет на самой границе какого-то внутреннего теплого круга жизни, вполне открытого и понятного другим. У нее возникла навязчивая мысль, что одного лишь отважного поступка с ее стороны достаточно, чтобы все ее отношения с людьми стали совершенно другими, и что через такой поступок можно войти в другую жизнь – как входишь в комнату, распахнув двери. Эта мысль преследовала ее днем и ночью, и, хотя в том, чего она так напряженно желала, были и теплота, и близость, Луиза еще никак не связывала это с полом. Желание еще не настолько определилось: Джон Харди занимал ее мысли просто потому, что он был под боком и, в отличие от сестер, не питал к ней неприязни.

Сестры Харди, Мэри и Гарриет, были старше Луизы. В знании определенных сторон жизни они были на много лет старше. Жили они так же, как все молодые женщины в городках Среднего Запада. В те дни молодые женщины не уезжали из наших городов в восточные колледжи, и понятия касательно общественных классов еще только-только возникали. Дочь рабочего занимала примерно такое же общественное положение, как дочь фермера или купца, и праздных слоев не существовало. Девушка была либо «скромная», либо «нескромная». Если скромная – то у нее был молодой человек, который навещал ее вечерами по воскресеньям и средам. Иногда она с молодым человеком ходила на танцы или на церковное собрание. Иногда принимала его у себя дома, и для этой цели в ее распоряжение предоставлялась гостиная. Никто туда не вторгался. Парочка часами просиживала за закрытыми дверьми. Случалось, свет бывал привернут, и молодой человек с женщиной обнимались. Щеки горели, волосы приходили в беспорядок. По прошествии года или двух, если влечение в них делалось достаточно сильным и настойчивым, они женились.

Однажды вечером, в первую ее уайнсбургскую зиму, с Луизой произошел случай, после которого ей еще сильнее захотелось сломать стену между собой и Джоном Харди. Дело было в среду, и сразу после ужина Альберт Харди надел шляпу и ушел. Молодой Джон принес Луизе дрова и сложил в ящик. «А много вы занимаетесь, правда?» – смущенно сказал он и ушел прежде, чем она ответила.

Луиза услышала, что он вышел из дому, и ей до безумия захотелось побежать за ним. Она отворила окно, высунулась и тихо позвала: «Джон, милый Джон, вернитесь, не уходите». Ночь была пасмурная, и Луиза ничего не увидела в темноте, но ей померещилось, будто она слышит слабый осторожный звук, как если бы кто-то шел на цыпочках между деревьями сада. Она испугалась и быстро закрыла окно. Час ходила она по комнате, дрожа от волнения, и, когда ждать не стало сил, прокралась в коридор и спустилась вниз, в комнатку наподобие чулана, примыкавшую к гостиной.

Луиза решила совершить отважный поступок, вокруг которого уже столько недель вертелись ее мысли. Она была убеждена, что Джон Харди спрятался под ее окном в саду, и решила найти его и сказать ему, что она хочет, чтобы он подошел к ней, обнял ее, поведал ей свои мысли и мечты и послушал бы о ее мечтах и мыслях. «В темноте говорить будет легче», – прошептала она себе, нашаривая в комнате дверь.

И тут вдруг Луиза сообразила, что она не одна в доме. За дверью в гостиной послышался тихий мужской голос, и дверь отворилась. Луиза едва успела юркнуть в углубление под лестницей, как в темную комнатку со своим молодым человеком вошла Мэри Харди.

Луиза час сидела в темноте на полу и слушала. С помощью молодого человека, который пришел провести с ней вечер, Мэри Харди без слов преподала деревенской девушке знания о мужчине и женщине. Луиза низко опустила голову, сжалась в комок и не шевелилась. Ей казалось, что по какой-то непонятной прихоти богов великий подарок достался Мэри Харди, и она не понимала решительных протестов более взрослой женщины.

Молодой человек обнял Мэри Харди и стал ее целовать. Когда она со смехом отбивалась, он только крепче обнимал ее. Состязание это продолжалось целый час, а потом они вернулись в гостиную, и Луиза убежала наверх. «Надеюсь, вы там не очень шумели. Нельзя отвлекать нашу мышку от занятий», – эти слова Гарриет, обращенные к Мэри, она услышала уже в коридоре, стоя перед своей дверью.

Луиза написала записку Джону Харди и той же ночью, когда все в доме спали, прокралась вниз и сунула ему под дверь. Она боялась, что если не сделает этого сразу, то после у нее не хватит смелости. В записке она попыталась выразить вполне ясно, чего она хочет. «Я хочу, чтобы меня кто-то любил, и сама хочу любить кого-нибудь, – написала она. – Если этот человек – вы, то приходите ночью в сад и пошумите под моим окном. Мне легко будет спуститься по сараю и выйти к вам. Я думаю об этом все время, так что если вы собираетесь прийти, то приходите поскорее».

Луиза долго не знала, каков будет результат ее дерзкой попытки добыть себе возлюбленного. В каком-то смысле она не знала еще, хочется ей, чтобы он пришел или нет. То ей казалось, что если тебя крепко обнимают и целуют – в этом и есть весь секрет жизни; то на нее нападало другое настроение, и она страшно пугалась. Извечное женское желание, чтобы ей владели, овладело Луизой, но жизнь она представляла себе так смутно, что думала, будто удовлетворится одним лишь прикосновением руки Джона Харди к ее руке. Она спрашивала себя, поймет ли он это. На другой день, за столом, когда Альберт Харди рассуждал, а дочери его перешептывались и смеялись, она старалась не взглянуть лишний раз на Джона и при первой же возможности убежала к себе. Вечером она вышла из дома, переждать, пока он принесет дрова в ее комнату. Несколько вечеров она напряженно прислушивалась, но, так и не услышав зов из темного сада, пришла в отчаяние и решила, что ей не по силам пробиться сквозь стену, отгородившую ее от радостей жизни.

А потом, вечером в понедельник, недели через две или три после записки, Джон Харди пришел за ней. Луиза уже совсем смирилась с мыслью, что он не придет, и поэтому долго не обращала внимания на зов из сада.

В прошлую пятницу вечером, уезжая с работником на выходной к отцу, она по внезапному побуждению совершила поступок, который ее саму изумил, и теперь, когда снизу, из темноты, ее тихо и настойчиво звал по имени Джон Харди, она расхаживала по комнате и недоумевала, что же это побудило ее поступить так нелепо.

Работник, черноволосый курчавый парень, в ту пятницу припоздал, и домой они ехали в потемках. Луиза, чьи мысли были заняты Джоном Харди, пробовала с ним заговорить, но деревенский малый стеснялся и молчал. Мысленно она начала озирать свое одинокое детство и с внезапной болью вспомнила о том, что теперь ее одиночество стало другим, более острым. «Всех ненавижу, – вдруг крикнула она, а затем разразилась тирадой, которая перепугала ее возницу. – Ненавижу отца и старика Харди, – с яростью объявила она. – Хожу учиться в городскую школу, а школу тоже ненавижу».

Еще больше напугала она работника, когда повернулась и прижалась щекой к его плечу. У нее была смутная надежда, что он, как тот молодой человек, который стоял в темноте с Мэри, тоже обнимет ее и поцелует, но деревенский малый оробел пуще прежнего. Он хлестнул кнутом лошадь и стал свистеть. «Дорога-то ухабистая, а?» – сказал он громко. Луиза так рассердилась, что сорвала с него шапку и бросила на дорогу. Он выскочил из коляски, чтобы подобрать ее, а Луиза уехала, и ему пришлось идти пешком весь остаток пути до фермы.

Луиза Бентли стала любовницей Джона Харди. Хотела она не этого, но именно в этом смысле он истолковал ее предложение, а сама она так стремилась достичь чего-то другого, что не стала сопротивляться. Через несколько месяцев у них обоих зародилось опасение, что она станет матерью, и однажды вечером они отправились в центр округа и поженились. Несколько месяцев они прожили в доме Харди, а потом обзавелись собственным. Весь первый год Луиза пыталась объяснить мужу, что за смутная, неопределенная жажда породила ту записку, но так и осталась неутоленной. Снова и снова пробовала она приласкаться к нему и заговорить об этом, но всякий раз напрасно. Преисполненный собственных понятий о любви между мужчиной и женщиной, он ее не слушал, а целовал в губы. Это ее так сбивало, что потом ей даже не хотелось, чтобы ее целовали. Чего ей хотелось, она не знала.

Потом выяснилось, что тревога, загнавшая их в брак, была необоснованной, и Луиза рассердилась, стала говорить мужу горькие, обидные слова. Позже, когда у нее родился сын, Давид, она не могла кормить его грудью и не знала, нужен он ей или нет. Иногда она проводила с ребенком целый день, расхаживая по комнате и время от времени подкрадываясь к нему, чтобы нежно потрогать его руками, а в другие дни не желала его видеть и быть рядом с этой человеческой крошкой, которая завелась в доме. Если Джон Харди упрекал ее в жестокости, она смеялась. «Этот ребенок – мужчина, он все равно получит то, что ему надо, – резко отвечала она. – Будь это девочка, я бы не знаю что для нее делала».

Часть IV. Ужас

Когда Давид Харди был рослым мальчиком пятнадцати лет, с ним, как и с его матерью, произошло приключение, которое повернуло ход его жизни и кинуло его из тихого уголка в мир. Скорлупа его жизненных обстоятельств лопнула, и он был вынужден пуститься в путь. Он покинул Уайнсбург, и никто его там больше не видел. После его исчезновения и мать, и дед его умерли, а отец очень разбогател. Он потратил много денег на розыски сына, но это уже другая история.

Было это поздней осенью необычного года на фермах Бентли. Урожай повсюду удался на славу, весной Джесси прикупил длинную полосу черной болотной земли в долине Винной речки. Взял он ее задешево, но много вложил в ее улучшение. Пришлось рыть длинные канавы, укладывать тысячи дренажных труб. Соседи-фермеры головой качали на такую расточительность. Кое-кто из них смеялся и надеялся, что Джесси понесет от этой затеи тяжелый убыток, но старик молча продолжал работы и в разговоры не вступал.

Когда землю осушили, он посеял на ней капусту и лук, и соседи опять смеялись. Урожай, однако, получился громадный и пошел по высоким ценам. За один год Джесси выручил столько, что покрыл все расходы на подготовку земли, а на излишки купил еще две фермы. Он был в восторге и не мог скрыть свою радость. Впервые за все годы, что он владел фермами, Джесси ходил среди своих людей с улыбкой на лице.

Чтобы удешевить труд, Джесси купил множество машин и вдобавок – все оставшиеся десятины черной плодородной поймы. Однажды он поехал в Уайнсбург и купил Давиду велосипед и костюм, а обеим сестрам дал денег, чтобы они посетили религиозный съезд в Кливленде.

Осенью этого года, когда подморозило и леса по Винной речке стали коричнево-золотыми, Давид все свободное от школы время проводил на воздухе. Один или с другими ребятами он каждый день ходил в лес за орехами. Деревенские ребята – в большинстве сыновья работников на фермах Бентли – охотились на кроликов и белок с ружьями, но с ними Давид не ходил. Он сделал себе метательное орудие – рогатку и отправлялся в одиночку собирать орехи. Пока он бродил, у него возникали мысли. Он понимал, что он почти мужчина, и раздумывал, чем будет заниматься в жизни, но, так ни до чего и не дойдя, мысли исчезали, и он снова становился мальчишкой. Однажды он убил белку, которая сидела в нижних ветвях и верещала ему. С белкой в руке он помчался домой. Одна из сестер Бентли зажарила зверька, и он съел его с большим аппетитом. Шкурку он распялил на дощечке, а дощечку вывесил на бечевке за окно своей спальни.

Это дало его мыслям новое направление. Теперь он непременно брал в лес рогатку и часами стрелял по воображаемым зверям, прятавшимся в коричневой листве деревьев. Думать о том, что скоро он станет взрослым, Давид перестал, он довольствовался своим мальчишеством и мальчишескими порывами.

Раз субботним утром, когда он собрался в лес, с рогаткой в кармане и мешком для орехов через плечо, его остановил дед. У деда был тот напряженный важный взгляд, который всегда немного пугал Давида. В такие минуты глаза Джесси смотрели не прямо вперед, а блуждали и, казалось, не смотрели никуда. Словно какая-то невидимая завеса опускалась между стариком и остальным миром. «Надо, чтобы ты пошел со мной, – сказал он кратко, направя взгляд в небо над головой мальчика. – У нас сегодня важное дело. Мешок для орехов можешь взять, если хочешь. Это не имеет значения, а нам все равно – в лес».

Джесси и Давид выехали с фермы Бентли в старом фаэтоне, запряженном белой лошадью. Они долго ехали в молчании, а потом остановились на краю луга, где паслось стадо овец. Среди овец гулял ягненок, родившийся не в сезон; Давид с дедом поймали его и спутали так туго, что он стал похож на белый мячик. Когда они тронулись дальше, дед разрешил Давиду держать его на руках. «Я увидел его вчера, и он навел меня на мысль о том, что я давно хотел сделать», – сказал Джесси и опять поглядел поверх головы мальчика блуждающим неопределенным взглядом.

После радости по поводу хорошего урожая фермером овладело другое настроение. Долгое время он ходил в весьма смиренном и богомольном расположении духа. Опять он гулял один по ночам, думая о Боге, и опять во время этих прогулок сопоставлял свою личность с лицами минувших дней. Под звездным небом он становился коленями на мокрую траву и возвышал в молитве голос. Теперь он решил, подобно тем людям, рассказами о которых полна Библия, принести Богу жертву. «Мне даны были обильные урожаи, и так же Бог послал мне мальчика по имени Давид, – шептал он себе. – Наверное, я должен был давно это сделать». Он жалел, что эта мысль не пришла ему в голову раньше, до того, как родилась дочь Луиза, и думал, что, если он теперь сложит жертвенный костер из сучьев в укромном уголке леса и принесет ягненка во всесожжение, Бог непременно явится ему и что-то возвестит.

Думая об этом, он все больше и больше думал о Давиде, частично забывая свое страстное себялюбие. «Пора мальчику задуматься о дороге в мир, и откровение будет касаться его, – решил он. – Бог проложит ему стезю. Он скажет мне, какое место занять Давиду в жизни и когда ему тронуться в путь. Это правильно, что мальчик будет при мне. Если мне посчастливится и явится ангел Божий, Давид увидит красу и славу Божию, явленную человеку. Это сделает его истинным человеком Божиим».

Джесси и Давид молча ехали по дороге, пока не очутились на том месте, где Джесси однажды воззвал к Богу и напугал внука. Утро было ясное и веселое, а теперь подул холодный ветер, и туча заслонила солнце. Увидя, куда они приехали, Давид задрожал от страха, а когда они остановились у мостика, где речка выбегала из-за деревьев, ему захотелось выскочить из фаэтона и удрать.

Десяток планов бегства промелькнул в голове у Давида, но, когда Джесси остановил лошадь, перелез через изгородь и направился в лес, он последовал за дедом. «Бояться – глупо. Ничего не будет», – говорил он себе, неся ягненка. Беспомощность маленького животного, которое он крепко прижимал к себе, почему-то придавала ему духу. Он чувствовал, как быстро бьется сердце ягненка, и от этого его сердце билось не так быстро. Торопливо шагая за дедом, он распустил бечевку, которой были спутаны ноги ягненка. «В случае чего убежим вместе», – подумал он.

В лесу они ушли далеко от дороги, и Джесси остановился на поросшей кустиками лесной прогалине, которая спускалась к самой речке. По-прежнему не говоря ни слова, он сразу начал складывать в кучу сухие ветви, а потом поджег их. Мальчик сидел на земле и держал ягненка. Фантазия его наделяла смыслом каждое движение старика, и с каждой минутой он все больше пугался. «Я должен помазать кровью агнца голову отрока», – пробормотал Джесси, когда пламя жадно обняло сучья; с этими словами он вынул из кармана длинный нож, повернулся и быстро пошел через прогалину к Давиду.

Мальчика обуял ужас. Ему стало дурно. Секунду он сидел неподвижно, а потом его тело напряглось, и он вскочил. Лицо его стало белым, как шерсть ягненка, а тот, вдруг почувствовав свободу, кинулся вниз по склону. Давид тоже побежал. От страха он мчался, как на крыльях. Он отчаянно прыгал через кусты и бревна. На бегу он сунул руку в карман и вытащил свою охотничью рогатку. Когда он добежал до речки, которая была мелкой и плескалась по камням, он прыгнул в воду и обернулся назад и, увидев, что дед все еще бежит за ним, с длинным ножом в руке, больше не раздумывал, а нагнулся, выбрал камень и заложил в рогатку. Он натянул толстую резиновую ленту со всей силы, и камень просвистел в воздухе. Он угодил прямо в голову Джесси, который о внуке совсем забыл, а гнался за ягненком. Дед рухнул со стоном и повалился почти у ног мальчика. Когда Давид увидел, что дед лежит неподвижно и, судя по всему, – мертвый, страх его был безмерен. Он превратился в безумную панику.

Давид с криком повернулся и побежал прочь сквозь лес, рыдая. «Ну и пускай… я убил его – ну и пускай», – всхлипывал он. На бегу он вдруг решил больше не возвращаться ни на фермы Бентли, ни в город Уайнсбург. «Я убил Божьего человека, и теперь сам буду человеком и пойду в мир», – решительно сказал он и, перестав бежать, быстрым шагом пошел по дороге, повторявшей изгибы речки, которая текла по полям и лесам на запад.

На земле у речки Джесси Бентли с трудом пошевелился. Он застонал и открыл глаза. Долгое время он лежал неподвижно и глядел в небо. Когда он наконец встал на ноги, мысли у него пугались, и исчезновение мальчика его не удивило. У дороги он сел на бревно и начал говорить о Боге. И больше ничего от него не могли добиться. Когда при нем упоминали Давида, он рассеянно глядел в небо и говорил, что мальчика забрал Божий посланец. «Это случилось потому, что я был слишком жаден до славы», – объявлял он и больше ничего не желал добавить.

Человек с идеями

Жил он с матерью, седой, молчаливой женщиной с особенным землистым цветом лица. Их дом стоял в маленькой роще, за которой главная улица Уайнсбурга пересекала Винную речку. Его звали Джо Уэлинг, и отец его был человеком довольно видным в местном обществе, адвокатом и членом законодательного собрания в столице штата Колумбусе. Сам Джо был маленького роста и по характеру не похож ни на кого в городе. Он напоминал крохотный вулканчик, который много дней молчит и вдруг выбрасывает пламя. Нет, даже не так – он был вроде человека, подверженного падучей, который внушает своим ближним страх, потому что припадок может налететь внезапно и бросить его в то странное и жуткое физическое состояние, когда выкатываются глаза и дергаются руки и ноги. Вот кого напоминал Джо, только у него эта напасть была не физического свойства, а душевного. На него накатывали идеи, и во время этих идейных припадков совладать с ним было невозможно. Слова катились и сыпались у него изо рта. На губах появлялась странная улыбка. Кромки зубов, оправленные в золото, блестели. Напав на нечаянного слушателя, он начинал говорить. Слушателю не было спасения. Возбужденный человек дышал ему в лицо, заглядывал в глаза, долбил дрожащим пальцем в грудь, требовал внимания, завладевал им.

В то время компания «Стандарт ойл» не доставляла керосин потребителю в больших цистернах и грузовых автомобилях, как теперь, а продавала его через бакалейные, скобяные лавки и так далее. Джо был агентом компании в Уайнсбурге и еще нескольких городках в ту и другую сторону по железной дороге, проходившей через Уайнсбург. Он принимал заказы, получал по счетам и прочее. На эту должность его пристроил отец, законодатель.

Магазин за магазином обходил в Уайнсбурге Джо Уэлинг – немногословный, чрезмерно вежливый, сосредоточенно-деловитый. В глазах людей, наблюдавших за ним, пряталось веселье, разбавленное тревогой. Люди ждали, когда его понесет, и приготовлялись к бегству. Хотя припадки его были, в общем, безобидными, они были нешуточными. Они обладали силой стихии. Оседлав идею, Джо подчинял себе всех. Его личность приобретала исполинские масштабы. Он подминал человека, с которым говорил, сокрушал человека, сокрушал всех – всех, до кого досягал его голос.

В аптеке Сильвестра Уэста стояли четверо и беседовали о бегах. Тони Типу, рысаку Уэсли Мойра, предстояло в июне выступить в Тиффине, Огайо, и ходил слух, что его ожидает там самое трудное соперничество за всю его биографию. Говорили, что там будет сам Поп Гирс, великий наездник. Сомнения в победе Тони Типа хмуро витали над Уайнсбургом.

В аптеку ворвался Джо Уэлинг, с силой распахнул дверь. Со странно светящимися от увлеченности глазами он напал на Эда Томаса – а Эд между тем был знаком с Попом Гирсом, и суждение его о шансах Тони Типа кое-чего стоило.

– В Винной речке вода поднялась! – воскликнул Джо Уэлинг с видом Фидиппида, принесшего грекам весть о победе при Марафоне. Палец его выбил дробь на широкой груди Эда Томаса. – Под Вертлюжным мостом она в одиннадцати с половиной дюймах от настила, – сыпал он, производя зубами присвистывающий звук.

Лица четверых потемнели от беспомощной досады.

– Мои сведения точные. Можете не сомневаться. Я сходил в скобяную лавку Синингса и взял линейку. Потом вернулся и промерил. И не поверил своим глазам. Понимаете, дождя десять дней не было. Сперва я просто не знал, что подумать. В голове у меня замелькали мысли. Я подумал о подземных коридорах и ключах. Мыслью я углубился под землю и искал там. Я сидел на настиле моста и тер лоб. В небе не было ни облачка, ни единого. Выйдите на улицу, убедитесь сами. Ни облачка не было. И сейчас – ни облачка. Нет, облачко было. Не буду скрывать от вас факты. Было на западе облачко над горизонтом – облачко не больше ладони.

Нет, я, конечно, не думал, что разлив как-то связан с ним. В том-то и дело – понимаете? Можете себе представить, в каком я был недоумении.

И тут меня осенила идея. Я рассмеялся. Ну конечно, дождь прошел над округом Медина. Интересно, а? Если бы у нас не было поездов, не было почты, не было телеграфа, мы бы все равно узнали, что над округом Медина прошел дождь. Ведь Винная речка течет оттуда. Это всем известно. Наша старушка принесла нам известие. Интересно ведь? Я рассмеялся. Подумал: надо сказать вам – интересно ведь, а?

Джо Уэлинг повернулся и пошел к двери. Вытащив из кармана книжку, он остановился и провел пальцем по странице. Он снова был поглощен своими обязанностями агента «Стандарт ойл».

– В бакалее Херна керосин должен быть на исходе. Наведаюсь туда, – пробормотал он, уже спеша по улице и вежливо раскланиваясь налево и направо.

Когда Джордж Уилард поступил работать в «Уайнсбургский орел», ему не стало проходу от Джо Уэлинга. Джо завидовал молодому человеку. Ему казалось, что он сам рожден быть газетным репортером.

– Вот чем я должен бы заниматься, – объявлял он, остановив Джорджа Уиларда на тротуаре перед фуражным магазином Догерти. Глаза его начинали блестеть, указательный палец дрожал. – Конечно, в компании «Стандарт ойл» я зарабатываю больше – и говорю вам это просто так, – добавлял он. – Я против вас ничего не имею, но ваше место должен был бы занимать я. Я выполнял бы работу между делом. Одна нога здесь, другая там – и я бы находил такое, чего вам отродясь не увидеть.

Все больше возбуждаясь, Джо Уэлинг притискивал молодого репортера к стене фуражного магазина. Он словно погружался в раздумье, вращал глазами и проводил узкой нервной рукой по волосам. Лицо его расплывалось в улыбке, золотые зубы блестели.

– Доставайте свою записную книжку, – приказывал он. – Носите ведь в кармане блокнотик, верно? Знаю, что носите. Так вот, запишите. Мне это на днях пришло в голову. Гниение, к примеру. Что есть гниение? Тот же огонь. Оно сжигает дерево и другие вещества. Никогда об этом не задумывались? Конечно, нет. Вот этот вот тротуар, вот этот магазин фуражный, вон те деревья на улице – всё в огне. Горят. Понимаете, гниение происходит все время. Безостановочно. Вода и краска его не остановят. А если вещь железная – что тогда? Она ржавеет, понятно? А это – тоже огонь. Мир в огне. Вот так и начинайте ваши статьи в газете. Крупным шрифтом: МИР В ОГНЕ. Тут каждый раскроет глаза. Дошлый малый, – скажут про вас. Мне жалко. Я не завидую вам. Эту идею я придумал мимоходом. У меня бы газета заиграла. Вы не можете отрицать.

Внезапно повернувшись, Джо Уэлинг быстро пошел прочь. Через несколько шагов он остановился и оглянулся.

– Я вас не брошу, – сказал он. – Я из вас сделаю классного газетчика. Мне самому надо было бы издавать газету – вот что. Я бы творил чудеса. Это все понимают.

Через год после того, как Джордж Уилард поступил в «Уайнсбургский орел», в жизни Джо Уэлинга произошло четыре события. Умерла его мать; он поселился в «Новом доме Уиларда»; у него начался роман, и он организовал Уайнсбургский бейсбольный клуб.

Джо организовал бейсбольный клуб, потому что ему хотелось быть тренером, и на этом посту он вскоре завоевал уважение сограждан. «Джо чудо, – объявили они, когда Уайнсбург победил команду округа Медина. – Команда у него работает дружно. Вы только понаблюдайте за ним».

На бейсбольном поле Джо Уэлинг стоял у первого дома, всем телом дрожа от возбуждения. Помимо воли все игроки не могли оторвать от него глаз. Подавальщик противников терялся.

– Ну! Ну! Ну! Ну! – кричал возбужденный тренер. – Следить за мной! Следить за мной! Следить за моими пальцами! Следить за моими руками! Следить за моими ногами! Следить за моими глазами! Работаем вместе! Следить за мной! Во мне вы видите все ходы игры! Работать со мной! Работать со мной! Следить за мной! Следить за мной! Следить за мной!

Когда бегуны уайнсбургской команды занимали дома, на Джо Уэлинга словно нисходило вдохновение. Не понимая даже, что ими движет, не сводя с него глаз, бегуны покидали дома, продвигались вперед, возвращались вспять, словно их вели на невидимом шнуре. Противники тоже не сводили с него глаз. Джо их завораживал. Они мешкали, а потом, точно силясь прогнать наваждение, начинали бестолково перебрасываться мячом, и под яростные, зверские выкрики тренера бегуны Уайнсбурга летели к своему полю.

Когда у Джо Уэлинга начался роман, город встревожился. Все шептались и качали головами. Если кто-то хотел посмеяться над этим, смех выходил натянутый и ненатуральный. Джо влюбился в Сару Кинг, худую, печальную женщину, которая жила с отцом и братом в кирпичном доме напротив кладбищенских ворот.

Обоих Кингов, Эдварда, отца, и Тома, сына, в Уайнсбурге недолюбливали. Их считали заносчивыми и опасными. Они приехали в Уайнсбург откуда-то с юга и делали у себя, на Вертлюжной заставе, сидр. Про Тома Кинга говорили, что до приезда в Уайнсбург он убил человека. Ему было двадцать семь лет, и он ездил по городу на сером пони. Кроме того, он носил длинные желтые усы, которые свисали ему на рот, и повсюду ходил с тяжелой, устрашающего вида тростью. Однажды он убил этой тростью собаку. Собака была обувного торговца Уина Поуси, она стояла на тротуаре и виляла хвостом. Том Кинг убил ее одним ударом. Его арестовали, и он уплатил десять долларов штрафа.

Старик Эдвард Кинг был маленького роста и, когда проходил мимо людей на улице, смеялся странным невеселым смехом. Смеясь, он чесал левый локоть правой рукой. Из-за этой привычки рукав у него был вытерт чуть ли не до дыр. Когда он шел по улице, нервно озираясь и похохатывая, он выглядел еще опаснее, чем его молчаливый свирепый сын.

Сара Кинг стала прогуливаться по вечерам с Джо Уэлингом, и люди встревоженно покачивали головой. Она была высокая, бледная, с темными полукружьями под глазами. Пара имела нелепый вид. Они гуляли под деревьями, и Джо говорил. Его горячие и энергические изъявления любви доносились из темноты под кладбищенской стеной или с укрытого деревьями взвоза от Водозаборного пруда к Ярмарочной площади, а потом люди повторяли их в лавках. Собравшись у стойки в «Новом доме Уиларда», они смеялись и судачили об этом ухаживании. Смех сменился тишиной. Уайнсбургские бейсболисты выигрывали матч за матчем, и в городе стали уважать Джо. Люди предчувствовали трагедию, ждали, нервно посмеивались.

Встреча Джо Уэлинга с обоими Кингами, которую с тревогой ждал город, произошла в субботу под вечер в комнате самого Джо, в гостинице Уиларда. Джордж Уилард был очевидцем встречи. Дело было так.

Возвращаясь после ужина к себе, молодой репортер увидел, что в неосвещенной комнате Джо Уэлинга сидят Том Кинг и его отец. Том – возле двери, с тяжелой тростью в руке. Старик Эдвард нервно расхаживал и чесал левый локоть правой рукой. В коридоре было пусто и тихо.

Джордж Уилард вошел к себе в комнату и сел за стол. Попробовал писать, но рука тряслась так, что не могла удержать перо. Он тоже нервно заходил по комнате. Как и все уайнсбуржцы, он был в растерянности и не знал, что делать.

Была половина восьмого и быстро сгущались сумерки, когда по станционной платформе, в сторону гостиницы Уиларда прошел Джо Уэлинг. В руках он нес охапку травы и бурьяна. Хотя Джордж Уилард дрожал от страха, его позабавила эта маленькая бодрая фигурка, рысцой бежавшая по платформе с охапкой травы.

Дрожа от волнения и страха, молодой репортер притаился в коридоре под дверью комнаты, где Джо Уэлинг разговаривал с Кингами. Ругательство, нервный смешок старика Эдварда, потом тишина. И вот раздался голос Джо Уэлинга, отчетливый и звонкий. Джорджа Уиларда разобрал смех. Он понял. Как всех сокрушали речи Джо Уэлинга, так и этих обоих гостей опрокинул и понес шквал его слов. Слушатель в коридоре расхаживал взад-вперед в полном изумлении.

А Джо Уэлинг у себя в комнате пропустил мимо ушей угрожающее ворчание Тома Кинга. Весь во власти новой идеи, он закрыл дверь, зажег лампу и разложил на полу свои травы.

– Я тут кое-что придумал, – торжественно объявил он. – Хотел рассказать Джорджу Уиларду – пусть сочинит статью для своей газеты. Хорошо, что вы тут. Жалко, нет Сары. Я хотел к вам сам пойти, поделиться кое-какими идеями. Интересными. Сара меня не пустила. Говорит, мы поссоримся. Какая чепуха.

Джо Уэлинг забегал перед двумя озадаченными мужчинами и принялся объяснять.

– И даже не сомневайтесь! – закричал он. – Это важное дело. – Голос его звенел от возбуждения. – Слушайте меня внимательно – не пожалеете. Ей-богу, не пожалеете. Теперь предположим: предположим, вся наша пшеница, кукуруза, овес, горох, картофель – все истреблено сверхъестественной силой. А мы – мы, стало быть, здесь, в нашем округе. И вокруг нас высокий, глухой забор. Такая, предположим, история. Перелезть через забор никто не может, все земные плоды погибли, остались только эти дикие, эти травы. Что же – конец нам? Я вас спрашиваю. Конец нам?

Том Кинг опять заворчал, и на минуту в комнате все стихло. Но Джо бросился развивать идею дальше:

– Первое время будет трудно. Согласен. Не могу не согласиться. От этого никуда не денешься. Несладко нам будет. Подберутся толстые животы. Но нас не сломишь. Так я вам скажу.

Добродушно рассмеялся Том Кинг, и жутковатый нервный смех Эдварда Кинга разнесся по дому. Джо Уэлинг помчался дальше:

– Понимаете, мы начнем выводить новые фрукты и овощи. И скоро восстановим все, чего лишились. Учтите, я не говорю, что новые породы будут такие же, как прежние. Нет, не будут. Могут быть лучше, могут быть и похуже. Интересно, а? Тут есть над чем подумать. Тут стоит пораскинуть мозгами, а?

В комнате стало тихо, потом снова послышался нервный смех старого Кинга.

– А слушайте, жалко все-таки, что нет Сары! – воскликнул Джо Уэлинг. – Пойдемте к вам. Я хочу ей это рассказать.

В комнате задвигались стулья. Тут Джордж Уилард удалился к себе. Высунувшись из окна, он увидел, как Джо Уэлинг идет по улице с Кингами. Тому Кингу приходилось делать огромные шаги, чтобы поспеть за маленьким Джо. Он шел наклонившись набок – слушал внимательно и увлеченно. Джо Уэлинг продолжал свою взволнованную речь.

– А возьмите молочай! – восклицал он. – Ведь чего только не сделаешь из молочая, а? Просто даже не верится. Нет, я прошу вас, подумайте. Подумайте оба, прошу вас. Понимаете, будет новое растительное царство. Ведь интересно, а? Идея какая! Вот увидите, Сара – сразу поймет. Ей будет интересно. Ей всегда интересны новые мысли. Чтобы Сара чего-нибудь не поняла – такого не бывает, правда? Да что там говорить. Да вы сами знаете!

Приключение

Алисе Хайндман исполнилось двадцать семь лет, когда Джордж Уилард был еще мальчишкой, и в Уайнсбурге она жила с рождения. Она работала продавщицей в мануфактурном магазине Уини, а жила с матерью, вторично вышедшей замуж.

Отчим Алисы красил экипажи и крепко выпивал. Жизнь у него сложилась необычно. О ней стоило бы как-нибудь рассказать.

В двадцать семь лет Алиса была высокой и довольно худощавой. Крупная голова как бы перевешивала тело. Она была шатенка с карими глазами и слегка сутулилась. Держалась тихо, но спокойная внешность лишь скрывала непрерывное внутреннее брожение.

В шестнадцать лет – она еще не работала в магазине – у Алисы завязался роман с молодым человеком. Молодой человек, Нед Кари, был старше Алисы. Он, как и Джордж Уилард, работал в «Уайнсбургском орле» и долгое время ходил на свидания с Алисой каждый вечер. Они гуляли под деревьями городских улиц и разговаривали о том, как распорядятся своими жизнями. В ту пору Алиса была очень хорошенькой девушкой, Нед Кари обнимал ее и целовал. Он возбуждался, говорил слова, которых не собирался говорить, и Алиса, смущенная желанием внести что-нибудь красивое в свою довольно бесцветную жизнь, тоже возбуждалась. И тоже говорила. Корка ее жизни, ее всегдашняя сдержанность и робость отлетали прочь, и она отдавалась любовным переживаниям. Поздней осенью того года, когда ей исполнилось шестнадцать, Нед Кари решил ехать в Кливленд в надежде, что получит там место в газете и выбьется в люди, и Алиса хотела поехать с ним. Дрожащим голосом она сказала ему о своем желании.

– Я буду работать, и ты сможешь работать, – сказала она. – Я не хочу сидеть на твоей шее, это помешает тебе расти. Можешь сейчас не жениться на мне. Обойдемся без этого, а будем вместе. Даже если будем жить в одном доме, люди ничего не скажут. В большом городе нас никто не знает, на нас не обратят внимания.

Неда Кари озадачила безоглядная решимость возлюбленной – и глубоко растрогала. Раньше он хотел стать ее любовником, а теперь изменил свои намерения. Теперь ему хотелось оберегать ее и заботиться о ней.

– Ты не понимаешь, что говоришь, – резко возразил он, – будь уверена: ничего подобного я не допущу. Как только я найду хорошее место, я сразу приеду. А ты пока останешься здесь. Другого выхода у нас нет.

Вечером перед тем, как отправиться из Уайнсбурга в большой город за новой жизнью, Нед Кари зашел к Алисе. С час они гуляли по улице, а потом наняли в конюшне Уэсли Мойра коляску и поехали кататься за город. Взошла луна, а они чувствовали, что не в силах разговаривать. От грусти молодой человек забыл о том, как он решил вести себя с девушкой.

Там, где длинный луг спускался к берегу Винной речки, они вылезли из коляски и при тусклом светиле стали любовниками. В полночь, когда возвращались в город, оба были рады. Что бы ни случилось в будущем, казалось им, ничто не заслонит открывшейся сегодня красоты и чуда.

– Теперь мы должны быть верны друг другу – должны быть верны, что бы ни произошло, – сказал Нед Кари, покидая девушку у отцовского порога.

Молодой журналист не получил места в кливлендской газете и уехал на запад, в Чикаго. Первое время он скучал и писал Алисе чуть ли не ежедневно. Потом он окунулся в жизнь большого города; появились новые знакомые и новые интересы. В пансионе, где он поселился, жили несколько женщин. Одна из них привлекла его внимание, и он забыл Алису из Уайнсбурга. К концу года перестал ей писать, да и вспоминал о ней редко-редко – когда грустил в одиночестве или гулял по парку и лунный свет лежал на траве, как в ту ночь на лугу у Винной речки.

А в Уайнсбурге девушка, которую он тогда любил, стала взрослой женщиной. Когда ей было двадцать два года, неожиданно умер ее отец, шорник. Шорник был солдатом-ветераном, и через несколько месяцев вдове его назначили пенсию. На первую же получку она купила станок и начала ткать ковры, а Алиса поступила в магазин Уини. Несколько лет она не хотела верить, что Нед Кари к ней больше не вернется.

Алиса была довольна, что поступила на работу: за ежедневным трудом в магазине время ожидания тянулось не так медленно и скучно. Она стала откладывать деньги, решив накопить долларов двести-триста и поехать в город к возлюбленному – а вдруг в нем снова проснется чувство, когда она будет рядом.

Алиса не винила Неда Кари в том, что случилось на лугу при луне, но чувствовала, что никогда не сможет выйти замуж за другого. Сама мысль ужасала ее – отдать другому то, что и сейчас, казалось ей, принадлежит одному Неду. Молодые люди пробовали добиться ее внимания, но она ими пренебрегала. «Вернется он или нет – я его жена и его женой останусь», – шептала она и при всем своем стремлении к независимости не понимала набиравшей силу новой идеи, что женщина сама себе хозяйка и вправе брать от жизни все, что ей надо.

В мануфактурном магазине Алиса работала с восьми утра до шести вечера, а три раза в неделю ходила туда еще и на вечер – с семи до девяти. Время шло, она все сильнее ощущала свое одиночество, и у нее появились странности, обычные у одиноких людей. Вечером, поднявшись к себе в комнату, она молилась на коленях и шептала в молитвах то, что хотела бы сказать возлюбленному. Она привязывалась к неодушевленным предметам и не выносила, когда трогали мебель в ее комнате, потому что мебель была ее. Деньги она копила сперва для того, чтобы поехать за Недом в Чикаго, но продолжала копить и потом, хотя сам план был оставлен. Это сделалось закоренелой привычкой, и, когда Алисе нужно было новое платье, она его не покупала. Иногда в дождливый день, в магазине, она брала свою банковскую книжку и, раскрыв ее, предавалась несбыточным мечтам о том, как накопит столько денег, что сможет содержать и себя, и будущего мужа на одни проценты.

«Нед всегда любил путешествовать, – думала она. – Я дам ему такую возможность. Когда мы поженимся, я смогу откладывать и из его денег, и из своих, и мы станем богачами. Тогда уж мы по всему свету поездим».

В мануфактурной лавке недели сливались в месяцы, месяцы в годы, а Алиса все ждала и мечтала о возвращении любимого. Хозяин ее, седой старик со вставными зубами и жидкими, сивыми усами, свисавшими на рот, был не охотник до разговоров, а в дождливые дни и зимой, когда на Главной улице бушевала непогода, покупатели в магазин не заглядывали часами. Алиса раскладывала и перекладывала товары. Стояла у витрины, глядела на пустынную улицу и думала о тех вечерах, когда она гуляла с Недом Кари, и о том, что он сказал: «Теперь мы должны быть верны друг другу». Слова эти раздавались и отдавались в голове зреющей женщины. На глаза наворачивались слезы. Бывало так, что хозяин уходил, а она, оставшись одна в магазине, клала голову на прилавок и плакала. «Я жду тебя, Нед», – повторяла она снова и снова, и чем дальше, тем громче нашептывал ей страх, что Нед никогда не вернется.

Весной, когда утихнут дожди, но жаркие летние дни еще не наступят, окрестности Уайнсбурга прекрасны. Город лежит среди широких полей, а за полями – приветливые перелески. На этих лесных островах много укромных мест, тихих уголков, куда приходят посидеть по воскресеньям пары. Сквозь деревья они смотрят на поля, видят фермеров за работой на гумнах, упряжки на дороге. В городе звонят колокола, поезд проходит, похожий издали на игрушку.

Первые годы после отъезда Неда Кари Алиса не ходила по воскресеньям в лес с молодежью, но на третий или четвертый год, когда одиночество стало невыносимым, как-то раз надела свое лучшее платье и отправилась туда. Нашла уединенное место, откуда был виден город и просторные поля, и села. Страх перед старостью и напрасной жизнью охватил Алису. Она не могла усидеть на месте и встала. И пока она стояла, глядя на окрестности, что-то – может быть, мысль о безостановочном беге жизни, обнаруживающем себя в круговороте времен года, – заставило ее задуматься о том, что годы ее уходят. С дрожью страха она поняла, что пора красоты и молодой свежести для нее минула. Впервые она почувствовала себя обманутой. Неда Кари она не винила и не знала, кто тут виноват. Ее охватила грусть. Она упала на колени и хотела молиться, но вместо молитвы у нее вырвались слова недовольства. «Не дождусь я этого. Не видать мне счастья. Зачем я себя обманываю?» – воскликнула она, и от этого, от первой смелой попытки взглянуть в лицо страху, ставшему частью ее каждодневной жизни, пришло странное облегчение.

В год, когда Алисе исполнилось двадцать пять, скучное однообразие ее дней нарушили два события. Мать ее вышла замуж за Буша Милтона, уайнсбургского каретного маляра, а сама она стала прихожанкой Уайнсбургской методистской церкви. Алиса прибилась к церкви потому, что начала пугаться своей оторванности от людей. Особенно сиротливо она почувствовала себя после материной свадьбы. «Я становлюсь старой и чудной. Если Нед приедет, на что я ему такая? У них там, в большом городе, люди – вечно молодые. Там столько всего происходит, что им некогда стареть», – сказала она себе с хмурой усмешкой и решительно приступила к сближению с людьми. Каждый четверг, вечером после закрытия магазина, она шла на молитвенное собрание в цокольном этаже церкви, а по воскресеньям посещала собрания молодых методистов из лиги Эпворта.

Когда Уил Харли, мужчина средних лет, продавец из аптеки и прихожанин той же церкви, предложил проводить ее домой, она не возражала. «Конечно, я не допущу, чтобы у него вошло в привычку бывать со мной, но, если он станет изредка меня навещать, ничего плохого в этом нет», – сказала она себе, ибо настойчиво хранила верность Неду Кари.

Не отдавая себе отчета, Алиса пыталась – сперва робко, а потом все решительнее – снова овладеть ходом своей жизни. С аптекарем она шла молча, но случалось, во время этого флегматичного шествия, в темноте, трогала рукой складки его пальто. Когда он расставался с ней у ее калитки, она не входила в дом, а останавливалась перед дверью. Ей хотелось окликнуть аптекаря, чтобы он посидел с ней на темной веранде, но она боялась, что аптекарь не так поймет. «Мне не он нужен, – говорила она себе. – Мне нужно меньше бывать одной. Если не буду следить за этим, я отвыкну бывать с людьми».

Ранней осенью того года, когда ей исполнилось двадцать семь лет, Алису охватило жгучее беспокойство. Общество аптекаря стало ей противно, и, если он заходил за ней, она отсылала его прочь. Ум ее стал напряженно-деятельным, и, когда она возвращалась с работы, усталая от многочасового стояния за прилавком, и ложилась в постель, сон не шел к ней. Неподвижным взглядом она глядела в темноту. Ее воображение, словно пробудившийся от крепкого сна ребенок, резвилось в комнате. Что-то в глубине ее души не желало тешиться фантазиями и требовало от жизни прямого ответа.

Алиса брала в руки подушку и крепко прижимала к грудям. Вставала с постели, скатывала одеяло так, что в темноте оно было похоже на лежащего под простыней человека, опускалась перед кроватью на колени и ласкала его, приговаривая: «Почему ничего не случается? Почему я осталась одна?» Иногда она думала о Неде Кари, но уже не рассчитывала на него. Желание ее потеряло определенность. Она не хотела Неда Кари или кого-нибудь другого. Она хотела быть любимой, хотела ответа на зов, который звучал в ней все громче и громче.

И вот однажды дождливым вечером Алиса пережила приключение. Оно напугало и смутило ее. Она пришла из магазина в девять часов и никого не застала дома. Буш Милтон был в городе, а мать у соседей. Алиса поднялась к себе и в темноте разделась. Она постояла у окна, слушая, как стучит по стеклу дождь, и вдруг ею овладело странное желание. Не задумавшись о том, что она собирается сделать, Алиса сбежала по темной лестнице и выскочила под дождь. Она остановилась на крохотной лужайке перед домом, ощущая кожей холодный дождь, и ей до безумия захотелось пробежать нагишом по улицам.

Ей казалось, что дождь произведет чудесное и животворное действие на ее тело. Много лет уже она не чувствовала себя такой молодой и смелой. Ей хотелось скакать и бегать, кричать, найти такого же одинокого человека и обнять его. По кирпичному тротуару плелся домой человек. Алиса побежала. Ею овладело отчаянное, непреодолимое желание. «Все равно, кто он. Он один, пойду к нему», – решила она и, не думая о том, к чему приведет это безумство, нежно окликнула прохожего.

– Постой! – позвала она. – Не уходи. Все равно, кто ты, – погоди, постой.

Человек на тротуаре остановился, прислушался. Это был старик, и глуховатый. Приставив ко рту ладонь, он закричал:

– Что? Что вы сказали?

Алиса упала на землю и лежала, вздрагивая. Она вдруг осознала свой поступок и так испугалась, что, даже когда старик пропал из виду, не нашла в себе сил встать на ноги, а поползла к дому по траве на четвереньках. У себя в комнате она задвинула засов и приперла дверь туалетным столиком. Ее трясло, точно в ознобе, и руки дрожали так, что она еле надела ночную рубашку. Она легла в постель, зарылась лицом в подушку и горько заплакала. «Что со мной? Я натворю что-нибудь ужасное, если не буду держать себя в руках», – думала она и, повернувшись лицом к стене, заставляла себя мужественно посмотреть в лицо правде – что многие люди должны жить и умирать в одиночку, даже в Уайнсбурге.

Почтенные люди

Если вы жили в больших городах и гуляли летним днем по зоопарку, вам, наверно, доводилось видеть, как моргает в углу железной клетки громадная нелепая обезьяна, создание с уродливыми, отвислыми, безволосыми подглазьями и ярко-багровым тылом. Эта обезьяна – форменное чудище. В безукоризненном ее уродстве есть даже какая-то извращенная красота. Дети стоят перед клеткой, как зачарованные, мужчины отворачиваются с гримасой отвращения, женщины замедляют шаг, видимо, силясь сообразить, кого из знакомых мужчин напоминает сия фигура.

Были бы вы в прежние годы жителем городка Уайнсбурга в Огайо, вам не пришлось бы ломать голову при виде заключенного в клетке зверя. Вылитый Уош Вильямс, сказали бы вы. И в углу сидит точно так, как Уош Вильямс сиживает на травке в станционном дворе летним вечером, когда закроет на ночь свое отделение.

Уош Вильямс, уайнсбургский телеграфист, был самым уродливым созданием в городе. Утроба неохватная, шея тонкая, ножки слабые. Грязный. Нечистым в нем было все. Белки глаз – и те казались замусоленными.

Я хватил через край. У него не все было грязным. За руками он следил. Пальцы у него были толстые, но что-то ладное и чуткое угадывалось в его руке, когда она лежала у телеграфного ключа. В молодости Уош Вильямс слыл первым телеграфистом штата, и, хотя его отправили в захолустный Уайнсбург, он все равно гордился своим мастерством.

Уош Вильямс не знался с мужским населением города, где он жил. «Нечего мне с ними делать», – говорил он, глядя мутными глазами на людей, проходивших по станционной платформе мимо телеграфного отделения. Вечером же он шел вдоль по Главной улице в салун Эда Грифита, и, выпив невероятное количество пива, плелся в свою комнату в «Новом доме Уиларда», и заваливался спать.

Уош Вильямс был человеком бесстрашным. После одного случая он возненавидел жизнь и ненавидел ее всей душой, с упоением поэта. В первую голову – женщин. «Стервы» – так он их называл. К мужчинам он относился немного иначе. Мужчин он жалел. «Да разве есть на свете человек, чтобы не сидел под башмаком у какой-нибудь стервы?» – спрашивал он.

В Уайнсбурге не обращали внимания ни на Уоша, ни на ненависть его к ближним. Однажды супруга банкира Уайта пожаловалась телеграфной компании, что в уайнсбургском отделении – грязь и отвратительно пахнет, но ничего из ее жалобы не вышло. Нет-нет да и находился человек, уважавший телеграфиста. Человек, который чутьем угадывал, что Уош кипит возмущением против того, чем сам он не возмущается только из трусости. Когда Уош Вильямс шел по улице, такого человека подмывало отдать телеграфисту честь, снять перед ним шляпу, поклониться. Подобные чувства испытывал и старший над телеграфистами железной дороги, которая проходила через Уайнсбург. Он услал Вильямса в заштатный Уайнсбург, чтобы избежать увольнения, и прогонять его оттуда не собирался. Когда пришла письменная жалоба от банкирской супруги, он порвал ее и нехорошо засмеялся. Почему-то, разрывая жалобу, он подумал о своей супруге.

У Уоша Вильямса была когда-то супруга. Молодым человеком он женился на одной женщине в Дейтоне, Огайо. Она была высокая и стройная, голубоглазая, с пшеничными волосами. Уош и сам был видным парнем. Эту женщину он любил так же самозабвенно, как впоследствии ненавидел всех женщин.

Во всем Уайнсбурге лишь один человек знал о том, что изуродовало облик и характер Уоша Вильямса. Уош однажды сам рассказал об этом Джорджу Уиларду, а разговор этот случился при таких обстоятельствах.

Как-то вечером Джордж Уилард гулял с Беллой Карпентер, которая занималась отделкой дамских шляп в мастерской модистки Кейт Макхью. Молодой человек не был влюблен в эту женщину, у которой к тому же был поклонник – бармен из салуна Эда Грифита, – но, бродя под деревьями, они время от времени обнимались. Темнота и собственные мысли что-то пробуждали в них. Возвращаясь на Главную улицу мимо пристанционной лужайки, они заметили Уоша Вильямса, который, видимо, уснул на траве под деревом. На другой вечер телеграфист и Джордж Уилард гуляли вместе. Они прошлись вдоль полотна и сели на штабель подгнивших шпал возле путей. Тут-то и рассказал телеграфист о происхождении своей ненависти.

С десяток раз, наверное, Джордж Уилард и этот странный, уродливый человек, живший в отцовской гостинице, готовы были разговориться. Молодой человек смотрел на жуткое лицо, злобно озиравшее столовую гостиницы, и мучился любопытством. Что-то затаенное в тяжелом взгляде постояльца убеждало Джорджа, что этот человек, которому не о чем говорить с другими, найдет, что сказать ему. И вот летним вечером, на штабеле шпал, Джордж сидел рядом с ним, выжидая. Но телеграфист молчал, словно раздумал разговаривать, и тогда он сам попытался завести беседу.

– Вы когда-нибудь были женаты? – начал он. – Сдается мне, что были и ваша жена умерла, правильно?

Уош Вильямс изверг серию грязных ругательств.

– Да, издохла, – подтвердил он. – Мертвая – как все бабы, мертвая. Заживо мертвая тварь, которая ходит перед глазами людей и поганит землю. – Он уставился молодому человеку в глаза и побагровел от злости. – И не забирай себе в голову всякие глупости, – велел он. – Жена моя мертвая; это точно. Слышишь, бабы все мертвые – и моя мать, и твоя мать, и эта длинная брюнетка из шляпной мастерской, что вчера, я видел, с тобой гуляла, – все они, все мертвые. Слышишь, во всех, говорю, сидит какая-то гниль. Был я женат, как же. Моя была мертвая еще до нашей свадьбы – поганая тварь, порождение еще худшей погани. Эта тварь была послана, чтобы отравить мне жизнь. Я был дурак, понятно? – как ты сейчас, вот и женился на этой бабе. Хотел бы я, чтобы люди хоть немного разобрались в бабах. Они ниспосланы нам, чтобы мы не могли сделать землю приличным местом. Коленце природы. Тьфу! Ползучие гады, склизкие твари – вот кто они, эти бабы с мягкими ручками, голубыми глазками. Меня мутит при виде бабы. Сам не знаю, почему не убиваю каждую попавшуюся на глаза.

Отчасти напуганный, но и завороженный горящим взглядом безобразного старика, Джордж Уилард изнемогал от любопытства. Смеркалось, и, чтобы лучше видеть лицо собеседника, он наклонился поближе. Когда темнота совсем скрыла багровое, опухшее лицо и горящие глаза старика, шальная мысль пришла ему в голову. Уош Вильямс говорил негромким ровным голосом – от этого его слова звучали еще страшнее. Молодому репортеру вдруг представилось, будто рядом, в темноте, на шпалах сидит видный парень, черноволосый, с живыми черными глазами. Что-то почти прекрасное было в голосе урода Вильямса, который рассказывал историю своей ненависти.

В темноте, на шпалах сидя, уайнсбургский телеграфист превратился в поэта. Ненависть вознесла его до таких высот.

– Я потому тебе про себя рассказываю, что видел, как ты целовал в губы Беллу Карпентер, – пояснил он. – Что случилось со мной, может теперь и с тобой случиться. Я хочу тебя предостеречь. Поди, размечтался уже. Вот я тебя отрезвлю.

Уош Вильямс стал рассказывать о своей жизни с высокой голубоглазой блондинкой, с которой он, молодой в ту пору телеграфист, познакомился в городе Дейтоне, Огайо. Местами в его рассказе, прослоенном грязной руганью, сквозила подлинная красота. Телеграфист женился на дочери зубного врача, младшей из трех сестер. В день свадьбы его за мастерство произвели в диспетчеры, с повышением оклада, и направили работать в Колумбус, Огайо. Там он и поселился с молодой женой, купив дом в рассрочку.

Молодой телеграфист был без ума от любви. С каким-то прямо религиозным пылом он сумел одолеть все соблазны молодых лет и остаться девственником до свадьбы. Он нарисовал Джорджу Уиларду картину своей жизни с молодой женой в Колумбусе.

– За домом мы развели огород, – рассказывал он. – Посадили горох, кукурузу, словом, всякое такое. В Колумбус мы перебрались в первых числах марта, и как стало пригревать, я сразу начал возиться в огороде. Я вскапываю черную землю, а она бегает вокруг, хохочет и делает вид, будто боится червей, которые вылезают из комьев. В конце апреля стали сеять. Она стоит в проходах между грядками с пакетиком в руке. В пакетике – семена. Она дает мне семена, по нескольку штук за раз, а я вдавливаю их в теплую рыхлую землю.

У человека, говорившего в темноте, перехватило голос.

– Я любил ее, – сказал он. – Не отказываюсь, был дураком. И сейчас ее люблю. Там, весенним вечером, в сумерках, я ползал по черной земле у ее ног, расстилался перед ней. Целовал ей туфли, лодыжки над туфлями. Дрожал, когда подол ее платья касался моего лица. После двух лет такой жизни, когда я узнал, что она ухитрилась завести еще трех любовников, регулярно бывавших в доме, пока я работал, я не тронул ни их, ни ее. Я ничего не сказал, просто отправил ее к матери. Говорить было не о чем. У меня лежало четыреста долларов в банке – я отдал ей. Я не стал спрашивать – почему? Я ничего не сказал. Когда она уехала, я плакал, как глупый мальчишка. Вскоре мне удалось продать дом, и эти деньги я тоже отослал ей.

Уош Вильямс и Джордж Уилард поднялись со шпал и пошли вдоль путей к городу. Телеграфист, задыхаясь, быстро заканчивал рассказ.

– Ее мать вызвала меня, – сказал он. – Прислала мне письмо и попросила приехать к ним в Дейтон. Я приехал туда вечером, примерно вот в это время.

Голос Уоша Вильямса усилился почти до крика.

– Я просидел у них в гостиной два часа. Встретила меня ее мать, усадила. Дом у них обставлен модно. Почтенные, что называется, люди. В гостиной – плюшевые кресла, кушетка. Я весь дрожал. Я ненавидел ее любовников за то, что они совратили ее. Я изнывал от одиночества и хотел, чтобы она ко мне вернулась. Чем дольше я ждал, тем беззащитней делался от нежности. Мне казалось, если она войдет и только дотронется до меня, я, наверно, потеряю сознание. Все обмирало во мне – простить, забыть.

Уош Вильямс остановился и глядел на Джорджа Уиларда. Молодого человека бил озноб. Голос старика опять стал тихим, мягким.

– Она вошла в комнату голая, – сказал он. – Это мать ее надоумила. Пока я сидел, она ее раздевала и, наверное, еще уговаривала. Сперва я услышал голоса в коридорчике, потом дверь тихо отворилась. Ей было стыдно, она стояла не шевелясь, глаза потупила. Мать за ней не вошла. Она втолкнула дочку в комнату и стояла за дверью, ждала, рассчитывая, что мы… ну, понятно тебе, – ждала.

Джордж Уилард с телеграфистом вышли на Главную улицу Уайнсбурга. Свет из витрин яркими сочными пятнами лежал на тротуарах. Шли люди, смеялись, болтали. Молодой репортер чувствовал себя больным и разбитым. Он мысленно видел себя тоже старым и безобразным.

– Я не успел убить ее мать, – сказал Уош Вильямс, блуждая взглядом по улице. – Я только раз ударил ее стулом, и тут же набежали соседи, отняли стул. Так она, понимаешь, завопила. Теперь уж мне ее не убить. Умерла от лихорадки через месяц после этого.

Мыслитель

Дом в Уайнсбурге, где жил Сет Ричмонд с матерью, был в свое время городской достопримечательностью, но молодой Сет уже не застал его в расцвете славы. Ее затмил громадный кирпичный дом, построенный на Каштановой улице банкиром Уайтом. Дом Ричмондов стоял в самом конце Главной улицы, в низине. Фермеры, которые приезжали в город по пыльной дороге с юга, миновав орешник, огибали Ярмарочную площадь, обнесенную высоким забором с афишами, и рысцой, под уклон, мимо дома Ричмондов, спускались в город. Поскольку и к северу и к югу от Уайнсбурга много земли занято садами и ягодниками, Сет видел телеги со сборщиками – парнями, девушками и женщинами: утром они ехали на поля, а вечером все в пыли возвращались домой. Эта говорливая ватага, грубые громогласные шутки, которыми перебрасывались ездоки, порою сильно его раздражали. Он жалел, что не может сам смеяться во все горло, выкрикивать бессмысленные шутки, стать частью этого бесконечного, неугомонного, смешливого потока, прокатывающегося по дороге то туда, то сюда.

Дом Ричмондов был построен из известняка, и, хотя в городке говорили, что он ветшает, на самом деле он хорошел год от года. Время уже подкрашивало полегоньку камень, клало сочный золотистый тон на его поверхность, а вечерами и в пасмурные дни набрасывало волнистые черные и бурые мазки в тенях под карнизами.

Дом этот построил дед Сета, владелец каменоломен, вместе с каменоломнями на озере Эри, в восемнадцати милях к северу от города, оставил его своему сыну Кларенсу Ричмонду – отцу Сета. Кларенс Ричмонд, тихий и горячий человек, которого необычайно уважали соседи, погиб в уличной перестрелке с редактором газеты в Толидо, Огайо. Причиной перестрелки было то, что имя Кларенса Ричмонда газета связала с именем одной учительницы; но, поскольку ссору покойный затеял сам и первым выстрелил в редактора, убийце удалось избежать наказания. После смерти Кларенса обнаружилось, что большую часть наследства он разбазарил, играя на бирже и неудачно вкладывая деньги под влиянием друзей.

Оставшись с небольшим доходом, Виргиния Ричмонд жила замкнуто и растила сына. Смерть мужа и главы семьи глубоко опечалила ее, однако слухам, распространившимся после его смерти, она нисколько не верила. В ее глазах этот ранимый, ребячливый человек, к которому все испытывали безотчетную симпатию, был просто неудачником, натурой слишком утонченной для прозаической жизни.

– До тебя будут доходить всякие слухи, но ты им не верь, – говорила она сыну. – Он был добрый человек, чересчур отзывчивый и напрасно старался стать коммерсантом. Сколько я ни думаю, ни мечтаю о твоем будущем, самое лучшее, что я могу тебе пожелать, – это чтобы ты стал таким же добрым человеком, как твой папа.

Через несколько лет после смерти мужа, обеспокоенная тем, что расходы по дому все растут, Виргиния Ричмонд решила найти приработок. Она выучилась стенографии и с помощью друзей мужа получила место судебной стенографистки в окружном центре. Во время сессий она каждое утро ездила туда на поезде, а когда суд не заседал, целыми днями ухаживала у себя в саду за розами. Это была высокая осанистая женщина с неинтересным лицом и пышными темно-каштановыми волосами.

В отношениях Сета Ричмонда с матерью была одна особенность, и она стала проявляться в его отношениях с остальными людьми, когда ему еще не исполнилось девятнадцати. Почти нездоровое уважение к сыну заставляло Виргинию по большей части молчать в его присутствии. А если она резко к нему обращалась, ему стоило только пристально посмотреть ей в глаза, чтобы увидеть в них такое же смущение, какое он уже замечал в глазах других людей.

Суть дела состояла в том, что сын мыслил с удивительной ясностью, а мать – нет. Во всех случаях жизни она ожидала от человека обычных реакций. У тебя сын, мальчик; ты отчитываешь его – он потупился, дрожит. Отчитала – плачет; все прощено. Поплакал, лег спать – входишь к нему крадучись, целуешь.

Виргиния Ричмонд не понимала, почему с ее сыном – все не так. От самого сурового нагоняя он не дрожит и не смотрит в пол, а смотрит прямо на нее – и тревожные сомнения заползают в душу. А войти украдкой – она к нему и пятнадцатилетнему побоялась бы.

В шестнадцать лет Сет с двумя приятелями однажды сбежал из дому. Ребята забрались в открытую дверь порожнего товарного вагона и уехали миль за сорок – в город, где шла ярмарка. Один мальчик прихватил бутылку со смесью виски и черносмородинного вина, и беглецы распили ее в дверях, свесив ноги наружу. Приятели Сета пели и махали руками зевакам на станциях, мимо которых проходил поезд. Они замышляли набеги на корзины фермеров, приехавших с семьями на ярмарку. «Как короли будем жить – и ярмарку посмотрим, и бега, – и все задаром», – хвалились они.

Сет пропал, и Виргиния Ричмонд расхаживала по дому с неясной тревогой на душе. Хотя на другой день, благодаря розыскам, предпринятым начальником полиции, ей стало известно, какую авантюру затеяли ребята, она все равно не могла успокоиться. Всю ночь она лежала без сна, слушала тиканье часов и говорила себе, что Сета, как и отца его, ожидает внезапная насильственная смерть. На этот раз она твердо решила дать сыну почувствовать тяжесть своего гнева; она попросила полицию не забирать ребят, взяла карандаш, бумагу и составила ряд резких язвительных упреков, каковые намеревалась обрушить на сына. Упреки эти она заучила на память – расхаживая по саду и повторяя их вслух, как актер, разучивающий роль.

К концу недели вернулся Сет, немного усталый, с копотью в ушах и под глазами, – и она опять не нашла в себе сил отругать его. Он вошел, повесил кепку на гвоздь у кухонной двери, остановился и пристально поглядел на мать.

– Мне захотелось назад через час после того, как поехали, – объяснил он. – Я не знал, что делать. Знал, что ты будешь волноваться, но, если бы вернулся, мне было бы стыдно перед собой. Я решил, что мне полезно вытерпеть всю эту волынку. Было неудобно – спать на мокрой соломе, да еще к нам пришли спать два пьяных негра. Я украл с телеги фермера корзинку с обедом и потом все время думал, что его дети на целый день остались без еды. Все это мне до смерти надоело, но я решил дотерпеть, пока ребята не захотят вернуться.

– Я рада, что ты дотерпел, – ответила мать не без обиды и, поцеловав его в лоб, сделала вид, будто занята по хозяйству.

Как-то летним вечером Сет Ричмонд пошел в «Новый дом Уиларда» к приятелю Джорджу Уиларду. Днем лил дождь, но, когда Сет вышел на Главную улицу, небо уже очищалось, и запад полыхал золотом. Свернув за угол, Сет вошел в гостиницу и стал подниматься к приятелю. В конторе гостиницы хозяин и двое коммивояжеров рассуждали о политике.

Сет остановился на лестнице и прислушался к разговору внизу. Там волновались и сыпали словами. Том Уилард нападал на гостей.

– Я сам демократ, но ваши разговоры тошно слушать. Вы не понимаете Маккинли. Маккинли и Марк Ханна – друзья. У вас, видно, в голове такое не укладывается. Если вам говорят, что дружба может быть сильнее, крепче, дороже долларов и центов, дороже политики, вы только фыркаете и смеетесь.

Хозяина перебил гость – высокий седоусый мужчина, ездивший от оптовой продовольственной компании.

– Вы что же, думаете, я столько лет живу в Кливленде и не знаю, кто такой Марк Ханна? – возмутился он. – Чепуху вы городите. Ханне подавай деньги, больше ничего. Вашим Маккинли он вертит, как хочет. Вашего Маккинли он взял на арапа – и зарубите это себе на носу.

Молодой человек не дослушал спора и поднялся в темный коридорчик. Спор внизу вызвал у него целую вереницу мыслей. Сет был одинок и уже думал, что одиночество – у него в характере, написано на роду. Он завернул в боковой коридор и остановился перед окошком, выходившим в проулок. Позади своей булочной стоял Эбнер Гроф, городской пекарь. Его маленькие воспаленные глазки бегали взад-вперед по проулку. Пекаря звали из булочной, но он делал вид, будто не слышит. Он держал в руке бутылку из-под молока и глядел сердито и угрюмо.

В Уайнсбурге про Сета говорили: «Не прост». «Вроде отца, – замечали люди, когда он проходил по улице. – Как-нибудь его прорвет. Увидите».

Из-за таких разговоров и из-за того, что взрослые и сверстники приветствовали его с невольным уважением, как обычно приветствуют немногословных людей, Сет тоже стал смотреть на себя и на жизнь иначе. Как и большинство подростков, он был сложнее, чем принято о подростках думать, – но был вовсе не таким, каким представлялся матери и горожанам. За всегдашней его молчаливостью не скрывалось глубокой жизненной цели; определенного плана жизни он не имел. Когда его товарищи шумели и ссорились, он тихо стоял в стороне. Спокойными глазами наблюдал, как они оживленно машут руками. Его не слишком интересовало, в чем там дело, и порою он спрашивал себя, а может ли его вообще что-нибудь сильно заинтересовать. Сейчас, в сумерках, у окошка, наблюдая за пекарем, он пожалел, что его не может пронять до глубины никакое чувство – ну, хоть бы угрюмый гнев, припадками которого славился пекарь. «Если бы я мог распалиться и повздорить из-за политики, как старый болтун Том Уилард, – и то было бы лучше», – подумал он и, отвернувшись от окна, пошел к комнате своего приятеля Джорджа Уиларда.

Джордж был старше Сета Ричмонда, но в этой довольно странной дружбе именно он постоянно обхаживал младшего, а тот позволял себя обхаживать. Газета, где работал Джордж, вела одну линию. В каждом номере она стремилась упомянуть по имени как можно больше местных жителей. Словно азартная гончая, носился по городу Джордж, отмечая в блокноте, кто поехал по делу в окружной центр, кто вернулся домой из соседнего городишки. Целый день он заносил в блокнот мелкие новости. «А.-П. Ринглет получил партию соломенных шляп. Эд Баербаум и Том Маршал в пятницу ездили в Кливленд. Дядя Том Синингс строит у себя на Ложбинной дороге новый сарай».

Джорджа Уиларда прочили в писатели, поэтому он пользовался в Уайнсбурге уважением и постоянно разговаривал на эту тему с Сетом Ричмондом.

– Самая легкая жизнь на свете, – возбужденно и хвастливо объявлял он. – Повсюду ездишь, сам себе начальник. Хоть в Индии, хоть на корабле в тропиках – знай себе пиши, и все. Вот погоди, сделаюсь известным – знаешь как весело заживу?

В комнате Джорджа, выходившей одним окном в проулок, а другим – на железную дорогу и закусочную Бифа Картера против станции, Сет Ричмонд сел на стул и потупился. Джордж Уилард, который час перед тем просидел в безделье, вертя в руках карандаш, шумно приветствовал его.

– Пробую написать рассказец о любви, – объяснил он с нервным смешком. Он раскурил трубку и стал прохаживаться по комнате. – Я знаю, что я сделаю. Я влюблюсь. Я тут сидел, обдумывал его – а теперь сам так сделаю.

Как бы застеснявшись своих слов, Джордж отошел к окну, повернулся спиной к приятелю и высунулся наружу.

– Я знаю, в кого влюблюсь, – отрывисто сказал он. – В Элен Уайт. Из всех наших девушек у нее одной есть шик.

Тут молодого Уиларда осенила новая мысль – он повернулся и подошел к гостю.

– Ты вот что, – сказал он. – Ты лучше меня знаешь Элен Уайт. Ты передай ей, что я сказал. Знаешь, заговори с ней и скажи, что я в нее влюблен. Что она на это скажет? Погляди, как она отнесется, а потом придешь и скажешь мне.

Сет Ричмонд встал и пошел к двери. Слова товарища невыносимо раздражали его.

– Ладно, всего, – бросил он.

Джорджа это удивило. Забежав вперед, он пытался разглядеть в потемках лицо Сета.

– Ты что? Куда ты собрался? Останься, давай поговорим, – убеждал он.

От злости на приятеля, на всех городских, которые только и знают, что переливать из пустого в порожнее, а пуще всего – на собственную привычку помалкивать Сет вышел из себя.

– А-а, сам с ней говори, – выпалил он, быстро вышел за дверь и захлопнул ее перед носом у приятеля. «Элен я найду и поговорю с ней – только не о нем», – пробормотал Сет.

Он спустился и вышел из гостиницы, ворча от злости. Потом перешел пыльную улочку, перелез через низкие железные перила и уселся на станционной лужайке. Джорджа Уиларда он считал теперь набитым дураком и жалел, что не выразился об этом покрепче. Хотя на первый взгляд его знакомство с банкирской дочерью Элен Уайт было шапочным, Сет часто о ней думал и считал, что она ему как-то по-особому близка. «Носится, дурак, со своими любовными рассказиками, – ворчал он, оглядываясь на окна Джорджа Уиларда, – как он только не устанет от своей бесконечной болтовни».

В Уайнсбурге была пора сбора ягод: на платформе у запасного пути мужчины и подростки грузили в два багажных вагона ящики с душистыми красными ягодами. С запада заходила гроза, но июньская луна еще светила в небе, и уличных фонарей не зажгли. Фигуры людей, которые стояли на платформе и подавали ящики в двери вагонов, едва виднелись в тусклом свете. На железных перилах, ограждавших станционную лужайку, тоже сидели люди. Раскуривали трубки. Перебрасывались городскими шутками. Поезд свистнул вдалеке, и люди на погрузке ящиков зашевелились поживее.

Сет поднялся с травы, молча прошел мимо сидевших на ограде и вышел на Главную улицу. Он принял решение. «Уеду отсюда, – сказал он себе. – Что толку тут жить? Поеду в большой город, поступлю на работу. Завтра скажу об этом матери».

Сет Ричмонд медленно прошелся по Главной улице, мимо табачной лавки Уокера, мимо Городского совета и свернул на Каштановую. Его угнетала мысль, что он – посторонний в городе, но угнетала не слишком, потому что своей вины он тут не видел. Перед домом доктора Уэлинга он остановился в черной тени большого дерева и поглядел, как полоумный Турок Смолет катит по мостовой тачку. Старик, малое дитя по разуму, лихо вез на тачке десяток длинных досок, с удивительной ловкостью удерживая груз в равновесии. «Полегче здесь, Турка! Аккуратней, старый черт!» – громко подбадривал себя старик и хохотал так, что доски подбрасывало.

Сет знал Турка Смолета, не совсем безобидного старика дровосека, чьи странности очень оживляли быт города. Сет знал, что появление Турка на Главной улице вызовет целую бурю выкриков и острот и что старик на самом деле дал большого крюка – лишь бы проехать по Главной улице и показать свое искусство в обращении с тачкой. «Был бы тут Джордж Уилард, он бы нашел что сказать, – подумал Сет. – Джордж – свой в городе. Он бы окликнул Турка, Турок откликнулся бы. Оба были бы довольны своими шутками. А я не могу. Я не свой. Шуметь я об этом не буду – но уеду отсюда».

Сет побрел в полутьме дальше, чувствуя себя изгоем в родном городе. Он было пожалел себя, но тут же понял несуразность своих огорчений и улыбнулся. И в конце концов решил, что он просто не по годам взрослый и жалеть себя нечего. «Я создан для труда. Упорным трудом я, может быть, сумею добиться положения – так почему бы мне не попробовать», – решил он.

Сет подошел к дому банкира Уайта и остановился в темноте перед дверью. На двери висел тяжелый латунный молоток – новшество, которое завела мать Элен; она же организовала еще женский клуб для изучения поэзии. Сет отвел молоток и отпустил. Молоток грохнул, как далекая пушка. «До чего же я тупой и нескладный, – подумал Сет. – Миссис Уайт откроет, а я не знаю, что сказать».

Открыла, однако, Элен – и увидела на крыльце Сета. Порозовев от удовольствия, она шагнула за дверь и тихо прикрыла ее.

– Я собираюсь уехать из города. Не знаю, кем буду, но отсюда уеду и поступлю на работу. Поеду, наверно, в Колумбус, – сказал он. – Может, поступлю там в университет. В общем, уезжаю. Сегодня скажу матери. – Он замялся и нерешительно посмотрел по сторонам. – Не хочешь пройтись со мной?

Сет и Элен гуляли по улицам в тени деревьев. На луну набегали тучи, а впереди в глубоком сумраке шагал человек с лесенкой на плече. Он быстро подходил к перекрестку, приставлял лестницу к деревянному столбу и зажигал фонарь, так что пара двигалась то в свете фонаря, то в постепенно сгущавшейся тени низких древесных крон. Вершины деревьев затрепал ветер, вспугнул спавших птиц, и они взлетели с жалобными криками. На свету, возле одного фонаря, гоняясь за роем ночных мошек, носились и кружили две летучие мыши.

Еще в ту пору, когда Сет был мальчиком в коротких штанишках, между ним и барышней, которая сегодня впервые пошла с ним гулять, возникла какая-то недовысказанная близость. Одно время Элен как помешанная писала ему записки. Он находил их между страницами в своих учебниках, одну ему вручил малыш на улице, несколько штук пришли по почте.

Они были написаны круглым мальчишеским почерком и обнаруживали душу, разгоряченную чтением романов. Сет на них не отвечал, хотя среди фраз, накорябанных карандашом на личной почтовой бумаге банкирши, были и лестные, и трогательные. Он совал записку в карман пальто, шел по улице или стоял у школьного забора, и ему жгло бок. Ему нравилось, что его выделяет самая богатая и миловидная девочка в городе.

Элен и Сет остановились у забора, из-за которого глядело на улицу сумрачное низкое здание. Когда-то оно было бочарной фабрикой, а теперь пустовало. На другой стороне улицы, на крыльце, вспоминали свое детство мужчина и женщина: смущенным юноше и девушке был ясно слышен их разговор. Раздался звук отодвигаемых стульев, и мужчина с женщиной подошли по гравию к деревянной калитке. Мужчина уже за калиткой нагнулся и поцеловал женщину. «В память о прежнем», – сказал он и, повернувшись, быстро ушел по тротуару.

– Это Белла Тёрнер, – шепнула Элен и смело подала руку Сету. – Я не знала, что у нее кавалер. Думала, она стара для этого.

Сет принужденно засмеялся. Рука у девушки была теплая, и с непривычки у него закружилась голова. Ему вдруг захотелось сказать то, что он сперва не хотел говорить.

– Джордж Уилард в тебя влюблен, – сказал он, и, несмотря на волнение, голос его был тихим и ровным. – Пишет рассказ и хочет влюбиться. Хочет сам почувствовать, что это значит. Просил передать тебе и посмотреть, как ты к этому отнесешься.

Элен и Сет опять шли молча. Они остановились перед садом Ричмондов, пролезли через дыру в живой изгороди и сели на скамью под кустом.

На улице, пока он шел рядом с Элен, у него возникли новые, дерзкие мысли. Он пожалел о своем решении уехать из города. «Если остаться и часто гулять по улицам с Элен Уайт – ведь это будет что-то совсем новое и замечательное», – подумал он. Он мысленно увидел, как обнимает ее за талию, и ощутил, как ее руки сомкнулись у него на затылке. Воображение, порой прихотливо связывающее действие и место, перенесло эту сцену в один уголок, где он побывал на днях. Его послали к фермеру, который жил на склоне за Ярмарочной площадью, и он возвращался полевой тропинкой. У подошвы холма, ниже дома фермера, он остановился под платаном и поглядел вокруг. Его уши наполнило мягкое жужжание. Он даже подумал, что на дереве поселился пчелиный рой.

Потом, поглядев под ноги, Сет увидел, что в буйной зелени вокруг него действительно кишат пчелы. Он стоял на лугу, сбегавшем с холма, и густая трава доходила ему до пояса. Трава цвела крохотными багровыми цветочками и одуряюще пахла. В траве трудилось войско пчел и пело за работой.

Сету представилось, что летним вечером он лежит под этим деревом, зарывшись в траву. Рядом с ним лежит Элен Уайт, и он держит ее за руку. Что-то непонятное мешает ему поцеловать ее в губы, но он чувствует, что мог бы, если бы пожелал. Однако он лежит не шевелясь, глядит на Элен и слушает пчелиное войско – уверенную и протяжную песню труда.

Сет беспокойно заерзал на садовой скамье. Он отпустил руку девушки и сунул руки в карманы брюк. Ему захотелось поразить спутницу значительностью своего нового решения, и он кивнул на дом.

– Мать, наверно, поднимет шум, – шепнул он. – Она никогда не задумывалась, что я буду делать в жизни. Думает, я останусь здесь навсегда, и притом – мальчишкой.

Голос Сета был полон мальчишеской важности.

– Понимаешь, пора двигать отсюда. Надо приниматься за дело. Я для этого гожусь.

На Элен его слова произвели сильное впечатление. Девушка кивнула; сейчас она восхищалась Сетом. «Вот как надо, – подумала она. – Этот мальчик – вовсе не мальчик, а сильный, целеустремленный мужчина». Неотчетливые желания, наполнившие ее тело, схлынули; она резко выпрямилась на скамье. Вдалеке по-прежнему погромыхивал гром, и в восточной стороне неба вспыхивали зарницы. Сад, прежде такой громадный и таинственный, обещавший стать благодаря Сету театром небывалых и чудесных приключений, теперь казался самым обыкновенным городским задворком, с очевидными и близкими границами.

– Что ты собираешься там делать? – прошептала она.

Сет полуобернулся на скамье, пытаясь разглядеть в темноте ее лицо. Он решил, что она несравненно разумнее и честнее Джорджа Уиларда, и был рад, что ушел от приятеля. Вновь вернулась прежняя досада на город, и он попытался объяснить ее девушке:

– Разговоры, разговоры. Тошно слушать. Займусь делом, найду такую работу, где разговоры не в счет. Ну, хоть механиком в мастерской. Не знаю. Мне это не так важно. Лишь бы работать, и поменьше разговоров. Мне больше ничего не надо.

Сет поднялся со скамейки и подал ей руку. Ему не хотелось заканчивать свидание, но он не знал, о чем дальше говорить.

– Сегодня мы видимся в последний раз, – прошептал он.

Элен растрогалась. Она положила руку на плечо Сета и, подставив ему лицо, потянула его голову к себе. Ею двигала искренняя нежность и скорбь о том, что какое-то приключение, к которому невнятно склоняла ночь, теперь уже никогда не осуществится.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала она, бессильно уронив руку. Ей пришла в голову мысль. – Ты меня не провожай, я хочу побыть одна. Иди лучше поговори со своей мамой. Не стоит откладывать.

Сет смутился, и, пока он стоял и мешкал, девушка повернулась и убежала через дыру в изгороди. Сету захотелось кинуться вдогонку, но он только стоял и смотрел, смущенный и озадаченный ее поступком – как смущен и озадачен был всей жизнью города, откуда она явилась. Он медленно побрел к дому, остановился под большим деревом и стал смотреть в освещенное окно, где сидела мать и усердно шила. Ощущение одиночества, уже посетившее его сегодня вечером, опять вернулось, по-особому окрасив мысли о недавнем приключении.

– Хм! – сказал он, повернувшись и глядя в ту сторону, где скрылась Элен Уайт. – Тем и кончится. Она будет как все. Теперь, наверно, и на меня будет смотреть как на чудного. – Он упер взгляд в землю и задумался еще глубже. – Будет стесняться при мне, чувствовать себя неловко, – прошептал он. – Так и будет. Тем все и кончится. Как до любви дойдет – я буду ни при чем. Влюбится в кого-нибудь другого… в какого-нибудь дурака… в какого-нибудь разговорчивого… в какого-нибудь Джорджа Уиларда.

Сила Божья

Пастор Кёртис Хартман служил в пресвитерианской церкви Уайнсбурга уже десять лет. Это был сорокалетний человек, крайне молчаливый и замкнутый. Проповедовать с амвона, стоя перед народом, всегда было для него испытанием, и со среды до субботнего вечера он не мог думать ни о чем, кроме тех двух проповедей, которые надо прочесть в воскресенье. В воскресенье рано утром он уходил в кабинет – комнатушку на колокольне – и молился. В молитвах его преобладала одна нота. «Дай мне силы и смелости для труда Твоего, Господи!» – просил он, стоя коленями на голом полу, и склонял голову перед делом, которое его ожидало.

Кёртис Хартман был высокий мужчина с каштановой бородой. Его жена, толстая нервная женщина, была дочерью фабриканта нижнего белья из Кливленда. К самому священнику в городе относились хорошо. Церковные старейшины одобряли его за то, что он спокойный и скромный, а жена банкира Уайта считала его образованным и культурным.

Пресвитерианская церковь держалась несколько особняком от других церквей Уайнсбурга. И здание ее было больше, внушительней, и священнику платили лучше. У него был даже собственный выезд, и летними вечерами он иногда катался с женой по городу. Ехал по Главной улице, туда и обратно по Каштановой, степенно кланялся встречным, а жена в это время, тайно млея от гордости, поглядывала на него краем глаза и опасалась, как бы лошадь не понесла.

Много лет после приезда в Уайнсбург дела у Кёртиса Хартмана шли благополучно. Прихожан у себя в церкви он, правда, не воспламенял, но и врагов себе не нажил. Служил с душой и порою подолгу мучился угрызениями, что не способен ходить и выкликать Слово Божье на улицах и в закоулках города. Он сомневался, горит ли в нем действительно духовный жар, и мечтал о том дне, когда неодолимый и сладостный прилив свежих сил ворвется в его голос и душу подобно ветру и люди задрожат перед духом Божьим, явленным через него. «Я – жалкая чурка, и никогда мне этого не дождаться, – уныло размышлял пастор, но вскоре лицо его освещалось терпеливой улыбкой. – А впрочем, я как будто справляюсь», – философски добавлял он.

Комната в колокольне, где воскресными утрами священник молился об увеличении в нем Божьей силы, была с одним окном. Высокое и узкое, оно отворялось наружу, как дверь. На окне, составленном из маленьких стеклышек в свинцовом переплете, был изображен Христос, возложивший руку на голову ребенка. Однажды летним воскресным утром, сидя за столом с раскрытой Библией и листками будущей проповеди, пастор, к возмущению своему, увидел в верхней комнате соседнего дома женщину, которая лежала на кровати с книжкой и при этом курила сигарету. Кёртис Хартман подошел на цыпочках к окну и тихо прикрыл его. Пастор ужаснулся мысли, что женщина может курить, и с содроганием думал, что стоило его глазам оторваться от божественной книги, как они увидели голые женские плечи и белую шею. В смятении чувств он взошел на амвон и произнес длинную проповедь, ни разу не задумавшись о своих жестах и голосе. Проповедь, из-за ее силы и ясности, слушали как никогда внимательно. «Слушает ли она, достигнет ли до ее души моя проповедь?» – спрашивал себя пастор и уже надеялся, что, может быть, в следующие воскресенья сумеет найти слова, которые тронут и пробудят женщину, видимо погрязшую в тайном грехе.

Соседний с церковью дом, в окнах которого священник увидел это огорчительное зрелище, занимали две женщины. Элизабет Свифт, седая, деловитая вдова со счетом в Уайнсбургском национальном банке, и ее дочь, учительница Кейт Свифт. У тридцатилетней учительницы была стройная, подтянутая фигура. Друзей у нее было мало; считалось, что она остра на язык. Когда Кёртис Хартман стал думать об учительнице, он вспомнил, что она ездила в Европу и два года прожила в Нью-Йорке. «В конце концов курение может еще ничего не значить», – размышлял он. Он вспомнил, что в студенческие годы, когда ему случалось читать романы, в руки ему попала одна книга, где из страницы в страницу курили порядочные, хотя и несколько суетные женщины. В горячке небывалого воодушевления он проработал над проповедями всю неделю и, усердствуя достичь до слуха и души прихожанки, забыл и смутиться на амвоне, и помолиться в воскресенье утром в кабинете.

По части женщин опыт у пастора Хартмана был небогатый. Он был сыном тележника из Манси в штате Индиана и на учение в колледже зарабатывал сам. Дочь бельевого фабриканта снимала комнату в том же пансионе, где он жил студентом, и женился он на ней после продолжительного и чинного ухаживания, бремя которого девушка взяла в основном на себя. На свадьбу бельевой фабрикант подарил дочери пять тысяч долларов и пообещал оставить после себя по крайней мере вдвое больше. Священник считал, что ему посчастливилось в браке, и никогда не позволял себе думать о других женщинах. Не хотел думать о других женщинах. Хотел он только служить Богу, тихо и прилежно.

В душе священника началась борьба. Из желания достигнуть до слуха Кейт Свифт и проповедями внедриться в ее душу возникло желание опять поглядеть, как лежит на кровати белое, спокойное тело. Однажды воскресным утром, когда мысли не давали ему спать, он встал и пошел бродить по городу. Дойдя по Главной улице почти до дома Ричмондов, он остановился, подобрал камень и помчался обратно, в комнату на колокольне. Он выбил камнем уголок в окне, а потом запер дверь и сел перед столом с раскрытой Библией – ждать. Когда в окне Кейт Свифт поднялась занавеска, он увидел через дырку как раз ее постель – но самой женщины там не было. Она тоже встала и пошла гулять; рука же, поднявшая занавеску, была рукою вдовы Элизабет Свифт.

Священник чуть не расплакался от радости, что избежал соблазна подглядывать, – и пошел к себе домой, славя Господа. В недобрую минуту, однако, забыл он заткнуть дыру в окне. Выбитый уголок подрезал босую пятку мальчика, который замер перед Христом, зачарованно глядя ему в лицо.

В то воскресенье Кёртис Хартман забыл свою утреннюю проповедь. Он беседовал с прихожанами и в беседе сказал, что люди ошибаются, полагая, будто их пастырь выделен природой как человек, предназначенный для безупречной жизни.

– По собственному опыту знаю, что нас, служителей Слова Божия, подстерегают те же искушения, какие осаждают вас, – объявил он. – Я был искушаем – и поддался искушению. И только Господь поднял меня, простерши руку мне под голову. Так же и вас он подымет, как меня поднял. Не отчаивайтесь. В час греха подымите глаза ваши к небу и спасены будете опять и опять.

Мысли о раздетой женщине священник решительно отбросил, а с женой стал вести себя на манер влюбленного. Однажды вечером, когда они катались, он свернул с Каштановой улицы и на темном Евангельском холме, над Водозаборным прудом, обнял Сару Хартман за талию. Утром, съев завтрак, он, перед тем как удалиться в кабинет в задней части дома, обошел вокруг стола и поцеловал жену в щеку. Когда в голове у него возникали мысли о Кейт Свифт, он улыбался и поднимал глаза к небу. «Господи Владыка, заступись за меня, – бормотал он, – удержи на пути усердия в труде Твоем».

И в душе бородатого священника борьба разгорелась теперь не на шутку. Случайно он обнаружил, что Кейт Свифт имеет обыкновение по вечерам лежать на кровати с книжкой. Подле кровати на столике стояла лампа, и свет лился на белые плечи и обнаженную шею женщины. В вечер, когда было сделано это открытие, священник просидел в кабинете с девяти до начала двенадцатого; как только погас у нее свет, он, спотыкаясь, вышел из церкви и еще два часа бродил по улицам, творя молитвы. Он не хотел целовать плечи и шею Кейт Свифт и не позволял себе задерживаться на таких мыслях. Он сам не знал, чего он хочет. «Я чадо Божье, и Он должен спасти меня от меня самого!» – восклицал священник в темноте под деревьями. Остановившись возле дерева, он поглядел на небо, по которому мчались тучи. Он заговорил с Богом искренне и задушевно. «Прошу тебя, Отче, не забывай меня. Дай мне сил пойти завтра и заделать дыру в окне. Обрати мои глаза опять к небу. Не оставь раба Твоего в час нужды».

Взад и вперед ходил по тихим улицам священник; дни и недели не утихала в его душе смута. Не понимал он, что это за напасть, не мог постигнуть ее причину. Косвенно он даже стал упрекать Бога, говоря себе, что старался не сбиться с истинного пути, не искал греха. «Всю мою молодость и все годы здесь я смиренно делал мою работу, – роптал он. – За что же мне искушение? Чем провинился, что на меня наложено это бремя?»

Трижды в начале осени и зимой этого года украдкой приходил из дома в комнату на колокольне Кёртис Хартман: сидел в темноте, смотрел на раздетую учительницу, а потом бродил по улицам и молился. Он не мог себя понять. Неделями он почти не вспоминал об учительнице и говорил себе, что победил плотское желание глядеть на ее тело. А потом что-то случалось. Он сидел в кабинете у себя дома, прилежно работал над проповедью и вдруг начинал беспокойно расхаживать по комнате. «Выйду-ка на улицу, – говорил он и, даже открывая церковную дверь, упорно не признавался себе, зачем он здесь. – Я не заделаю дыру в окне и приучу себя приходить сюда вечером, сидеть поблизости от этой женщины и не поднимать на нее глаз. Я не сдамся. Господь замыслил это искушение, чтобы испытать мою душу, и я нащупаю путь из тьмы на свет праведности».

Январским вечером, в лютый мороз, когда на улицах Уайнсбурга лежал глубокий снег, священник сделал последний визит в комнату на колокольне. Вышел он из дому в десятом часу и так торопился, что позабыл галоши. На Главной улице не было ни души, кроме ночного сторожа Хопа Хигинса, да и во всем городе не спали только сторож и молодой Джордж Уилард, который сидел в редакции «Уайнсбургского орла» и пытался сочинить рассказ. Шел по улице в церковь священник, пробирался по сугробам и думал, что на этот раз он всецело предастся греху. «Я хочу смотреть на женщину и думать о том, как целую ей плечи, и я позволю себе думать, о чем хочу, – ожесточенно провозгласил он, и у него потекли слезы. Он стал думать, что сложит с себя сан и поищет другой дороги в жизни. – Уеду в большой город и займусь коммерцией, – сказал он. – Коли природа моя такова, что не могу греху противиться, так отдамся же греху. Хоть пустосвятом не буду, а то на устах у меня Слово Божие, а на уме плечи и шея женщины, которая мне не принадлежит».

В ту январскую ночь на колокольне было холодно, и, едва войдя в комнату, Кёртис Хартман понял, что если останется здесь, то заболеет. Ноги у него промокли от ходьбы по снегу, а печки не было. В доме напротив Кейт Свифт еще не появилась. С мрачной решимостью он уселся ждать. Сидя на стуле и вцепившись в края стола, на котором лежала Библия, он смотрел в темноту, и в голове у него проходили самые черные мысли за всю его жизнь. Сейчас он думал о своей жене чуть ли не с ненавистью. «Она всегда стыдилась страсти, и она обездолила меня, – думал пастор. – Человек вправе ждать от женщины живой страсти и красоты. Он не вправе забывать, что он животное; вот и во мне – есть же что-то от эллина. Я вырву эту женщину из моего сердца и буду искать других женщин. Буду осаждать учительницу. Я брошу вызов людям и, коль скоро я – раб плотских вожделений, ради вожделений и стану жить».

Отчаявшийся пастор дрожал всем телом – и от холода, и оттого, что в душе у него был разброд. Текли часы, и лихорадка забирала его тело. У него болело горло и стучали зубы. Ноги на полу кабинета окоченели. Но он не желал сдаваться. «Я увижу эту женщину и буду думать о том, о чем никогда не смел думать», – говорил он себе, вцепившись в край стола, и ждал.

Кёртис Хартман чуть не умер от последствий этого ночного ожидания на колокольне – и в том, что произошло, прозрел, как ему казалось, свой жизненный путь. В прошлые вечера ему удавалось разглядеть через маленькую дыру в окне только ту часть комнаты, где стояла кровать учительницы. Он ждал в темноте – и вот на кровати появлялась женщина в белой ночной рубашке. Она прибавляла огня в лампе и, подпершись подушками, принималась за книгу. Иногда курила сигарету. Видны были только белые плечи и шея.

В январскую ночь, когда он чуть не замерз насмерть и ум его раза два или три по-настоящему уносился в причудливый мир фантазий, так что лишь усилием воли он возвращал себя к действительности, Кейт Свифт все же появилась. В комнате зажегся свет, и взгляд пастора уткнулся в пустую кровать. Потом на глазах у него в постель бросилась голая женщина. Лежа ничком, она плакала и колотила кулаками по подушке. Зарыдав напоследок, она привстала и на глазах у мужчины, который хотел подглядывать и предаваться мыслям, грешница начала молиться. В свете лампы ее стройная сильная фигура напоминала фигуру мальчика, замершего перед Спасителем на витраже колокольни.

Кёртис Хартман не помнил, как он покинул колокольню. Он вскочил с криком, протащив по полу тяжелый стол. С оглушительным в тишине грохотом упала Библия. Когда свет в доме напротив погас, священник скатился по лестнице и выскочил на улицу. Шел по улице, вбежал в редакцию «Уайнсбургского орла». С Джорджем Уилардом, который топал взад и вперед по комнате, тоже переживая внутренний раздор, заговорил почти бессвязно.

– Пути Господни неисповедимы! – закричал он, ворвавшись в комнату и захлопнув дверь. С горящими глазами он наседал на молодого человека, в его голосе звенела истовость. – Я обрел свет, – кричал он. – Десять лет прожил в этом городе – и Бог явил Себя мне в теле женщины. – Голос его упал до шепота. – Я не понимал. Я думал, что Он испытывает мою душу, а Он подготовлял меня для нового и более прекрасного духовного подвига. Бог явился мне в образе Кейт Свифт, учительницы, когда она стояла, нагая, на коленях в постели. Знаете вы Кейт Свифт? Может быть, сама того не ведая, она – орудие Божие, посланница истины.

Пастор Кёртис Хартман повернулся и побежал из редакции. В дверях он остановился, окинул взглядом безлюдную улицу и снова повернулся к Джорджу Уиларду.

– Я спасен. Не страшитесь. – Он показал молодому человеку окровавленный кулак. – Я разбил стекло в окне, – крикнул он. – Теперь его придется заменить целиком. Сила Божья снизошла на меня, я разбил его кулаком.

Учительница

На улицах Уайнсбурга лежал глубокий снег. Снег пошел часов в десять утра, поднялся ветер и тучами гнал снег по Главной улице. Грязные проселки, сходившиеся к городу, выровнял мороз, и кое-где грязь затянуло льдом.

– Сани готовь, – сказал Уилл Хендерсон возле стойки в салуне Эда Грифита.

Он вышел из салуна и повстречался с аптекарем Сильвестром Уэстом, который брел навстречу в громоздких ботах «арктика».

– В субботу по снежку люди в город понаедут, – сказал аптекарь.

Мужчины остановились и начали толковать о своих делах. Уилл Хендерсон, в легком пальто и без бот, постукивал носком о пятку.

– Снег – пшенице на пользу, – глубокомысленно заметил аптекарь.

Молодому Джорджу Уиларду нечего было делать, и он был этому рад, потому что работать ему сегодня не хотелось. Еженедельную его газету отпечатали и свезли на почту в среду вечером, а снег пошел в четверг. В восемь часов, когда проехал утренний поезд, он сунул в карман коньки и отправился на Водозаборный пруд, но кататься не стал. Пошел мимо пруда и по тропке вдоль Винной речки в дубовую рощу. Развел костер возле бревна, сел на край бревна и задумался. Когда повалил снег и подул ветер, он бросился собирать дрова для костра.

Молодой репортер думал о Кейт Свифт, бывшей своей учительнице. Вчера вечером он ходил к ней за книгой, которую она советовала прочесть, и час провел с ней наедине. Уже в четвертый или пятый раз она заводила с ним очень серьезные разговоры, и он не мог сообразить, к чему бы это. Он уже подумывал, не влюбилась ли она в него; эта мысль и грела его, и раздражала.

Джордж вскочил с колоды и подбросил сучьев в костер. Оглядевшись точно ли нет никого поблизости, – он заговорил вслух с таким видом, будто говорит с ней.

– А-а, прикидываетесь, нечего отпираться, – проговорил он. – Я вас выведу на чистую воду. Погодите у меня.

Молодой человек встал и пошел по тропинке к городу, оставив в лесу пылающий костер. Когда он шел по улицам, в кармане у него звякали коньки. У себя в комнате в «Новом доме Уиларда» он растопил печку и лег на кровать. У него зародились похотливые мысли, он опустил штору, закрыл глаза и повернулся лицом к стене. Он обнял подушку, прижал к груди и стал думать сперва об учительнице, которая что-то разбудила в нем своими словами, а после – об Элен Уайт, стройной дочери местного банкира, в которую он уже давно был полувлюблен.

К девяти часам вечера улицы тонули в глубоком снегу, и мороз лютовал. Ходить стало трудно. Окна магазинов погасли, и люди расползлись по домам. Вечерний поезд из Кливленда пришел с большим опозданием, но никому не было до него дела. В десять часов из тысячи восьмисот жителей только четверо не легли спать.

Ночной сторож Хоп Хигинс не спал отчасти. Он был хромой и ходил с тяжелой палкой. В темные ночи он брал фонарь. Обход он делал между девятью и десятью. Ковыляя по сугробам, он прошел Главную улицу из конца в конец и проверил двери магазинов. Потом обошел задворки и проверил черные двери. Все оказались заперты; он не мешкая свернул за угол к «Новому дому Уиларда» и постучал в дверь. Остаток ночи он намеревался скоротать возле печки.

– Ложись спать. За печкой я присмотрю, – сказал он мальчику-коридорному, ночевавшему на койке в конторе гостиницы.

Хоп Хигинс сел у печки и стащил башмаки. Когда мальчик улегся спать, он стал думать о своих делах. Весной он собирался покрасить дом и, сидя у печки, начал подсчитывать, во что обойдется краска и работа. Отсюда он перешел к другим вычислениям. Ночному сторожу стукнуло шестьдесят, и он хотел уйти на покой. Участник Гражданской войны, он получал небольшую пенсию. Хоп надеялся найти дополнительный источник доходов и решил стать профессиональным хорьководом. В подвале у него уже жили четыре этих странно сложенных свирепых зверька, с которыми любители охотятся на кроликов. «Сейчас у меня самец и три самочки, – размышлял он. – Если повезет, к весне у меня будет голов двенадцать – пятнадцать. Через год смогу давать объявления о продаже в охотничьих газетах».

Ночной сторож умостился в кресле, и в сознании его наступил перерыв. Он не спал. Многолетней практикой он выработал навык просиживать долгие часы ночного дежурства ни спя, ни бодрствуя. К утру он успевал так отдохнуть, как будто выспался.

Исключая Хопа Хигинса, надежно определившегося в кресле за печкой, во всем Уайнсбурге не спали теперь только трое. Джордж Уилард сидел в редакции «Орла», делал вид, будто пишет рассказ, а на самом деле предавался тому же, чему и утром в лесу, у костра. На колокольне пресвитерианской церкви сидел пастор Хартман, приготовляясь к Божиему откровению, а учительница Кейт Свифт как раз выходила из дому, погулять в пургу.

На улицу она отправилась в одиннадцатом часу, и прогулка эта явилась неожиданностью для нее самой. Получилось так, будто мужчина и юноша тем, что думали о ней, выгнали ее на мороз. Вдова Элизабет Свифт уехала в окружной центр по делам, связанным с ипотечными операциями, в которые она вкладывала деньги, и вернуться должна была только назавтра. У громадной угольной печи в гостиной сидела с книжкой ее дочь. Вдруг она вскочила, схватила с вешалки у двери накидку и выбежала из дома.

Тридцатилетнюю учительницу в Уайнсбурге не считали интересной женщиной. У нее был плохой цвет лица, и пигментные пятна говорили о слабом здоровье. И все же ночью, на пустынной морозной улице, она была хороша собой. У нее была прямая спина, крутые плечи, а чертами лица она напоминала маленькую парковую статую богини в летние сумерки.

Днем учительница показывалась доктору Уэлингу. Доктор выбранил ее и предупредил, что ей угрожает потеря слуха. Глупо было с ее стороны выходить в пургу из дома – глупо, да и опасно, пожалуй.

На улице Кейт Свифт не вспомнила это предостережение, а если бы и вспомнила, все равно бы не повернула назад. Она очень замерзла, но, прошагав минут пять, притерпелась к холоду. Она прошла до конца своей улицы и мимо сенных весов, установленных перед фуражным складом, вышла на Вертлюжную дорогу. У амбара Неда Уинтерса она свернула на восток, на улицу, застроенную низкими деревянными домами, которая привела ее на Евангельский холм и на Волчковую дорогу, спускавшуюся по мелкой лощине мимо птицефермы Айка Смида к Водозаборному пруду. Пока она шла, задор и беспокойство, выгнавшие ее на улицу, покинули ее, а потом вновь вернулись.

В характере Кейт Свифт было что-то колючее, нерасполагающее. Это все чувствовали. В классе она была немногословна, строга, холодна, но, странным образом, при всем этом близка с учениками. Изредка на нее словно что-то находило, и настроение у нее становилось радостным. Эту радость разделяли все ученики в классе. Они разваливались на стульях, не работали и смотрели на учительницу.

Сцепив руки за спиной, Кейт Свифт расхаживала по классу и очень быстро говорила. Что за тема приходила ей в голову – по-видимому, не имело значения. Однажды она беседовала с детьми о Чарльзе Лэме и сочинила на ходу странные интимные рассказики из жизни покойного писателя. Рассказики эти были поданы так, словно она жила с Чарльзом Лэмом в одном доме и знала все подробности его частной жизни. Это несколько сбило с толку детей, которые решили, что Чарльз Лэм тоже, наверное, был местный.

На другом уроке учительница рассказала о Бенвенуто Челлини. На этот раз они смеялись. Каким хвастливым, шумным храбрецом и милягой изобразила она старого мастера! И тут она тоже придумала анекдоты. Один – про немца, учителя музыки, который жил в комнате над Челлини в городе Милане, – вызвал у ребят хохот. Краснощекий толстяк Сахар Макнатс до того смеялся, что у него закружилась голова и он упал со стула, а Кейт Свифт смеялась вместе с ним. И вдруг опять сделалась строгой и холодной.

Та зимняя ночь, когда Кейт Свифт бродила по безлюдным заснеженным улицам, пришлась на бурное время в ее жизни. Хотя никто в Уайнсбурге не заподозрил бы этого, жизнь ее всегда была богата приключениями. Богата была и теперь. Изо дня в день, пока она вела урок или бродила по улицам, печаль, надежда, вожделение сражались в ее груди. Под холодной оболочкой – в душе происходили самые необычайные события. Горожане считали ее безнадежной старой девой и, оттого что она разговаривала резко и во всем поступала по-своему, считали, что ей недостает человеческих чувств, которые так украшают или портят жизнь им самим. На самом же деле нетерпеливой страстностью она превосходила их всех, и за те пять лет, что она учительствовала в Уайнсбурге, вернувшись из своих странствий, душевные бури не раз выгоняли ее из дому и заставляли до глубокой ночи бродить по городу. Однажды дождливой ночью она отсутствовала шесть часов, а когда вернулась, мать стала ругать ее.

– Я рада, что ты не мужчина, – сердито сказала она. – Сколько раз я так дожидалась твоего отца и ломала голову, в какую опять он ввязался историю. Хватит с меня тех волнений и не обижайся, если я не желаю видеть, как самые плохие его черты повторяются в тебе.

Кейт Свифт была воспламенена мыслями о Джордже Уиларде. В каких-то его школьных сочинениях она усмотрела искру гения – и ей хотелось эту искру раздуть. Однажды летом она явилась в редакцию «Орла» и, поскольку юноша был ничем не занят, увела его на Главную улицу, а потом на Ярмарочную площадь, где они сели на поросшем травой склоне и начали разговаривать. Учительница хотела дать ему представление о тех трудностях, которые ожидают его на писательском поприще.

– Тебе понадобится знание жизни, – объявила она с такой серьезностью, что у нее задрожал голос. Она взяла Джорджа Уиларда за плечи и повернула, чтобы смотреть ему в глаза. Прохожий подумал бы, что они сейчас обнимутся. – Если ты намерен стать писателем, нельзя баловаться словами, – объяснила она. – Лучше отставить мысли о писательстве, пока не будешь к этому подготовлен. Сейчас – время просто жить. Не хочу тебя запугивать, но надо, чтобы ты осознал важность того, за что ты берешься. Нельзя превращаться в словесного менялу. Научись узнавать, что думают люди, а не что говорят.

В четверг вечером, перед той вьюжной ночью, когда священник Кёртис Хартман пришел на колокольню, чтобы поглядеть на ее тело, молодой Уилард зашел к учительнице за книжкой. Тут и случилось то, что смутило и озадачило юношу. Он взял книгу под мышку и уже собирался уйти. Снова Кейт Свифт заговорила с чрезвычайной серьезностью. Наступал вечер, в комнате стало сумрачно. Когда он повернулся к двери, она ласково назвала его по имени и порывисто взяла за руки. Молодой репортер стремительно превращался в мужчину, и мужская его притягательность, еще сочетавшаяся с мальчишеским обаянием, взволновала одинокую женщину. Ей захотелось, чтобы он немедленно понял ценность жизни, научился толковать ее правдиво и честно. Она наклонилась вперед, ее губы скользнули по его щеке. Сейчас он впервые обратил внимание на редкую красоту ее лица. Оба смутились, и, спасаясь от этого, она опять взяла резкий, безапелляционный тон.

– Что толку? Десять лет пройдет, пока ты начнешь понимать суть того, о чем я тебе толкую, – с горячностью сказала она.

Этой ночью, когда разыгралась вьюга, а священник уже сидел на колокольне в ожидании Кейт Свифт, она зашла в редакцию «Уайнсбургского орла», намереваясь еще раз поговорить с юношей. После долгой ходьбы по снегу она устала, замерзла и чувствовала себя одинокой. Проходя по Главной улице, она увидела под окном типографии яркое пятно света на снегу и, неожиданно для самой себя, открыла дверь и вошла. Она час просидела возле печки – и говорила о жизни. Говорила горячо и серьезно. Побуждение, которое выгнало ее из дому в метель, вылилось теперь в слова. Она ощущала подъем, как иногда перед детьми в школе. Ей не терпелось распахнуть дверь жизни перед юношей, у которого, она полагала, может быть талант понимания жизни. Порыв этот был таким страстным, что выразился физически. Опять она взяла Джорджа за плечи и повернула к себе. В полутьме ее глаза горели. Она встала и засмеялась, но не резко, как с ней бывало обычно, а со странной нерешительностью.

– Мне надо уходить, – сказала она. – Еще на минуту останусь – и мне захочется тебя поцеловать.

В редакционной комнате воцарилось смятение. Кейт Свифт повернулась и пошла к двери. Она была учительницей, но, кроме того, женщиной. Она смотрела на Джорджа Уиларда, и ею вновь овладело страстное желание мужской любви, сотни раз уже затоплявшее ее тело. При свете лампы Джордж выглядел уже не мальчиком, а мужчиной, способным исполнить роль мужчины.

Учительница позволила Джорджу Уиларду обнять себя. В натопленной тесной комнате вдруг стало душно, и силы покинули ее тело. Она ждала, прислонившись к низкой конторке возле двери. Когда он подошел и положил руку ей на плечо, она тяжело, всем телом припала к нему. Джорджа Уиларда это привело в еще большее смятение. Он крепко прижимал к себе тело женщины, и вдруг оно окаменело. Два жестких кулачка стали бить его по лицу. Учительница выбежала, он остался один и заходил по комнате, яростно ругаясь.

На это смятение как раз и угодил пастор Хартман. Когда и он еще явился, Джордж Уилард решил, что город спятил. Потрясая окровавленным кулаком, пастор объявил женщину, которую Джордж только что обнимал, орудием Божьим и посланницей истины.

Джордж задул лампу у окна, запер дверь и отправился восвояси. Он прошел через контору гостиницы, мимо Хопа Хигинса, грезившего об умножении хорьков, и поднялся к себе в комнату. Печка давно потухла, и он разделся в холоде. Постель приняла его, как сугроб сухого снега.

Джордж Уилард ворочался в постели, где еще днем обнимал подушку, предаваясь мыслям о Кейт Свифт. У него в ушах звучали слова священника, который, ему казалось, внезапно сошел с ума. Глаза его блуждали по комнате. Злость, естественная в мужчине после такой осечки, прошла, и он пытался понять, что же все-таки случилось. Он не мог разобраться. И все думал и думал об этом. Проходили часы, и ему уже казалось, что пора бы, наверное, наступить новому дню. В четыре он натянул одеяло до подбородка и постарался уснуть. Он закрыл глаза и уже в дремоте поднял руку, нашаривая что-то во тьме. «Я что-то упустил. Упустил, что мне пыталась сказать Кейт Свифт», – сонно пробормотал он. И уснул – уснул последним в Уайнсбурге в эту зимнюю ночь.

Пробуждение

У Беллы Карпентер были смуглая кожа, серые глаза, толстые губы. Она была рослая и сильная. Когда ее одолевали черные мысли, она злилась и жалела, что она не мужчина и не может подраться на кулаках. Белла работала в мастерской модистки миссис Кейт Макхью и все дни просиживала у окна в задней части магазина, отделывая шляпки. Жила она с отцом Генри Карпентером, бухгалтером уайнсбургского Первого национального банка, в унылом старом доме в дальнем конце Каштановой улицы. Дом окружали сосны, трава под ними не росла. Когда дул ветер, ржавый сорванный с крючьев желоб стучал по крыше сарайчика нудным барабанным стуком, который продолжался иногда всю ночь.

В раннем девичестве отец отравлял Белле жизнь почти до невыносимости, но, повзрослев, став женщиной, она освободилась из-под его власти. Жизнь бухгалтера состояла из бесчисленных ничтожных пустяков. Собираясь утром в банк, он заходил в чулан и надевал черный люстриновый пиджак, истрепанный от старости. Вечером, вернувшись домой, он надевал другой черный люстриновый пиджак. Каждый вечер он гладил уличный костюм. Для этой цели он изобрел приспособление из досок. Уличные брюки закладывались между досками, и доски стягивались мощными винтами. Утром он обтирал доски влажной тряпочкой и помещал стоймя за дверью столовой. Если их днем передвинули, он немел от гнева и неделю не мог прийти в себя.

Бухгалтер был мелким деспотом и боялся дочери. Он понимал, что Белла знает о том, как грубо он обращался с ее матерью, и ненавидит его за это. Однажды в полдень она зашла домой и принесла пригоршню грязи с улицы. Этой грязью она измазала доски гладильного аппарата, после чего отправилась обратно на работу с чувством радостного облегчения.

По вечерам Белла Карпентер иногда выходила прогуляться с Джорджем Уилардом. Втайне она любила другого человека, но этот ее роман, о котором люди не знали, доставлял ей много беспокойства. Любила она Эда Хэндби, бармена из салуна Эда Грифита, а с молодым репортером гуляла, чтобы несколько разрядиться. Она считала, что ей, по ее месту в обществе, неприлично появляться на людях с барменом, – и чтобы дать разрядку своим влечениям, от природы весьма неуемным, прогуливалась под деревьями с Джорджем Уилардом и позволяла себя целовать. Она чувствовала, что сможет удержать младшего поклонника в потребных границах. Относительно Эда Хэндби она была не совсем уверена.

Бармен Хэндби, высокий, плечистый тридцатилетний мужчина, жил в комнате над салуном Грифита. Кулаки у него были большие, а глаза необыкновенно маленькие; голос же, тихий и мягкий, как будто нарочно скрывал силу, стоящую за этими кулаками.

Двадцати пяти лет от роду он получил в наследство от дяди большую ферму в Индиане. Продажа ее дала восемь тысяч долларов, каковые Эд употребил за полгода. Он отправился в Сандаски на озере Эри и приступил к оргии развлечений, повесть о которых потом повергала его родимый городок в благоговейный трепет. Он ездил с места на место, швырялся деньгами, гонял на пролетках по улицам, поил ораву мужчин и женщин, играл по большой в карты, содержал любовниц, чьи туалеты обходились ему в сотни долларов. Однажды ночью в курортном местечке Кедровый Мыс он затеял драку, после чего зверски разбушевался. Он разбил кулаком большое зеркало в отхожем месте, а затем принялся высаживать окна и крушить стулья в танцевальном зале, забавляясь звоном стекла и ужасом в глазах конторщиков, приехавших на вечерок из Сандаски со своими подругами.

Внешне роман у Эда Хэндби с Беллой Карпентер не клеился. Ему удалось провести с ней всего один вечер. В этот вечер он нанял в конюшне Уэсли Мойра коляску и повез Беллу кататься. Укрепившись в мысли, что Белла именно та женщина, какая ему надобна, и что он заставит ее остановить свой выбор на нем, Эд сообщил ей о своих желаниях. Бармен готов был жениться и попробовать содержать жену, но по простоте душевной затруднялся изъяснить свои намерения. Тело его ныло от физического влечения, и телом он изъяснился. Обхватив модистку руками, он крепко держал ее, невзирая на сопротивление, и целовал, покуда она не обмякла. Тогда он отвез ее обратно в город и выпустил из коляски.

– В другой раз доберусь до тебя – не отпущу. Со мной не побалуешься, – объявил он, повернув прочь. Потом выскочил из коляски и сильными руками схватил ее за плечи. – Тогда сгребу насовсем, – сказал он. – Так что давай решайся. Ты со мной – и никаких, а пока моя не будешь, не успокоюсь.

Однажды январской ночью, когда светил молодой месяц, Джордж Уилард, представлявшийся Эду Хэндби единственным препятствием в овладении Беллой Карпентер, вышел погулять. Перед этим, ранним вечером, Джордж с Сетом Ричмондом и сыном городского мясника Артом Уилсоном побывали в биллиардной Ренсома Сёрбека. Сет Ричмонд стоял у стены и молчал, а Джордж Уилард разговаривал. Биллиардная полна была городских парней, и разговаривали они о женщинах. Молодой репортер подхватил эту тему. Он заявил, что женщины должны сами беречься, что, если парень с девушкой встречается, он за последствия не отвечает. Толкуя так, он озирался, жаждал внимания. Он занимал слушателей минут пять, а потом вступил Арт Уилсон. Арт ходил в подмастерьях у парикмахера Кела Праузе и уже считал себя знатоком в таких вопросах, как бейсбол, бега, выпивка и обхождение с женским полом. Он стал рассказывать о том, как однажды ночью с двумя уайнсбуржцами посетил публичный дом в окружном центре. Мясницкий сын держал сигару в углу рта и, разговаривая, плевал на пол.

– Уж как старались девочки меня огорошить – да не вышло, – хвастался он. – Одна там стала было нахальничать, но я ей утер нос. Только она начала говорить, я раз – и сел ей на колени. Кто в комнате был, все засмеялись, когда я ее поцеловал. Будет знать, как приставать ко мне.

Джордж Уилард вышел из биллиардной на Главную улицу. Уже несколько дней держался крепкий мороз, и с озера Эри, лежавшего в восемнадцати милях к северу от города, дул резкий ветер, но сегодня ночью ветер стих, светил молодой месяц, и ночь была необыкновенная. Не думая, куда он идет и что будет делать, Джордж свернул с Главной улицы и зашагал по темным улочкам, застроенным деревянными каркасными домами.

На воздухе, под черным небом, усыпанным звездами, он забыл приятелей по биллиардной. Джордж был один, вокруг – темнота, и он заговорил вслух. Забавы ради он стал мотаться по улице, подражая пьяному, потом вообразил себя военным в начищенных сапогах до колен, с гремящей саблей на боку. Он вообразил себя военным инспектором и двинулся вдоль длинного строя солдат. Он осматривал их амуницию. Он остановился перед деревом и начал ему выговаривать.

– Почему ранец не в порядке? – рявкнул он. – Сколько раз об этом говорить? Порядок должен быть во всем. Перед нами стоит трудная задача, а без порядка трудную задачу не выполнишь.

Загипнотизированный собственными словами, молодой человек брел по деревянному тротуару и произносил речь.

– Есть законы для армий, и они распространяются на людей, – бормотал он в глубокой задумчивости. – Закон начинается с малого и распространяется так, что охватывает все на свете. В каждой малости должен быть порядок – на рабочем месте человека, в его одежде, в его мыслях. Я сам должен соблюдать порядок. Я должен усвоить этот закон. Я должен приобщиться к чему-то большому и упорядоченному, несущемуся сквозь ночь подобно звезде. В маленькой моей области я тоже должен учиться чему-то, и отдавать, и нестись, и работать в согласии с жизнью, с законом.

Джордж Уилард остановился у забора под фонарем и задрожал. Такие мысли, как сейчас, никогда прежде не приходили ему в голову, и он удивился, откуда они взялись. Ему даже показалось, что во время прогулки с ним говорил какой-то голос извне. Он был в изумлении и восторге от собственного ума и, двинувшись дальше, заговорил об этом с энтузиазмом.

– Выйти из биллиардной Ренсома Сёрбека и задуматься о таких предметах, – прошептал он. – Одному быть лучше. Если бы я стал говорить, как Арт Уилсон, ребята меня бы поняли, но о чем я сейчас думал – этого им не понять.

Двадцать лет назад в Уайнсбурге, как и в других городах Огайо, были кварталы, населенные поденщиками. Поскольку заводской век еще не наступил, работали они на полях и на железной дороге. Работали двенадцать часов в день и за долгий день труда получали один доллар. Они обитали в дешевых деревянных домишках с садиком позади. Те, что позажиточнее, держали корову, иногда – свинью, помещавшуюся в сарайчике за садиком.

Вот на такую улочку и вышел ясной январской ночью Джордж Уилард, переполненный звонкими мыслями. Улица едва освещалась, а тротуар местами отсутствовал. Что-то в этом пейзаже еще больше подогрело его разыгравшуюся фантазию. Последний год он проводил весь свой досуг за чтением книжек, и сейчас ему вспомнилась одна история из жизни средневековых городов Европы – вспомнилась с такой отчетливостью, что он стал спотыкаться, испытывая странное чувство возвращения в те места, с которыми было связано что-то в его прежней жизни.

Возбужденный молодой человек, не выдержав груза собственных мыслей, осторожно двинулся по проулку. На него кинулась собака; пришлось отгонять ее камнями; из двери появился мужчина и обругал собаку. Джордж зашел на пустырь и, закинув голову, поглядел в небо. Он ощущал себя несказанно большим и обновленным благодаря этим впечатлениям и в порыве чувств поднял руки, протянул их во тьму над головой и забормотал. На него нахлынуло желание произносить слова, и он произносил слова без смысла, перекатывая во рту и произнося их, потому что это были сильные слова, полные смысла. «Смерть, – бормотал он, – ночь, море, страх, прелесть».

Джордж Уилард ушел с пустыря и опять встал на тротуаре, лицом к домам. Он ощущал, что все люди на этой улочке – ему братья и сестры, и жалел, что у него недостанет смелости вызвать их из домов и пожать им руки. «Эх, если бы тут была женщина, я бы схватил ее за руку и мы бежали бы, пока не выбились из сил, – подумал он. – Тогда мне стало бы легче». С мыслью о женщине он покинул улочку и пошел к дому Беллы Карпентер. Он думал, что она поймет его настроение и что теперь он сумеет поставить себя так, как ему давно хотелось. Прежде, когда Джордж встречался с ней и целовал ее в губы, он после свиданий сердился на себя. У него было чувство, что его используют в каких-то непонятных целях, – и чувство это не было приятным. Теперь же ему казалось, что он стал чересчур взрослым, чтобы им пользовались.

К тому времени, как он добрался до дома Беллы Карпентер, у нее уже успел побывать один посетитель. Эд Хэндби подошел к двери, вызвал Беллу на улицу и хотел с ней поговорить. Он собирался предложить ей, чтобы она ушла с ним и стала его женой, но, когда она появилась в дверях, Эд потерял уверенность и набычился.

– Ты с этим пацаном не крути, – прорычал он, имея в виду Джорджа Уиларда, а затем, не зная, что еще сказать, повернул прочь. – Поймаю вас вместе – обоим кости переломаю, – заключил он. Бармен пришел с намерением свататься, а не угрожать и был зол на себя за неудачу.

Когда поклонник удалился, Белла вошла в дом и взбежала наверх. Из верхнего окна она увидела, как Эд Хэндби перешел улицу и сел на колоду перед соседним домом. Он неподвижно сидел в полутьме, опустив голову на руки. Ей было приятно это видеть, и, когда к дверям явился Джордж Уилард, она горячо приветствовала его и быстро надела шляпу. Она решила, что Эд Хэндби пойдет следом, когда они с Джорджем отправятся гулять, – а ей хотелось, чтобы он страдал.

В эту ясную ночь Белла и молодой репортер с час гуляли под деревьями. Джорджа Уиларда переполняли громкие слова. Ощущение собственной силы, возникшее за тот час, что он пробыл в темном проулке, сохранилось, и он разговаривал самонадеянно, вышагивал важно, размахивал руками. Ему хотелось внушить Белле, что он сознает свою прежнюю слабость, что теперь он другой.

– Увидишь, я уже не тот, – объявил он, сунув руки в карманы и дерзко глядя ей в глаза. – Почему – не знаю, но это факт. Либо относись ко мне как к мужчине, либо прощай. Вот так вот.

Взад и вперед по безлюдным улицам, под молодым месяцем ходили женщина и юноша. Когда Джордж перестал говорить, они свернули в переулок и по мосту вышли на тропинку, поднимавшуюся на холм. Холм начинался у Водозаборного пруда, а на верху его была Ярмарочная площадь Уайнсбурга. Склон порос густым кустарником и деревцами, а маленькие прогалины в кустарнике высокой травой, жесткой сейчас от мороза.

Джордж поднимался за женщиной на холм, и сердце его застучало чаще, плечи распрямились. Он вдруг решил, что Белла Карпентер готова ему отдаться. Что новая сила, проявившаяся в нем, подействовала на женщину, покорила ее. От этой мысли, от сознания своей мужской силы он охмелел. Правда, во время прогулки Джорджа сердило, что она не прислушивается к его словам, но то обстоятельство, что она пошла с ним сюда, рассеяло его сомнения. «Все по-другому. Все теперь по-другому», – подумал он, взял Беллу за плечо, повернул к себе и взглянул на нее сверкающими от гордости глазами.

Белла Карпентер не сопротивлялась. Когда он поцеловал ее в губы, она тяжело приникла к нему, глядя поверх его плеча в темноту. Вся ее поза выражала ожидание. Снова, как и в проулке, ум Джорджа разродился словами, и, крепко обнимая женщину, он пустил их шепотом в тихую ночь.

– Желание, – прошептал он. – Желание… ночь… и женщина.

Джордж не понял, что случилось с ним в ту ночь на склоне холма. Позже, когда он вернулся к себе в комнату, ему захотелось плакать, а потом он чуть с ума не сошел от злости и ненависти. Он ненавидел Беллу Карпентер и думал, что будет ненавидеть до самой смерти. На холме он привел эту женщину на прогалину между кустами и упал перед ней на колени. Как перед тем на пустыре за домами поденщиков, он поднял руки, благодаря за новую силу в себе, и ждал, чтобы женщина заговорила, – но тут появился Эд Хэндби.

Бармен не хотел бить паренька, пытавшегося, как он думал, увести у него женщину. Он знал, что обойдется без битья, что у него хватит силы добиться своего без помощи кулаков. Он схватил Джорджа за плечо, поставил на ноги и держал одной рукой, глядя на Беллу Карпентер, все еще сидевшую на траве. Потом быстрым и широким взмахом руки он отшвырнул молодого человека в кусты и начал поносить женщину, которая уже встала на ноги.

– Дрянь, – сказал он грубым голосом. – Прямо возиться с тобой неохота. Развязался бы я с тобой, кабы не так тебя хотел.

Стоя на четвереньках между кустов, Джордж Уилард смотрел на эту сцену и пытался собраться с мыслями. Он хотел броситься на этого человека, который его унизил. Быть избитым, ему казалось, в тысячу раз лучше, чем вот так позорно отлететь в кусты.

Трижды бросался молодой репортер на Эда Хэндби, и трижды бармен, поймав его за плечо, отшвыривал в кусты. Старший соперник, по-видимому, был согласен продолжать это упражнение до бесконечности, но Джордж Уилард ударился головой о корень и затих. Тогда Эд Хэндби взял Беллу Карпентер повыше локтя и увел.

Джордж слышал, как они продираются сквозь кустарник. Крадучись, он двинулся вниз по склону; на душе у него было погано. Он ненавидел себя, ненавидел судьбу, подвергнувшую его такому унижению. Он вспомнил, что с ним происходило в безлюдном проулке, и озадаченно остановился, прислушиваясь к темноте, – не донесется ли еще раз извне тот голос, который совсем недавно вселил в него мужество. По дороге домой ему снова пришлось выйти на улицу, застроенную дешевыми деревянными домишками: он не вынес этого зрелища и побежал, желая поскорее убраться из поселка, который выглядел теперь донельзя убогим и пошлым.

Выпил

Том Фостер приехал из Цинциннати в Уайнсбург молодым человеком, с душой открытой для новых впечатлений. Бабка его выросла тут на пригородной ферме и училась в здешней школе, когда Уайнсбург был поселком из двенадцати – пятнадцати домов, окружавших магазин на Вертлюжной заставе.

Что за жизнь прожила бабка с тех пор, как покинула поселок первопроходцев, до чего крепка и смекалиста была маленькая старушка! Она повидала и Канзас, и Канаду, и Нью-Йорк, разъезжая со своим мужем-механиком до самой его смерти. Потом она поселилась с дочерью, которая тоже вышла за механика, и жила в Ковингтоне, Кентукки, по ту сторону реки от Цинциннати.

Тут настали для бабки Тома тяжелые годы. Сперва ее зятя убил во время забастовки полицейский, потом мать Тома стала инвалидкой и тоже умерла. У бабки были небольшие сбережения, но их съели болезнь дочери и двое похорон. Она превратилась в старую измотанную работницу и жила над лавкой старьевщика в одном из переулков Цинциннати. Пять лет она мыла полы в конторском здании, а потом устроилась судомойкой в ресторан. Руки у нее были искореженные. Когда она бралась за ручку швабры или щетки, они напоминали сухую лозу, приторочившуюся к дереву.

Старуха вернулась в Уайнсбург при первой же возможности. Однажды вечером, возвращаясь с работы, она нашла бумажник с тридцатью семью долларами – и теперь путь был открыт. Для мальчика переезд был большим приключением. Бабка пришла домой в восьмом часу вечера; она сжимала в старческих руках бумажник и так разволновалась, что едва могла говорить. Она настояла на том, чтобы выехать из Цинциннати в тот же вечер, – если остаться до утра, хозяин бумажника наверняка их разыщет и поднимет шум. Тому, которому было тогда шестнадцать лет, пришлось тащиться с бабкой на станцию и нести на спине все их земные пожитки, увязанные в вытертое одеяло. Бабка шла рядом и поторапливала. Ее беззубый старый рот нервно подергивался, и, когда уставший Том хотел на перекрестке скинуть узел на землю, она подхватила его и взвалила бы себе на спину, если бы не помешал внук. Когда они сели в поезд и город остался позади, бабка радовалась, как девочка, и Тому еще ни разу не приходилось видеть ее такой разговорчивой.

Всю ночь под грохот поезда она потчевала внука рассказами о Уайнсбурге и о том, как интересно ему будет работать в поле и стрелять в лесу дичь. Она не могла поверить, что за пятьдесят лет ее отсутствия крохотный поселок превратился в оживленный город, и утром, когда поезд остановился в Уайнсбурге, не захотела выходить.

«Не этого я ожидала, – сказала она. – Тут тебе, чего доброго, туго придется». И поезд тронулся дальше, а они стояли в растерянности перед уайнсбургским носильщиком Альбертом Лонгвортом, не зная, куда податься.

Однако Том Фостер тут прижился. Он был такой, что прижился бы где угодно. Жена банкира Уайта взяла бабку работать на кухне, а Том получил должность помощника конюха в новой кирпичной конюшне банкира.

В Уайнсбурге трудно было найти прислугу. Если хозяйке нужна была помощь по дому, она нанимала «девушку», которая требовала, чтобы ее сажали за хозяйский стол. Жене Уайта девушки до смерти надоели, и она ухватилась за старую горожанку. Мальчику Тому отвели комнату над конюшней. «Управится с лошадьми – будет стричь лужайку и бегать с поручениями», – объяснила банкирша мужу.

Том Фостер был мал для своих лет, большеголов, и его жесткие черные волосы стояли торчком. Шапка волос еще больше увеличивала голову. Тише голос, чем у него, трудно себе и представить, и сам он был таким тихим и мягким, что вошел в жизнь города, не обратив на себя ничьего внимания.

Можно было только удивляться, откуда у Тома Фостера столько мягкости. Там, где он жил в Цинциннати, по улицам бродили шайки хулиганов, и все свои мальчишеские годы он водил компанию с хулиганами. Одно время он разносил телеграммы и обслуживал район, изобиловавший публичными домами. Тамошние женщины знали и любили Тома Фостера, хулиганы его тоже любили.

Он никогда себя не утверждал. Это его и спасало. Странным образом, он стоял как бы в тени, под стенами жизни, рожден был стоять под ее стенами. Он видел мужчин и женщин в домах похоти, наблюдал случайные и мерзкие любовные их связи, видел, как дерутся ребята, слушал их рассказы о попойках и воровских похождениях – но его это не трогало, к нему не приставало.

Однажды все-таки Том украл. Это случилось еще в Цинциннати. Бабка тогда болела, а он остался без работы. В доме нечего было есть, и он вошел в шорную лавку в переулке и украл из ящика кассы доллар семьдесят пять центов.

Хозяином лавки был старик с длинными усами. Он видел, что мальчик околачивается в магазине, но не придал этому значения. Когда он вышел поговорить с возчиком, Том открыл ящик кассы, взял деньги и был таков. После об этом дознались, но бабка уладила дело, предложив два раза в неделю в течение месяца мыть в лавке пол. Мальчик был пристыжен, но при этом радовался. «Опозориться – тоже хорошо: зато я кое-что понял», – сказал он бабке, которая не могла взять в толк, о чем он говорит, но так его любила, что не считала и обязательным понимать.

Год он прожил на конюшне у банкира, а потом потерял место. Он не слишком прилежно ухаживал за лошадьми и постоянно раздражал банкиршу. Она велела ему подстричь лужайку, он забывал. Она посылала его в магазин или на почту, он не возвращался, а, примкнув к группе мужчин или ребят, проводил с ними весь конец дня, стоял и слушал, а иногда и произносил несколько слов, если его спрашивали. Как и прежде – в публичных домах большого города или на улице ночью, с буйной ватагой – он сохранял способность быть частью, но не быть участником этой жизни.

Потеряв место у банкира, он больше не жил с бабкой, хотя вечерами она часто его навещала. Он снимал комнату у старика Руфуса Уайтинга – в задней части его деревянного дома. Дом стоял на улице Дуэйна, рядом с Главной улицей, и много лет служил старику адвокатской конторой – тот, правда, стал чересчур дряхл и забывчив, чтобы исправлять свои обязанности, но непригодным себя не считал. Том ему понравился, и за комнату он запросил доллар в месяц. В конце дня, когда адвокат уходил домой, Том оставался тут единоличным хозяином и часами лежал на полу у печки, думая о разных разностях. Вечером приходила бабка, усаживалась в адвокатское кресло и курила трубку, а Том, как всегда при людях, молчал.

Старуха часто говорила с большим жаром. Иногда возмущалась каким-нибудь происшествием в доме банкира и часами ворчала. Из собственных заработков она купила швабру и регулярно мыла в конторе пол. Отдраив контору дочиста, так что там и пахло чисто, она брала свою глиняную трубку и устраивала с Томом перекур. «Когда ты соберешься умереть, я тоже умру», – говорила она внуку, который лежал на полу около ее кресла.

Тому Фостеру нравилась жизнь в Уайнсбурге. Он пробавлялся случайными работами – пилил, например, дрова для кухонных плит, выкашивал лужайки перед домами. В конце мая и начале июня собирал на плантациях клубнику. Хватало у него времени и на безделье, а бездельничать он любил. Банкир Уайт подарил ему старый пиджак, который был Тому велик, но бабка пиджак ушила; еще у него была оттуда же шуба, подбитая мехом. Мех местами вытерся, но шуба была теплая, и зимой Том в ней спал. Он считал такой способ существования вполне подходящим, был доволен и счастлив тем, как обернулась к нему в Уайнсбурге жизнь.

Радость Тому доставляли даже самые нелепые пустяки. За это, я думаю, его и любили люди. В бакалее Херна по пятницам, готовясь к субботнему наплыву покупателей, жарили кофе, и крепкий его аромат затоплял южную часть Главной улицы. Появлялся Том Фостер и усаживался на ящик в тыльной части магазина. Он час не сходил с места; сидел неподвижно, насыщая себя заморским ароматом, и пьянел от счастья. «Хорошо, – мягко говорил Том. – О далеком думаешь, о разных далеких краях и вещах».

Однажды вечером Том напился. Получилось это любопытным образом. До сих пор он никогда не напивался и даже не пробовал ни разу ничего хмельного, но тут почувствовал, что ему надо напиться, – и так и сделал.

Живя в Цинциннати, Том многое узнал – узнал и мерзость, и похоть, и преступление. По правде говоря, он знал об этом больше любого уайнсбуржца. В особенно отвратительном виде перед ним предстала половая жизнь, и это сильно на него подействовало. Насмотревшись на то, как стоят холодной ночью женщины перед грязными домами и какими глазами глядят мужчины, когда останавливаются и заговаривают с ними, Том решил, что из своей жизни он изгонит это напрочь. Однажды женщина из того квартала стала его соблазнять, и он вошел с ней в комнату. Он не мог забыть ни запаха этой комнаты, ни глаз женщины, вдруг вспыхнувших алчностью. Ему стало тошно, и на душе его остался ужасный шрам. Раньше женщины представлялись ему вполне невинными созданиями, вроде его бабки, но после этого случая он выкинул женщин из головы. По натуре он был так мягок, что ненавидеть вообще не умел; понять не мог тоже и поэтому решил забыть.

И забыл – до переезда в Уайнсбург. Но когда он прожил тут два года, что-то в нем зашевелилось. Вокруг себя он видел молодежь, увлеченную любовью, а он тоже был молод. И даже не заметил, как влюбился сам. Он влюбился в Элен Уайт, дочь бывшего своего хозяина, и вдруг стал думать о ней по ночам.

Вот какое возникло у Тома затруднение, и он решил его на свой манер. Он позволял себе думать об Элен Уайт всякий раз, когда она являлась ему в мыслях, и только за тем следил, как он о ней думает. Он вел борьбу, тихую решительную борьбу с собой, за то, чтобы удержать свои желания в таком русле, в каком, по его мнению, им полагалось быть, и в общем вышел из этой борьбы победителем.

А потом настала весенняя ночь, когда он напился. В эту ночь Том был буен. Он был похож на молодого оленя в лесу, наевшегося какой-то бешеной травки. Все началось, прошло и закончилось в одну ночь, и можете быть уверены, что от его буянства никому в Уайнсбурге хуже не стало.

Во-первых, ночь была такая, что впечатлительная душа от нее одной могла опьянеть. Деревья на лучших улицах только что оделись нежной зеленой листвой, в огородах за домами копались люди, и в воздухе было затишье, тишь ожидания, которая очень волнует кровь.

Том вышел из комнаты на улице Дуэйна, когда ночь только-только вступала в свои права. Сперва он гулял по улицам, тихим и легким шагом, думал думы и старался выразить их словами. Он сказал, что Элен Уайт – это пламя, пляшущее в воздухе, а сам он – деревце без листвы, четко очерченное в небе. Потом он сказал, что Элен – ветер, сильный, страшный ветер, несущийся из тьмы над бурным морем, а сам он – лодка, брошенная рыбаком на морском берегу.

Эта идея Тому понравилась, и он брел, забавляясь ею. Он вышел на Главную улицу и сел на обочине тротуара перед табачной лавкой Уокера. Он побыл там с час, слушая разговоры мужчин, но ему стало скучновато, и он потихоньку ушел. Потом он решил напиться, завернул в салун Уилли и купил бутылку виски. Он сунул ее в карман и отправился за город – ему хотелось побыть одному, подумать еще о чем-нибудь и выпить виски.

Том напился, сидя на молодой травке у дороги, примерно в миле к северу от города. Перед ним лежала белая дорога, а за спиной цвел яблоневый сад. Он отпил из бутылки и лег на траву. Он думал об утрах Уайнсбурга, о том, как сверкали на солнце покрытые росой зернышки гравия на подъезде к дому банкира Уайта. О ночах в конюшне, когда шел дождь, а он не спал, слушал, как барабанят капли, и дышал теплым запахом лошадей и сена. Потом он подумал о грозе, пронесшейся над Уайнсбургом несколько дней назад, а потом в памяти ожила давняя ночь в поезде, когда они с бабкой уезжали из Цинциннати. Он с отчетливостью вспомнил, как странно было сидеть без движения и ощущать силу паровоза, мчавшего поезд сквозь ночь.

Напился Том очень быстро. Мысли сменяли друг дружку, и он прикладывался к бутылке, а когда голова закружилась, встал и побрел прочь от Уайнсбурга. На дороге, которая вела из Уайнсбурга на север, к озеру Эри, был мост, к этому мосту и пришел пьяный мальчик. Там он сел. Он хотел выпить еще, но, когда откупорил бутылку, ему стало плохо, и он сразу ее заткнул. Голова у него моталась, он сел на каменном въезде и вздохнул. Ему казалось, что голова раскручивается, как бумажная вертушка, а потом отлетает в пространство; ноги и руки болтались каждая сама по себе.

В одиннадцать часов Том приплелся в город. Его повстречал Джордж Уилард и привел в типографию «Орла». Потом он испугался, что пьяный мальчик запачкает пол, и сводил его в переулок. Том Фостер озадачил репортера. Пьяный мальчик говорил об Элен Уайт – сказал, что был с ней на берегу моря и там обнимал ее. Джордж, который видел Элен Уайт сегодня вечером – она шла по улице с отцом, – решил, что Том не в своем уме. Он сам был неравнодушен к Элен Уайт, и слова Тома задели его за живое.

– А ну, кончай это, – сказал он со злостью. – Я не позволю трепать имя Элен Уайт. Не позволю. – Чтобы до Тома дошло, он стал трясти его за плечо. – Кончай, – повторил он.

Три часа провели в типографии случайно сошедшиеся молодые люди. Когда Том немного протрезвел, Джордж вывел его прогуляться. Они вышли за город и у опушки леса сели на бревно. Тихая ночь как-то сблизила их; чуть погодя в голове у пьяного мальчика прояснилось, и они стали беседовать.

– Полезно было напиться, – сказал Том Фостер. – Это мне наука. Больше мне это не понадобится. Яснее теперь буду думать. Понимаешь, какое дело?

Джордж Уилард не понимал, но злость из-за Элен Уайт у него уже прошла, и он чувствовал, что его тянет к этому бледному, ослабевшему пареньку, как ни к кому еще не тянуло. Он с материнской участливостью уговаривал Тома встать и походить. Они снова пришли в типографию и молча уселись в темноте.

У молодого репортера все не укладывалось в голове, для чего Том Фостер напился. Когда Том опять завел речь об Элен Уайт, Джордж снова рассердился и отчитал его.

– Кончай это, – сердито сказал он. – Не был ты с ней. Для чего ты так говоришь? Что ты заладил? А ну, кончай, слышишь?

Тому стало обидно. Он не мог поссориться с Джорджем Уилардом, потому что не умел ссориться, – и просто встал, чтобы уйти. Джордж Уилард его удерживал, и тогда он положил руку ему на плечо и попытался объяснить.

– Ну, я не знаю, как это получилось, – тихо сказал он. – Я был счастлив. Понимаешь, что получилось. Элен Уайт сделала меня счастливым, ночь сделала. Я хотел помучиться, чтобы было больно. Подумал, надо попробовать так. Я хотел помучиться, понимаешь, – потому что все мучаются и все поступают нехорошо. Я разное думал попробовать – но все не годилось. Все получалось бы кому-то во вред.

Голос у Тома окреп, и он чуть даже не разволновался первый раз в жизни.

– Это было все равно как любить, вот про что я тебе говорю, – объяснил он. – Понимаешь ты, что получается? Я сделал это и мучился, и все стало каким-то другим. Вот для чего я это сделал. И очень хорошо. Это мне наука – вот что; этого я и хотел. Понимаешь? На себе хотел узнать, понятно? Вот зачем я это сделал.

Смерть

Лестница в кабинет доктора Рифи, над мануфактурным магазином «Париж» в квартале Хефнера, освещалась тускло. Над верхней площадкой, на кронштейне, висела лампа с закопченным стеклом. У лампы был отражатель, бурый от ржавчины и пыльный. Люди, поднимаясь наверх, ступали по следам множества своих предшественников. Мягкое дерево ступеней истерлось под подошвами, и глубокие впадины обозначали их путь.

Наверху вы поворачивали направо и оказывались перед дверью доктора. По левую руку был темный коридор, заваленный рухлядью. Старые стулья, козлы, стремянки, порожние ящики дожидались в темноте, кому бы ободрать лодыжку. Рухлядь принадлежала мануфактурной фирме «Париж». Ненужную полку или прилавок приказчики втаскивали наверх и швыряли в кучу.

Кабинет у доктора был просторный, как сарай. Посреди него расселась пузатая печка. Вокруг нее в загородке из толстых досок, прибитых к полу, были навалены опилки. Возле двери стоял исполинский стол, некогда принадлежавший магазину одежды Херрика, где на нем раскидывали перед клиентами сшитое на заказ. Он был завален книгами, склянками и хирургическими инструментами. На краю лежали три-четыре яблока – дары садовода Джона Спеньирда, который был другом доктора и, войдя в кабинет, выгребал их из кармана на стол.

В зрелые годы доктор Рифи был высок и неуклюж. Седой бороды еще не было, ее он отпустил позже, – но были каштановые усы. Изяществом, как в пожилом возрасте, он тогда не отличался и был постоянно озабочен тем, куда девать руки и ноги.

Летом, в конце дня, по стертым ступеням к доктору Рифи иногда поднималась Элизабет Уилард, давно замужняя, мать тринадцати- или четырнадцатилетнего Джорджа. Высокая женщина уже заметно гнулась и без радости таскала свое тело. Доктора она посещала под предлогом болезни, но в конечном счете все пять или шесть ее визитов имели к медицине лишь косвенное отношение. Говорила она с доктором и о болезни, но больше они говорили о ее жизни, о жизни их обоих и о тех мыслях, к которым привела их жизнь в Уайнсбурге.

В большом пустом кабинете сидели, глядя друг на друга, мужчина и женщина, и у них было много общего. Они отличались друг от друга телосложением, а также цветом глаз и длиной носа, разные были у них и обстоятельства жизни, но что-то у них внутри было направлено к одному и тому же, искало одного и того же выхода, оставило бы одинаковый след в памяти наблюдателя. Позже, когда доктор постарел и женился на молодой, он часто рассказывал ей об этих часах, проведенных с больной женщиной, и сумел выразить многое такое, чего не мог выразить в разговорах с Элизабет. Под старость он сделался почти поэтом, и то, что происходило тогда, приобрело в его воспоминаниях поэтическую окраску.

– В моей жизни наступило такое время, когда необходима молитва, – и я придумал богов и стал им молиться, – сказал он. – Я не облекал молитву в слова и не опускался на колени, а сидел не шевелясь в кресле. В конце дня, когда на Главной улице тихо и жарко, и зимой, в пасмурную погоду, боги приходили ко мне в кабинет, и я думал, что никто о них не знает. Но вот оказалось, что она, Элизабет, знает, что и она поклоняется тем же богам. Сдается мне, она потому и приходила, что надеялась их застать, – не знаю, так или нет, но все равно ей было радостно, что она не одна. Это переживание не объяснишь, хотя я думаю, оно бывает у многих мужчин и женщин, и в самых разных местах.

В летние дни, когда Элизабет и доктор вели беседы о своей жизни, они беседовали и о чужих жизнях. У доктора иногда получались философские изречения. И он посмеивался от удовольствия. Бывало, они молчат, и вдруг сказано слово, брошен намек, и жизнь говорящего осветилась неожиданно, желательное стало желанным, полуугасшая мечта вспыхнула и ожила. Большей частью слова принадлежали женщине, и она произносила их, не глядя на мужчину.

С каждым приходом жена хозяина гостиницы разговаривала чуть свободнее, и, побыв с доктором час-другой, она спускалась по лестнице на Главную улицу, чувствуя себя обновленной и не такой бессильной перед серостью своих дней. Шла она непринужденно, почти как девушка, но в комнате у себя опять усаживалась в кресло у окна, за окном смеркалось, и, когда гостиничная прислуга подавала ей на подносе обед из столовой, он стыл. Мыслями она уносилась в девичество с его острой жаждой приключений и вспоминала мужские руки, обнимавшие ее в ту пору, когда приключение еще было возможно. Особенно вспоминала она одного – он был ее любовником и в минуты страсти раз по сто и больше кричал ей одни и те же слова, повторяя их, как безумный: «Ты, милая! Ты, милая! Милая, хорошая!» Слова эти, думала она, обозначали что-то такое, что ей хотелось бы получить от жизни.

У себя в комнате, в захудалой гостинице, больная жена хозяина начинала плакать, закрывала лицо руками и раскачивалась взад и вперед. В ушах у нее звучали слова ее единственного друга доктора Рифи. «Любовь – как ветер черной ночью, колышущий траву под деревьями, – говорил он. – Не добивайтесь от любви ясности. Она – божественная случайность жизни. Захотите от нее ясности и определенности, жить захотите под деревьями, где веет ночной ветер, – тогда сразу наступает долгий душный день разочарования и на губах, горячих и разнеженных от поцелуев, оседает скрипучая пыль из-под колес».

Элизабет Уилард не помнила матери – мать умерла, когда ей было пять лет. Детство у нее сложилось – бестолковее не бывает. Отец хотел только одного: чтобы его оставили в покое, а гостиница с ее хозяйством покоя не давала. Всю жизнь до самой смерти он был больным. Каждое утро он просыпался с веселым лицом, но к десяти часам от радости в его сердце не оставалось и следа. Когда постоялец жаловался на плохой стол или, выйдя замуж, увольнялась горничная, он топал ногами и ругался. Ночью, улегшись в постель, он думал о том, что дочь растет на ходу у толпы, текущей через гостиницу, и предавался грусти. Когда девочка повзрослела и стала прогуливаться по вечерам с мужчинами, он все хотел побеседовать с ней, но беседы никак не получалось. Отец забывал, о чем хотел сказать, и только жаловался на свои неприятности.

В юные годы и молодой женщиной Элизабет усердно искала в жизни приключений. К восемнадцати годам жизнь взяла ее в такой оборот, что она уже не была девушкой, но, хотя до замужества с Томом Уилардом она успела сменить с полдюжины любовников, она ни разу не вступила в связь, повинуясь одному лишь вожделению. Как всем женщинам на свете, ей хотелось настоящего возлюбленного. Вслепую, жадно искала она в жизни чего-то иного, какого-то потаенного чуда. Высокая красавица с непринужденной походкой, гулявшая с мужчинами под деревьями, все тянула руку во тьму, пытаясь нащупать там еще чью-то руку. В шуме слов, исходивших от ее спутников по приключениям, она пыталась уловить то, что стало бы для нее истинным словом.

За Тома Уиларда, служащего отцовской гостиницы, она вышла потому, что он был под боком и как раз хотел жениться, когда она решила выйти замуж. Одно время, как и большинство девушек, она думала, что после замужества жизнь примет совсем другое обличье. Если и были у нее сомнения насчет того, что может выйти из ее брака с Томом, она их отбросила. Больной отец был на краю могилы, а сама она – в растерянности после только что закончившегося и бессмысленного по своим результатам романа. Ее сверстницы в Уайнсбурге выходили за мужчин, которых она знала всю жизнь, – за приказчиков из бакалейных магазинов, за молодых фермеров. Вечером они гуляли с мужьями по Главной улице и счастливо улыбались. Она стала думать, что брак сам по себе может быть полон какого-то скрытого значения. Молодые жены, с которыми она встречалась, разговаривали застенчиво и нежно. «Когда у тебя – свой мужчина, это совсем другое дело», – говорили они.

Вечером накануне свадьбы потерянная женщина беседовала с отцом. Позже Элизабет спрашивала себя, не из-за того ли она и вышла замуж, что столько времени проводила наедине с больным. Отец говорил о своей жизни и предостерегал Элизабет, чтобы она не дала завести себя в такое же болото. Он поносил Тома Уиларда, и дочери пришлось за него вступиться. Больной разволновался и хотел слезть с кровати. Она не разрешила ему встать, и тогда он начал жаловаться.

– Никогда меня не оставляли в покое, – сказал он. – Работал много, а гостиницу так и не сделал доходной. Я и сейчас должен банку. Все сама увидишь, когда я умру.

В голосе больного звучала глубокая серьезность. Он не мог подняться и поэтому протянул руку, чтобы привлечь к себе голову дочери.

– Спастись еще можно, – прошептал он. – Не выходи за Тома и ни за кого из уайнсбургских. У меня в сундуке, в железной шкатулке, восемьсот долларов. Возьми их и уезжай.

Голос у больного опять стал жалобным.

– Ты должна обещать, – сказал он. – Если не можешь обещать, что не выйдешь за Тома, дай слово, что никогда не скажешь ему про эти деньги. Они мои, я их тебе даю и имею право поставить это условие. Спрячь их. Пусть они будут платой тебе за то, что я был плохим отцом. Когда-нибудь они откроют тебе дорогу, широкую, свободную дорогу. Ну же, слышишь, я умираю, дай мне слово.

В кабинете доктора Рифи в кресле у печки сидела, потупясь, Элизабет, усталая худая женщина, которой шел только сорок второй год. У окна возле письменного столика сидел доктор. Он взял со стола карандаш и вертел его в руках. Элизабет рассказывала о своей замужней жизни. Она рассказывала отвлеченно, вовсе забыв о муже, и, лишь когда ей надо было что-то уточнить, он появлялся в роли как бы куклы.

– А потом я вышла замуж, и ничего хорошего из этого не получилось, – с горечью сказала она. – Я сразу же начала бояться. Может быть, я слишком много успела узнать до этого, а может быть, в первую нашу ночь с ним выяснилось слишком много. Не помню.

Какая же я была дура. Отец дал мне деньги и отговаривал меня от замужества, а я и слушать его не хотела. Вспоминала, что мне говорили замужние женщины, – и тоже хотела замуж. Мне не Том был нужен, а муж. Отец задремал, я высунулась в окно и стала думать о том, как я жила. Я не хотела быть дурной женщиной. В городе про меня ходили всякие слухи. Я даже боялась, что Том раздумает.

Голос у женщины задрожал от волнения. У доктора Рифи, который уже полюбил ее, только не отдавал себе в этом отчета, возникла странная иллюзия. Ему казалось, что, когда она говорит, меняется ее тело, что она молодеет, выпрямляется, становится сильнее. Он не мог прогнать эту иллюзию, и тогда рассудок перетолковал ее на профессиональный лад.

«Выговориться ей полезно, и для души, и для тела», – пробормотал он.

Женщина стала рассказывать об одном случае, который произошел через несколько месяцев после свадьбы. Голос ее зазвучал тверже.

– Под вечер я решила прокатиться, – сказала она. – В конюшне Мойра у меня были своя коляска и серый пони. Том красил и оклеивал обоями комнаты в гостинице. Ему нужны были деньги, и я все собиралась с духом сказать ему про те восемьсот долларов, что оставил отец. Никак не могла решиться. Не очень он мне нравился. Лицо и руки вечно в краске – и пахло-то от него краской. Он все старался привести в порядок старую гостиницу, подновить, сделать понаряднее.

Взволнованная женщина выпрямилась в кресле и, по-девичьи взмахивая рукой, рассказывала о том, как поехала весенним днем кататься:

– Небо было хмурое, гроза собиралась. Под черными тучами трава и деревья стали такими зелеными, что глазам было больно. Я отъехала от Вертлюжной заставы милю или чуть больше и свернула на проселок. Лошадка весело бежала в гору и под гору. Мне было неспокойно. В голову лезли мысли, мне хотелось от них убежать. Я стала нахлестывать лошадку. Черные тучи опустились, пошел дождь. Мне хотелось мчаться с ужасной быстротой, гнать и гнать без остановки. Хотелось удрать из города, из моего платья, от моего замужества, от тела моего, от всего. Я чуть не загнала лошадь, а когда она выбилась из сил, я вылезла из коляски и бежала в темноте, пока не упала и не ушибла бок. Мне хотелось убежать от всего, но и прибежать хотелось к чему-то. Понимаете, что со мной было, миленький?

Элизабет вскочила и заходила по кабинету. И доктору Рифи казалось, что он ни у кого еще не видел такой походки. В движениях всего ее тела была непринужденность, и ритм их опьянял доктора. Когда она подошла и опустилась на колени возле его кресла, он обнял ее и стал горячо целовать.

– Я проплакала всю дорогу до дому, – пыталась она закончить рассказ о своей безумной поездке, но он не слушал ее.

– Милая! Милая, хорошая! Милая моя, хорошая! – шептал он, и ему казалось, что он обнимает не изнуренную женщину сорока одного года, а красивую невинную девушку, каким-то чудом вырвавшуюся из кожуры изнуренного женского тела.

Женщину, которую он тогда обнимал, доктор Рифи больше не видел до самой ее смерти. В тот летний день они чуть не стали любовниками в его кабинете, но им помешало пустячное, почти нелепое происшествие. Когда мужчина и женщина крепко обнялись, по лестнице вдруг затопали чьи-то ноги. Пара вскочила и замерла, дрожа и прислушиваясь. А шумел на лестнице приказчик мануфактурной компании «Париж». С грохотом он швырнул пустой ящик на кучу рухляди в коридоре и затопал вниз. Элизабет ушла тут же. То, что оживало в ней, когда она разговаривала со своим единственным другом, разом умерло. Она была почти в истерике, как и доктор, и не хотела продолжать разговор. Элизабет шла по городу, и кровь еще пела в ней, но, когда она свернула на Главную улицу и увидела огни «Нового дома Уиларда», ее затрясло, колени подогнулись, и она испугалась, что упадет.

Последние несколько месяцев больная женщина прожила в нетерпеливом ожидании смерти. И шла дорогой смерти, ее желая, к ней стремясь. Смерть представлялась ей в человеческом облике – то сильным черноволосым парнем, бегающим по холмам, то суровым, спокойным мужчиной, в рубцах и метинах жизненных невзгод. В темной комнате она выпрастывала руку из-под одеяла, протягивала ее и думала, что смерти нравится, когда живое само подает ей руку. «Потерпи, любимый, – шептала она. – Оставайся молодым и красивым и потерпи». В тот вечер, когда болезнь наложила на нее свою тяжелую руку и не оставила ей времени сказать сыну Джорджу про спрятанные восемьсот долларов, она вылезла из постели и ползала по комнате, выпрашивая у смерти хоть часовую отсрочку. «Подожди! Сын! Сын! Сын!» – умоляла она, из последних сил отрывая от себя руки возлюбленного, которого так сильно желала.

Элизабет умерла в марте того года, когда ее сыну Джорджу исполнилось восемнадцать, и до молодого человека почти не дошел смысл ее смерти. Прояснить этот смысл могло только время. Он уже месяц видел, что мать лежит на кровати, белая, неподвижная и немая, – и вот доктор остановил его в коридоре и произнес несколько слов.

Молодой человек ушел к себе в комнату и закрыл дверь. В животе у него образовалась странная пустота. Он посидел, глядя в пол, потом вскочил и выбежал на воздух. Он прошел по станционной платформе, потом по центральным улицам, мимо школы, и почти все время думал только о своих делах. Мысль о смерти никак не могла завладеть им, и он даже немного досадовал, что мать умерла именно сегодня. Он только что получил от Элен Уайт, дочери городского банкира, ответ на свою записку. «Сегодня я мог бы с ней встретиться, а теперь придется отложить», – думал он почти сердито.

Элизабет умерла в пятницу, в три часа дня. С утра шел дождь и было холодно, но днем выглянуло солнце. Последние шесть дней она была парализована, не могла ни говорить, ни двигаться, жить продолжали только ум и глаза. Три дня из шести она боролась, думая о сыне, силилась сказать ему на будущее какие-то слова, и в глазах ее была такая трогательная мольба, что у всех, кто это видел, умиравшая осталась в памяти на годы. Даже Том Уилард, который всегда носил в душе обиду на жену, забыл свою обиду, и у него текли слезы, застревая в усах. Усы у Тома седели, он их красил. В состав краски входило масло, и, когда он смахивал слезы с усов, в воздухе повисал тонкий туман. В горе лицо Тома Уиларда напоминало мордочку маленькой собаки, долго пробывшей на морозе.

В день смерти Джордж вернулся домой по Главной улице уже в темноте; он поднялся к себе, причесаться и почиститься, а потом по коридору перешел в комнату, где лежало тело. Горела свеча на туалетном столике возле двери, а у кровати в кресле сидел доктор Рифи. Доктор встал и пошел к выходу. Он сунул вперед руку, как бы желая поздороваться с Джорджем, но тут же неловко ее убрал. Двум смущенным людям было тесно в комнате, и старший быстро вышел.

Сын покойной сел в кресло и потупил взгляд. Он опять задумался о своих делах и твердо решил, что начнет новую жизнь, уедет из Уайнсбурга. «Уеду в большой город. Может быть, удастся поступить в газету», – подумал он, а потом его мысли обратились к девушке, с которой он мог провести этот вечер, и опять он чуть не рассердился на неожиданную помеху.

В плохо освещенной комнате, где лежала покойница, молодой человек предался размышлениям. Он занимал себя мыслями о жизни, так же как мать – мыслью о смерти. Он закрыл глаза и вообразил, как прикасаются к его губам яркие молодые губы Элен Уайт. Он задрожал всем телом, руки затряслись. И вдруг что-то произошло. Молодой человек вскочил на ноги и оцепенел. Он посмотрел на мертвое тело под простынями, и ему стало так стыдно за свои мысли, что он заплакал. В голову ему пришла новая идея, и он виновато оглянулся, словно за ним могли подсматривать.

Джорджу Уиларду до умопомрачения захотелось приподнять простыню и заглянуть в лицо матери. Все отступило под страшным натиском новой мысли. Он вдруг уверил себя, что перед ним на кровати лежит не мать, а кто-то другой. Это ощущение было явственным до невыносимости. Длинное тело под простыней выглядело в смерти молодым и стройным. Юноше, обуянному странной фантазией, оно показалось непередаваемо прекрасным. Чувство, что тело там живое, что сейчас с кровати спрыгнет красивая женщина и встанет перед ним, нахлынуло с такой силой, что он больше не мог терпеть. Он снова и снова пытался протянуть руку. Один раз он даже тронул и приподнял край простыни, но смелость покинула его, и он, как доктор Рифи, отвернулся и вышел вон. За дверью, в коридоре он остановился и задрожал так, что ему пришлось держаться за стену. «Это не мама. Не мама там», – прошептал он и опять задрожал от страха и неизвестности. Из соседней комнаты вышла, чтобы посидеть возле покойницы, вдова Элизабет Свифт; Джордж сунул ей руку и зарыдал, качая головой, полуслепой от горя. Но тут же забыл про Элизабет Свифт и со словами «Мама умерла» оборотился к двери, откуда только что вышел. «Милая, милая, милая моя, хорошая», – забормотал он, повинуясь какой-то посторонней силе.

А восемьсот долларов, которые так долго прятала покойная, чтобы помочь сыну обосноваться в большом городе, – они лежали в жестяной коробке под штукатуркой, у нее в ногах. Элизабет схоронила их через неделю после свадьбы – отбив штукатурку палкой. Потом, чтобы заштукатурить тайник, позвала одного из рабочих, которые ремонтировали гостиницу. «Кроватью нечаянно двинула», – объяснила она мужу, не в силах расстаться с мечтой об избавлении – избавлении, которое замаячило перед ней лишь дважды в жизни – когда ее обнимали возлюбленные, Смерть и доктор Рифи.

Прозрение

Был ранний вечер в конце осени, и на Уайнсбургскую ярмарку из округи съехались толпы народа. День выдался ясный, и наступала мягкая, теплая ночь. Над Вертлюжной заставой, где дорога выбегала за город и вытягивалась между ягодных плантаций, устланных бурыми сухими листьями, телеги вздымали тучи пыли. В телегах, свернувшись мячиком, на соломе спали дети. Волосы у них были в пыли, пальцы – черные и липкие. Пыль клубами катилась на поля и горела в лучах заходящего солнца.

На Главной улице Уайнсбурга, в магазинах и на тротуарах, толпился народ. Стемнело, ржали лошади, приказчики метались, как угорелые, дети теряли родителей и вопили, американский городок надсаживал силы, стараясь развлечь себя.

Протолкавшись сквозь толпу на Главной улице, молодой Джордж Уилард укрылся на лестнице, которая вела в кабинет доктора Рифи, и всматривался в толпу. Он провожал воспаленным взглядом лица, проплывавшие в свете витрин. В голову лезли мысли, а думать ему не хотелось. Он нетерпеливо топал по деревянной ступеньке и напряженно озирался. «Да что она – весь день с ним просидит? Зря я, что ли, столько ждал?» – пробормотал он.

Джордж Уилард, парень из маленького городка в Огайо, мужал не по дням, а по часам, и у него зарождались новые мысли. Сегодня с самого утра он чувствовал себя одиноким в ярмарочной сутолоке. Он собирался уехать из Уайнсбурга в большой город, хотел поступить там в газету и ощущал себя взрослым. Настроение у него было такое, какое знакомо мужчинам и незнакомо мальчикам. Он чувствовал себя немолодым и слегка усталым. В нем пробуждались воспоминания. Ему казалось, что ощущение зрелости обосабливает его, превращает в отчасти трагическую фигуру. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь понял то чувство, которое завладело им после смерти матери.

В жизни каждого мальчика наступает миг, когда он в первый раз оборачивается к своему прошлому. Может быть, именно тогда он и перешагивает рубеж зрелости. Мальчик бродит по улицам родного городка. Он думает о будущем, о том, какой персоной он явится миру. В нем зарождаются честолюбивые замыслы и сожаления. Вдруг что-то происходит; он застывает под деревом и ждет, словно сейчас его окликнут по имени. Тени былого пробираются в его сознание, голоса извне шепотом извещают, что жизнь кое в чем ограниченна. Только что он был уверен в себе и в будущем – и вот, уверенности как не бывало. Если он – мальчик с воображением, перед ним разверзается дверь, он впервые обозревает жизнь и видит нескончаемое шествие людей, которые прежде него являлись из небытия на свет, отживали свой век и снова в небытии исчезали. Мальчик отведал печали прозрения. Вдруг, задохнувшись, мальчик видит, что он – всего лишь листок, гонимый ветром по улицам города. Он понимает, что зря так храбро рассуждали его товарищи: он должен будет жить и умереть в неопределенности – игрушкой ветра, травинкой, которая увянет под солнцем. Он вздрагивает и жадно озирается. Восемнадцать лет его жизни сжались в короткий миг, в мимолетный вздох в долгом шествии человечества. Слышно уже, как его кличет смерть. Всей душой он ищет близости с другим человеком, хочет коснуться его руками и самому почувствовать его прикосновение. И если этот другой представляется ему женщиной, то потому только, что женщина, наверно, должна быть ласковей, женщина должна понять. Больше всего ему нужно, чтобы его поняли.

Когда это прозрение пришло к Джорджу Уиларду, он стал думать об Элен Уайт, дочке уайнсбургского банкира. Он и так всегда помнил об этой девушке, которая превращалась в женщину, взрослея вместе с ним. Однажды летним вечером, когда ему было восемнадцать лет, он гулял с Элен по проселочной дороге и под влиянием минуты вдруг расхвастался, начал выставлять себя перед ней большим и значительным человеком. Сейчас она была нужна ему для другого. Ему нужно было рассказать ей о своих новых порывах. В тот раз он старался внушить ей, что он мужчина, хотя сам не имел об этом понятия; теперь же он хотел только быть с ней и дать ей почувствовать, какая в нем произошла перемена.

Для Элен Уайт тоже наступила пора перемен. На свой, женский, лад она переживала то же, что молодой Джордж Уилард. Она перестала быть девочкой и жаждала причаститься женской красоте и благодати. По случаю ярмарки она приехала на день из кливлендского колледжа. В ней тоже пробуждались воспоминания. Весь день она просидела на трибуне с молодым человеком, преподавателем ее колледжа, которого пригласила мать. Преподаватель был педант, и она сразу поняла, что он для ее нужд не подойдет. Ей было приятно показаться на ярмарке в его обществе, поскольку он был приезжий и хорошо одет. Она знала, что его появление будет отмечено. Днем она еще веселилась, но, когда стемнело, ей стало невмоготу. Ей захотелось прогнать преподавателя, отделаться от него. Пока они сидели на трибуне и на них смотрели школьные подруги, она оказывала кавалеру такое внимание, что и у него пробудился некоторый интерес. «Ученый нуждается в средствах. Женюсь на женщине со средствами», – рассуждал он.

В то самое время, когда Джордж Уилард уныло слонялся в толпе и думал о ней, Элен Уайт думала о нем. Она вспомнила ту вечернюю прогулку, и ей захотелось снова с ним погулять. Она думала, что, пожив несколько месяцев в большом городе, побывав в театрах, насмотревшись на светлые проспекты, запруженные гуляющими, она разительно переменилась. И она хотела, чтобы он заметил и почувствовал в ней эту перемену.

Тот летний вечер, который запомнился обоим молодым людям, они, если подумать, провели довольно бестолково. Они вышли по дороге за город. Потом остановились у изгороди, за которой было поле молодой кукурузы, Джордж снял пиджак и повесил его на руку.

– Так, я пока остался в Уайнсбурге – остался пока… не уехал, но я взрослею. Я читал, я думал. Попробую чего-нибудь достигнуть в жизни. В общем, не в этом дело, – объяснил он. – Хватит мне, наверно, говорить.

Смущенный молодой человек взял девушку под руку. Голос у него дрожал. Они пошли обратно, к городу. Джордж от отчаяния расхвастался.

– Я буду большим человеком, таких еще в Уайнсбурге не было, – объявил он. – Я от тебя вот чего хочу… ну, не знаю чего. Может, это не мое дело. Хочу, чтобы ты постаралась стать не такой, как все женщины. Ты меня понимаешь. Я говорю, это, конечно, не мое дело. Я хочу, чтобы ты стала прекрасной женщиной. Понимаешь, чего я хочу?

Голос у него прервался; пара молча дошла до города и направилась к дому Элен Уайт. У калитки Джордж захотел сказать что-то внушительное. Он вспомнил все речи, придуманные заранее, но все они были бы совершенно не к месту.

– Я думал – одно время думал… так мне казалось… что ты выйдешь за Сета Ричмонда. Теперь-то я знаю, что нет, – только и сумел он сказать, пока они шли от калитки до двери ее дома.

Теплым осенним вечером, наблюдая с лестницы за толпой, затопившей Главную улицу, Джордж вспомнил тот разговор у кукурузного поля, и ему стало стыдно, что он выставился перед ней в таком виде. На улице люди валили то туда, то сюда, как скот, стесненный в загоне. Повозки и телеги запрудили узкую мостовую. Играл оркестр, мальчишки носились по тротуару и ныряли между ногами у мужчин. Молодые люди с лоснящимися красными лицами неуклюже шествовали под руку с девушками. Над одним из магазинов, в зале, где должны были состояться танцы, скрипачи настраивали свои инструменты. Клочковатые звуки вылетали из открытых окон и неслись над гомоном толпы и мычанием оркестровой меди. Эта мешанина звуков действовала Джорджу на нервы. Неуемная, роевая жизнь лезла на него отовсюду, со всех сторон. Хотелось убежать, побыть одному, подумать. «Если ей нравится сидеть с этим малым – пусть себе сидит. Мое какое дело. Не все ли мне равно?» – ворчал он, уходя по Главной улице и через бакалею Херна – в переулок.

Джордж был так удручен и чувствовал себя таким одиноким, что хотелось плакать, и только гордость заставляла его шагать быстро и размахивать руками. Он дошел до конюшни Уэсли Мойра и остановился в тени, послушать, что говорят мужчины о сегодняшних ярмарочных бегах, которые выиграл Тони Тип, жеребец Мойра. У конюшни собралась целая толпа, а перед толпой важно расхаживал Уэсли и хвастался. Он расхаживал с кнутом и щелкал им по земле. Фонарь освещал взлетавшие облачка пыли. «Да бросьте ерунду молоть! – восклицал Уэсли. – Чего я боялся – я же знал, что обставлю их. Ничего я не боялся».

В другое время Джордж Уилард жадно слушал бы похвальбу коневода Мойра. Теперь она его злила. Он повернулся и стремительно пошел прочь. «Старая балаболка, – фыркал он. – И чего пыжится? Чего болтает?»

Джордж зашел на пустырь и второпях упал в кучу хлама. Гвоздь, торчавший из пустой бочки, разодрал ему брюки. Он сел на землю и выругался. Потом заколол рваное место булавкой, поднялся и пошел дальше. «Пойду-ка я к Элен Уайт, вот что. Возьму и войду. Скажу, мне надо ее видеть. Войду и усядусь – и все тут», – сказал он, перелез через забор и кинулся бегом.

Элен Уайт сидела у себя на веранде, на душе у нее было смутно. Преподаватель сидел между матерью и дочерью. Речи его девушке надоели. Родом он тоже был из маленького городка в Огайо, но напускал на себя столичный вид. Представлялся таким гражданином мира.

– Я доволен, что получил возможность ознакомиться с той средой, из которой вышло большинство наших студенток, – толковал он. – Очень любезно с вашей стороны, миссис Уайт, что вы пригласили меня на день в ваши края. – Он повернулся к Элен и засмеялся. – А вас еще что-нибудь связывает с жизнью этого города? Есть тут люди, которые вам интересны?

Девушке его голос казался напыщенным и нудным. Она встала и ушла в дом. Перед черной дверью, выходившей в сад, она остановилась и прислушалась. Заговорила мать.

– Для девушки, получившей такое воспитание, как Элен, тут совершенно нет подходящего общества, – сказала она.

Элен сбежала по ступенькам в сад. В темноте она, дрожа, остановилась. Ей казалось, что весь мир заполонили бессмысленные люди – и говорят без умолку. Вне себя от нетерпения она выбежала за садовую калитку, обогнула конюшню банкира и очутилась в переулке. «Джордж! Где ты, Джордж!» – возбужденно выкрикнула она. Она перестала бежать, привалилась к дереву и надрывно захохотала. По темному переулку, говоря без умолку, приближался Джордж Уилард. «Прямо в дом к ней войду. Войду и усядусь», – грозил он, пока не подошел к Элен. Тут он остановился и ошарашенно посмотрел на нее. Он сказал: «Пошли», – и взял ее за руку. Понурясь, они брели по улице, под деревьями. Под ногами шуршали сухие листья. Теперь, когда она нашлась, Джордж не очень хорошо понимал, что ему говорить и делать.

У верхнего края Ярмарочной площади в Уайнсбурге есть обветшалая трибуна. Ее ни разу не красили, и все доски покоробило. Ярмарочная площадь лежит на вершине низкого холма в долине Винной речки, и ночью с трибуны видно за полем зарево городских огней.

Тропинкой мимо Водозаборного пруда Джордж и Элен поднялись на Ярмарочную площадь. Чувство одиночества и отчуждения, которое владело молодым человеком в городской толпе, отпустило его и обострилось, когда он оказался наедине с Элен. То, что чувствовал он, в ней отражалось.

В юности человека всегда раздирают две силы. Теплый бездумный зверек в нем борется с тем, кто размышляет и вспоминает, и в Джордже верх сейчас взял старший, умудренный. Элен почувствовала, что с ним творится, и шла рядом, уважая его. Добравшись до трибуны, они поднялись на самый верх, под навес, и сели на длинную скамью.

Если вам случалось в ночь после ежегодной ярмарки посетить базарную площадь маленького городка на Среднем Западе, это останется у вас в памяти. Такого переживания не забыть. Тебя обступят призраки – но живых, а не мертвых. Сюда минувшим днем нахлынул народ из города и окрестностей. Фермеры с женами и детьми и все обитатели сотен городских деревянных домишек теснились на этой площади, обнесенной глухим забором. Смеялись девушки, толковали о житейских делах бородачи. Жизнь хлестала через край. Все свербело и ерзало от переизбытка жизни – и вот ночь, и жизнь ушла. Тишина почти устрашает. Прячешься за стволом дерева, стоишь молча, и, сколько есть у тебя способности к размышлению, – все идет в ход. Содрогаешься, думая о бессмысленности жизни, и в то же время, если здешний народ – это твой народ, любишь жизнь так, что слезы на глазах выступают.

В темноте под навесом трибуны, сидя с Элен Уайт, Джордж Уилард остро почувствовал свою незначительность в общей смете бытия. В городе его раздражала возня людей, занятых разнообразными делами, но теперь, вдали от них, раздражение прошло. Рядом с Элен он отдохнул, приободрился. Как будто женская рука помогла ему настроить механизм его жизни. О людях города, где он прожил всю жизнь, он уже думал чуть ли не с благоговением. И благоговел перед девушкой. Ему хотелось любить ее и быть любимым, но не хотелось, чтобы сейчас его отвлекла ее женственность. В темноте он взял ее за руку и, когда она придвинулась, обнял за плечи. Подул ветер, он поежился. Он изо всех сил старался сохранить и понять свое настроение. Наверху, в темноте две необыкновенно чувствительные человеческие песчинки прильнули друг к дружке и ждали. У обоих на уме было одно и то же. «Я пришел в это безлюдное место, и со мной рядом – другой человек» – вот суть того, что они чувствовали.

В Уайнсбурге день толчеи иссяк, сменился долгой осенней ночью. Рабочие лошади трусили по пустынным проселкам, каждая со своим грузом усталых людей. Приказчики убирали с уличных лотков товар и запирали магазины. В театре толпа ожидала представления, а дальше по Главной улице, настроив наконец свои инструменты, скрипачи в поту поддавали музыки летавшим по полу молодым ногам.

В темноте на трибуне молча сидели Джордж Уилард и Элен Уайт. Иногда очарование с них спадало, они поворачивались и в потемках пробовали заглянуть друг другу в глаза. Они целовались, но эти порывы были недолгими. В верхнем конце Ярмарочной площади человек пять мужчин возились с лошадьми, которые днем участвовали в бегах. Они развели костер и грели в котлах воду. Огонь освещал только ноги, проходившие вблизи костра. Когда задувал ветер, языки пламени трепались в воздухе.

Джордж и Элен встали и побрели в темноту. Они шли тропинкой мимо несжатого поля кукурузы. Ветер шелестел в ее длинных жухлых листьях. Пока они шли к городу, очарование с них ненадолго спало. На гребне Водозаборного холма они остановились под деревом, и Джордж снова взял девушку за плечи. Она жадно обняла его, но опять они быстро погасили свой порыв. Они перестали целоваться и отстранились друг от друга. Взаимное уважение взяло в них верх. Оба были смущены и от смущения затеяли бессмысленную отроческую возню. Они смеялись, дергали и теребили друг друга. Переживание сегодняшнего вечера как-то очистило их, сделало целомудренней, и они уже были не мужчиной и женщиной, не мальчиком и девушкой, а расшалившимися зверьками.

В таком настроении они спускались с холма. Они резвились в темноте как два великолепных молодых животных в молодом еще мире. Один раз, убежав вперед, Элен подставила ему ножку, и он упал. Он стал вопить и корчиться. Задыхаясь от хохота, он кубарем покатился по склону. Элен побежала за ним. На миг она замерла в темноте. Кто скажет, какие женские мысли промелькнули у нее в голове, – но у подошвы холма, нагнав Джорджа, она взяла его под руку и пошла с ним рядом в чинном молчании. Каким-то образом – они сами не сумели бы объяснить каким – они получили от этого безмолвного вечера вдвоем то, в чем нуждались. Мужчина ли, мальчик ли, женщина или девочка – сейчас они прикоснулись к тому, что позволяет взрослым людям переносить жизнь в современном мире.

Отъезд

Молодой Джордж Уилард встал в четыре часа утра. Был апрель, только-только распускались почки. Деревья на центральных улицах Уайнсбурга – это клены, семена у них крылатые. Когда поднимается ветер, они тучами кружатся в воздухе, а после устилают мостовую ковром.

Джордж спустился в контору гостиницы с коричневым кожаным чемоданом. Сундук его был уложен к отъезду. С двух часов он не спал, думал о предстоящей поездке, о том, что она ему сулит. В конторе, на койке у двери спал мальчик. Рот у него был открыт, и он сладко храпел. Джордж пробрался мимо койки и вышел на безлюдную сонную Главную улицу. Заря уже занималась, и свет длинными струями бил в небо, где еще горели редкие звезды.

За последним домом на Вертлюжной заставе Уайнсбурга раскинулись поля. Поля принадлежат фермерам, которые живут в городе, и вечерами в легких скрипучих повозках они едут через Вертлюжную заставу домой. На полях выращивают ягоды и мелкие фрукты. Жарким летом на исходе дня поля и дорога покрыты пылью, и дымка стелется в громадной мелкой чаше земли. Смотреть на нее – все равно что смотреть на море. Весной, когда поля зеленые, вид тут немного другой. Земля похожа на зеленый биллиардный стол, и там и сям трудятся на нем букашки-люди.

С детства и до поздней юности Джордж любил ходить за Вертлюжную заставу. Бывал он на этой равнине зимними ночами, когда земля лежит в снегу и только месяц глядит на нее, бывал и осенью, когда уныло дует ветер, и летними вечерами, когда воздух дрожит от пения насекомых. Сегодня, апрельским утром, ему опять захотелось туда – пройтись в тишине. Он ушел за две мили от города, к тому месту, где дорога сбегает к ручью; оттуда молча повернул назад. Когда он пришел на Главную улицу, приказчики уже подметали тротуар перед магазинами. «Эй, Джордж! Каково тебе уезжать-то?» – спрашивали они.

Поезд на Запад отходит от станции в семь сорок пять. Кондуктор на нем – Том Литл. Этот поезд идет от Кливленда до станции, где железная дорога соединяется с магистралью Чикаго – Нью-Йорк. У Тома, как говорят на железной дороге, легкий маршрут. Каждый вечер он возвращается к семье. Весной и осенью он все воскресенья удит рыбу на озере Эри. У него круглое красное лицо и маленькие голубые глазки. Людей в городках по своему маршруту он знает лучше, чем житель большого города знает своих соседей по дому.

Джордж сошел по короткому спуску от гостиницы к станции в семь часов. Чемодан его нес Том Уилард. Сын уже перерос отца.

На платформе все пожимали молодому человеку руку. Там собралось больше десятка людей. Скоро разговор у них перешел на свои дела. Даже ленивый Уилл Хендерсон, который нередко спал до девяти часов, и тот сегодня встал рано. Джордж смущался. На платформу пришла Гертруда Уилмот, высокая, худая пятидесятилетняя женщина, работавшая на почте. До сих пор она не обращала на Джорджа никакого внимания. Теперь она подошла к нему и подала руку. В двух словах она выразила общее чувство. «Желаю удачи», – отрывисто сказала она и, повернувшись, ушла.

Наконец подъехал поезд, и Джордж почувствовал облегчение. Он поспешно влез в вагон. По Главной улице бежала Элен Уайт, надеясь, что успеет с ним попрощаться, но он уже нашел место и не увидел ее. Поезд тронулся. Том Литл пробил его билет и улыбнулся; кондуктор хорошо знал Джорджа, знал, на какое он решился предприятие, но ничего не сказал. На памяти Тома тысячи молодых уилардов уезжали из своих городков в большой город. Для него это был случай вполне обыкновенный. Только что один пассажир в вагоне для курящих позвал Тома половить рыбу в заливе Сандаски. Том решил принять приглашение и договориться подробнее.

Джордж окинул взглядом вагон – не наблюдают ли за ним, – потом достал бумажник и пересчитал деньги. Он очень боялся показаться желторотым. Чуть ли не последнее напутствие отца касалось того, как надо вести себя в большом городе. «Держи ухо востро, – сказал Том Уилард. – За кошельком присматривай. Рот не разевай. Вот тебе мой наказ. Пусть не думают, что ты желторотый».

Пересчитав деньги, Джордж поглядел в окно и удивился, что поезд еще не выехал из Уайнсбурга.

Отправляясь из своего городка в большую жизнь, он задумался, но задумался не о чем-то значительном и драматическом. Смерть матери, расставание с Уайнсбургом, мысли о том, что станет с ним в большом городе, важные стороны жизни – все это его сейчас не занимало.

Он думал о мелочах: о том, как утром Турок Смолет катит тачку с досками по Главной улице, о высокой женщине в красивом платье, которая ночевала однажды в отцовской гостинице, о том, как уайнсбургский фонарщик Батч Уилер летним вечером спешит по улице с факелом в руке, как Элен Уайт стоит перед окошком городской почты и наклеивает на конверт марку.

Мечтательность, все сильнее проявлявшаяся в характере молодого человека, овладела им и теперь. При взгляде на него трудно было поверить, что он держит ухо востро. Погрузившись в воспоминания о мелочах, он откинулся на спинку и закрыл глаза. Так просидел он долго, а когда очнулся и снова выглянул в окно вагона, городок Уайнсбург уже пропал, и тамошняя его жизнь осталась лишь фоном, на котором он расположит мечты взрослых лет.

Из сборника «Торжество яйца»

Семена

(в переводе Норы Галь)

Был он маленький, бородатый и какой-то дерганый. Помню, на шее у него всегда напрягались жилы.

Долгие годы он пытался лечить людей от всех болезней при помощи так называемого психоанализа. Просто одержим был этой идеей.

– Меня привела сюда усталость, – сказал он уныло. – Устал не телом, а вот внутри что-то износилось и одряхлело. Я изголодался по радости. Хорошо бы хоть на несколько дней или недель забыть о людях – о мужчинах и о женщинах и обо всем, что на них давит, отчего они такие жалкие и немощные.

Порой человек говорит – и уже по голосу сразу понимаешь: вот кто измотан до предела. Так звучит голос того, кто всеми силами стремился хранить верность какой-то высокой мысли и вдруг убедился, что дальше идти этим трудным путем нет сил. Что-то в человеке сдает. Происходит какой-то внутренний взрыв. И рвутся наружу слова, сбивчивые, подчас сумбурные речи. Пробиваются на поверхность какие-то малые струйки, боковые течения, каких он в себе прежде и не подозревал. В такие минуты ударяешься в похвальбу, становишься высокопарен и смешон, короче, выглядишь преглупо.

Вот и доктор стал шумным и крикливым. Вскочил с крыльца, где мы с ним сидели и разговаривали, и зашагал взад-вперед.

– Вы родом с Запада. Вы держались подальше от людей. Вы сберегли себя, черт вас возьми! А я не сберег. – Голос его зазвучал совсем пронзительно. – Я приобщался к чужим жизням. Вникал в суть жизни мужчин и женщин. Особенно женщин я изучил – наших женщин, американок.

– Вы их любили? – догадался я.

– Да, – был ответ. – Да, вы правы. Что было, то было. Только так и можно добраться до сути. Надо пытаться полюбить. Понимаете? Другого пути нет. Волей-неволей я должен начинать с любви.

Лишь теперь я начал ощущать, как безмерно он устал.

– Пойдемте к озеру, поплаваем, – предложил я.

– Не хочу я плавать, к черту, не хочу никаких усилий! – объявил он. – Хочу бегать и кричать. Хоть ненадолго, на час-другой стать как сухой лист, и чтоб ветер носил меня над холмами. Одного хочу, только одного – освободиться.

Мы пошли пыльной проселочной дорогой. «Пускай доктор почувствует – мне кажется, я его понимаю», – подумал я и попробовал представить дело по-своему. Он остановился, посмотрел на меня в упор, и тут я заговорил.

– Не задавайтесь, – заявил я. – Вы ничуть не лучше меня. Вроде пса, который вывалялся в дерьме, а поскольку вы все-таки не собака, вам совсем не нравится, как от вас разит.

Мой голос тоже стал пронзительным, визгливым.

– Слепой глупец! – выкрикнул я. – Такие, как вы, просто глупы! Выбрали путь, по которому идти нельзя. Никому не дано проникать слишком глубоко в чужую жизнь. – Теперь я говорил с жаром, убежденно. – Вы вообразили себя исцелителем, но ведь этим недугом поражено все человечество. Вы хотите совершить невозможное. Глупец! Неужели вы надеетесь, что любовь кто-то поймет?

Мы стояли посреди дороги и мерили друг друга взглядом. Губы его подергивались в недоброй усмешке. Он стиснул мое плечо, тряхнул.

– До чего ж мы умные! До чего складно все объясняем!

Сказал – как сплюнул, повернулся и шагнул было прочь.

– Думаете, вам все понятно? – крикнул он. – Ничего вы не понимаете! По-вашему, это невозможно? Нет, возможно! Вы лжец! Кто рубит вот так сплеча, непременно упускает нечто смутное и тонкое. Вы упускаете главное. Людские жизни – как молодые деревца в лесу. Их оплетает плющ и душит. Плющ – старые мысли и верования тех, кого давно нет в живых. Он и меня всего оплел и душит.

Мой собеседник с горечью усмехнулся.

– Оттого я и хочу бегать и играть, – продолжал он. – Хочу быть сухим листом, пусть ветер несет меня над холмами. Хочу умереть и родиться заново, а я только дерево, оплетенное плющом, и умираю медленной смертью. Поймите, я устал и хочу стать чистым. Я – любитель и лишь робко вникаю в чужие жизни, – докончил он. – Я устал и хочу стать чистым. А меня оплели какие-то ползучие путы и душат.

К нам в Чикаго приехала женщина из Айовы и сняла комнату в одном из западных кварталов. Ей было лет двадцать семь, приехала она словно бы знакомиться с новейшими методами обучения музыке.

И жил в том же доме некий молодой человек. Комната его выходила в длинный коридор третьего этажа, а ее комната оказалась как раз напротив.

Надо сказать, этот молодой человек на редкость обаятелен. Он художник, но не раз я думал – лучше ему было стать писателем. Рассказывает он умно и проникновенно, а рисует не бог весть как.

Ну вот, женщина из штата Айова сняла комнату в том доме в западном квартале и вечерами возвращалась к себе. С виду она была такая же, как тысячи других женщин, которых изо дня в день встречаешь на улице. Лишь одно, пожалуй, отличало ее – небольшая хромота. При ходьбе она чуть припадала на правую ногу. В доме этом она оказалась единственной женщиной, не считая хозяйки, прошло три месяца – и у жильцов стало складываться к ней совсем особое отношение.

Мужчины были единодушны. Когда им случалось встретиться в прихожей, они приостанавливались, усмехались, говорили вполголоса.

– Ей нужен любовник. – И понимающе перемигивались. – Может, ей самой это и невдомек, но уж без любовника не обойтись.

Кто знаком с городом Чикаго и его обитателями мужского пола, первым делом подумает – что-что, а любовника здесь найти немудрено. Поэтому, когда мой друг по фамилии Лерой рассказывал мне про хромоножку из Айовы, я начал смеяться, но ему было не смешно. Он покачал головой.

– Не так все просто, – заметил он. – Будь это легкой задачей, и рассказывать было бы нечего.

И попытался объяснить:

– Стоило кому-нибудь из мужчин подойти к ней, она отчаянно пугалась. А они всегда ей улыбались, пробовали завязать разговор. Приглашали кто поужинать, кто в театр, но даже пройти с мужчиной по улице она отказывалась наотрез. Вечерами никогда не выходила из дому. Если в прихожей кто-нибудь останавливался и заговаривал с ней, она опускала голову и убегала к себе. Один жилец, молодой приказчик из галантерейного магазина, уговорил ее однажды посидеть с ним на крыльце.

Этот юнец не лишен был чувствительности и взял соседку за руку. Тут она заплакала, он перепугался, поспешно встал. Положил руку ей на плечо, хотел объяснить, что у него и в мыслях не было ничего дурного, но, едва он ее коснулся, женщина вся затряслась от ужаса.

– Не трогайте меня! – закричала она. – Не смейте меня трогать!

Она подняла такой крик, что прохожие замедляли шаг и прислушивались. Перепуганный приказчик сбежал. Заперся у себя в комнате, стоял за дверью и слушал.

– Это она нарочно, – вымолвил он дрожащим голосом. – Хочет втравить меня в скверную историю. Я ж ей ничего худого не сделал. Все вышло случайно, да и что тут такого? Только и дотронулся еле-еле до ее плеча.

Лерой, наверно, раз десять принимался мне толковать про женщину из Айовы. Все мужчины в том доме ее возненавидели. Она словно бы и смотреть ни на кого не хотела, но и покоя им не давала. На все лады старалась привлечь их, но всякого, кто поддавался и пробовал за нею поухаживать, тотчас отталкивала. Бывало, станет нагишом в ванной перед дверью в коридор, где снуют взад-вперед мужчины, а дверь оставит приотворенной. Входит в гостиную на первом этаже, когда там мужчины, и, никому ни слова не говоря, бросается на диван. Так и лежит, раскинувшись на диване – рот приоткрыт, глаза устремлены в потолок. Казалось, всем существом она чего-то ждет. Ее присутствие заполняло комнату. Мужчины стояли поодаль, притворяясь, будто и не видят ее. Громко разговаривали. Но, охваченные смущением, один за другим старались незаметно улизнуть.

И однажды вечером женщине предложено было выехать. Кто-то, возможно, приказчик из галантерейного магазина, поговорил с хозяйкой, и та не стала мешкать.

– По мне, съезжайте-ка прямо сегодня, нечего откладывать, – услышал Лерой. Хозяйка, женщина уже немолодая, стояла в коридоре перед дверью той, из Айовы. Голос ее разносился по всему дому.

Художник Лерой, долговязый, тощий, всю жизнь предан был возвышенным идеям. Страсти разума возобладали в нем над страстями плоти. Доходы его ничтожны, и он остался холостяком. Пожалуй, у него и возлюбленной никогда не было. Плотские желания ему не чужды, но для него они отнюдь не главное.

В тот вечер, когда женщине из Айовы велено было выехать, она подождала, чтобы, по ее расчетам, хозяйка спустилась к себе, а затем вошла к Лерою. Было часов восемь, Лерой сидел с книгой у окна. Женщина без стука отворила дверь. Без единого слова пробежала по комнате и упала перед художником на колени. Из-за своей хромоты бежала она точно подбитая птица, рассказывал Лерой, глаза ее горели, дыхание прерывалось.

– Возьмите меня, – выговорила она, вся дрожа, и прильнула лицом к его коленям. – Возьмите меня, скорее! Надо же начать! Не могу я больше ждать. Сейчас же возьмите меня!

Попробуйте вообразить, как ошеломлен был Лерой. Насколько я понял из его слов, до того вечера он едва замечал соседку. Наверно, он был к ней равнодушнее всех мужчин в доме. И вдруг новая неожиданность. Когда хромоножка вбежала к Лерою, следом вошла хозяйка, и он оказался лицом к лицу с обеими. Женщина из Айовы, вся дрожа, пугливо съежилась у его ног. Хозяйка пылала негодованием. И тут Лерой нашелся. Его поистине осенило. Он взял коленопреклоненную женщину за плечо, встряхнул. Сказал быстро:

– Ну же, веди себя прилично! Я свое слово сдержу. – И, улыбаясь, пояснил хозяйке: – Мы давно помолвлены. Но поссорились. Вот она и приехала, чтоб быть поближе ко мне. Она немного нездорова и слишком волнуется. Теперь я ее увезу. Не беспокойтесь, прошу вас. Я ее увезу.

Вдвоем они вышли на улицу, и тогда женщина перестала плакать и позволила Лерою взять ее за руку. Страха как не бывало. Лерой тотчас нашел для нее комнату в другом доме, потом повел ее в парк, и они долго сидели там на скамье.

Все, что рассказал мне Лерой о той женщине, только утверждает меня в мысли, которую я высказал, когда мы с доктором бродили в горах: никому не дано слишком глубоко вникать в чужую жизнь. До полуночи просидел Лерой на скамье в парке, разговаривая с той женщиной, и еще не раз они встречались. Но дальше этого не пошло. Похоже, она возвратилась домой, на Запад.

Там, у себя на родине, женщина эта была учительницей музыки. Жила она с тремя своими сестрами, у всех было то же занятие, и все они, говорил Лерой, были скромные труженицы, преданные своему делу. Когда старшей из сестер не было еще десяти лет, умер их отец, а пять лет спустя они совсем осиротели – умерла и мать. В наследство им остались дом и сад.

Естественно, я могу только догадываться, как жили эти девушки, но уж наверняка говорили они только о женских делах, и мысли их заняты были только женскими заботами. Ни у одной из сестер никогда не было возлюбленного. Долгие годы к их дому даже близко не подходил ни один мужчина.

Лишь одну из сестер, самую младшую, которая приезжала в Чикаго, видно, угнетал сугубо женский уклад их жизни. Что-то с нею произошло. День за днем, все дни напролет, она учила музыке девочек, а дома, после уроков, ее окружали одни женщины. Когда ей минуло двадцать пять, ее мысли и мечты обратились к мужчинам. Дни и вечера ее проходили в разговорах с женщинами о женских делах, и все время ей отчаянно хотелось, чтобы ее полюбил мужчина. Надежда на такую любовь и привела ее в Чикаго. Лерой после объяснял: она так странно держалась в том доме, так необычно себя вела потому, что слишком много мечтала и слишком мало делала для того, чтобы мечты ее сбылись.

– Силы жизни в ней вышли из повиновения, – объявил он. – Она не могла добиться того, чего жаждала. Жизненные силы ее не находили выхода. А что не может выразиться естественным путем, так или иначе находит другой выход. Сексуальность завладела всем ее существом. Пронизала все тело до последней клеточки. И вот эта женщина стала воплощением пола, сгустком безличной сексуальности. Иные слова, прикосновение мужской руки, порою один вид прохожего на улице волновали ее.

Вчера я встретил Лероя, и опять он заговорил о той женщине, о странной и страшной ее участи. Мы шли парком вдоль озера, и мысли мои все возвращались к хромоножке. Вдруг меня осенило:

– Вы ведь могли стать ее любовником, – сказал я. – Вполне могли. Вас-то она не боялась.

Лерой остановился как вкопанный. Не хуже того доктора, столь уверенного в своей способности вникать в чужие жизни, он вдруг вспылил и озлился. Несколько секунд он смотрел на меня в упор, а потом произошло нечто поразительное. У него вырвались те же слова, какие я уже слышал однажды от того, другого, с кем я бродил когда-то по пыльному проселку среди холмов. Губы Лероя подергивались в недоброй усмешке.

– До чего ж мы умные! – сказал он. – До чего складно все объясняем!

Голос этого молодого человека, с которым я гулял в парке, по берегу озера, зазвучал пронзительно. Я почувствовал – Лерой очень устал. Но тут он засмеялся и сказал мягко, негромко:

– Не так все просто. Чрезмерная самоуверенность – опасная штука, можно лишиться всего, что есть в жизни романтичного. Вы упускаете главное. В жизни ничего нельзя решать так прямолинейно. Понимаете, та женщина была как молодое деревце, которое душит плющ. Оплел ее и не пропускал к ней ни единого солнечного луча. Она стала нелепа, как нелепы многие деревья в лесу. Перед ней стояла слишком трудная задача, и когда я об этом задумался, вся моя жизнь повернулась по-новому. Сперва я рассуждал в точности как вы. Был совершенно уверен в себе. Подумал – стану ее любовником, вот и решена задача.

Лерой повернулся и шагнул было прочь. Но опять подошел, взял меня за локоть. Жаркая убежденность завладела им. Голос дрожал.

– Да, ей нужен был любовник, – сказал он. – Жильцы того дома, ее соседи, были совершенно правы. Ей нужен был любовник, и, однако, совсем не то было ей нужно. Любовник – это в конце концов было не главное. А нужно ей было, чтобы ее любили – долгой, спокойной, терпеливой любовью. Да, конечно, она нелепа, но тогда все люди на свете нелепы. Всем нам нужно, чтобы нас любили. То, что исцелило бы ее, и нас бы всех исцелило. Понимаете, недуг той женщины – недуг всего человечества. Все мы жаждем любви, а этот мир не намерен создавать для нас возлюбленных.

Некоторое время мы шли молча. Ушли от озера в тень деревьев. Я присмотрелся к Лерою внимательно. На шее у него напряглись жилы.

– Я заглянул в глубь жизни, и мне страшно, – вновь заговорил он, словно думал вслух. – Я и сам как та женщина. Меня оплели, точно плющом, какие-то ползучие путы. Не могу я любить. Не хватает ни чуткости, ни терпимости. Приходится платить старые долги. Старые мысли и верования – семена, посеянные теми, кого давно нет в живых, – прорастают во мне и душат.

Еще долго мы бродили, и Лерой все говорил, силился высказать свои неотвязные мысли. Я молча слушал. В уме Лероя возник тот же припев, что я слышал когда-то среди холмов от доктора.

– Обратиться бы во что-то иссохшее, неживое, – пробормотал он, глядя на палые листья, усеявшие траву. – Стать бы как сухой лист, уносимый ветром. – Он поднял голову, посмотрел вдаль, туда, где за деревьями виднелось озеро. – Я устал и хочу стать чистым. Я – человек, а меня всего оплели какие-то ползучие путы. Умереть бы, и пусть ветер несет меня над бескрайними водами, – сказал он. – Больше всего на свете я хочу быть чистым.

Из сборника «Кони и люди»

Ну и дурак же я

(в переводе Виктора Хинкиса)

Это было для меня тяжким ударом, пожалуй, самым тяжким за всю мою жизнь. А вышло все к тому же по собственной моей дурости. Иной раз как вспомню, так хочется плакать, ругаться или самому себе дать хорошего пинка. Может, теперь, когда прошло уже много времени, я почувствую облегчение, если расскажу эту историю про свою безмозглость.

Началось все в один прекрасный день, в октябре, было три часа, и я сидел на трибуне ипподрома в Сандаски, штат Огайо, и глазел на осенние рысистые испытания.

Сказать по правде, я уже тогда понимал, какое дурацкое занятие вообще сидеть на этой трибуне. Минувшим летом я решил уехать из родного города вместе с Гарри Уайтхедом и с одним чернокожим по имени Берт, подрядился работать конюхом и ухаживал за первой из двух лошадок, каких Гарри в том году готовил к осенним бегам. Мама пролила много слез, а моя сестра Милдред, которая осенью хотела поступить учительницей в нашу городскую школу, перед моим отъездом целую неделю бесновалась, и бранила меня, и бегала по всему дому. Обе они считали, что это просто срам, если кто из нашего семейства станет работать конюхом при скаковых лошадях. Сдается мне, на самом деле Милдред боялась, что это помешает ей получить место, которого она домогалась так долго.

Но мне-то надо было в конце концов работать где-нибудь, а ничего лучшего не подворачивалось. Не может же рослый, нескладный девятнадцатилетний малый без дела торчать дома, а косить газоны у чужих людей и продавать газеты я был неспособен, вышел из этого возраста. Разные малыши, которые подкупают прохожих своим ничтожным ростом, вечно отбивали у меня работу. Был в городе один ловкач, он обычно говорил всякому, кому надо было выкосить газон или очистить бак для воды, будто копит деньги, чтобы в колледж поступить, и я ночей не спал, все придумывал, как бы ему по-тихому насолить. Я все время мечтал, что его переедет фургон или же кирпич свалится ему на голову, когда он пойдет по улице. Ну да ладно, не об этом речь.

Пристроился я помогать у Гарри и очень подружился с Бертом. Мы отлично ладили. Это был чернокожий верзила, ленивый, неповоротливый, с добрыми, ласковыми глазами, но если доходило до драки, он мог врезать не хуже Джека Джонсона[3]. Он выезжал Буцефала, здоровенного иноходца вороной масти, который мог проскакать дистанцию за две минуты и девять или десять секунд, а я – небольшого меринка по кличке Доктор Фриц, и стоило Гарри только пожелать, меринок этот всю осень в любом заезде приходил первым.

Уехали мы из города на исходе июля в товарном вагоне вместе со своими лошадьми и с тех пор до конца ноября разъезжали по ипподромам да по ярмаркам. Верьте слову, для меня это было золотое время. Теперь я иногда подумываю, что те ребята, которые дома получают приличное воспитание и не имеют такого славного друга, как негр Берт, и учатся в школах да в колледжах, и сроду ничего не украли, ни разу даже не подвыпили, не выучились ругаться у знатоков, не прошлись без пиджака, в рубашке и грязных, выпачканных на конюшне штанах вдоль трибуны ипподрома, переполненной разодетой публикой… Эх, да что говорить! Эти ребята и не нюхали настоящей жизни. Не было у них возможности.

А у меня вот была. Берт меня выучил и лошадей чистить, и бабки им перебинтовывать после забега, и прогуливать их, чтоб остыли, и еще многому такому, что для всякого полезно знать. Он умел перебинтовывать бабку лошади до того ровно, что и заметить было невозможно, кроме как по цвету, и к тому же он был искусный наездник и наверняка мог бы прославиться, как Мэрфи, и Уолтер Кокс, и все прочие, не будь он чернокожий.

Оборжаться можно, такая это была славная жизнь. Приезжаешь в главный город округа, скажем, в субботу или в воскресенье, а ярмарка начинается во вторник и длится до вечера пятницы. Доктор Фриц пробегает дистанцию, скажем, за 2 минуты 25 секунд во вторник, а в четверг Буцефал легко обходит всех в общем заезде. Остается еще довольно времени погулять, послушать разговоры о лошадях, поглядеть, как Берт осадит какого-нибудь слишком развязного проходимца, и узнаешь про коней и про людей, и усвоишь многое, на всю жизнь довольно, если, конечно, у тебя хватит ума запасти впрок то, что ты слышал, видел и испытал.

А потом, к концу недели, когда скачкам приходит конец и Гарри уезжает домой, чтоб заняться своей конюшней, мы с Бертом запрягаем лошадей в повозки и едем через всю округу на место следующих состязаний, спокойненько, потихоньку, чтоб лошадей не запалить, ну и прочее, это уж само собой ясно.

Оборжаться можно, до того весело, боже ты мой, при дороге густой орешник, и отцветающие буковые рощи, и дубравы, и всякие деревья с красной и бурой листвой, и ядреные запахи, и Берт распевает песню «Речка глубокая», и деревенские девчонки липнут к окнам, и чего только нет. По мне, это такая наука, любой колледж за пояс заткнет. Я-то знаю, где и чему учился.

Взять хотя бы один из маленьких городков, где оказываешься по пути, скажем, в субботний вечер, и Берт говорит: «Давай тут и заночуем». Ну, мы и ночуем.

Отводишь лошадок на конюшню, задаешь им корму, потом достаешь из сундучка лучший свой костюм и напяливаешь на себя.

А в городе уже полным-полно всяких фермеров, и все на нас глазеют, сразу чуют настоящих лошадников, а дети, может, отродясь не видали негра и бегут прочь в страхе, когда мы вдвоем проходим по ихней главной улице.

Дело было еще до сухого закона и всей этой чепухи, и мы с Бертом на пару двигаем в трактир, а все зеваки за нами следом, обступают кольцом, и всегда кто-нибудь делает вид, будто смыслит в конских статях и вообще знаток, он сразу заводит разговор и давай расспрашивать, и надо только наврать с три короба про то, какие у тебя кони, и я врал, будто они мои собственные, и тогда кто-нибудь предлагал: «Не выпить ли виски?» – и Берт косился в сторону и отвечал с небрежностью: «Что ж, это можно, я не прочь хлебнуть малость. Готов раздавить с тобой кварту». Оборжешься.

Но я совсем не про это хочу рассказать. Вернулись мы домой в конце ноября, и я пообещал маме, что навсегда покончу со скаковыми лошадьми. Чего только не пообещаешь матери, потому что она ведь в таких делах не смыслит.

Так вот, коль скоро в нашем городе работы и теперь было не больше, чем когда я начал разъезжать по ипподромам, уехал я в Сандаски и получил непыльную работенку при конях у одного человека, который занимался перевозками, доставкой и хранением разных товаров да еще приторговывал углем и недвижимостью. Место было что надо, на хозяйских харчах, и выходной всякую неделю, и спал я на койке в большом сарае, и всего мне было забот задать сена да овса большим славным клячам, которые на ипподроме не обскакали бы и черепахи. Я был доволен, даже деньги выкраивал, чтоб домой послать.

А потом, как я уже стал было рассказывать, начались осенние скачки в Сандаски, у меня был выходной, и я пошел поглядеть. С делами я управился до полудня, вырядился в праздничный костюм, напялил на голову новую коричневую шляпу, которую купил в прошлую субботу, нацепил стоячий воротничок.

Перво-наперво я отправился в центр города погулять среди местных щеголей. Я всегда себе твердил: «Главное, не робей», – да так и поступал. В кармане у меня было сорок долларов, и я двинул в «Западные апартаменты», большую гостиницу, а там подхожу к табачному ларьку. «Дайте мне три сигары по двадцать пять центов», – говорю. А кругом в вестибюле полно лошадников, и приезжих, и всяких франтов из ближних городов, и в баре то же самое, и я затесался в эту толпу. В баре подвернулся мне один юнец в галстуке бабочкой, а в руке трость, мне на него даже глядеть тошно было. Я люблю, чтоб мужчина был мужчиной и одет хорошо, но не напускал бы на себя такую спесь. Ну, я его оттолкнул без церемоний и заказываю себе виски. А он глядит на меня, будто хочет шум затеять, но сразу на попятный, и молчок. А я заказываю еще стаканчик виски, нарочно, чтоб он видел, с кем дело имеет, потом выхожу из бара, беру извозчика и еду на ипподром, приезжаю, покупаю там билет в первом ряду на самой лучшей трибуне, но в ложу все-таки не суюсь. Незачем и мне спесь на себя напускать.

Так вот, стало быть, сижу я на трибуне, веселый такой, дальше некуда, и гляжу, как конюшие выводят лошадей, и на них грязные штаны, а на плечах лошадиные попоны, совсем как у меня в прошлом году, – мне одинаково нравилось на трибуне красоваться или оттуда, снизу, глядеть на разодетых бездельников с еще пущей важностью и чувством превосходства. Если хорошенько разобраться, то это решительно все одно. Я не раз так говорил.

Ну, а прямо передо мной на трибуне сидел какой-то паренек с двумя девчонками, обе на вид моего возраста. Славный малый, сразу видать. Наверно, из тех, что колледжи кончают, а потом идут в юристы, или в редактора газеты, или куда там еще, я уж не знаю, но он нисколько о себе не воображал. Это иногда бывает, и с такими, как он, дело иметь можно.

С ним была его сестренка и еще одна девочка, и вдруг сестренка оглянулась через плечо, сперва будто случайно, безо всякого там умысла – это ей не пристало, – и наши глаза невольно встретились.

Сами знаете, как это получается. Ох, какой же она оказалась красавицей! На ней было платье из мягкой голубоватой материи, и не нарядное вовсе, но сшито отлично, и сидело на ней – лучше некуда, и все прочее. Уж в этом я знаю толк. А когда она глянула на меня в упор, я покраснел, и сама она покраснела тоже. Такой чудесной девушки я в жизни своей еще не видывал. Но она нисколько о себе не воображала и умела говорить без ошибок в грамматике, причем совсем не похоже на школьную учительницу или еще кого. Словом, скажу я вам, девчонка что надо. Думается мне, отец ее, может, и не беден, но и не так богат, чтоб она могла из-за этого задирать нос, как некоторые. Может, он владелец аптеки, или галантерейной лавки в ихнем городе, или чего-нибудь в таком роде. Она мне не сказала, а я и не спрашивал. Мои родичи тоже люди что надо, уж если на то пошло. Дед мой родом из Уэльса и в Старом Свете, там, в Уэльсе, он был… Ну, да это неважно.

Первый заезд кончился, и тот паренек, что сидел с двумя девчонками, покинул их и пошел делать ставку. Я знал, что у него на уме, но он не говорил хвастливых слов, не орал, чтоб все видели, до чего он ловкий игрок, как некоторые. Он был не из таких. Ну, возвращается он назад, и я слышу, рассказывает девчонкам, на какую лошадь поставил, а после старта они все повскакивали с мест в азарте и в испарине, как всякий, кто рискнул деньгами, и лошадка, на которую он поставил, едва плетется, а он все-таки надеется, что она сделает рывок и выиграет, но этого никогда не бывает, потому что прежней прыти уже нету.

Ну а в скором времени вывели лошадей для нового заезда, и одного коня я хорошо знал. Конь этот числился за Бобом Французиком, но на самом деле Бобу не принадлежал. А принадлежал он мистеру Мейзерсу из Мариэтты, штат Огайо.

Этот мистер Мейзерс был богач и владел какими-то угольными копями или еще чем-то, жил в роскошном загородном особняке и пуще всего на свете увлекался скаковыми лошадьми, но он был пресвитерианин или что-то в этом роде, и жена его тоже, да, кажется, еще ревностней его. Поэтому сам он никогда не выставлял коней на скачки, и в Огайо среди лошадников ходил слух, что он, как только выездит которого-нибудь из своих коней, сразу передает этого коня Бобу Французику, а жене врет, будто продал.

Ну, Боб, само собою, коней брал, а дальше действовал как хотел и внакладе не оставался, в чем его, Боба, попрекнуть никак нельзя или, во всяком случае, не мне попрекать. Конечно, то он выигрывал, а то и нет. Сам я, когда готовил коня, особо этим не интересовался. Мне только и надо было иметь уверенность, что конек этот резвый и в случае чего обскачет всех остальных.

Так вот, говорю вам, в том заезде Боб как раз и выпустил коня мистера Мейзерса, по кличке Бен Игого или что-то такое в этом роде, быстрого, как стрела. Это был мерин, один раз он уже показал время 2 минуты 21 секунда, но мог улучшить результат до 2 минут и 8 или 9 секунд.

Дело в том, что, когда мы с Бертом бродяжничали год тому назад, как я вам уже рассказывал, у Берта был один знакомый негр, который работал на мистера Мейзерса, и однажды, когда на ярмарке в Мариэтте наши кони в скачках не участвовали, а наш хозяин Гарри отбыл по своим делам, мы к этому негру наведались.

Кроме него, все уехали на ярмарку, и он водил нас по роскошному особняку мистера Мейзерса, и они с Бертом раздавили бутылочку винца в спальне у мистера Мейзерса, вытащили ее из потайного шкафчика, где тот ее от жены прятал, а потом мы поглядели на этого самого мерина Игого. Ну, Берту всегда хотелось самому участвовать в скачках, только на это надежды не было, ведь он как-никак негр, так вот, они с тем, другим негром, осушили бутылку до дна, и Берт распалился.

Что ж, тот негр позволил Берту взять Бена Игого и прокатиться с милю по дорожке, которую мистер Мейзерс проложил для себя прямо от особняка. А у мистера Мейзерса была единственная дочка, она тогда чем-то болела и была к тому же не очень хороша собою, и она как раз вернулась домой, так что пришлось поворотить назад и поставить Бена Игого в стойло.

Я вам это рассказываю, чтоб все было ясно. А в Сандаски, когда я сидел на трибуне, тот паренек с двумя девчонками злился, потому что проигрывал на глазах у этих самых девчонок. Сами знаете, каково это. Одна была его подружка, а вторая доводилась ему сестренкой. Я это с самого начала сообразил.

«Оборжаться можно, – говорю я себе, – дай-ка присоветую ему, на какую лошадку поставить».

Он был сама любезность, когда я тронул его за плечо. Он и обе девочки были со мною очень даже любезны с самого начала нашего знакомства и до конца. Попрекнуть мне их не в чем.

Так вот, он откидывается назад, и я ему советую поставить на Бена Игого.

– Только в первом заезде не ставь на него ни цента, потому что он будет плестись, как пахотный вол в ярме, зато потом смело выкладывай все свои денежки.

Вот как я ему сказал. Ну, сроду не видал я такого благородного обращения. Рядом с той крошкой, которая на меня уже раз-другой успела глянуть и я на нее тоже, причем оба мы краснели, сидел какой-то толстяк, и что, вы думаете, сделал ее брат, – обернулся к толстяку и попросил его поменяться со мной местами, чтоб нам всем сидеть вместе за компанию.

Оборжаться можно, силы небесные. Вон как все вышло. А я-то, болван, побывал в баре при гостинице «Западные апартаменты» и выпил там только потому, что мне подвернулся франтишка с тростью и в этаком модном галстуке, – сам все испортил, налакался виски просто так, для важности.

Конечно же, она все поймет, как только я сяду подле нее, сразу почувствует спиртной перегар в моем дыхании. Я сам готов был дать себе хорошего пинка, так, чтоб вылететь с трибуны, промчаться по ипподрому и побить чуть ли не все рекорды, какие в том году установили разные клячи.

Девочка-то была не какая-нибудь дурнушка. Ничего б я не пожалел в тот миг за одну-единственную жевательную резинку, чтоб сунуть ее в рот, или за мятную лепешку, или за лакричную палочку, или за что угодно. По счастью, у меня в кармане были двадцатипятицентовые сигары, и я немедля угостил паренька да как бы кстати закурил и сам. Тут толстяк встал, мы поменялись местами, и я плюхнулся на скамью с нею рядом.

Мы стали знакомиться, и оказалось, что подружку этого паренька звать мисс Элионор Вудбери, а отец ее владелец бочарной мастерской где-то в Тиффине, штат Огайо. Самого паренька звать Уилбер Уэссен, а сестренку его – мисс Люси Уэссен.

Наверно, оттого, что у них были такие благородные имена, я опять смутился. Конечно, если человек одно время обхаживал скаковых лошадей да и сейчас работает конюхом у агента по доставке и хранению разного товара, от этого он не стал ничуть хуже других. Такое мое мнение, и я его никогда не скрывал.

Но вы же знаете, как это выходит по молодости лет. Было что-то неотразимое в ее прелестном платье, и в ее прелестных глазах, и во взгляде, который она на меня бросила незадолго перед тем через плечо брата, и я ответил ей взглядом, и оба мы покраснели.

Не мог же я выглядеть перед нею пустым ничтожеством, правда?

И я свалял дурака, вот как. Взял да и назвался Уолтером Мейзерсом из Мариэтты, штат Огайо, а потом преподнес всем троим самую чудовищную ложь, какую только можно выдумать. Я сказал, что у моего отца есть конь по кличке Бен Игого и он передал этого коня Бобу Французику, потому что семейная гордость не позволяет нам самим участвовать в скачках, то бишь от собственного имени. И я пошел трепаться, а они все трое наклонились ко мне и слушали, и глаза у мисс Люси Уэссен ярко блестели, и я врал, как сивый мерин.

Я рассказал, какой у нас особняк в Мариэтте, какие там огромные конюшни, а сам дом, кирпичный, неописуемой красоты, высится на взгорье, прямо над рекою Огайо, но у меня все же хватило соображения не слишком хвастать. Я всего-то-навсего завел разговор на эту тему, а потом они сами стали меня расспрашивать. Я же, как только мог, делал вид, будто мне неохота рассказывать. Ведь у нас и в помине нету никакого бочарного производства, и с тех самых пор, как я себя помню, мы всегда были бедные, но никогда и ни у кого не просили, а мой дед, родом из Уэльса, он там… Ну, да это неважно.

Так мы сидели и трепались, будто были знакомы уже долгие годы, и я еще наврал им, что, по мнению моего отца, этот Боб Французик, может статься, не совсем чист на руку, и я приехал в Сандаски с поручением тайком выведать все, что можно.

И я наврал, будто узнал все про очередной заезд, в котором должен был участвовать Бен Игого.

Я сказал, что сперва он проиграет, будет ковылять, как хромая корова, зато потом наберет прыти и всех обскачет. А в подкрепление своих слов я вынул из кармана тридцать долларов, вручил мистеру Уилберу Уэссену и попросил его сделать мне такое одолжение – после первого заезда поставить эти денежки на Бена Игого при любых условиях. Вся штука в том, сказал я, что самому мне нельзя показываться на глаза Бобу Французику и конюшим.

И точно, первый заезд кончился, и Бен Игого сбился с шага на последней прямой, а потом словно одеревенел или захворал чем-то и пришел последним. Тут Уилбер Уэссен спустился в контору букмекера под трибуной, а я остался с двумя девчонками, и когда мисс Вудбери на миг отвернулась, Люси Уэссен как бы нечаянно, ну, понимаете, коснулась меня плечом. Не украдкой, нет, я не про то. Сами знаете, на что способны женщины. Они придвигаются совсем близко, но как бы невзначай. Сами знаете как. Оборжаться можно.

А потом они меня удивили. Они надумали без моего ведома скинуться и порешили, что Уилбер Уэссен поставит пятьдесят долларов, и девчонки побежали вниз, и каждая поставила по десять долларов своих собственных денежек. Мне и тогда уж стало тошно, а потом и того тошней.

Насчет того мерина Бена Игого и ихнего выигрыша я нисколечко не волновался, ей-ей. Все прошло как по маслу. Игого пробежал следующие три заезда с такой прытью, будто вез на продажу тухлые яйца, покуда они вконец не испортились, и Уилбер Уэссен выиграл из расчета девять к двум. А меня другое грызло.

Ведь Уилбер, как вернулся от букмекера, почти все время болтал с мисс Вудбери, а нас с Люси Уэссен предоставил самим себе, будто мы на необитаемом острове оказались. Эх, если б я сразу все сказал напрямик или хоть теперь нашел способ все сказать напрямик. Ведь нет на свете никакого Уолтера Мейзерса, про которого я наврал и ей, и всем остальным, его нет и никогда не было, а если б был, клянусь, я назавтра же поехал бы в Мариэтту, штат Огайо, и пристрелил бы этого гада на месте.

Вот я и сидел там, болван распоследний. Скоро скачки кончились. Уилбер спустился вниз, получил наши денежки, мы поехали на извозчике в центр, и он закатил нам роскошный ужин в «Западных апартаментах» да еще бутылку шампанского выставил.

А я все увивался вокруг этой девчонки, но она все больше помалкивала, да и сам я не слишком много трепал языком. Я только одно знаю. Она увлеклась мною не потому, что я наврал, будто мой отец богач и все прочее. Бывает такое, сами знаете… Господи боже мой. И бывают такие девчонки, как она, раз в жизни ее встретишь, и если не постараться как следует, не вылезти из кожи вон, ты пропал навсегда, хоть сразу кидайся с моста в воду. Такая поглядит на тебя, будто душу свою откроет, но вовсе не для того, чтобы завлечь, и сразу ясно одно – ты хочешь на ней жениться, хочешь окружить ее роскошью, чтоб были у нее цветы и всякие там наряды, и хочешь, чтоб она родила тебе детей, и чтоб играла хорошая музыка, а не какие-то регтаймы. Оборжаться бы можно.

Есть такое местечко неподалеку от Сандаски, через заливчик, Кедровый Мыс называется. И после ужина мы отправились туда на моторке всей компанией. Уилбер, и мисс Люси, и эта самая мисс Вудбери должны были поспеть на десятичасовой поезд и уехать в Тиффин, штат Огайо, ведь с такими девушками не пристало позволять себе легкомыслие и гулять всю ночь, как это можно с иными нескромными красотками.

И Уилбер раскошелился на моторку, она влетела ему в пятнадцать блестящих монет, но я и не узнал бы про это, если б не подслушал случайно. Не таков он был, чтоб хвастать.

На Кедровом Мысу мы ушли подальше от тех мест, где люди сгрудились, как стадо баранов.

Там есть большие танцевальные залы и рестораны для бездельников, но есть и песчаный берег, где можно погулять, а потом найти укромное местечко, – туда мы и пошли.

Она почти не открывала рта, и я тоже, а сам радовался, что моя мама когда-то позаботилась о нашем воспитании, с детства научила нас, как надо держать вилку за едой, и не расплескивать суп, и не шуметь, и не буянить, как та толпа, которую мы видели на скачках.

Потом Уилбер со своей подружкой ушел вперед по берегу, а мы с Люси сели в одном из укромных местечек, где корни вековых деревьев обнажились, подмытые водой, и я не заметил, как подошло время возвращаться к моторке, чтоб им не опоздать на поезд. Я даже глазом моргнуть не успел.

Вот как было дело. Сидели мы в темноте, это я уже говорил, и корни старого пня протягивались, как руки, и пахло влагой, и ночь была – казалось, ее можно пощупать, только выстави ладонь – такая теплая, и тихая, и темная, и сладостная, как апельсин.

Мне хотелось плакать и ругаться, вскочить с места и плясать, так я был счастлив, и грустен, и совсем потерял голову.

А потом Уилбер, который уединялся со своей подружкой, вернулся к нам, Люси его увидела и говорит: «Теперь нам надо спешить к поезду», – а сама тоже чуть не плачет, но она не знала того, что знал я, и не могла тосковать так сильно. И тут, прежде чем Уилбер и мисс Вудбери подошли к нам, она подняла голову, и быстро меня поцеловала, и прижалась ко мне лицом, а сама вся дрожит и… Эх, оборжаться бы можно.

Иногда я надеюсь, что у меня рак и жить мне осталось недолго. Наверно, вы сами понимаете, к чему я это говорю. А тогда переплыли мы залив на моторке, пошли к станции, и было уже совсем темно. Она мне шепнула, что в моторке ей казалось, будто мы можем вылезти и идти прямо по воде, и это звучало глупо, но я ее понял.

Но вот мы оказались на станции, и там была целая толпа бездельников, из тех, что шляются по ярмаркам, толпятся и топчутся, как бараны, и мог ли я открыть ей правду? «Время до встречи пройдет незаметно, потому что ты будешь писать мне, а я тебе». Вот и все, что она сказала.

Надежды встретиться с нею у меня было не больше, чем погасить пожар на сеновале. Хороша надежда, слов нет.

Может, Люси и напишет мне туда, в Мариэтту, и письмо вернется к ней со штампом государственной почты США: «Такой не проживает» – или что-нибудь в этом роде, не знаю уж, какие штампы шлепают в подобных случаях на конверты.

А я-то старался выдать себя за важную шишку, знаменитость – это перед ней, самой скромной малюткой на всем белом свете. Боже ты мой, хороша надежда!

Тут подошел поезд, она поднялась на площадку, Уилбер Уэссен пожал мне руку, и мисс Вудбери любезно кивнула мне, а я ей, и поезд отправился, а я не выдержал и заплакал, как младенец.

Ох, я готов был бегом бежать вслед поезду, как шут гороховый, и свалиться под откос, будто товарный состав после крушения, но, убей меня бог, что толку в этом? Видали вы когда-нибудь этакого дурака?

Клянусь вам, если б я тогда сломал себе руку или попал под поезд и остался без ноги, – я и не подумал бы обращаться к доктору. Я сел бы на землю и долго-долго терпел боль – вот как.

Клянусь вам – не выпей я в баре, я ни за что не вел бы себя так глупо и не врал бы столько перед такой благородной девушкой – но этого уж не исправишь.

Попадись мне сейчас тот франт в галстуке бабочкой и с тростью, я разорвал бы его на куски. Чтоб у него глаза полопались ко всем чертям. Дурак он набитый – и больше никто.

А если я сам не дурак, попробуйте сыщите еще такого, и тогда я брошу работу и пойду в бродяги, а ему уступлю свое место. Плевать я хотел на эту работу и на деньги тоже, нечего их копить болвану вроде меня.

Из сборника «Смерть в лесу»

Эти жители гор

(в переводе Михаила Загота)

Какое-то время я жил в горах на юго-западе Виргинии, и, когда приезжал на север, горожане часто спрашивали меня: а какие они, эти жители гор? Стоило появиться в городе, знакомые так и засыпали меня вопросами. Люди есть люди, они любят, чтобы все было разложено по полочкам.

Богатые – это богатые, бедные – это бедные, политики – ага, понятно, жители западного побережья – тоже ясно. Как будто к человеку можно прицепить ярлык и сказать: вот, пожалуйста. Это экземпляр такой-то.

Мужчины и женщины гор были тем, кем они были. Они были людьми. Бедняками с белым цветом кожи. Это значит, что жили они бедно, а кожа у них была белая. Ну и, разумеется, жили они в горах.

Когда в этих местах, в Виргинии, Теннесси и Северной Каролине, появилась промышленность, многие жители гор вместе с семьями стали перебираться в города, шли работать на заводы и фабрики. Поначалу все шло тихо и гладко, и вдруг одна за другой – забастовки. Если читаете газеты, вам об этом известно. Газетчики тогда вокруг этих жителей гор такой шум подняли! Некоторые статейки были довольно резкими.

А до этого их жизнь изображали каким-то романтическим праздником. Такая реклама никому еще не шла на пользу.

Так вот, как-то раз я бродил в одиночестве по горам, сбился с пути и спустился, как говорят местные жители, в лощину. Я ловил форель в горных ручьях и здорово устал, проголодался. И вот вижу – передо мной какая-то дорога, да не дорога даже, а так, тропа. Во всяком случае, проехать здесь на машине едва ли возможно. Наверное, в этих краях вовсю гонят самогон, подумал я тогда.

Дорога тянулась вдоль лощины и вывела меня к маленькому городку. Впрочем, какой это городок? Шесть или восемь некрашеных домишек и магазин на перекрестке.

Над убогими строеньицами величественно простирались горы. А по обе стороны дороги – великолепные холмы. Когда видишь их своими глазами, сразу понимаешь, почему их называют «Голубой грядой». Они всегда голубые, сказочно голубые. Какая же красотища была здесь раньше, пока не добрались в эти края лесозаготовители! Сколько раз я слышал, как местные жители, мои соседи, с восхищением вспоминали старые времена – не леса были, а загляденье! А теперь многие из них сами же и работали на лесоповале. Поминали они добрым словом и бархатистый мох, в котором увязаешь почти по колено, и тишь лесов, и деревья-великаны.

Великого леса больше нет, вместо него – молодая поросль. Пройдет время, и будет здесь только строевой лес.

Магазин, возле которого я остановился, был закрыт, но на его крыльце сидел старик. Он сказал, что лавочник заодно и почтальон, как раз сейчас он разносит почту, но через час-другой вернется и откроет магазин.

А я так надеялся, что удастся подкрепиться – ну, хоть сыром с галетами или банкой сардин.

Человек, сидевший на крылечке, был стар. С виду – злодей злодеем. Седые волосы, седая борода, ему было, наверное, лет семьдесят, но чувствовалось – здоровья и сил ему не занимать.

Я спросил, как перебраться через гору и выйти на главную дорогу, и уже пошел было обратно, но тут он окликнул меня:

– Это не вы приехали сюда с севера и построили дом в наших краях?

Не буду даже пытаться воспроизвести речь местного жителя. Все равно ничего не получится.

Старик пригласил меня к себе домой, перекусить.

– От бобов не откажетесь? – спросил он.

Я был голоден и его предложение принял с радостью. Так хотелось есть, что я бы согласился не только на бобы, а на что угодно. В доме, правда, нет женщины, сказал он, старуха умерла.

– Пошли, – добавил он, – я и сам вас накормлю.

По тропе мы поднялись примерно до середины горы, а там – новая лощина, от магазина топать, наверное, с милю. Но вот что удивительно. Попутчик мой был стар. Кожа на лице и на шее, как и положено в старости, сморщилась, сам весь – одни мощи, но шел он так легко и быстро, что я даже запыхался, стараясь не отстать.

День был тихий, жаркий. Воздух словно замер – ни ветерка. Во всем городке, кроме старика, я ни одного человека не видел. Если кто еще там и жил, на глаза старался не показываться.

Дом старика стоял на берегу еще одного горного ручья. Позже, когда мы с ним перекусили, я поймал в ручье несколько отличных форелей.

Но рыбная ловля – это из другого рассказа. Мы вошли в дом.

Он был маленький, – на первом этаже всего одна комната, – грязный и, казалось, вот-вот рухнет. Грязным был и сам старик. На старых руках его, на морщинистой шее виднелись разводы грязи. Он подошел к небольшой печурке.

– Огонь погас, – объявил он. – Бобы будут холодные, не против?

– Не против, – сказал я. К этому времени мне уже не хотелось никаких бобов. Зачем я только согласился идти с ним? Было в этом старце что-то зловещее. Пожалуй, встреча с ним едва ли настроит на романтический лад кого-нибудь из пишущей братии.

Впрочем, их могло вдохновить его южное гостеприимство. Ведь я был голоден, и он пригласил меня к себе. А у самого, кроме бобов, ничего не было.

Он взял тарелку, наполнил ее бобами и поставил на стол передо мной. Стол – самодельный, покрытый красной клеенкой, которая порядком вытерлась. Дырявая. Края этих дыр загрязнились, засалились. Прежде чем положить на тарелку бобы, старик вытер ее об рукав пиджака.

Вам, наверное, не доводилось есть бобы, приготовленные в горах, по местному рецепту. Ведь бобы для жителей гор – блюдо номер один. Кое-где в горах без бобов – хоть погибай. Бобы, приготовленные местной женщиной да поданные в горячем виде, – часто это настоящее объеденье! Уж не знаю, добавляют ли они в них что-то или просто наловчились, во всяком случае, таких бобов нигде в мире не отведаешь.

Как лондонская ветчина, если это действительно лондонская ветчина, ни с какой другой ее не спутаешь.

Но когда эти бобы – холодные, грязные, и подают их на тарелке, которую вытерли рукавом вот этого пиджака…

Я огляделся. В комнате была еще грязная койка да лестница без перил, ведшая в комнату наверх.

Вдруг слышу – там кто-то ходит. Шлепает босыми ногами по полу. Какое-то время было тихо, потом шаги раздались снова.

Представьте себе картину: июнь, затерянная где-то в горах хибарка, внутри – духота. А старик молчит. Наблюдает за мной. Хочет, наверное, проверить, пренебрегу я его гостеприимством или нет. Я взял грязную ложку и начал есть бобы. Ну и глушь, кажется, никогда так далеко не забирался.

И тут снова над головой – шаги. По-моему, старик сказал, что жена его умерла и теперь он живет один?

Но откуда я знаю, что наверху – женщина? Да вот уж знаю.

– У вас там женщина? – не выдержал я.

Он расплылся в беззубой зловредной ухмылке, словно хотел сказать: «Что, любопытство замучило?»

А потом рассмеялся – странным каким-то кудахтающим смехом.

– Женщина, да не моя, – пояснил он.

Какое-то время мы снова сидели в тишине, потом звук шагов повторился в третий раз. Босые ноги шлепали по дощатому полу.

И вот на грубо сколоченной лестнице появляются две ноги. Две тонкие девчоночьи ноги.

На вид ей было лет двенадцать-тринадцать, не больше.

Она спустилась почти до самого низа, потом вдруг остановилась и уселась прямо на ступеньку.

До чего же она грязная, до чего худенькая! Посмотреть – настоящая дикарка! Кажется, более дикого создания в жизни своей не встречал. А глаза сверкают, как у дикого зверька.

Но при этом было в ее лице что-то особенное. Даже и не объяснишь, что именно. Среди молодых жителей гор попадаются лица, в которых есть что-то породистое, аристократическое. Да, пожалуй, точнее и не скажешь.

У нее было как раз такое лицо.

Итак, теперь их двое, они сидят и смотрят, как я с трудом глотаю бобы. А что, если подняться и выкинуть эти грязные бобы в открытую дверь? Или сказать просто: «Спасибо, больше не хочется»? Но я не посмел.

Впрочем, скорее всего они и не думали о бобах. Старик заговорил о девчонке, сидевшей в пяти шагах от него, словно ее не было в комнате.

– Девчонка не моя, – повторил он. – Приблудная. Отец у ней помер. Одна совсем осталась.

Я все-таки пытаюсь воспроизвести его речь, но без особого успеха – сам знаю.

Он захихикал, ощерившись в стариковской беззубой ухмылке.

– Она, хе-хе, ничего не ест. Она – кошка, – сообщил он.

Он чуть нагнулся вперед и тронул меня за рукав.

– Слушай, что скажу. Она – кошка. Ненасытная. Мужик ей был нужен. Вот и нашелся один.

– Так она замужем? – шепотом спросил я, стараясь, чтобы она не услышала.

Этот вопрос рассмешил его.

– Замужем? Скажет такое!

Взял ее один молодой, сказал старик, из местных, тут же в лощине и живет.

– А сейчас он – здесь, с нами, – смеясь добавил он, и тут девчонка встала и начала взбираться вверх по лестнице. Она так и не сказала ни слова, только все время смотрела на нас своими детскими глазами, смотрела с ненавистью. Она поднималась, а старик все смеялся над ней тонким стариковским смешком. Даже не смеялся, а хихикал.

– Она, хе-хе, есть-то ничего не может. Как попробует поесть, так тут же все назад. Думает, я ничего не понимаю. Кошка она. Все по мужику изнывала, вот и получила. Теперь есть ничего не может.

После полудня я пошел ловить форель в ручье и к вечеру поймал четырнадцать штук – неплохой улов. Форели были одна лучше другой. До темноты я успел перебраться через гору и выйти на главную дорогу.

Уж и не знаю, каким ветром меня снова занесло в эту лощину. Все стояло перед глазами лицо девчонки.

Да и форель там хорошо ловилась. В том ручье, по крайней мере, ее хватало.

Собираясь туда во второй раз, я положил в карман двадцать долларов. Мало ли что, думал я… впрочем, сам не знаю, что я тогда думал. Какие-то мысли, конечно, были.

Она же еще совсем девчонка, думал я, сущий ребенок. А что, если они ее там держат силой? Вот этот самый старик вместе с молодым головорезом из местных? Может, ей удастся от них откупиться.

Отдам ей эти двадцать долларов. Вдруг они-то и помогут ей вырваться? В горах двадцать долларов – большие деньги.

Как и в прошлый раз, стоял жаркий летний день. Старика дома не оказалось. Я даже было решил, что там вообще никого нет. К дому, стоявшему на отшибе, вдоль ручья бежала едва заметная тропка. Течение в ручье было быстрое, вода – прозрачная. Я слышал ее журчание.

Стоя на берегу ручья, напротив дома, я раздумывал, как поступить.

Вмешаться?

Стыдно признаться, но я немножко струхнул. И уже думал – что я за дурак, зачем пришел сюда?

И тут вдруг из дома вышла она, девчонка, и направилась прямо ко мне. Да, никаких сомнений не было. Она в положении. И, разумеется, не замужем.

Если она согласится взять мои деньги, она, по крайней мере, сможет купить себе хоть какую-то одежду. На ней были грязные лохмотья. Ноги – босые. А когда родится ребенок, будет уже зима.

На пороге дома появился мужчина. Высокий, молодой житель гор. Суровый с виду. Вот, значит, какой он. Он стоял и молчал.

Такой же грязный и неопрятный, как старик, как и девчонка.

Меня она ничуть не испугалась.

– Здравствуйте, это опять вы, – сказала она звонко. Но в глазах, вижу, как и в прошлый раз – ненависть.

Спросил ее насчет рыбной ловли. Форель, спрашиваю, клюет? Мужчина, тяжело ступая, скрылся в доме, а она подошла поближе.

Опять не знаю, как передать речь этой молодой горянки. И не сравнишь ни с чем. Столько всего в голосе.

Сейчас, однако, в нем слышались холодные ясные нотки, слышалась ненависть.

– Мне почем знать? Этого (она махнула рукой в сторону высокого сутуловатого мужчины, скрывшегося в доме) разве заставишь рыбу ловить? Ленивый как черт – только бы ему прохлаждаться.

Гневными глазами она смотрела на меня. Что ж, попробую хоть деньгами ей помочь. Вытащив из кармана банкнот, я протянул его ей.

– Тебе скоро понадобится одежда, – сказал я. – Вот, возьми, купишь себе что-нибудь.

Наверное, я как-то задел ее гордость. Кто их поймет, этих жителей гор? Только ненависть в ее глазах стала еще сильнее.

– Иди ты к черту, – услышал я. – Проваливай отсюда. И чтоб духу твоего здесь не было.

Каким тяжелым стал ее взгляд! Никогда не знавали людей, живущих вот так, «на задворках большой жизни», как говорит наш брат писатель? (Их можно встретить не только среди далеких и прекрасных холмов, но и в трущобах больших городов.) Так вот, это был жуткий взгляд: в глазах ребенка читалась зрелость…

От этого взгляда меня бросило в дрожь. Ребенок, совсем еще ребенок, но уже столько знает о жизни! Прежде чем уйти в дом, она обернулась ко мне и сказала несколько слов напоследок. Насчет моих денег.

Она велела мне засунуть их кое-куда подальше. Сказать, куда именно – язык не поворачивается. Даже самые наисовременные писатели не должны забывать о такте.

Дверь за ней захлопнулась. Вот и все. Я пошел обратно. А что мне оставалось делать? Своя шкура все-таки дороже. И хотя форель возле дома старика – первый класс, больше я в этой лощине не появлялся.

Сентиментальное путешествие

(в переводе Михаила Загота)

Мой знакомый Дэвид и его жена Милдред поселились в горах. Милдред хрупкая, болезненного вида женщина. Они сняли небольшой домик, и я часто навещал их там. Будучи человеком образованным, Дэвид тем не менее сдружился с простым местным жителем, Джо, который гораздо старше Дэвида. Как-то вечером, вскоре после нашего знакомства, я сидел в гостях у Дэвида, и он рассказал мне эту историю. Джо тогда не было, а Милдред возилась в кухне.

Джо всю жизнь прожил в горах, он поджарый, мускулистый, стройный, как мальчишка, хотя ему лет сорок. Дэвид рассказал, как он увидел его впервые:

– Помню, я очень его испугался. Это было прошлой осенью, мы совсем недавно перебрались сюда, и я ехал по горам на своем сером жеребце.

Слегка нервничал. Знаете, как это бывает. Приходит на ум всякая ерунда: местные жители из засады стреляют в проезжающих путников. И вдруг на заросшей, едва различимой горной тропе появляется он.

Под ним гнедая лошаденка, худющая, но так красиво ступает! Я залюбовался ею и в то же время со страхом взирал на всадника.

Боже, какой свирепый вид был у этого человека! Мне доводилось слышать о несчастных, которых такие типы принимали за федеральных агентов и убивали на пустынных дорогах, но неужели такое может случиться со мной? У него было узкое скуластое лицо и огромный нос. Впалые щеки заросли месячной щетиной. Помнится, на нем была старая черная шляпа с широкими полями, сдвинутая почти на самые глаза. А глаза холодные, серые, как небо у нас над головой. И смотрят на меня, не отрываясь.

Я увидел, что выше по склону, с которого только что спустился Джо, над багряно-золотистой гущей леса вьется и тонкой струйкой уходит в небо дымок. Наверное, он гонит там самогон, подумал я. Мне стало не по себе.

Джо молча проехал мимо меня. Лошадь моя стояла посреди дороги. Я провожал его взглядом. Думал, вот сейчас отвернусь, и он выстрелит мне в спину. Надо такое вообразить! Руки у меня дрожали. «Ну, все!» – пронеслось у меня в голове. И тут Джо буркнул: «Привет».

Он остановил свою гнедую, подождал меня, и мы вместе поскакали вниз по склону. Ему, оказывается, хотелось со мной познакомиться. А насчет того, гнал ли он тогда в лесу самогон, я так по сей день и не знаю – никогда не спрашивал. Да гнал, конечно.

Итак, Джо, житель гор, поскакал вместе со мной, вот к этому самому дому. (Это был бревенчатый домик, построенный на берегу ручья.) Милдред как раз готовила обед. Когда мы подъехали к мостику через ручей, я взглянул на человека, который ехал рядом вот уже полчаса и не произнес ни слова. Наши взгляды встретились. «Слезайте с лошади, – предложил я ему, – заходите в дом, пообедаем». Мы спешились и через мост пошли к дому. Уже вечерело и становилось холодно. Я хотел было войти, но тут он длинной костистой рукой тронул меня за локоть – подожди, мол. И вынимает из кармана куртки бутылку. Я глотнул и обжег горло – это оказался крепкий неразбавленный первач. Джо одним махом опрокинул в себя не меньше полпинты. А ведь зелье-то, думаю, крепкое. Сейчас он напьется и начнет куролесить. Я очень боялся за Милдред. Она была как раз после болезни. Из-за ее болезни мы в эти края и переехали.

Мы сидели вот здесь, возле камина, напротив открытой двери. Во время обеда Милдред все нервничала, испуганно поглядывала на Джо. А он через открытую дверь смотрел на горы. Темнота подкралась быстро, и в горах дул сильный ветер – высоко в воздухе носились желтые и красные листья, – но здесь, в долине, было тихо. Комнату наполняли запахи поздней осени, к ним примешивался запах самогона. Он исходил от Джо.

Его заинтересовала моя пишущая машинка, ряды книг на полках, вон там, около стены, но не скажу, чтобы он особенно оробел – жили-то мы в этом старом бревенчатом доме. Значит, не такие важные господа. Жители гор, знаете, обычно народ замкнутый, но Джо как раз любитель поговорить. Оказалось, он уже давно хотел познакомиться с нами. Кто-то рассказал ему, что мы приехали издалека, видели океан и другие страны. Он и сам всегда хотел выбраться отсюда, побродить по белу свету, но боялся. Он – и боялся, это нам показалось ужасно нелепым. Мы с Милдред весело переглянулись. От сердца у нас отлегло.

А Джо начал рассказывать, как однажды он сам попробовал расстаться с горами и пожить на людях. Эта попытка провалилась. Он родился в горах и просто не мог без них, в горах прошла вся его жизнь, он даже не научился грамоте. Он поднялся, осторожно повертел в руках одну из моих книг, потом снова сел. Господи, думаю, какой счастливый человек! Я только что прочитал эту самую книгу, с яркой многообещающей обложкой, и испытал горькое разочарование.

Он рассказал, что женился в шестнадцать лет, и туманно намекнул, что на то была своя причина. У этих людей, как я понимаю, причина для ранних браков находится довольно часто. Он не старый еще человек, но у него четырнадцать душ детей. В горах у него своя полоска земли, кажется, двадцать акров, на ней он растит кукурузу. Похоже, основную часть урожая пускает на виски. Что там говорить, если у человека четырнадцать детей и всего двадцать акров земли, ему приходится несладко. Наверное, введение сухого закона пришлось Джо очень кстати – самогон сразу сильно вырос в цене.

В тот первый вечер у нас он снова потянулся мыслями в большой мир. И рассказал нам о путешествии, которое предпринял когда-то – когда хотел убежать от гор.

В то время он был еще недавно женат – детей имел только шестеро. И вот вдруг он решил уйти с насиженного места и повидать белый свет. Оставил дома жену и пятерых детей и отправился в путь, взяв с собой самого старшего, мальчонку семи лет.

Он якобы сделал это потому, что в тот год плохо уродилась кукуруза и сдохли две его свиньи. Отговорка. Просто потянуло вон из дому. И вот он сел на свою костлявую лошаденку, посадил за спину мальчишку и пустился в путь. Думаю, сына он взял с собой, потому что боялся одиночества, чтобы в чужих краях рядом была хоть одна родная душа. Стояла поздняя осень, но мальчик был босой.

Они проехали через горы, пересекли равнину, потом снова горы, и вот наконец шахтерский и отчасти фабричный город. Довольно большой. Джо сразу же поступил работать на шахту, и ему положили неплохое жалованье. Видимо, в тот год дела вообще шли удачно. Джо никогда раньше столько не зарабатывал. Он с гордостью сообщил нам, как о чем-то неслыханном, что получал на шахте целых четыре доллара в день.

На жизнь у него уходило мало. Спали они с сыном на полу в домике одного шахтера. Хозяин домика, скорее всего, был итальянец. Во всяком случае, людей, с которыми он делил кров, Джо называл «тальянцами».

Итак, Джо, житель гор, оказался в большом мире, и мир этот пугал его. По ночам в доме было шумно, а они с сыном привыкли к тишине гор. В соседней комнате по вечерам собирались мужчины, они сидели и разговаривали. Напивались и начинали петь. Случались и драки. Джо с мальчиком эти люди казались непонятными и страшными – такими поначалу жители гор казались нам с Милдред. Вечером Джо возвращался с работы, приносил купленную по дороге еду, и они с сыном садились на скамью ужинать. Мальчик едва не плакал, так ему было одиноко. В школу Джо его не отдал. Вообще никто из его детей так и не пошел в школу. Джо начал стыдиться такой жизни. Он оставался на шахте только потому, что хотел побольше заработать. Весь его интерес к чужим краям словно рукой сняло. Какими милыми и родными казались ему теперь далекие горы!

А на улицах города – всегда народ, много народа. Тут же огромная зловещего вида фабрика. Какой от нее был шум! День и ночь там не прекращалась работа. Воздух вокруг был черным от дыма. Рядом с домиком, где под привезенными с гор одеялами на полу спали Джо с сыном, тянулась рельсовая колея, и мимо окон все время громыхали товарные поезда.

Пришла зима. Выпал снег, потом ударил мороз, снова выпал снег. В горах, наверное, снег лежит уже футов на десять глубиной, думал Джо. Вот бы полюбоваться на его белизну! Он работал в шахте, но, представьте, не знал, где получают деньги в конце недели. А спросить стеснялся. Нужно было идти в какую-то контору, где все рабочие записаны в книгу. А где эта контора, Джо понятия не имел.

Наконец выяснил. Господи, решил Джо, так я же богач! Схватив деньги, он побежал домой и велел сыну собираться. За их лошадью присматривал один мелкий фермер, живший по ту сторону равнины, у самых гор.

В тот же вечер они двинулись туда, прямо по непролазному снегу. Холодина стоял страшный. Я спросил Джо, а ботинки он мальчику купил? Нет, отвечает. Когда, говорит, они собрались в путь, было уже темно, и все магазины давно закрылись. Он прикинул: на заработанные деньги он сможет купить свинью и кукурузы. Значит, можно снова гнать виски, значит, можно возвращаться в горы! И Джо, и мальчик просто изнывали от тоски по дому.

Джо разрезал одеяло и сделал сыну на ноги обмотки. Он сидел вот здесь, на этом месте; стало уже темно, а он все рассказывал, как они добирались до дому.

Трогательный это был рассказ, волнующий. Джо ведь отличный рассказчик. Сорвался с места в такой безумной спешке – зачем? Почему не подождал, пока сойдет снег и дороги откроются?

Он ничего на этот счет не смог объяснить, сказал только, что ждать больше не было сил, а мальчик, тот совсем захирел от такой жизни.

Что же получилось? Джо с детства рвался увидеть мир и вот теперь, увидев его, понял: жить без гор он не может. Как ликовали они с сыном, когда пробирались в темноте по глубокому снегу!

Дома милях в восьмидесяти от города осталась у него жена. А вдруг что с ней случится, говорил нам Джо. В семье все неграмотные, письмо черкнуть некому будет. Или дрова у нее кончатся? Но это смешно, честное слово. Женщины, прожившие всю жизнь в горах, валят деревья не хуже мужчин.

Просто-напросто Джо расчувствовался. Он и сам это знал. К полуночи они добрались до домика, где оставили лошадь, сели на нее и ехали всю ночь напролет. Если холод становился нестерпимым, спешивались и пробирались вперед пешком, чтобы согреться.

Так они и проделали весь обратный путь. Иногда заходили в какой-нибудь домик, где топилась печка.

Путешествие заняло трое суток, один раз они сбились с дороги, и за все время Джо так и не сомкнул глаз – не хотелось. Но мальчик и лошадь без отдыха, конечно, не могли. В одном домике они остановились на ночлег, поставили лошадь в стойло и накормили ее, и пока мальчик спал перед огнем, Джо с полуночи до четырех утра просидел с хозяином за картами. Он тогда выиграл два доллара.

В каждом домике им были готовы дать приют, и только в одном месте небольшой казус получился. Начал Джо рассказывать об этой встрече, а сам смотрит на нас с Милдред и улыбается. Он тогда как раз сбился с дороги и вышел из гор в долину. А в том доме жили люди не местные, приезжие. Наверное, они испугались Джо, как когда-то мы с Милдред, и не хотели пускать его в дом.

Джо остановился возле дома и окликнул хозяев с дороги. Тут в окно высовывается мужчина и велит ему убираться. А у мальчишки-то, усмехнулся Джо, зуб на зуб не попадает. Было два часа ночи.

Что, вы думаете, он сделал? Взял парня на руки, подошел к двери, уперся в нее плечом и толкнул. Дверь открылась. В большой гостиной он увидел камин, прошел через весь дом к задней двери и принес дрова.

Хозяин с женой, одетые, как сказал Джо, по-городскому, – наверное, в пижамах, – открыли дверь спальни и посмотрели на него. Они увидели, как вы можете представить, картину не из приятных: фигура Джо освещена огнем из камина, узкое скуластое лицо наполовину закрыто шляпой, а из-под нее смотрят холодные глаза.

Джо оставался в доме три часа: ему с сыном надо было отогреться. Лошадь он поставил в стойло и задал ей корму. Хозяева так больше и не показались. Только раз взглянули на Джо и больше не захотели – тут же вернулись в спальню и заперлись на ключ.

Джо заинтересовался – куда же это он попал? Дом, говорит, был просто шикарный. Мое жилище, как я понял, гораздо скромнее. Кругом, говорит, шикарная мебель, да так ее много! Джо прошел в кухню, но съестного трогать не стал. Решил, что хозяева – птицы уж слишком высокого полета, даже мы им не чета. Такие надменные, высокомерные – ни за что он не притронулся бы к их пище. Понятия, говорит, не имею, каким ветром их занесло в эти края. Хотя кое-куда в горные долины теперь залетают птицы высокого полета – вроде нас. Говорит это, а сам смотрит на Милдред и улыбается.

Оказалось, обитатели этого шикарного дома кормятся ничуть не лучше его самого. Джо – человек любопытный, он все там осмотрел в кухне, заглянул в кладовую. Мы с Милдред переглянулись. Приятно было, что наше угощение ему как будто понравилось.

Джо с сыном как следует согрелись, накормили лошадь и снова тронулись в путь. В доме оставили все как было. А странные хозяева – тоже, наверное, наслушались или начитались историй о суровом нраве местных жителей – сидели и дрожали взаперти.

Домой они добрались только на следующий день, поздно вечером, уже едва волочили ноги от голода. Снег за эти дни стал еще глубже. После первого сильного снегопада прошел дождь, все потаяло, а потом снова выпал снег. Иногда на горных тропах Джо с сыном приходилось идти впереди лошади, прокладывая путь.

И вот наконец они дома. Джо сразу же завалился спать и спал двое суток без просыпу. Сынишка перенес дорогу хорошо, сказал Джо. Он тоже спал. Джо хотел объяснить нам, что решился на это отчаянное путешествие в такой спешке, потому что якобы боялся за оставшуюся дома жену, – а вдруг у нее кончатся дрова? – но сказал это и не смог сдержать улыбку.

– Да чего там, – хитро ухмыльнулся он, – дров-то в доме было навалом.

Новая жена

(в переводе Раисы Облонской)

Следует сказать ей что-то определенное, думал он, ведь он знает ее, любит, желает. И еще он думал, что она тоже, наверно, его желает, не стала бы она иначе проводить с ним столько времени. Особой скромностью он не отличался.

Нет, все-таки он человек довольно скромный. Ее, конечно же, любили многие, и кое-кому она скорее всего не отказала. Так ему представлялось. Встречи с ней дали толчок его мыслям, голова заработала вовсю. «Современные женщины ее круга, привыкшие к роскоши, впечатлительные, не склонны что-либо упускать, хоть и не делают самого последнего шага, не связывают себя узами брака, как связал себя в молодости я», – думал он. Понятия греха в этих делах для него, можно сказать, не существовало. «Современная сколько-нибудь привлекательная женщина прежде всего должна шевелить мозгами», – думал он.

Ему сорок семь, она на десять лет моложе. Уже два года, как он овдовел.

За последний месяц у нее вошло в привычку раза два-три в неделю приходить к нему в домик и проводить с ним вечер. Порой она приглашает его в загородный дом своей матери, могла бы приглашать чаще, но предпочитает видеться с ним у него. Семья, ее родные, не вмешивались, предоставляли ей поступать как хочет. Она жила в этом загородном доме с матерью и двумя младшими незамужними сестрами. Бывать у них истинное удовольствие. Он свел с ними знакомство этим летом, когда впервые приехал в здешние места и поселился в коттедже. Обедал он в соседней гостинице, в полумиле отсюда. Обед подавали рано. И он сразу же возвращался домой, чтобы она его наверняка застала, если вздумает к нему заглянуть.

Видеться с ней в доме матери, в кругу семьи, конечно, очень приятно, но всякий раз кто-нибудь непременно нарушает их уединение. Похоже, сестрам нравится над ними посмеиваться, подстраивать все так, чтобы им помешать.

Да нет, все это одно воображение. Что им до него?

Каким водоворотом закружились его мысли от встречи с этой женщиной! Он думал о ней непрестанно, благо никаких других занятий не было. Что ж, ведь он приехал сюда отдохнуть. Единственного сына он отправил в летний лагерь.

«Итак, вот он я, человек, в сущности, одинокий. Что же это на меня нашло? Если бы она, если бы любая из их семьи была из тех, кто хочет выйти замуж, они бы уже давным-давно нашли себе кого-нибудь куда более подходящего». Младшие сестры так внимательны к ней. Когда видят ее с ним, в их отношениях сквозит и нежность, и почтительность, и милая насмешливость тоже.

В голове мелькали все одни и те же мыслишки. Он приехал сюда, потому что какая-то пружинка в нем ослабла. Может, дело в возрасте – сорок семь! Он начинал жизнь полунищим мальчишкой, сам добился неплохого положения, стал довольно известным врачом, – что ж, такой человек лелеет разные мечты, ему много надо.

В сорок семь можешь сдать в любую минуту.

Тебе не достичь и половины, и трети того, к чему стремился в работе, в жизни. Что толку продолжать? Ну, а как же старики, что по-прежнему лезут вон из кожи, точно молодые? В сущности, это ребячество, незрелость какая-то.

Великий человек – тот может так жить до последнего скорбного своего часа, до самой могилы, но если у тебя есть хоть капля разума, если голова на плечах, разве захочешь стать великим? Те, кого называют великими, возможно, просто наша иллюзия. Кому охота быть иллюзией?

Такие вот мысли и выгнали его из города на отдых. Как знать, это могло оказаться и ошибкой, не будь здесь ее. До того, как они познакомились, до того, как она, вопреки женскому обыкновению, стала длинными летними вечерами приходить к нему в коттедж, этот край, этот покой были ужасны.

«Возможно, она приходит ко мне просто от скуки. Такая женщина, она была знакома со множеством мужчин, мужчин блестящих, ее любили мужчины незаурядные. Почему ж она все-таки приходит? Я не весельчак. И конечно же, она не считает меня ни остроумным, ни блестящим».

Ей тридцать семь, вся она, мягко говоря, пухленькая, одевается несколько вызывающе. Жизнь, как видно, не очень-то ее угомонила.

Впервые придя к нему в домишко, что стоит на берегу ручья окнами на проселок, она опустилась на кушетку у двери и закурила. У нее оказались прелестные ножки. Право же, очаровательные ножки.

Дверь была растворена, доктор сел на стул у стола. Зажег керосиновую лампу. Дверь так и осталась открытой. Мимо шли местные жители.

«Беда с этой дурацкой затеей, с отдыхом, – начинаешь слишком много думать. Когда врач практикует, приходят люди со своими бедами, и времени не остается».

У него бывало много пациенток, замужних и незамужних. Одна, замужняя, которую он пользовал три года, написала ему длинное письмо. После того, как уехала с мужем в Калифорнию. «Теперь, когда я далеко от Вас и никогда больше Вас не увижу, признаюсь Вам: я Вас люблю».

Надо же выдумать такое!

«Вы были терпеливы со мной все три года, позволяли изливать перед Вами душу. Я рассказала Вам все самое сокровенное. Вы всегда держались чуть отстраненно и мудро».

Что за чепуха! Как он мог бы не дать ей изливать душу? В письме было еще много всякого в этом роде. Нет, ему не казалось, что он так уж мудро вел себя с этой пациенткой. По правде сказать, он ее побаивался. То, что казалось ей отстраненностью, было, в сущности, страхом.

Однако письмо он сохранил… на время. Но в конце концов уничтожил, не хотел, чтобы оно случайно попало в руки жены.

Приятно чувствовать, что для кого-то что-то значишь.

Допустим, он у себя в домишке, и тут же она, эта новая знакомая. Она курит. Местные жители – мужчины, женщины, дети – идут по проселочной дороге к городку в горах. Скоро женщины и дети пойдут обратно, уже без мужчин. Здесь, в горах, субботними вечерами почти все мужчины напиваются.

Приезжаешь сюда из города – и оттого, что холмы зеленые, а вода в горных потоках чистая, думаешь, будто жители гор по сути своей чисты и неиспорченны.

Вот прохожие оборачиваются, глазеют на коттедж, на женщину и доктора. В прошлую субботу, после полуночи, его разбудил шумный пьяный разговор на дороге. Разговор привел его в ярость. Хотелось выскочить, кинуться в драку с этими мужланами, но когда тебе сорок семь… Ведь те на дороге, – крепкие, молодые.

Один из них громогласно уверял остальных, что эта женщина сейчас в постели у доктора, ведь она просто-напросто беспутная городская бабенка. Обозвал ее гнусным словом и поклялся, что еще до конца лета сам ее заполучит.

То была просто грубая пьяная болтовня. Парень говорил, а сам хохотал, и остальные тоже хохотали. Пьяный просто старался позабавить честную компанию.

А если б она узнала об этом разговоре… если б ей рассказать? Она бы лишь улыбнулась.

Чего только не передумал о ней доктор! Уж наверно ее мало трогает, что о ней думают другие. Так они сидели вдвоем – она курила, как всегда после обеда, он задумался, но не надолго. При ней мысли стремительно мелькали в голове. К такому наплыву мыслей он не привык. В городе у практикующего врача голова и так вечно забита, ему не до мыслей о женщинах, не до мыслей о любви.

Раньше, при жене, все было по-другому. Она никогда не волновала его, разве что поначалу, чисто физически. А потом он просто свыкся с ней. «Женщин много, она – моя женщина. Она, в общем, славная, делает что положено», – примерно так он к ней относился.

Когда она умерла, в его жизни образовалась зияющая пустота.

Оттого-то, наверно, он и выбит из колеи.

«А вот эта женщина, конечно, совсем другая. Уже одно то, как она одевается, как непринужденно держится. Такие люди, обеспеченные, никогда не знавшие нужды, твердо стоят на ногах – они живут как живется, уверены в себе и их ничто не страшит».

Бедность в начале жизни научила доктора многому такому, что он рад был знать. Научила и другому, чего лучше бы не знать. Оба они, и он и жена, всегда побаивались людей – как бы люди чего не подумали, как бы это не отразилось на его практике. Жена тоже была родом из бедной семьи. До замужества работала медицинской сестрой. Женщина, что сидела сейчас у него в комнате, поднялась с кушетки, бросила окурок в камин.

– Давайте пройдемся, – предложила она.

Они направились по проселку прочь от городка, от дома ее матери, стоящего на холме между коттеджем доктора и городком, и, глядя на них сзади, всякий отдал бы предпочтение ему. Спутница его слишком уж пухленькая и ростом не вышла, а он – высокий, стройный, и осанка и походка свободная, непринужденная. Шляпу держит в руке. Густые седеющие волосы еще прибавляют ему достоинства.

Дорога стала неровная, и они теперь шли совсем рядом. Она все пыталась что-то ему сказать. И он тоже загодя решил ей что-то сказать как раз нынче вечером. Но что?

Что-то, что пыталась высказать в том глупом письме из Калифорнии его бывшая пациентка и не очень в этом преуспела… Что-то в том смысле, что она, его спутница, застала его врасплох… когда они встретились, он отдыхал, был отрешен от самого себя, недосягаем… и все же, оказывается, он в нее влюбился.

Если по прихоти случая окажется, что и он ей нужен, тогда он попытается ей сказать.

В конце концов это все глупо. И еще другие мысли его одолевали. «Какая уж такая у меня пылкая страсть. Уехал в деревню… на отдых… бросил пациентов… все это глупость. Пациентов пользует другой врач. А там есть такие, с которыми новому человеку не разобраться.

Моя покойная жена… она ничего особенного не ждала от жизни. Была медицинской сестрой, выросла в бедной семье, всю жизнь ей приходилось работать, а вот эта женщина…»

Была тут какая-то несуразица, доктору казалось, ее все-таки удастся облечь в слова. И тогда он вернется в город, к своей работе. «Пожалуй, все-таки для меня будет лучше, если я промолчу».

А она меж тем рассказывает что-то о себе. О ком-то, с кем была знакома, а пожалуй, и любила его.

С чего он вообразил, что у нее было несколько любовников? Ну, просто так подумалось… такая вот женщина… денег полно… вокруг всегда занятный народ.

Когда она была помоложе, думала одно время стать художницей, училась в Нью-Йорке, в Париже.

Она рассказывает о каком-то англичанине, о романисте.

Черт возьми, подслушала она его мысли, что ли?

Она выговаривает ему. Что он такое сказал?

Теперь она говорит о таких, как он, это непритязательные, надежные, хорошие люди, говорит она, такие идут своей дорогой, делают свое дело и не требуют от жизни большего.

Стало быть, и у нее тоже есть иллюзии.

«Люди вроде вас, бывает, такое вообразят… такую нелепость…»

И вот она опять рассказывает о себе:

– Я пробовала себя в живописи. Я такое навоображала про так называемых великих художников. Вот вы, рядовой врач, уж конечно, много чего навоображали про так называемых великих врачей, великих хирургов.

Теперь она рассказывает, что с ней произошло. Итак, в Париже она познакомилась с одним английским романистом. У него уже было имя. Казалось, она ему нравилась, и это вскружило ей голову.

Он написал рассказ о любви. Это было как раз то, что надо. Вот о такой любви она и мечтала. Она попробовала испытать это с автором рассказа, но получилось совсем не то.

На дороге темнело. На склоне горы росли лавры и бузина. В полутьме доктор разглядел, как его спутница едва заметно обиженно пожала плечами.

Может быть, ее разочаровали и все другие любовники, которых он мысленно приписывал ей, все эти блестящие светские умники? Его вдруг захлестнуло то же чувство, что и в минуту, когда он услыхал разговор пьяных на дороге. Хотелось ударить кого-нибудь кулаком, особенно какого-нибудь писателя, предпочтительно английского, или художника, или музыканта.

С такими людьми он никогда не встречался. В его окружении таких не было. «А когда тот деревенщина распустил язык, я смолчал: пусть его», – подумал он, посмеиваясь над собой. Он имел дело с другой публикой, лечил состоятельных коммерсантов, адвокатов, заводчиков, их жен и детей.

А потом он поймал себя на том, что весь дрожит. Они подошли к мостику, перекинутому через ручей, и неожиданно для себя он ее обнял.

Что-то он собирался ей сказать. Что же? Что-то о себе.

«Я уже не молод. Я не так уж много мог бы вам предложить. Как предложить это такой женщине, как вы, которая была знакома с выдающимися людьми, которую любили люди умные, блестящие?»

Без сомнения, что-то в этом роде он по глупости и собирался сказать. И вот он обнимает ее на мосту, и вокруг темно. И в летнем воздухе пряная тяжесть. Она такая плотненькая, не тростиночку обнимаешь. Похоже, ей приятно в его объятиях. Подумалось – наверно, он и вправду ей нравится, но к этому у нее примешивается что-то вроде презрения.

И он ее поцеловал. Это ей тоже нравится. Она прильнула к нему, ответила поцелуем. Он прислонился к перилам. Хорошо, хоть есть на что опереться. Она так крепко сбита. Его первая жена после тридцати изрядно располнела, но в этой весу больше.

И вот они опять идут по дороге. Поразительно. Что-то между ними подразумевается само собой. Что он хочет, чтобы она вышла за него замуж.

А хочет ли он этого? Они шли проселочной дорогой к его домику, и было в докторе то и глуповатое и радостное чувство, какое испытывает мальчишка, когда впервые гуляет в темноте с девушкой.

Стремительно нахлынули воспоминания, память о вечерах, которые он пережил мальчишкой и после, в молодости.

Да разве когда-нибудь станешь для этого слишком стар? Ему, врачу, следовало бы лучше в этом разбираться. В темноте он посмеивался над собой – немножко глупо это, и страшновато, и радостно. Ничего определенного сказано не было.

В домишке ему полегчало. Как славно, что она свободна от дурацких страхов и условностей и приходит к нему. Славная она. Здесь, в домишке, в темноте наедине с нею он понял – как-никак, оба они люди зрелые… достаточно взрослые, чтобы понимать, что делают.

А понимают ли?

Они вернулись уже в полной темноте, и он зажег керосиновую лампу. Все пошло очень определенно, стремительно. Она опять закурила и, как прежде, сидела и смотрела на него. Глаза у нее серые. Серые, все понимающие глаза.

Она отлично видит, как он растерян. И глаза ее улыбаются – потому что они немолоды, эти глаза, они ясно говорят: «Мужчина есть мужчина, а женщина есть женщина. Никогда не скажешь, как и в какую минуту это случится. Ты мужчина – и хотя полагаешь, будто ты человек трезвый, практический, в тебе еще очень много от мальчишки. В некотором смысле любая женщина старше любого мужчины, вот почему я это знаю».

Неважно, что там говорят ее глаза. Доктор совсем был выбит из колеи. Он ведь хотел произнести некую речь. А возможно, он с самого начала понимал, что попался.

«О господи, ничего не возьму в толк».

Запинаясь, он что-то забормотал о том, что за жизнь у жены врача. Не опрометчиво ли это, он разговаривает так, будто подразумевает, что она согласится выйти за него, хотя прямо ее об этом и не просил. Подразумевает это, хотя вовсе к этому не стремился. Все вконец запуталось.

Жизнь жены врача – вот такого, как он… самого заурядного – не слишком это приятная жизнь. На первых порах он одно время всерьез надеялся, что добьется заметного положения, станет видным специалистом.

Но теперь…

Глаза ее все улыбались. Он-то запутался, а о ней никак этого не скажешь. «В иных женщинах есть какая-то основательность, определенность, – подумал он. – Они, видно, в точности знают, что им нужно».

Ей нужен он.

А сказала она совсем немного:

– До чего же вы глупый. Я так долго ждала именно вас.

Вот и все. Окончательно, бесповоротно – и в каком же он замешательстве. Он подошел и неловко поцеловал ее. Теперь у нее вид женщины искушенной, как раз этим она с самого начала приводила его в замешательство. Возможно, дело просто в том, как она курит, и еще в манере одеваться – со вкусом, но довольно смело.

Прежняя его жена, казалось, никогда не думала о нарядах. Не было у нее такой жилки.

Ну вот, ему снова удалось вывести ее из дому. А может быть, это ей удалось вывести его. Первая его жена до замужества была медицинской сестрой. Пожалуй, медицинским сестрам не следует выходить за врачей. Слишком они уважают врачей, научены уважать. А эта уж, наверно, не будет питать к нему чрезмерного уважения.

Когда доктор наконец позволил себе осознать, что произошло, оказалось, это даже славно. Будто совершил опасный прыжок – и вдруг ощутил твердую почву под ногами. Как просто все получилось!

Они шли по дороге к дому ее матери. Было темно, и глаз ее он не видел. Он думал…

«В ее семье четыре женщины. Она станет матерью моему сыну». Мать у нее старая, спокойная, с проницательными серыми глазами. Одна из младших сестер немного ребячлива. Другая, самая красивая, поет негритянские песни.

Денег у них вдоволь. Но, в сущности, и он зарабатывает вполне прилично.

Славно будет стать вроде старшего брата ее сестрам, вроде сына – ее матери. О господи!

Подошли к калитке, и она опять позволила себя поцеловать. Губы у нее теплые, дыхание душистое. Все еще смущенный, он стоял, пока она шла по дорожке к дому. Крыльцо было освещено.

Да, она и вправду полненькая, крепко сбитая. Каких только нелепостей он не навоображал!

Что ж, пора возвращаться к себе. Он шел, безрассудно молодой, поглупевший, напуганный и радостный.

«О господи, я обрел вторую жену, новую», – сказал он себе, шагая по темной дороге. И до чего же ему безрассудно радостно и боязно! Пройдет ли это со временем?

И еще сестра – смерть

(в переводе Норы Галь)

От двух аккуратно спиленных дубов остались два пня высотой по колено не очень рослому человеку. Брат и сестра озадаченно разглядывали пни. Пилить дубы начали при них, но когда деревья повалились наземь, дети убежали. Они тогда не думали, что пни так и останутся, даже не посмотрели на них. После Тэд сказал про них Мэри, сестре:

– Может, из них кровь шла, как из ног, знаешь, когда доктор отрежет какому-нибудь дядьке ногу.

Тэд слыхал рассказы про войну. Однажды на ферму приходил человек навестить одного из работников, человек этот в мировую войну потерял руку. Он стоял в сарае и рассказывал всякое.

Мэри сразу возразила Тэду. Ей не повезло, она тогда не была в сарае, не слышала, что говорил однорукий, и завидовала брату.

– Почему ногу отрежут дядьке, а если женщине или девочке? – сказала она.

Но Тэд сказал, это глупости.

– Руки и ноги режут только мужчинам, – решительно заявил он.

– Почему только мужчинам? Нет, ты скажи, почему? – допытывалась Мэри.

Да, зря они в тот день не дождались, пока деревья упадут.

– Мы бы тогда подошли и потрогали их, – сказал Тэд про пни.

Может, они тогда были теплые? Может, у них шла кровь? Потом-то дети пошли и потрогали отпиленные места, но день выдался холодный, и пни тоже стояли холодные. Тэд упорно твердил, что руки и ноги отрезают только мужчинам, но Мэри вдруг подумала – ведь бывают и автомобильные катастрофы.

– Что ты все про войну да про войну. А если автомобиль разобьется? – сказала она, но Тэд и слышать ничего не хотел.

Так уж вышло, что оба они были взрослые не по годам. Мэри минуло четырнадцать, Тэду только одиннадцать, но он был слаб здоровьем, и от этого разница между ними сгладилась. Росли они в семье зажиточного фермера по имени Джон Грей, в краю Синих гор, на юго-западе штата Виргиния. Вокруг раскинулась просторная равнина, она называлась Щедрая, по ней проходила железная дорога и текла неширокая речка, а далеко на севере и на юге виднелись горные хребты. У Тэда было плохое сердце, что-то там повредилось после того, как восьми лет он очень тяжело болел дифтеритом. Он был худенький, хрупкий, но на диво бойкий и неугомонный. После дифтерита доктор сказал, он может умереть с минуты на минуту, просто упадет и умрет. И это необыкновенно сблизило Тэда и Мэри. В девочке пробудилось властное материнское чувство.

Вся семья, соседи с ближних ферм Щедрой равнины и даже ребята в школе, где учились Мэри с Тэдом, замечали это удивительное согласие между братом и сестрой.

– Поглядите, до чего они дружные, – говорили люди. – Сразу видно, вместе им не скучно, только уж очень они оба серьезные. Чересчур серьезные, не по годам. Хотя, пожалуй, оно и понятно.

Про Тэда, разумеется, знали все и каждый. Оттого и Мэри стала такая. В четырнадцать лет она была еще девочка и вместе с тем взрослая женщина. Женское опять и опять проступало в ней, когда этого никто не ждал.

Чутье подсказало ей нечто очень важное, что касалось Тэда. Просто потому, что он такой, как есть, с таким вот сердцем, которое того гляди перестанет биться – и он умрет, упадет, как подрубленное деревце. Все остальные в семействе Грей, вернее, все старшие – отец, мать, брат Дон, которому уже минуло восемнадцать, – смутно понимали: Тэда и Мэри что-то соединяет, что принадлежит только им двоим, но не очень над этим задумывались. Родные – такой народ, в любую минуту могут с тобой обойтись престранно, иной раз и горько обидят. Волей-неволей надо их остерегаться. И Тэд и Мэри испытали это на себе.

Брат Дон очень схож с отцом, в свои восемнадцать он почти уже взрослый. О таких, как Дон, доброжелательные люди говорят: «Хороший парень. Хороший человек из него выйдет, серьезный, положительный». Отец в молодости никогда не пил, не бегал за девчонками, не сбился с пути. А в ту пору, когда он был мальчишкой, в Щедрой равнине сбилось с пути немало молодых парней. Иным достались в наследство большие фермы, а они все пропили, проиграли в карты или на скачках или растратили на женщин. Так уж оно повелось среди молодежи в штате Виргиния, а вот Джон Грей был верен своей земле. В семействе Греев все такие. На Щедрой равнине есть и еще солидные скотоводческие фермы, где хозяевами Греи.

Джон Грей прирожденный скотовод, говорили все в один голос. Он был знаток крупного рогатого скота тех пород, что идут на экспорт, умел отбирать и откармливать скот на мясо. Знал, где и как достать подходящий молодняк для своих стад. Здешние луга сочные, густо поросли мятликом. Прямо с пастбищ откормленный мясной скот отправляют на продажу. Ферма Грея – это больше тысячи двухсот акров, и трава здесь почти сплошь мятлик.

Глава семьи Грей был верен земле и жаден до земли. Начал он как скотовод – получил в наследство маленькую отцовскую ферму, каких-то двести акров бок о бок с огромной в ту пору фермой Эспинуола – и с первых шагов беспрерывно прикупал еще и еще землю. И все глубже врезался во владения Эспинуолов, людей легкомысленных и хвастливых. Они воображали себя аристократами, то и дело безо всякой скромности напоминали, что их род из старейших в штате, блюли семейные традиции – дом полон гостей, конюшни – скаковых лошадей, и крупно играли на скачках. Джон Грей покупал у них землю, то двадцать акров, то тридцать, а там и пятьдесят, а под конец прибрал к рукам и старый эспинуоловский дом и взял в жены одну из дочек, не то чтобы очень молоденькую и хорошенькую. К тому времени от эспинуоловской фермы не осталось и сотни акров, но Джон Грей продолжал год за годом прикупать землю, был неизменно осмотрителен и прижимист, рассчитывал каждый грош, ни цента не тратил попусту и все расширял и расширял ферму, которая стала теперь фермой его, Грея. Бывший дом Эспинуолов сложен был из кирпича, в каждой комнате по камину – просторный старый дом, очень удобный.

Люди удивлялись, чего ради Луиза Эспинуол вышла за Джона Грея, но при этом улыбались. В семействе Эспинуолов все дочки получили хорошее воспитание, всех посылали учиться в колледж, но Луиза была не так уж хороша собой. И после замужества вдруг похорошела, стала чуть ли не красивая. Эспинуолы, всем известно, натуры тонкие, и вправду птицы высокого полета, но для мужчин в этой семье земля была совсем не главное, а для Греев – превыше всего. В этой части штата Виргиния все отдавали должное Джону Грею. Его уважали. «Человек надежный, – говорили про него. – Сама честность. И на скот у него нюх верный, ничего не скажешь». Огладит быка широкой ладонью и с точностью чуть не до фунта определит, сколько в нем весу; только глянет на новорожденного или годовалого телка, скажет «этот подойдет», – и уж не ошибется. Бык он бык и есть. Дает говядину – и ладно.

Старший сын в семье – Дон. Его судьба понятная, станет таким же Греем, в точности похожим на отца. Долгое время он был звездой местного Клуба юных фермеров, еще совсем мальчонкой, в девять, в десять лет получал призы на состязаниях – лучше всех оценивал быков. А двенадцати лет сам, без чьей-либо помощи обработал поле и собрал кукурузы больше всех мальчишек в штате.

Мэри Грей, девочка на редкость вдумчивая, взрослая не по годам и очень наблюдательная, сама себе удивлялась: чудно, непонятно. Вот Дон, старший брат, большой и сильный, в отца, и вот младший братишка Тэд. Обычно ведь как бывает: она девочка, ей бы положено и вполне естественно восхищаться Доном, но ничего такого нет. Почему-то она Дона почти и не замечает. Он в ее жизни посторонний, а вот Тэд, словно бы самый слабый в семье, для нее важней всех на свете.

И однако, вот он, Дон, такой большой, спокойный и так явно уверен в себе. Отец начинал жизнь молодым скотоводом, было у него двести акров земли, а теперь уже тысяча двести. Чего в свой черед добьется Дон Грей? Он не говорил об этом вслух, но придет же и его черед. Станет же и он хозяином, будет сам себе голова. Отец предлагал послать его учиться в сельскохозяйственный колледж, но Дон не захотел. «Нет, – сказал он, – здесь я большему научусь».

И уже идет между отцом и сыном глухая, подспудная борьба. Спорят, что и как делать, что и как решать. До сих пор отец всегда брал верх.

Так оно и бывает в семьях – большая семья распадается на замкнутые кружки, и зреет ревность, затаенная вражда, длятся безмолвные скрытые сражения, – так разделилась семья Греев: Мэри с Тэдом, Дон и отец, мать и младшие дети – шестилетняя Глэдис, которая обожает Дона, и двухлетний малыш Гарри.

Что до Мэри и Тэда, они от всех отгородились и жили в своем отдельном мире, но достался он им не без борьбы. Суть в том, что у Тэда больное сердце, оно того и гляди перестанет биться, а потому все заботливо его опекали. И одна Мэри понимала, как это его мучит и до чего бесит.

– Нет-нет, Тэд, тебе этого нельзя.

– Тише, Тэд, осторожнее.

Дон, отец, мать – все донимают Тэда своими заботами, в иные минуты он становится белый как полотно и дрожит от ярости. Чего бы он ни захотел – научиться водить машину (у Греев их было две), залезть на дерево поглядеть, нет ли там птичьего гнезда, бегать с Мэри наперегонки, – все нельзя да нельзя. Мальчик рос на ферме, и, естественно, ему хотелось объездить жеребенка – начать с самого начала, приучить к седлу, победить упрямый норов.

– Нет, Тэд. Тебе этого нельзя.

У работников на ферме и у мальчишек в школе Тэд научился ругаться. «А, черт! – говорил он Мэри. – Дьявольщина!» Мэри одна понимала, что у него на душе, только не определяла это словами, даже и про себя. Вот и из-за этого она стала взрослая не по годам. Потому и отошла от всех родных, и окрепла в ней странная решимость. Она поймала себя на том, что в мыслях твердит: «Не дам я им. Не дам». Если ему осталось жить так мало, нечего портить ему эти считанные годы. Почему его заставляют умирать каждый день, по сто раз на дню? Мысль была не столь отчетлива. Но росла досада на родных. Мэри охраняла Тэда, точно часовой на посту.

Брат и сестра все дальше отходили от остальных, замыкались в своем особом мире, и лишь однажды чувства Мэри вырвались наружу. У нее вышла стычка с матерью.

Только-только настало лето, хлынул первый летний дождь. Мэри и Тэд играли на боковой веранде, с крыши ее хлестала вода. Особенно с угла, тут рушился настоящий водопад – сперва Тэд, а потом Мэри стремглав пробежали под ним и вернулись на веранду мокрые насквозь, текло ручьями и с одежды, и с волос. Так стало весело, холодная вода щекотала кожу под одеждой, оба хохотали во все горло, и тут в дверях появилась мать. Поглядела на Тэда. И сказала со страхом, с тревогой:

– Ох, Тэд, ты же знаешь, нельзя тебе, нельзя.

Только и всего. Остальное само собой разумелось. Мэри-то она ни слова не сказала. И это значило: «Ох, Тэд, ничего тебе нельзя. Нельзя быстро бегать, лазить по деревьям, ездить верхом. Чуть что – и…» Опять все то же самое, и, конечно, Тэд понял. Он побелел, его затрясло. Как же они не понимают, что так ему в сто раз хуже? В тот день он ничего не ответил матери, сбежал с веранды и кинулся под дождем на скотный двор. Хотел от всех спрятаться. Мэри знала, каково ему.

И вдруг она стала очень взрослая и вспыхнула гневом. Мать и дочь стояли и смотрели друг на друга – женщина под пятьдесят и четырнадцатилетняя девочка. В семье все переворачивалось. Мэри это чувствовала, но надо ж было что-то делать.

– Ты могла бы быть умнее, мама, – серьезно сказала она. Она тоже вся побелела. Губы дрожали. – Больше так не смей. Никогда.

– Чего не сметь, дочка? – переспросила мать и удивленно и сердито.

– Не заставляй его все время про это думать, – сказала Мэри.

Слезы подступали к горлу, но она не заплакала.

Мать поняла. Долгая минута странного, напряженного молчания, потом Мэри повернулась и тоже пошла под дождем на скотный двор. Все было не так-то просто. Мать готова была накинуться на Мэри, пожалуй, даже надрать уши – этакая дерзость! Совсем еще девчонка, а вздумала командовать, попрекает мать… Столько за этим кроется – даже такое: лучше пускай Тэд умрет разом, невзначай, чем опять и опять напоминать ему о смерти, о ежеминутно подстерегающей смерти. В жизни дорого и важно разное, недаром дети спрашивают: «А чем хороша жизнь? А смерть правда страшней всего на свете?»

Мать повернулась и молча пошла в комнаты, а Мэри на скотном дворе скоро отыскала Тэда. Он прижался спиной к стене в конюшне, в пустом стойле, и смотрел в одну точку. Обсуждать ничего не стали. Немного погодя Тэд сказал:

– Ну?

– Пошли, – отозвалась Мэри.

Надо было что-то делать, может быть, даже что-нибудь поопаснее, чем игра под дождем. А дождь уже утихал.

– Давай разуемся, – сказала Мэри.

Ходить босиком Тэду тоже запрещалось. Оба разулись, башмаки оставили в конюшне и пошли в яблоневый сад. За садом бежал к реке ручей, сейчас, после дождя, он, конечно, вздулся. Брат с сестрой вошли в воду, и течение сразу сбило Мэри с ног, Тэду пришлось ее вытаскивать. Тут она заговорила, хмурая, серьезная:

– Я сказала маме.

– Что сказала? – спросил Тэд. И прибавил: – Слушай, а ведь я тебя спас, ты бы, наверно, утонула.

– Ясно, спас, – подтвердила Мэри. – Я сказала маме, чтоб она к тебе не приставала. – И вдруг вспылила: – Никто не смеет… не смеет к тебе приставать!

Так, решено. Тэд тоже взбунтовался. Воображение у него было богатое, опасных затей хватало. Возможно, мать поговорила с отцом и со старшим, Доном. Родные как будто больше не собирались мешать тем двоим, и Мэри с Тэдом теперь жилось привольнее. Словно бы открылось больше простора. Они строили свой отдельный внутренний мирок, что ни день создавали и преображали его заново и в нем обрели убежище. Обоим казалось – это новое чувство они не могли бы выразить словами, – что, когда они поселились в этом ими же созданном мирке, в надежном убежище, их глазам вдруг открылся и окружающий мир, тот, который принадлежит остальным, и они по-новому увидели, что происходит там, вовне.

Тот мир следовало обдумать, разглядеть, там – в семье, в доме, на ферме – разыгрывалась своя драма, драма человеческих отношений… На ферме появлялись новорожденные и годовалые телята, их откармливали, а потом отправляли на продажу огромных, тяжелых быков; жеребят объезжали, приучали к упряжи или к седлу, поздней зимой рождались ягнята. То, что происходило между людьми, было сложнее, детям зачастую непонятно; но после того дождливого дня, когда Мэри на веранде высказала матери, что думала, ей казалось – они с Тэдом стали вроде отдельной семьи. На ферме, в доме, на скотном дворе им стало куда приятнее. Жилось много вольнее прежнего. Под вечер они всегда вдвоем возвращались по проселку из школы. Той же дорогой шагали и еще ребята, но Мэри с Тэдом всегда ухитрялись либо отстать от других, либо уйти вперед. Они строили планы.

– Когда вырасту, стану сестрой милосердия, – сказала однажды Мэри.

Наверно, ей смутно вспомнилась сестра милосердия из главного города их округа, которая поселилась в доме, когда Тэд так тяжело болел. А Тэд сказал, что, как только сможет, когда ему будет даже меньше лет, чем сейчас Дону, он уйдет из дому, уедет на Запад… уедет подальше, сказал он. Вот бы пасти стада в прериях или объезжать диких лошадей, что ли, а уж если это не получится, можно стать машинистом. Железная дорога, что проходила по Щедрой равнине, пересекала с одного края землю Греев, и с проселка иногда под вечер видно было – далеко-далеко идет поезд, и над ним клубится дым. Слабо доносится перестук колес, а в ясные дни можно даже разглядеть, как ходят ходуном шатуны паровоза.

А что до двух пней в поле за домом – только они и остались от двух дубов. Мэри с Тэдом помнили те дубы. Их спилили однажды ранней осенью.

У дома Греев – дома, где процветал когда-то род Эспинуолов, – было заднее крыльцо, и от крыльца тропа вела к каменному строеньицу – жилищу родника. Родник пробивался из-под земли и тоненькой струйкой бежал по краю поля, мимо двух громадных амбаров и дальше через луг к ручью (по-виргински «протоку»), а два дуба стояли бок о бок за каменным домиком, по ту сторону ограды.

То были могучие деревья, корни их глубоко уходили в щедрую, всегда богатую влагой почву; один дуб далеко вытянул большущую ветвь, она спускалась чуть не до земли, Мэри с Тэдом часто взбирались по ней, а потом перелезали по другому суку на второй из братьев-дубов; а осенью, когда другие деревья перед домом и сбоку уже стояли голые, на этих дубах еще держалась багряная листва. В пасмурную погоду листья были цвета запекшейся крови, но в ясный день, едва проглянет солнце, дубы вспыхивали на фоне далеких гор, точно два факела. Листья держались крепко, а на ветру перешептывались, переговаривались, будто сами дубы вели о чем-то беседу.

Джон Грей надумал дубы спилить. Поначалу еще не то чтобы твердо это решил.

– Пожалуй, надо бы их спилить, – сказал он.

– Ну, зачем же? – спросила жена. Для нее с этими дубами было многое связано. Их здесь посадил еще ее дед, сказала она, для красоты посадил. – Осенью с заднего крыльца на них так приятно посмотреть. – И еще она рассказала, как эти дубы, уже совсем большие, перевезли сюда из дальнего леса. Мать ее часто про это вспоминала. Их дедушка привез, он был большой любитель деревьев.

– Сразу видно Эспинуола, – сказал Джон Грей. – Вокруг дома большой двор, деревьев хватает. А эти дубы ни дому, ни двору тени не дают. Только Эспинуол способен на такую мороку – притаскивает деревья за тридевять земель, да еще сажает их там, где может расти трава.

Тут-то он и утвердился в своей мысли, решил окончательно и бесповоротно. Быть может, ему надоело слушать про Эспинуолов, про их вкусы и привычки. Разговор о дубах шел среди дня, за столом, и Мэри с Тэдом слышали все от начала до конца.

Началось за столом, а продолжалось на задворках. Жена вышла вслед за мужем. Он всегда выходил из-за стола неожиданно, молча – порывисто встанет и выходит, тяжело ступая, хлопая дверьми. Женщина остановилась на крыльце.

– Не надо, Джон! – крикнула она вдогонку мужу.

День выдался холодный, но солнечный, и на фоне далеких серых полей и холмов два дуба пылали, словно огромные костры. Дон, старший сын, по виду вылитый отец и, казалось, в точности похожий на него всем складом и нравом, вышел на крыльцо вместе с матерью, за ними – Тэд и Мэри; Дон сперва молчал, но когда отец, не ответив на просьбу матери, зашагал к сараю, Дон тоже заговорил. И, видно, его слова окончательно укрепили решимость Джона Грея.

Мэри и Тэд отошли в сторонку, стояли рядом и слушали, и смотрели во все глаза: происходит необычное. У этих детей был свой особый мир. «Не мешайте нам – и мы вам мешать не станем». Тогда это еще не определилось так ясно. Все, что произошло в тот день во дворе, Мэри Грей продумала до конца спустя годы, когда стала уже взрослая. А тогда она только вдруг острее ощутила отчужденность, ту стену, что отделяла ее и Тэда от остальных. Но, пожалуй, даже в ту минуту отец предстал перед нею в новом свете, и Дон и мать тоже.

Есть в жизни, во всех отношениях между людьми, некая разрушительная сила. В тот день – ей всегда потом так казалось, – это смутно ощутил и Тэд, не только она, но додумала она все до конца много позже, когда Тэд уже умер. Была ферма, которую их отец отнял у Эспинуолов, потому что был настойчивей их и расчетливей. В семейных разговорах изредка проскальзывали намеки, понемногу складывалась картина. Их отец, Джон Грей, преуспел в жизни. Много приобрел. Он – хозяин. У него власть: как хочет, так и распоряжается. И власть у него не только над другими людьми, над их порывами, желаниями и стремлениями, каких сам он не знает… каких ему и не понять… нет, власть его куда больше. Как ни странно, он властен даже над жизнью и смертью. Думала так Мэри Грей в тот памятный день? Не могло у нее тогда быть таких мыслей… Но ведь она была не просто девочка, она была сестра Тэда, которого подстерегала смерть.

Право собственности дает и другие странные права – отец становится господином над детьми, человек – над землей, домом, над фабрикой в городе, над полем.

«Я велю срубить эти яблони. Не того они сорта. Яблоки этого сорта больше не приносят прибыли».

«Но, сэр… ведь они… они так хороши, эти яблони… на фоне холма, на фоне неба».

«Вздор. Слюнтяйство».

Как все непросто.

Было бы нелепо думать, будто отец Мэри Грей человек бесчувственный. Все давалось ему очень и очень нелегко; смолоду он, наверно, лишен был многого, чего жаждал, чего ему отчаянно не хватало. Такова жизнь, кто-то должен направлять ход вещей. Собственность – это еще и власть, право говорить другим: делай так, делай эдак. Если долго и трудно чего-то добивался, тем сильней дорожишь завоеванным.

Возникло ли между Греем-отцом и старшим сыном подобие ненависти? «Она есть и в тебе, эта жажда власти, совсем как во мне. Но ты молод, а я старею». Восхищение смешивается со страхом. Если хочешь удержать власть, не годится признавать, что тебе страшно.

Дон до странности схож с отцом. Тот же упрямый рот и подбородок, те же глаза. Оба они рослые, неуклюжие. У молодого парня уже теперь отцова походка, и он так же хлопает дверьми. Оба на удивление неспособны тонко мыслить и чувствовать, в обоих – тяжеловесная прямолинейность, та, что трудно, медленно, но неуклонно добивается своего. Джон Грей женился на Луизе Эспинуол, когда он был уже человек зрелый, на пути к успеху. Такие люди не женятся молодыми, очертя голову. А теперь ему уже под шестьдесят, и старший сын весь в отца, и в нем та же сила.

Оба страстно любят землю, у обоих страсть – обладать. «Это моя ферма, мой дом, мои лошади, коровы, мои овцы». Осталось уже недолго – еще лет десять, ну пятнадцать, а там отцу и помирать пора. «Да, хватка моя уже не прежняя. Все, что у меня есть, выскользнет из рук». Ему-то, Джону Грею, все, чем он владеет, досталось не так легко. Сколько понадобилось терпения, сколько упорства. Только он один про это знает. Пять, десять, пятнадцать лет он работал, откладывал каждый грош, по кусочку, по ломтику перекупал землю Эспинуолов. «Дурачье!» Воображали себя аристократами, швырялись землей – то двадцать акров продадут, то тридцать, то пятьдесят.

Разводили лошадей, которым и одного акра не вспахать.

И притом они только грабили землю, ничего ей не отдавали, палец о палец не ударили, чтобы сделать ее щедрей, плодородней. Такие только и думают: я, мол, Эспинуол, я благородный. Не стану я спину гнуть, ходить за плугом. «Дурачье, не понимают, что если у человека есть земля, имущество, есть деньги, стало быть, на нем ответственность. Вот они-то и впрямь люди второго сорта».

Он взял в жены дочку Эспинуолов, и она оказалась лучшей из всего семейства, самой толковой, а потом стала и самой красивой.

И вот у него сын, стоит подле матери. Оба сошли с крыльца. Этот парень в свой черед по праву станет здесь хозяином, господином и повелителем, оно уже и сейчас видно, он такой.

Понятно, кое-какие права есть и у младших. Но ежели ты не размазня (а Дон, уж конечно, не размазня, отец это чувствовал), так выкрутишься. От остальных можно откупиться, как-нибудь да уладить дело. Тэд – тот долго не проживет, но есть еще Мэри и двое меньших. «Что ж, если придется брать свое с бою, тем лучше для тебя».

Все это, весь потаенный смысл внезапной короткой схватки между отцом и сыном лишь позже понемногу осознала дочь Джона Грея, в ту пору почти еще девочка. Тогда ли разыгрывается драма, когда только посеяно зерно, или когда оно уже проросло и раскрываются почки, или еще позже, когда созревают плоды? Вот они, Греи, – народ крепкий, бережливые, толковые, решительные, действуют не спеша, и терпения им не занимать. Не потому ли они вытеснили Эспинуолов из Щедрой равнины? Кровь Эспинуолов течет и в жилах тех двоих – Мэри и Тэда.

Один из Эспинуолов, некий дядя Фред, брат Луизы Грей, иногда бывал у них на ферме. Такого увидишь – не забудешь: высокий старик, усы и острая бородка уже седые, одет не бог весть как, а все равно неуловимо чувствуется порода. Жил он теперь в главном городе их округа с дочерью, которая вышла замуж за торговца, был изысканно учтив, но при сестрином муже всегда замыкался в странном холодном молчании.

В тот осенний день Дон стоял подле матери, а Мэри с Тэдом держались поодаль.

– Не надо, Джон, – повторила Луиза Грей.

Отец семейства направился было к сараям, но приостановился:

– Все равно я их свалю.

– Нет, не свалишь! – вдруг подал голос Дон. И вперил в отца тяжелый взгляд.

Вот оно и прорвалось, вспыхнуло то затаенное, что тлело между ними. «Это мое…» «Это будет мое».

Отец круто повернулся, в упор глянул на сына и тут же, казалось, о нем забыл. А мать еще минуту умоляла:

– Ну чем, чем они тебе помешали?

– От них слишком много тени. Трава не растет.

– Так ведь у нас луга, столько акров травы…

Джон Грей отвечал жене, но смотрел опять на старшего сына. Безмолвно они перебрасывались другими словами.

«Это мое. Я здесь хозяин. Ты что, вздумал мне перечить?»

«Ха! Подумаешь! Пока оно все твое, а скоро будет мое».

«Катись к чертям!»

«Дурак! Погоди! Только погоди!»

В ту минуту вслух ничего такого сказано не было, а после Мэри не могла вспомнить точно, какими словами обменялись мужчины. В Доне внезапно вспыхнула решимость… быть может, решимость вступиться за мать… а может, и нечто другое… быть может, в нем заговорила кровь Эспинуолов и на миг любовь к деревьям взяла верх над любовью к траве… к траве, которой откармливают скот.

А ведь он завоевал премии Клуба юных фермеров, стал чемпионом среди юных кукурузоводов, знатоком скота, влюблен был в землю и жаждал ею обладать.

– Не свалишь! – повторил Дон.

– Что такое?

– Не свалишь эти деревья.

Отец не ответил, молча пошел прочь, к сараям. Все так же ярко светило солнце. Дул ветерок – не сильный, но холодный, пронизывающий. Два дуба пылали на фоне далеких холмов, будто костры.

Был полдень, час обеда для работников – на ферме Грея их было двое, оба молодые, они жили тут же, в домике за службами. Один, с заячьей губой, был женат, другой, довольно красивый, вечный молчун, столовался у этой пары. Они как раз кончили полдничать, вышли из дому и направились к сараю. Настала осенняя страда, и они собрались на дальнее поле убирать поспевшую кукурузу.

Джон Грей пошел к сараю и вернулся с обоими работниками. Они принесли топоры и пилу.

– Давайте валите эти дубы, – распорядился Джон Грей.

Была в нем какая-то нерассуждающая, тупая решимость. А в эту минуту его жена, мать его детей… Никто из детей так и не узнал, сколько подобных минут довелось ей пережить. Ведь она вышла за Джона Грея. Он был ей мужем.

– Только посмей, отец… – сквозь зубы процедил Дон Грей.

– Слыхали, что я сказал! Валите эти дубы! – велел отец работникам.

Тот, что с заячьей губой, засмеялся. Смех его был точно рев осла.

– Не надо, – теперь Луиза Грей сказала это не мужу. Она шагнула к старшему сыну, взяла его за локоть. – Не надо.

«Не перечь ему. Не перечь моему мужу». Могла ли Мэри Грей, совсем еще девочка, понять? В жизни немало такого, что постигаешь не сразу. Жизнь открывается разуму медленно, постепенно. Мэри стояла рядом с Тэдом, лицо мальчика побелело и застыло. Его подстерегает смерть. В любую минуту. В любую минуту.

«Мне уже сто раз случалось пережить такое. Потому он и преуспел, мой муж: ничто его не остановит. Я вышла за него замуж, он – отец моих детей.

Мы, женщины, предпочитаем покоряться.

Это больше касается меня, не тебя, Дон, сын мой».

Женщина дорожит тем, что сама создает, – своей семьей.

Но старший сын смотрел на все по-иному. Он дернул плечом, стряхнул руку матери. Луиза Грей моложе мужа, но если ему уже под шестьдесят, то и ей – под пятьдесят. В ту минуту она казалась удивительно нежной, хрупкой. И что-то было в ту минуту во всем ее облике… Может, и правда есть что-то такое в крови Эспинуолов?..

Пожалуй, тогда-то Мэри, еще девочка, и впрямь нечто смутно поняла. Женщин и их мужей. Для нее в ту пору существовал только один человек другого пола – Тэд. Позже ей вспоминалось, какое у него тогда было лицо – необыкновенно взрослое, не по-детски серьезное. Позднее ей даже подумалось – проступило в этом лице что-то вроде презрения к обоим, к отцу и старшему брату, словно он говорил себе (а он не мог так думать, он был совсем еще мальчик): «Ну-ну, посмотрим. Есть на что посмотреть. До чего они глупы – и мой отец, и мой брат. Мне-то жить недолго. Но пока я еще жив, постараюсь увидеть все, что можно».

Дон, их старший брат, шагнул к отцу.

– Если ты тронешь эти дубы, отец… – опять заговорил он.

– Ну? Что будет?

– Я уйду с фермы, уйду и не вернусь.

– Вот и ладно. Уходи.

И Джон Грей принялся наставлять работников, они уже взялись за топоры и начали подрубать дубы. Тот, что с заячьей губой, все еще смеялся, будто осел ревел.

– А ну, хватит! – прикрикнул Джон Грей, и дурацкий смех оборвался.

А старший сын пошел прочь, как-то бесцельно побрел к сараям. Мать побледнела, как полотно, и убежала в дом.

Дон тоже повернул назад, к дому, прошел мимо брата и сестры, даже не взглянув на них, но в комнаты не пошел. Отец на него не смотрел. Дон неуверенно двинулся дальше по дорожке, мимо парадного крыльца, и вышел за ворота, на дорогу. Дорога эта бежала несколько миль по равнине, потом сворачивала, вела в гору, и за горой – в город.

Случилось так, что одна Мэри видела, как старший сын Греев возвратился на отцовскую ферму. Дня четыре в доме дышать было тяжко, словно перед грозой. Возможно, все это время мать и старший сын тайно переговаривались. В доме ведь был телефон. Отец все дни, с утра до ночи, проводил в поле, а когда он возвращался, дом безмолвствовал.

В день, когда Дон вернулся и сын с отцом встретились, Мэри играла в конюшне. Странная то была встреча.

Сын явно робел, вспоминала потом Мэри. Отец вышел из стойла – он задавал корм рабочим лошадям. Девочку ни отец, ни сын не видели. В дальнем углу конюшни стоял автомобиль Греев, Мэри забралась на сиденье водителя и держалась обеими руками за баранку, будто ведет машину.

– Ну, – сказал отец. Если он и торжествовал, то никак этого не показывал.

– Ну вот, – сказал сын. – Я вернулся.

– Вижу, – сказал отец. – Парни убирают кукурузу. – Он пошел к двери, потом остановился. – Скоро все будет твое, – сказал он еще. – Тогда можешь сам распоряжаться.

Больше он ничего не прибавил, и мужчины пошли прочь – отец к дальнему полю, сын к дому. Впоследствии Мэри ничуть не сомневалась, что больше об этом никогда не говорили.

Что же значили слова отца?

«Когда все станет твое, тогда можешь распоряжаться». Для девочки это было слишком сложно. Знание приходит не сразу. Слова эти означали:

«Ты будешь всем заправлять, и тебе в свой черед придется утвердить свою власть.

Таким людям, как мы с тобой, нежничать не приходится. Одним на роду написано командовать, а другие должны подчиняться. И ты в свой черед заставишь других подчиняться.

Это вроде смерти.

Что-то в тебе должно умереть, только тогда и можно стать хозяином и распоряжаться».

Да, теперь ясно, умереть можно по-разному. Дона Грея ждала одна смерть, а Тэда, младшего брата, быть может, уже совсем скоро ждет другая.

В тот день Мэри выбежала из сарая, хотелось скорей, скорей вырваться из темноты на свет, и потом еще долго она даже не пробовала разобраться в том, что произошло. Но после, пока Тэд не умер, они часто рассуждали о тех двух дубах. А однажды в холодный день подошли и потрогали пни, но пни тоже были холодные. Тэд все так же утверждал, будто руки и ноги отрезают только у мужчин, а Мэри с ним спорила. По-прежнему они делали много такого, что Тэду издавна запрещалось, но никто им не мешал, а когда года через два Тэд умер, умер он ночью, в постели.

Но пока он был жив, после часто думала Мэри, в нем не угасало поразительное, присущее только ему одному ощущение внутренней свободы, и оттого быть с ним рядом было так хорошо – настоящее счастье! И под конец она додумалась: обреченный той, своей смерти, он не был вынужден покориться, как покорился брат, ради того, чтобы в свое время стать хозяином, владеть, преуспевать, распоряжаться; ему не грозила куда более коварная и жестокая смерть – та, что настигла старшего брата.

Новеллы 30-х годов

Желтое платье

(в переводе Раисы Облонской)

Я засмеялся и потянулся. «Теперь работай, ты, раб».

«Да, но чем мне заняться? Пойти работать на фабрику? Не создан я для фабрик. Работаешь, работаешь, и никакого тебе продвижения. Понимаете, я прочел про это все книги. Я знал, что на фабрике, когда человек хорошо делает свое дело, его повышают в должности. По вечерам он где-нибудь учится, ну, скажем, на машиностроительном факультете… а потом в один прекрасный день на фабрике возникает некая сложная задача – и он ее решает».

«Но я-то никаких задач решать не умею. Неужели не ясно, с цифрами я не в ладах».

«Но, дорогой мой, работать все равно придется. Ступай тогда в магазин. Стань продавцом. Будь честен. Наверняка есть и для тебя какой-то путь продвинуться. Достойных людей следует поощрять».

Когда я вышел из дому, солнце уже сияло вовсю. Жил я в ту пору в Чикаго, в комнате неподалеку от парка, и когда прошелся парком и позавтракал в ближайшей закусочной, я еще помедлил на улице. «Идти искать работу или заглянуть к Гарольду?» Не умею я решать задачи, вот моя беда. Пошел я по улице, и вдруг стало мне муторно. «Не миновать мне беды», – сказал я себе.

Но того, что случилось, я никак не ждал. Не ждал я, что беду принесет женщина по имени Милдред.

Уже многие месяцы я был тенью Гарольда и, боюсь, чуть ли не слугой. В ту пору он считался самым блестящим студентом Художественного института, и все студентки обожали его, но завоевала его Милдред. Говорили даже… В общем, у него была студия и, как ни зайдешь, Милдред всегда там. Мы, их друзья, думали, даже надеялись, пожалуй, хотя слова этого не произносили… Ведь в Чикаго такая любовь – редкость.

Милдред тоже была студентка Художественного института и очень быстро, с легкостью делала прелестные рисуночки, но никто не принимал ее искусство всерьез. Вот Гарольд – это другое дело. Он модернист. Одну его картину даже вывесили на выставке молодых модернистов в Нью-Йорке. Помню, была она престранная, сплошь красные и белые перпендикуляры, а по ним, петляя, разливалась красная река, и называлось это, если не ошибаюсь, «Красный смех», по какой-то вещи русского писателя Андреева, которую Гарольд прочел.

Но в пору, когда мы с ним особенно близко сошлись, Гарольд задумал нечто новое. Он как раз готовился показать чикагскому миру искусств, как истинный талант может круто повернуть и завоевать приз на ежегодной осенней выставке. Я же в ту пору не работал, а потому был весел и всем доволен, и так оно шло уже давно, однако деньги мои стали иссякать. Жил я в дешевых меблирашках, но старался, как мог, вести жизнь легкую и праздную. Вечерами бывал у Гарольда или еще у кого-нибудь из студентов, а по утрам нежился в постели. И как же все это было приятно! Чего ради вставать? Сигареты и спички, вот они, на стуле у постели.

Студия Гарольда помещалась неподалеку, в бывшей лавчонке, и спал он в задней комнате на раскладушке. Милдред, смею сказать, надоело, что я вечно толкусь там, но Гарольд как будто радовался, когда я приходил среди дня. Возможно, я избавлял его от ее чрезмерного пыла.

Пока… да, пока он не взлелеял свой великий замысел.

Великий замысел заключался в том, что для осенней выставки Гарольд напишет картину в строго традиционной манере и завоюет приз. Это будет интерьер. Уголок туалетной комнаты богатой дамы стародавних времен, скажем, XV века, в Италии, а за окном холмистая равнина, холмы, чем дальше тем меньше, меньше, те самые, что любили писать в глубине полотен Тициан и Рафаэль.

Сама комната в тонах несколько сумрачных, у окна изукрашенный резьбой стол, перед ним такой же, в резьбе, стул. А на спинку стула… о, в этом вся соль, на спинку стула брошено… Гарольд так был всем этим взволнован, что, когда я пришел, даже не сразу сумел заговорить.

На спинку стула брошено платье тяжелого желтого бархата.

Сперва я никак не мог взять в толк, почему желтое платье привело Гарольда в такое волнение, но он рассказывал – и я постепенно начал понимать. Складки платья будут ниспадать совсем по-особенному. Оказалось, Гарольд уже купил как раз такое платье, как требовалось для картины, в магазинчике на нижней Стейт-стрит в Чикаго, где продавались туалеты, некогда принадлежавшие светским дамам, а потом, вероятно, отданные прислуге. Место для магазинчика, надо сказать, было выбрано самое подходящее: на Стейт-стрит в те времена постоянно хаживали женщины легкого поведения.

Возможно, увидав это платье в витрине, Гарольд и замыслил свою картину – он тотчас вошел в магазин, купил его, и вот оно у него в студии. Это как-то странно пришибло Милдред, я сразу заметил. Гарольд все ходил по комнате и небрежно, то так, то эдак, перекидывал платье через спинку стула (не того, резного, с картины… тот, объяснил он, он возьмет за образец из книги в Институте или в публичной библиотеке; наверно, это будет испанский стул и очень вычурный, – а обыкновенного кухонного стула, который он как-то купил в соседней мебельной лавке).

Он перебросил платье через спинку стула, слегка уложил складки, сдернул его, прошелся по комнате, опять кинул на стул.

– Его надо очень хитро перевесить, а может, кинешь, и оно само ляжет, как надо, – сказал он нам с Милдред, изумленно глядящим на все это.

В платье – вся соль картины, объяснял он. Темная сумрачная комната, в отдалении темные сумрачные холмы, а тут, в углу, это платье. Остальное – стул, стол, холмы – он напишет довольно быстро, а все свои силы вложит в платье. Именно тем, как он напишет платье, он и сразит художников-судей. Он так напишет ниспадающий складками мягкий, глубокого тона бархат, что все, кто призван судить и отбирать картины на выставку, только ахнут. Не знает он, что ли, эту публику? Уж он их проймет. Они и сами не заметят, как сработают их чувства, их чувственное восприятие. Отзовутся на мазок, цвет, фактуру материала. Художники, пишущие в традиционной манере, закосневшие, выдохшиеся, вечно твердят, будто люди вроде него – Гоген, Сезанн и другие – просто стараются избегать настоящих трудностей, но он им покажет! Не уверен, что, перечисляя в тот день великих модернистов, Гарольд и правда помянул и себя, но что-то в этом роде он подразумевал.

Он так напишет это платье, что власть женщин над мужчинами, над их чувственными натурами невольно ощутит каждый, кто увидит его картину.

– Какое-то время, может быть, несколько недель, пока пишу картину, я буду влюблен, всем существом своим влюблен в воображаемую женщину давних времен, в ту, которая когда-то носила это платье. Понимаете, я сижу в глубине комнаты и жду ее. Платье переброшено через спинку стула, но, понимаете, пока я сижу и жду, это платье для меня – она сама. Я вижу, как оно облегает ее нежное и сильное тело, вижу в нем все, что она для меня и чем станет, когда я ее завоюю. Я еще не завоевал ее. Восхитит ее картина или нет – от этого зависит, станет ли она моей.

Гарольд увлекся до самозабвения, и я тоже пришел в восторг, но Милдред… поглядел я, какое у нее стало лицо, и не сказать чтоб уж очень огорчился. Ведь, бывало, в иные минуты… в иные минуты я подумывал… не будь Гарольда…

И вот Гарольд, решив приняться за набросок к картине сразу, в тот же вечер, кинулся готовить холсты и мольберт, а тем временем делился с нами своими планами. Отец его был оптовым торговцем в Форт-Уэйне, штат Индиана, и не желал, чтобы сын стал художником. Лишь уступая уговорам матери, он дал сыну возможность учиться в Художественном институте, но, когда Гарольд напишет задуманную картину и получит на осенней выставке приз, все изменится. У него появятся деньги – и на деньги отца и те, что заплатят за картину, которую, уж конечно, продадут за хорошую цену, он повезет Милдред и меня в Париж. Там мы станем жить, Милдред и он будут изучать живопись, а я… Гарольд приостановил свои приготовления, обернулся и поглядел на меня.

– Ну, тебе все подойдет, что ни подвернется, – сказал он, по-моему, даже сердечно.

Я вышел из студии Гарольда вместе с Милдред, и мы пошли ужинать в ближайший ресторанчик. Деньги, что я тратил в эту пору безделья, которым так наслаждался, почти уже кончились. Скоро придется работать. За столом мы говорили о Гарольде, о том, какой он молодчина. Мне показалось, Милдред готова то ли разозлиться, то ли заплакать. Когда Гарольд понравился ей, она искала в нем мужчину, а получила художника. Теперь, когда Гарольд принимается за свое замечательное полотно, от него уж вовсе ждать нечего. Смотрел я на нее, смотрел – и призадумался.

По дороге в ресторан Милдред сказала, что она на мели. Какое-то время она служила секретаршей у одного дельца в округе Луп. Но Гарольд вечно звонил ей среди дня, и она вечно удирала с ним, и вот теперь ее уволили. Она сегодня как раз собиралась сказать об этом Гарольду, но он так был поглощен своими великими планами, нельзя ж было портить ему настроение. Она говорила, и во мне вспыхнула надежда, и когда, поужинав, мы все еще сидели за столом, я собрался с духом и рассказал ей, что я придумал.

Несколько недель Гарольд весь будет поглощен своей картиной, объяснял я. Милдред будет ему не нужна, и к тому же она потеряла место. И, похоже, она, как и я, на мели. Картину, что замыслил Гарольд, так сразу не напишешь. Он будет весь поглощен ею, больше ни о чем думать не станет. И уж во всяком случае, ему не нужна будет рядом женщина. Милдред ведь слышала, что он сказал о своем чувстве к таинственной незнакомке той далекой поры? Подобные чувства, пока они длятся, нередко сильнее, чем чувство к живому человеку. Так уж устроен художник.

– Нам с вами надо теперь заключить союз, Милдред, – сказал я и объяснил, что я придумал.

Было все это еще до сухого закона, и в Чикаго существовало великое множество кабачков. Разгуливая по городу, я приметил, что хозяевам нравится, когда стена за стойкой расписана, а сделано это было, как правило, из рук вон плохо. Почему бы не предложить им что-нибудь получше?

Я расскажу им, как в Барбизоне и в других городках росписи на стенах захудалых кафешек прославились и прославили эти места, куда в юности захаживал тот или иной великий художник. Богатые американцы ездят туда из Парижа поглядеть на картины и швыряют деньгами. Я не сомневался, что мои байки принесут нам кучу заказов, каждый долларов на тридцать – пятьдесят. Выручку станем делить пополам, и, пока Гарольд занят своей замечательной картиной, тоже подзаработаем.

– Женщине нужна независимость, – сказал я, и Милдред кивнула.

Я боялся, она вот-вот расплачется.

Итак, мы взялись за дело, и затея эта оказалась весьма успешной, по крайней мере для меня. Неделю за неделей, пока Гарольд был занят своим знаменитым шедевром, мы с Милдред топали по улицам Чикаго, я договаривался о работе, а Милдред ее выполняла. До чего ж она была прелестна! Рано поутру мы встречались и отправлялись на промысел, и она влезала на стул позади стойки и в окружении чернорабочих и водителей грузовиков писала на зеркале какую-нибудь заранее придуманную нами сценку, а я сновал среди зрителей и нашептывал им, какое ее ждет блестящее будущее, когда она уедет в Париж и приобретет там известность.

– Настанет день, когда из-за картинки, которую она сейчас рисует, зеркало это будет стоить тыщу долларов, – бывало, внушительно говорил я, и нередко кто-нибудь из зрителей, не сходя с места, заказывал копию на холсте, чтобы потом вставить в рамку и повесить у себя дома.

Какие ж это были для меня дни – Милдред рядом, доллары к нам так и текут, куплен новый костюм, пальто – уже и зима не страшна, – новое белье, и в кармане не пусто! Изредка вечерами Милдред навещала Гарольда, но он был поглощен своим, не спрашивал, чем она занята, и она ему не говорила. «Так может продолжаться многие месяцы, и, конечно, так оно и будет, пока он не кончит свою замечательную картину», – думал я и представлял, как все эти месяцы буду наслаждаться своими книгами, и не надо мне ходить ни на какую фабрику, не надо стоять за прилавком.

И вдруг однажды утром все кончилось, и утро это я буду помнить до самой смерти. Ведь я, пожалуй, стал уже надеяться, что завоюю Милдред.

Я отправился в Уэст-Сайд близ чикагского Гарфилд-парка, где должен был встретиться с Милдред и где нам предстояло в тот день работать, но едва она появилась, я сразу понял: что-то стряслось. Не было на ней веселого халатика, составляющего часть нашего общего маскарада, и смотрела она печально и серьезно. Не говоря ни слова, она пошла впереди меня в парк, и мы сели на скамью. Была она вся в черном. Какая мрачная перемена! Пожалуй, я совершил ошибку: я взял ее за руку.

И тут хлынуло. Она, наверно, хотела лишь сказать мне, что не может больше участвовать в нашей затее. Накануне вечером она пошла к Гарольду, и оказалось, наконец-то он завершил свой великий труд. Она опять ему нужна. «Где ты была и что делала?» – спросил он, и тут впервые Милдред поняла, как ужасно то, чем она занималась. От этого сознания она чуть не заболела и всю ночь проплакала. Пока он, Гарольд, создавал свое замечательное полотно, истинный долговечный вклад в искусство, она, которую я, натура низменная, так предал, слонялась по низкопробным кабакам и малевала картинки на зеркалах за стойками. Будь ее воля, она бы теперь пошла и все их замазала. И ведь по отношению к простым людям, к посетителям чикагских кабачков это тоже предательство. Твоя работа должна возвышать простых людей, а не толкать их все глубже и глубже в бездну пошлости.

– Но послушайте, Милдред… – начал я.

Она отняла руку и расплакалась. Какой-то прохожий остановился на дорожке и, казалось, хотел заговорить. Он смотрел с возмущением. Подумал, наверно, что мы женаты и что я ее поколотил. В просвет среди деревьев видно было, как на ровной зеленой лужайке, на фоне моря зелени движутся крохотные фигурки игроков в гольф. Была ранняя осень, а в Чикаго дни ранней осени иной раз чудо как хороши.

Подумать только, что это я предал Милдред, а через нее предал искусство Гарольда!

– Вам только одно теперь остается, и это единственное вы непременно должны сделать. Обещайте, что я никогда больше вас не увижу, а вы никогда больше не увидите Гарольда, – сказала она и поднялась, и тут же в парке навсегда со мной рассталась.

Не прибавив больше ни слова, Милдред ушла, а я, безутешный, остался один на скамье. Я встал, потянулся. Как я уже говорил, я не из тех, кто умеет решать задачи. «Теперь работай, ты, раб», – сказал было я себе снова, и тут у меня мелькнула другая мысль. Новое пальто мое теплое, а осенние дни в Чикаго, я уже говорил, иной раз чудо как хороши. Я положил ящик с красками на скамью и в упор поглядел на того прохожего, а он все еще так же в упор глядел на меня. «Убирайся!» – подумал я, но ничего не сказал. «Быть может, – подумал я, – когда задуман будет новый шедевр…» Я, видите ли, в мыслях своих не вовсе отказался от Милдред.

Итак, я опять вернулся к себе в комнату, к своим книгам.

А что до шедевра, вышло так, что я его и не видал. Его вывесили на осенней выставке, и хотя приз он не получил, но безусловно был замечен. Я же как раз в ту пору отправился путешествовать.

Картина не получила осенний приз, но только потому, что жюри судило нечестно. Я узнал это от приятеля, который узнал это от Милдред. И если б вы были с нами в дни нашей с ней затеи, вы бы тоже не могли усомниться в словах Милдред.

Ведь Милдред, понимаете ли, сама – шедевр.

Она, конечно же, оказалась достойна Гарольда.

Прогулка при луне

(в переводе Норы Галь)

Эту историю рассказал доктор. С первых же слов он стал как-то необычайно сдержан и серьезен. Мы были хорошо знакомы, я знал и его жену, и сыновей, и дочь. Разумеется, мне известно, сказал он, что как врачу ему открывается многое в женщинах. Перед тем мы рассуждали об отношениях между мужчинами и женщинами. Когда-то он пережил нечто такое, что, несомненно, приходится испытать очень многим мужчинам.

Прежде всего я должен сказать, что мой знакомец доктор – человек рослый, очень сильный и очень красивый. Он всегда жил в сельской местности, где мы с ним познакомились. Он там врачевал, как до того – его отец. Я провел там только одно лето, но мы очень подружились. Я сопровождал его, когда он ездил на своей машине навещать больных, – они рассеяны были по всей округе, среди долин, равнин и холмов. Оба мы заядлые рыболовы, а в здешних речках в изобилии водится форель.

И еще кое-что у нас было общее. Доктор – большой любитель чтения; как все истинные книголюбы, иные повести и романы он перечитывает снова и снова.

– Знаете, – смеясь сказал он мне, – одно время я и сам всерьез подумывал: попробую писать. Я знал, что Чехов, русский писатель, был врачом; но у меня ничего не вышло; оказалось, стоит мне взяться за перо – и я сразу глупею и робею.

Он смотрел на меня и улыбался. У него серые глаза, прямой взгляд, крупная голова с гривой густых вьющихся волос – в них уже заметна проседь.

– Видите ли, нам, врачам, многое открывается.

Это я, конечно, знал. Любой писатель позавидует таким вот провинциальным докторам – ведь они вхожи во все дома, слышат столько житейских историй, оказываются рядом с людьми в тяжелый час. Сколько ненаписанных книг погребено на одиноких фермах и в городских домах, в жилищах богачей, людей среднего достатка и под кровом бедняков; какие повести о любви, самопожертвовании, а также и о зависти и ненависти. Впрочем, одно утешает: задача вовсе не в том, чтобы найти и хоть немного узнать людей, чьи судьбы интересны. Таким судьбам счету нет. Самое трудное – о них рассказать.

«Стоит мне взять в руки перо, и я глупею». Какой вздор! После того, как я уехал из тех краев, доктор часто писал мне длинные письма. Он и теперь иногда мне пишет, но уж очень редко. Замечательные письма, маленькие зарисовки: он рассказывает, в каком настроении ездил в иные дни по округе, описывает дни осенние и весенние… как верно и глубоко он чувствует, поистине это человек глубокой, подлинной культуры… Тут же и маленькие повести о людях, о его пациентах. Он забывает, что в руках у него перо. В письмах он словно бы просто говорит со мною.

Однако надо еще сказать о жене доктора и о его дочери. Дочь была калека, жертва детского паралича, и почти не могла ходить. Если бы не это несчастье, она была бы красавицей. Она умерла года через четыре после того лета, когда мы с ее отцом подружились и много времени проводили вместе. И жена была. Помнится, жену звали Марта.

И ту, и другую я знал мало. Бывает порой такая дружба у мужчин. Дескать, у меня дом, семья, там своя жизнь. И я верен этой жизни, но это не вся моя жизнь. Не то чтобы я не желал впустить тебя в этот мир, но… уж, наверно, ты поймешь… нас с тобой свел случай… У тебя одно поприще, у меня другое.

И есть иная жизнь, которая соединяет мужчин… это чувство рождается и неуклонно растет, почти как любовь… (До чего нелепое слово – любовь! – оно нимало не передает того, что я хочу сказать.)

Всем нам знакомо это чувство, кого из нас не захватывали внезапные порывы воображения… понимаете ли, мы, мужчины… Может быть, американцы в особенности… Я нередко думаю, что так оно и есть. Нередко думаю – мы, американцы, слишком зависим от женщин. Видно, потому, что жаждем сблизиться друг с другом и в то же время робеем.

Любопытно, был ли хоть раз за всю историю человечества такой случай, чтобы сошлись двое мужчин и на первых же порах знакомства не завели разговора о своем опыте по части женщин. Смею сказать, что так же оно и у женщин. Не то чтобы доктор много рассказывал о своей жене. Была она невысокая, смуглая и темноволосая, на свой лад очень красивая – я бы сказал, какой-то страдальческой красотой.

Начать с того, что доктор, и обликом и нравом истинный мужчина, от природы был на редкость отзывчив и даже нежен всегда и со всеми, особенно с женщинами, такому человеку никак не излить всю полноту чувств на кого-то одного. Ему нужны десятки отдушин. Дай он себе в этом смысле волю, у него всегда была бы полна приемная пациенток с раздерганными нервами. Таких женщин великое множество не только в больших городах, но и в провинциальных городишках, и на уединенных фермах. Но он их терпеть не мог.

– Я этого не выношу. Не из тех я врачей, я вам не потатчик. – Только с такими вот истеричками он бывал резок и груб. – Убирайтесь и больше не приходите. Вашим болезням я не лекарь.

По его скупым рассказам я понял, что он вынужден был вести нелегкую борьбу. Иные женщины упрямо домогались его внимания, никак не удавалось от них отбиться. Да еще практиковал он в горной местности, куда на лето приезжает немало горожан. Тут и жены без мужей, а мужья в летнюю жару вырываются к ним откуда-нибудь из далекого большого города лишь на субботу и воскресенье или на короткий отдых… Женщины, у которых есть деньги или денежные мужья. Одна такая особа приезжала из города за добрых двести миль, она была замужем за каким-то страховым деятелем. Кажется, он был президентом страхового общества – такой маленький, с виду робкий мышонок, но глаза точно у хорька: быстрые, пронзительные, ничто от них не ускользало. У жены денег было вволю – и он давал не скупясь, и самой ей досталось солидное наследство.

Она хотела, чтобы доктор переехал в тот город, где она жила.

– У нас вы станете преуспевающим врачом. Вы разбогатеете.

Он отказался принимать ее у себя, тогда она стала засыпать его письмами и каждый день посылала ему цветы – цветы в приемную захолустного лекаря!

– Мне ничуть не совестно выдать ее вам, – сказал мне доктор. – Женщины бывают разные.

Ему из того города доставляли заказанные ею розы. Он получал огромные корзины роз и выбрасывал их из окна приемной в проулок.

– Об этом знал весь город, и моя жена тоже. В крохотном городишке такое не скроешь. Но моя жена умница. Она прекрасно понимала, что женщиной подобного сорта я не увлекусь.

Он показал мне одно из писем той женщины. Хотите верьте, хотите нет, но в письме она предлагала ему сто тысяч долларов. И писала, что при этом вовсе не считает себя виноватой перед мужем. Эти деньги – ее собственные. И еще писала, что уверена: доктор – талант, он может стать знаменитостью. Ее мужу вовсе незачем знать про эти деньги. Она же не просит доктора уступить ей, стать ее любовником. Она дает эти деньги лишь затем, чтобы предоставить ему широкие возможности, – пусть он, скажем, переедет в этот город, откроет прием в каком-нибудь фешенебельном квартале и станет пользовать богатых пациенток, она ставит лишь одно условие. Он должен лечить и ее, видеться с нею каждый день.

– Черта с два! – сказал он. – Я отнюдь не великий врач и никогда великим не был. У меня большой опыт, вот и получился из меня недурной провинциальный лекарь. И не более того.

«Еще только одно мне от вас нужно, – писала она. – Если вам не быть моим любовником, вы должны обещать, что никакая другая женщина не станет вашей любовницей». Как я понял, он должен, по ее выражению, блюсти свою «чистоту».

С деньгами у доктора было очень туго. Из его детей осталась в живых только дочь. У них с женой были еще два сына, но обоих унесла та же вспышка детского паралича, после которой дочь осталась калекой.

Дочь, в пору нашего знакомства уже семнадцатилетняя девушка, обречена была почти все время проводить в инвалидном кресле. Имей отец много денег, чтобы отослать ее к какому-нибудь знаменитому специалисту, скажем в Европу, возможно, ее удалось бы вылечить, – был в письме и такой намек.

– Ого! – Доктор был из тех, кто бросает деньги на ветер, не умеет ни экономить, ни откладывать. Вечно забывал посылать пациентам счета. Эту обязанность давно взяла на себя его жена, но далеко не обо всех своих больных он ей говорил. Забывал сказать – и зачастую нарочно.

«Моему мужу вовсе незачем знать про эти деньги».

– Вот как? Чтобы этот хорек да не узнал? Как бы не так, он и чужие кошельки насквозь видит.

Доктор отнес письмо жене, она прочла и улыбнулась. Как я уже говорил, она была по-своему красива. Безусловно, ее красота постороннему открывалась не вдруг. Слишком много выстрадала эта женщина, слишком тяжким ударом была для нее смерть сыновей. Она исхудала, складка ее губ и взгляд странных зеленовато-серых глаз обычно казались суровыми. Удивительная красота ее оживала только в улыбке. Тогда она странно, поистине поразительно преображалась.

– Этой женщине, сурова ли она или кротка, страдает или не страдает, я буду верен до самой смерти… Но не всегда это легко, – сказал доктор.

Он явно сказал это неспроста. Перед вечером мы с ним отправились удить рыбу и теперь отдыхали, сидя под деревцем на плоском камне подле горного ручья. В дорожной корзинке, во льду, мы прихватили с собой пива.

– Вряд ли вам придет охота написать рассказ на такой сюжет. (Как уже упоминалось, доктор много читал.) В наше время мало кого интересуют отношения между людьми. Человеческие отношения нынче не в моде. Теперь непременно надо писать про капиталистов и пролетариев. На все надо смотреть с точки зрения экономики. Ура, да здравствует экономика! Экономика ныне и присно и во веки веков!

Я уже говорил об улыбке его жены. Сам доктор улыбался редко. Зато он смеялся – всласть, от души, он захохотал так, что распугал, наверно, форель в ручье на милю от нас. Крупная голова его и все крупное тело тряслись от смеха. Он смеялся с наслаждением.

– Так вот, это будет самая что ни на есть старомодная любовная история, что вы на это скажете?

В его жизнь вошла еще одна женщина. Это случилось года за три до того лета, когда мы с ним познакомились и много времени проводили вместе. В здешние края приехало на лето одно состоятельное семейство – чета с единственным ребенком, дочерью, такой же калекой, как и дочь доктора. Люди не то чтобы уж очень богатые, но денег у них хватало, по крайней мере сначала он так думал. У отца, главы семейства, сказал он, была какая-то фабрика.

– Я всего-то видел его два раза, и мы с ним почти не разговаривали, хотя как будто понравились друг другу. Он дал мне понять, что человек он очень занятой, и видно было, что-то его тревожит. Дела у него на фабрике шли неважно.

– Так вот, сюда приехали его жена и дочь, горничная и еще при дочери сиделка. Сильная, крепкая женщина, полька. Условились, что я постоянно буду их навещать. Они сняли дом в сельской местности, мили за три от нашего городка. Домашний врач дал им кое-какие предписания. Желательно было и здесь иметь поблизости врача, чтобы в случае чего сразу его вызвать.

– Итак, я к ним поехал.

Как я уже упоминал, доктор рассказывал мне все это на берегу ручья, где мы с ним под вечер удили рыбу. Встречаешь иногда человека, будь то мужчина или женщина, который производит на редкость глубокое впечатление. Минуты и часы, проведенные с такими людьми, как мой доктор, уже не изгладятся из памяти. Есть в этих людях что-то… умение втайне посмеяться над собой? Или, как говорят борцы, умение выстоять, не выдать боль? Какое-то особое свойство; быть может, всепонимание, или еще вернее назвать это зрелостью… она не часто встречается, зрелость. Ее ощущаешь в самых разных людях.

Вот, к примеру, мелкий фермер, долгие годы он работал как каторжный. Все знают, его вины тут нет. Природа бывает очень капризна и жестока: то наступила долгая засуха, пшеница сгорела на корню, то молодые всходы побило градом, то саранча налетела – и в одночасье все труды пошли прахом. Не одно, так другое. Представляете, уже и старость не за горами, а человек бьется изо всех сил, чтобы дать детям образование, открыть перед ними пути, которые для него самого были закрыты; честный, прямой, никакой работы не боится.

И вот все рухнуло. Представим себе этого человека в такой вот осенний день. Его скромный домик, его поля, – он научился их любить, как всякий истинный труженик любит материал, с которым работает, – все продают за долги. Представьте его в ясный солнечный день. Один обходит он напоследок свои поля.

Дома осталась его жена, тоже старая, она тоже трудилась всю жизнь, руки ее загрубели, на лице печать усталости и забот… она пыталась подбодрить мужа: «Ничего, Джон. Мы еще станем на ноги». Тут же дети, хмурые, серьезные. На самом-то деле жена рада бы забиться куда-нибудь в укромный уголок и выплакаться. «Мы еще станем на ноги, верно?»

«Черта с два! Где уж нам!»

Ничего подобного он не говорит. Он шагает по своим полям и дальше, в лес. И долгие минуты стоит там, может быть, на самой опушке, и смотрит на эти поля.

А потом где-то глубоко внутри у него рождается смех – настоящий смех, без горечи. «С другими тоже так бывало. Не я первый, не я последний. В мире полно людей, на кого сваливается беда, вот как на меня сейчас… людей гонят воевать невесть за что, против воли… Или вот еврей, честный человек, образованный, душевный, а его ни за что ни про что оскорбили в гостинице или на улице… и ничего не поделаешь, надо стерпеть, выстоять… или негр, ученый, а какой-нибудь белый невежда плюет ему в лицо.

Что ж, люди добрые, так мы и живем.

Но я на жизнь не в обиде. Я научился смеяться – не вслух, не хвастливо и не с горечью, – над тем, что судьба меня бьет. Тихонько смеюсь, про себя».

– Почему?

– Да просто так, смеюсь, и все.

Таких, наверно, тысячи, и мужчин и женщин, – быть может, они-то и есть цвет человечества, – они это поймут. В этом и кроется секрет, почему Америка так чтит Авраама Линкольна. Он тоже был из таких.

– Так вот, – продолжал мой доктор, – пошел я к ним. Увидел женщину, мать девочки-калеки, с виду она была женщина кроткая и чем-то странно напоминала мою жену.

И девочку увидел; похоже, она обречена была всю жизнь провести в постели либо с трудом передвигаться в инвалидном кресле. Ведь правда, недурно бы заставить иных самоуверенных болтунов объяснить, почему в мире такое случается? Вот загадка, над которой поломать бы голову мыслителям, верно?

И еще я увидел ту женщину, польку.

Странно улыбаясь, доктор заговорил о том, что иной раз внезапно настигает мужчин и женщин. В пору их встречи ему было сорок семь, а польке – он так и не сказал мне ее имени, – наверно, лет тридцать. Как я уже упоминал, он был очень крепок, силен, производил впечатление великолепного животного. Таких мужчин подчас мгновенно и неодолимо влекут женщины. Влечение обрушивается на них, точно буря на мирное поле. Так случилось с доктором в первую же минуту, едва он увидел ту польку, – и, оказалось, то же случилось и с нею.

Она была в комнате девочки-калеки, когда он туда вошел, рассказывал мне доктор. Сидела в кресле у постели. Поднялась, и они посмотрели друг на друга. Как я понимаю, все произошло мгновенно.

– Я доктор, – сказал он.

– Да, – отозвалась она.

Даже это единственное короткое слово, произнесенное с едва уловимым акцентом, прозвучало как-то значительно и оттого необыкновенно мило.

Минуту он просто стоял и глядел на нее, а она – на него. Она была довольно большого роста, широкие плечи, высокая грудь, великолепное ладное тело, сказал доктор. И отлично вылепленная голова, в ней чувствовались странная гармония и сила. Он все пытался описать верхнюю часть лица, форму головы, разрез глаз, широкий белый лоб.

– Странно, – сказал он, – теперь, когда ее уже здесь нет, я совсем не помню ни ее губ, ни подбородка. – Тут он заговорил о женской красоте. – Сколько чепухи ваш брат писатель разводит насчет женской красоты, – сказал он. – Вы и сами знаете, моя жена удивительно красива, и ни при чем тут ни цвет глаз, ни изгиб губ… Уж эта болтовня про губки точно розовый бутон… Или лук амура, или очи – лазурные, или там, черт подери, серо-буро-малиновые в крапинку! – Помню, слушая его, я подумал, что из него бы вышел отличный скульптор. Для него особенно важна была форма, в облике польки его поражала удивительная красота всех линий. – Красота моей жены проявляется не часто, но в эти редкие минуты она поистине ослепительна. Думаю, вы заметили, красота ее – в редкой, такой одухотворенной улыбке.

Итак, он стоял в незнакомой комнате и перед ним были маленькая калека и та полька.

– Какое-то время, уж не знаю, как долго, я не мог шевельнуться, глаз не мог от нее отвести… Господи, теперь это кажется просто безумием!

Вот она передо мной. И во мне зазвучали голоса, каких я прежде не слыхивал – и, как я после узнал, в ней тоже. Непостижимо. «Да ведь это ты! Наконец-то! Наконец-то вот она – ты!»

– И притом не забывайте, я любил жену, и мы столько выстрадали вместе – потеряли сыновей, у нас осталась только дочь, единственное наше дитя, и вы ведь знаете, она калека.

И вдруг, не угодно ли, меня как громом поразила эта любовь… ха! Как разумному человеку понять такую любовь?

Я ведь совсем не знал эту женщину, видел ее впервые, даже имени ее не знал. И оказалось, то же, что я, испытала и она. Каким-то образом я это понял. После она мне сказала, и я ни на миг не усомнился, что, как говорится в Библии, она никогда не знала мужчины.

Понимаете, так я и стоял и смотрел на нее, а она – на меня. – С трудом он наконец овладел собой и понял, что все это происходит при маленькой калеке. – Мне казалось, этой женщины мне не хватало всю жизнь, я жаждал ее страстно, отчаянно, понимаете, всем своим существом.

Доктор вдруг отвлекся. Да не подумает читатель, что рассказывал он все это громко, взволнованно. Совсем напротив. Говорил он на удивление тихо, сдержанно, и мне очень помнится, как мы сидели на плоском камне, на берегу горного ручья – мы проехали добрую сотню миль, пока добрались до него, – ручей играл у наших ног, бойко прыгал по камням, за ним мягко круглились холмы, а там, вдалеке, в ярких лучах предзакатного солнца виднелись еще и еще холмы и леса. Потом из заводи, что образовалась ниже перекатов, где мы сидели, на наши удочки попалось несколько очень недурных форелей.

Возможно, вид этого ручья и навел доктора на другие воспоминания, и он стал рассказывать, как однажды в лунную ночь, схоронив второго сына, отправился в одиночестве ловить рыбу в очень бурной горной речушке; странная то была ночь, он шел вброд, навстречу буйному потоку; то пробирался ощупью в полутьме, то выходил к тихим заводям в бликах лунного света, порой забрасывал в такой заводи удочку, нередко лес подступал к самой воде и на нее ложилась густая тень; он забрасывал удочку, стоя в быстрых уносящихся струях, и порой рыба клевала.

Всю ночь он боролся, надо было устоять, выдержать утрату второго, последнего сына, устоять перед миром, который казался ему в ту ночь каким-то первобытным, невообразимо чужим. «Как будто я очутился в каком-то ином мире, – сказал он, – в мире, человеку неведомом, куда ни один человек доныне еще не вступал».

А потом клевала рыба – иной раз отличная крупная форель, – и по леске, протянувшейся между ним и рыбиной, пробегало внезапное острое ощущение жизни: там, на одном конце тонкой гибкой нити, и на другом конце ее, в нем самом, шла борьба за жизнь.

Он боролся, чтобы спасти себя от отчаяния.

Быть может, то же происходило между ним и полькой. Под конец ему все же удалось освободиться, сказал он.

Он провел ужасную неделю, неистовая ревность одолевала его.

– Верите ли, мне казалось, никто не в силах устоять перед этой женщиной. – Он подозревал отца больной девочки. – Этот фабрикант… конечно же, он ее любовник. Иначе просто быть не может. – Доктор засмеялся. – А моя жена… она в ту пору для меня не существовала. Не то чтобы я ее не уважал. Уважение! Ну и словечко! Я говорил себе, что люблю ее. Всю ту неделю я был как одурманенный, не помнил, кому из больных я нужен. То одного, то другого забывал навестить; и конечно, жена встревожилась, я ведь говорил вам, она всегда вникала в мои дела, заботилась о каждой мелочи.

И потом, в глубине души она, наверно, все ясно понимала. Не верю я, что можно друг друга обмануть.

В ту неделю доктор виделся с фабрикантом, отцом больной девочки, накоротке с ним поговорил; он пошел тогда в надежде опять увидеть польку. Но не увидал ее; а что до фабриканта…

– До чего же глупо было, что я его подозревал. Право, не знаю, может быть, я даже тогда понимал, как это глупо.

Этого человека терзала жестокая тревога. Позже я узнал, что как раз в то время ему грозило разорение. Была опасность потерять все, чего он достиг за долгие годы. Он думал о жене, о дочери-калеке. Быть может, придется начинать все сызнова, стать простым рабочим и существовать на заработок простого рабочего. А ведь дочь, вероятно, всю жизнь будет нуждаться в лечении и уходе.

Как я понял, тот фабрикант из далекого большого города пытался излить душу провинциальному лекарю. Они вышли во двор, стояли подле дома, сердце доктора бешено колотилось. «Она близко. Она здесь, в доме. Будь я настоящий мужчина, я прямо сейчас пошел бы к ней и сказал, что со мной творится. Почему-то я знаю – отчаянная жажда, которая сжигает меня, сжигает и ее». А тот человек, фабрикант, все пытался толковать ему о своем.

– Да-да, конечно, не беспокойтесь.

Были сказаны какие-то слова. Тот бедняга пытался что-то объяснить.

«Я вам был бы так признателен, доктор, если бы надеялся, что вы сможете здесь бывать, что мы можем на вас рассчитывать. Я вам чужой человек. Вдруг случится так, что вы не получите платы за свои труды».

«Ха! Какая сила помешает мне сюда приходить?!»

Доктор сказал не эти слова, другие:

– Не беспокойтесь. Я понимаю. Не беспокойтесь.

Он выждал несколько дней; потом опять пошел туда.

Он спал у себя дома, сказал он, вернее, лежал в постели. И вдруг поднялся. Чтобы выйти из дому, ему надо было пройти через комнату жены.

– Это большая ошибка, – сказал он, – когда муж и жена отказываются от общей спальни. Очень важно по ночам быть рядом, это здоровая, совершенно естественная близость. От нее не следует отказываться.

Но доктор и его жена, как я понял, от этого отказались. Он пошел через ее комнату, а она не спала. «Это ты, Гарри?» – спросила она. Да, то был он.

«Ты уходишь? Я не слышала телефона. Хотя не сплю».

Ярко светила луна, совсем как в ту ночь, когда, потеряв последнего сына, он бродил в воде горной речки.

Светила луна, свет ее вливался в комнату и падал на лицо жены. По странному капризу судьбы в те минуты она казалась ему прекрасной, как никогда.

– А я встал среди ночи, чтобы пойти к той, другой, я все обдумал.

У него был план: он пойдет туда и разбудит хозяйку дома. Произошел несчастный случай, скажет он ей. Необходима помощь сиделки. Сейчас, ночью, мне никого больше не найти.

И увезет польку в своей машине.

– Не знаю, почему, но я был уверен – она испытывает то же, что и я. Как я перед тем в постели мучился, не находил покоя, так не находит в своей постели покоя и она.

Почти чужая ему женщина. «Она ждет меня, жаждет. Я знаю».

Он вошел в комнату жены.

– Видите ли, когда среди ночи меня вызывали к больному, я всегда заходил к жене, целовал ее на прощанье. Кажется, просто. А тут я не мог.

Я знал, полька меня ждет. Я посажу ее в машину. Мы поедем куда-нибудь в лес, и там, при луне…

Человек таков, как он есть, ничего тут не поделаешь. Пусть один раз будет так, может быть, после этого все прояснится.

Он торопливо шел через спальню жены к двери.

«Нет, дорогая, мне не звонили, – сказал он. – Просто я почувствовал, что надо поехать. К той девочке, знаешь, калеке, она как наша Кэти. Я тебе про нее говорил. Я как будто услышал какой-то голос, как будто меня позвали».

(Какая ложь, какая чудовищная ложь!)

– Ладно. Пусть так. Я и вправду слышал зов. Голос той, другой женщины, почти незнакомой, которая до тех пор только и сказала мне одно-единственное слово.

Доктор поспешно шел через спальню жены к двери. За дверью была лестница, ведущая вниз. А в другой комнате того же этажа спала его больная дочь; и еще в комнате дочери, на раскладушке, спала цветная служанка, что жила у них в доме уже долгие годы. Он прошел через спальню, уже отворил дверь и шагнул на лестницу, на верхнюю ступеньку, и тут жена опять заговорила.

«Но ты кое-что забыл, Гарри, – сказала она, – ты меня не поцеловал».

«Да, верно», – отозвался доктор. Он был уже на лестнице, но вернулся. Жена лежала и смотрела на него.

Я иду к той, другой. Не знаю, что будет дальше. Я должен пойти, должен.

Быть может, все это кончится каким-нибудь скандалом, не знаю, но я не могу иначе, не могу не пойти. Бывают минуты, когда ты во власти сил, которых не перебороть.

Что же это нами движет – и женщинами, и мужчинами? Откуда эта тяга, эта сила, такая могущественная, такая непостижимая, почему она внезапно, неодолимо толкает мужчину к одной какой-то женщине, а не к другой?

Вот она, эта необоримая могущественная сила. Я, в свои сорок семь, человек, чья жизнь давно и прочно сложилась, я вдруг очутился в ее власти. Я перед нею беспомощен.

А вот в своей спальне, в постели – женщина, моя жена. Лунный свет падает на ее запрокинутое лицо. Как она хороша! Мне она сейчас нежеланна, не хочу я ее целовать. А она подняла на меня глаза и ждет.

Доктор чуть постоял у постели жены. Наклонился над нею.

(Я иду к той, другой. Иду. Иду.) Он склонялся над женой, уже готов был ее поцеловать, и вдруг отвернулся. Жену звали Марта.

– Марта, – сказал он, – я ничего сейчас не могу объяснить. Сегодня странная ночь для меня. Наверно, я все объясню после.

(Подожди. Подожди.)

Он бросился прочь, сбежал с лестницы. Сел в машину. Поехал к тому дому. Вызвал ту женщину, польку. «Я сказал – садитесь в машину, и она села». Она в общем держалась превосходно, подумал он после, прямо и честно ему сказала, что с первого взгляда ее потянуло к нему так же, как и его к ней.

Она говорила без обиняков. «Я вовсе не слабая женщина. Хотя мне уже тридцать, я еще не знала мужчины. Но совсем не оттого, что собираюсь в монастырь».

По словам доктора, в ней жила почти мистическая вера: она всегда знала, что настанет день – и придет человек, какого властно призывает все ее существо. «И он пришел. Этот человек – вы».

Они пошли куда глаза глядят. Она сказала, что после того, как впервые его увидела, постаралась немного о нем разузнать. Ей рассказали, что он потерял двоих сыновей, рассказали о дочери-калеке, о жене.

Машину он оставил у обочины, и они шли по проселочной дороге и разговаривали. Ночь была прекрасная, они вышли на какую-то другую дорогу, обсаженную деревьями. Перед ними сквозь листву падал лунный свет, и они шли по лунным бликам, шли – и ни разу не коснулись друг друга. Порой останавливались и подолгу стояли в молчании. Несколько раз он протягивал руку, хотел было коснуться ее, но опять опускал руку.

– Почему?

Это спросил сам доктор. И попытался объяснить.

– Она была тут, рядом. Она была моя, готова стать моей.

В те минуты ему казалось, что никогда он не видел и не увидит женщины прекраснее.

– Но это неправда, – сказал он. – И правда и неправда.

Может быть, коснись я ее тогда хотя бы кончиками пальцев, теперь пришлось бы рассказывать совсем другую историю. Эта женщина была хороша, хороша как-то особенно, по-своему, и меня бесконечно влекло к ней; но я знал – дома, в постели, без сна лежит моя жена.

Он бродил с полькой, должно быть, около часа – и под конец, сказал он, она поняла. Наверно, она была необыкновенно умна. Они остановились на дороге, и она обернулась к нему; и опять, как в тот день в комнате девочки-калеки, настало долгое молчание.

«Вы отказываетесь от меня, – сказала она. – Я никогда не желала любви, пока не увидела вас. Мне тридцать лет, и, может быть, я никогда уже не узнаю, что значит быть любимой».

Доктор не ответил.

– Я не мог ответить, – сказал он мне. Что тут было говорить? Он думает, что то была самая значительная минута в его жизни. Тут он сказал то слово, которое и я говорил, когда начал о нем рассказывать: – Пожалуй, с той минуты я и стал более или менее зрелым человеком.

Он умолк, но я не удержался, спросил:

– Вы так ни разу и не коснулись ее?

– Ни разу. Я отвез ее обратно, а когда опять навестил больную девочку, уже не застал ее, там была новая сиделка.

И снова молчание. «В конце концов он сам, по своей воле мне все это рассказал, – подумал я. – Я его об этом не просил». И я решился:

– Пожалуй, теперь мне позволительно задать вам один вопрос. А ваша жена?..

Он засмеялся – громко, от души, мне так нравился этот его смех. Я уверен, так способен смеяться только человек, достигший зрелости, будь то мужчина или женщина.

– Я вернулся к ней. И поцеловал – тем поцелуем, в котором отказал раньше, вечером.

Разумеется, мне этого было мало.

– Но… – начал я.

И опять он засмеялся.

– Если б я не хотел вам об этом рассказать, и начинать не стоило, – сказал он.

Мы поднялись с плоского камня, на котором все время сидели; пора было ловить форель, каждому рыболову хорошо знаком трепет этих минут, мимолетных волнующих минут между исходом дня и наступлением ночи. Доктор спустился впереди меня по каменистому отлогому склону, и мы с ним поймали по две отличных форели.

– В жену я был влюблен, да, влюблен, и куда сильнее, чем в ту польку. Суть не в том, сколько мы оба выстрадали, что пережили вместе, и не в угрызениях совести, – я влюблен был в жену так пылко, как никогда прежде, до этой прогулки при луне с другой женщиной.

Доктор замолчал, но не взглянул на меня. Он выбирал наживку.

– Когда в ту ночь я вернулся к жене и поцеловал ее, она сжала мои щеки ладонями и минуту смотрела мне в лицо. Потом сказала памятно: «Мы опять прошли через это, правда?» Отняла руки и отвернулась. «Уже недели две я думала, что мы потеряли друг друга, – сказала она. Прибавила: – Сама не знаю, почему». А потом засмеялась. Чудесный смех, никогда раньше я такого от нее не слышал. Он словно шел из самой глубины ее существа. Я так думаю, все люди, у кого есть что-то очень дорогое, понимают, что это легко потерять.

Так закончил доктор свой рассказ. У него клюнуло, и он сосредоточенно действовал удочкой, чтобы утомить рыбину прежде, чем подсечь.

Примечания

1

Железная дорога Кливленд – Цинциннати – Чикаго – Сент-Луис. (Здесь и далее примеч. переводчиков.)

2

Библейское имя Иессей по-английски произносится как Джесси.

3

Джек Джонсон – известный американский боксер-негр.

Content

Шервуд Андерсон
Уайнсбург, Огайо. Рассказы

Из сборника «Уайнсбург, Огайо» (в переводе Виктора Голышева)

Книга о нелепых людях

Руки

Философ

Никто не знает

Набожность Рассказ в четырех частях

Часть I

Часть II

Часть III. Сдача

Часть IV. Ужас

Человек с идеями

Приключение

Почтенные люди

Мыслитель

Сила Божья

Учительница

Пробуждение

Выпил

Смерть

Прозрение

Отъезд

Из сборника «Торжество яйца»

Семена (в переводе Норы Галь)

Из сборника «Кони и люди»

Ну и дурак же я (в переводе Виктора Хинкиса)

Из сборника «Смерть в лесу»

Эти жители гор (в переводе Михаила Загота)

Сентиментальное путешествие (в переводе Михаила Загота)

Новая жена (в переводе Раисы Облонской)

И еще сестра – смерть (в переводе Норы Галь)

Новеллы 30-х годов

Желтое платье (в переводе Раисы Облонской)

Прогулка при луне (в переводе Норы Галь)

Примечания