Приказ

2 января 1918 года. Баден под Веной[1]. Ставка верховного командования.

Весьма неприятный сюрприз ожидал в среду капитана генерального штаба Альбина Марошффи. Он проснулся оттого, что колокола за окном громко пробили двенадцать раз. Спал он всего несколько часов прямо на неразобранной постели, не раздеваясь после бурного празднования новогоднего вечера.

Капитан повернулся, и его взгляд невольно упал на фотографию обнаженной Эрики. Карточка в рамке золотистого цвета стояла рядом с его кроватью на этажерке. На вилле фрау Родерих все его вещи находились в полной безопасности. Марошффи здесь ничего и никогда не прятал. А своего денщика Антона капитан отнюдь не считал таким человеком, от которого следует что-либо прятать.

В последние дни Альбин много пил, гораздо больше обычного, и поэтому сейчас испытывал неприятное чувство дурноты. В печи, выложенной изразцами, горели сосновые поленья, распространяя чудесный запах, и бледно-оранжевый отсвет пламени через приоткрытую дверцу озарял комнату. Капитан собрался принять прежнее положение и попытаться вновь уснуть, как вдруг кто-то без стука распахнул дверь его комнаты.

В дверях появился племянник генерала Йожефа Метзгера майор Артур Метзгер, доверенное лицо и любимчик начальника оперативного отдела ставки.

Марошффи почувствовал приступ раздражения к своему денщику, который не предупредил его о приходе нежданного гостя. Он поднялся с кровати. Капитан знал: когда появляется этот элегантный офицер с холодным взглядом, каждый должен внимательно прислушаться к голосу собственной совести. Коллеги-офицеры прозвали майора посланцем смерти, потому что его визиты обычно завершались тем, что он оставлял на столе того, кого навещал, заряженный пистолет. Был ли это намек? Да, безусловно. По приговору военного трибунала? Нет. Подобными вещами в ставке не занимались.

Арц фон Штрауссенбург, новый начальник генерального штаба, терпеть не мог никаких скандалов. Обычай оставлять пистолет был заведен еще при его предшественнике Конраде фон Хетзиндорфе, и это стало традицией в жизни военной элиты. Тот, кто совершил проступок, недостойный офицера, и кого в силу тех или иных обстоятельств не хотели отдавать под трибунал, получал возможность добровольно умереть. Арц сохранил эту традицию. Доверенным лицом, несмотря на крушение карьеры Конрада фон Хетзиндорфа в 1917 году, по-прежнему оставался суровый майор.

По вполне понятной причине Марошффи оцепенел при виде этого незваного гостя, который, несмотря на предложение капитана сесть, продолжал стоять.

Майор окинул взглядом просторную комнату и сразу же заметил фотографию Эрики. Он подошел поближе, внимательно посмотрел на нее и как бы мельком заметил:

— Восхитительное женское тело.

Затем он приблизился к окну, выглянул во двор, вернулся на середину комнаты и наконец сел, но не туда, куда ему предложил хозяин. Своими водянисто-голубыми глазами он как бы ощупал все предметы, находящиеся в комнате, словно прикидывая в уме их стоимость.

Фрау Родерих, вдова крупного венского торговца, с несколько излишней навязчивостью заботилась об удобствах расквартированного у нее офицера генерального штаба. Перед огромным, доходящим до самого пола окном стояли низенький ломберный столик и два кожаных кресла лилового цвета. Вот в одно из них и опустился майор, а Марошффи сел во второе, чтобы быть поближе к гостю.

Баден купался в лучах яркого полуденного солнца, от которых ослепительно искрился недавно выпавший снег. Кружевные занавески фрау Родерих не могли скрыть всей прелести зимнего пейзажа, освещенного солнцем, и оба офицера волей-неволей наслаждались им.

Марошффи после попойки всегда чувствовал себя скверно, а тут еще эти дурные предчувствия. Метзгер же, погрузившись в свои мысли, невольно сравнивал голубой небосвод с халатиком фрейлейн Митзи такого же цвета. В то же время он продолжал говорить, произнося слова с мягким венским акцентом, что совершенно не вязалось с его волевой натурой. Он очень точно формулировал свои мысли, слова произносил размеренно, сдержанно, в манере военных юристов:

— Господин капитан, в последние дни вы очень много времени проводите в обществе журналиста из Берлина, некоего Новака, не так ли?

Марошффи кивнул в подтверждение его слов.

— А знаете ли вы о том, что он принадлежит к числу осведомителей Людендорфа? — продолжал капитан. — Если знаете, то почему в такой недопустимо откровенной форме посвящали его в наши дела? В частности, вы рассказывали и о том времени, когда мы располагались в стенах Техена, поблизости от замка Плесс, где находилась в ту пору резиденция Гинденбурга. «Тогда, — разглагольствовали вы перед господином Новаком, — военные машины двух воюющих держав работали синхронно и слаженно, но с той поры, как мы по желанию короля Карла перебрались в Баден, оказались слишком близко к водовороту событий при дворе кайзера. — Я правильно воспроизвел ваши слова? — К сожалению, германский генеральный штаб тоже передислоцировался в Крейцнах, и с тех пор наши шефы теряют драгоценное время на дорогу, когда хотят встретиться друг с другом. Вдобавок ко всему, — продолжали вы, обращаясь к господину Новаку, — все у нас теперь идет прахом. В Техене царит монастырский порядок, потому что того требует сам Конрад, и на решения генерального штаба не могут повлиять никакие силы извне. Там, — утверждали вы в этом же разговоре с Новаком, — мы еще могли противостоять влиянию всяких штатских профанов. Даже министры и те с трудом могли проникнуть туда. Офицеры там очень редко получали увольнительные, из рабочих кабинетов не просачивались никакие сведения, а что касается юбок, так там их совсем не было видно, так как женщин туда пускали очень и очень редко. И все это заслуга Конрада. Подобный порядок существовал и в Инсбруке, когда командиром корпуса был фон Хетзиндорф. Теперь же, — жаловались вы внимательно слушавшему вас господину Новаку, — все переменилось. Карл со своими богемными привычками и прожигатель жизни Арц превратили Баден в самый настоящий публичный дом. Если бы старый кайзер был жив, он не узнал бы свой генеральный штаб. Карла же, что ни день, беспокоят из Вены то герцогини-кокетки, то любвеобильные девы, то фаворитки из свиты. Здесь же каждый адъютант имеет при себе любовницу, здесь происходит постоянная утечка секретной информации, здесь плетутся всевозможные интриги. Словом, неразбериха, — так вы говорили, — не имеет теперь предела». — Тут Метзгер для усиления эффекта сказанных им слов сделал неожиданную паузу, а потом резко, словно удар хлыста, прозвучал его выкрик: — Прошу вас, отвечайте! Говорили ли вы все это господину Новаку?

У Марошффи даже закружилась голова от предчувствия серьезной беды. И он подавленно произнес:

— Возможно.

Майор продолжал довольно вяло, как человек, выполнивший свое самое главное дело:

— Возможно? Я надеюсь, что вы признаете сам факт, а свои объяснения оставьте при себе. Мы знаем все…

В этот момент в комнату вошел Антон, отлично вышколенный денщик. Ловко удерживая поднос на левой руке, он осторожно снял с него и поставил на столик бутылку коньяку и рюмки, положил сигары, сигареты, спички. Потом он заглянул в печь и подбросил в огонь несколько поленьев.

Марошффи наполнил рюмки, но, почувствовав запах спиртного, едва справился с острым позывом на рвоту. К счастью для него, гость отказался выпить.

Майор дождался ухода Антона и только после этого вновь заговорил:

— Скажите, Марошффи, почему вы так восторженно поклоняетесь Конраду? Или на самом деле считаете его идеальным полководцем, который заранее предвидел роковое решение итальянцев? По-вашему, Конрад имел полное право клясть бездарных господ во дворце в стиле барокко, который Мария-Терезия подарила Кауницу и в котором светский лев Меттерних вынашивал свои генеральные замыслы? С чего вы все это взяли? Разве можно ставить Конрада в один ряд с гениальным Клаузевицем? А вы делали это. Вы восторженно отзывались о его записках 1871 года, вы пели дифирамбы «прекрасной рекогносцировке», проведенной им на театре военных действий во время русско-турецкой войны, под Плевной и на Шипке. Действительно, он сумел собрать важные, имеющие стратегическое значение данные о Герцеговине, Далмации и Боснии, но разве другие не занимались тем же самым? Ведь Хетзиндорф лично побывал в Румынии, Болгарии и в окрестностях Золотого мыса. В его памяти прекрасно запечатлелся рельеф местности под Люблином, Варшавой и Ивангородом. Он собрал сведения о строительстве русскими шоссейных дорог, о состоянии их укрепленных районов, крепостей, проанализировал возможности мобилизации царской армии. Все хорошо знают, что он несколько месяцев провел в Сибири под именем помещика Гордона. Ну а Арц? Разве он не занимался тем же самым? Разве он не изучал состояние и возможности сторон на австро-итальянском театре военных действий с такой же точно скрупулезностью? Но вы-то, господин капитан, считаете, что только Конрада с удовольствием видели во дворце Бельведер на закрытых совещаниях у Франца-Фердинанда и в Шенбрунне на приеме у старого кайзера. Тогда позвольте задать вам еще один вопрос, уже не имеющий, правда, принципиального значения. Почему вы считаете карьеристом генерала Йожефа Метзгера, который, по-вашему мнению, метит на место Арца? Ведь вы, кажется, утверждали нечто подобное?

Марошффи слушал майора с окаменевшим лицом. Только огромным усилием воли ему удалось подавить подступавшую к горлу тошноту. Во время длинного монолога гостя он то рассматривал рисунок на ковре, то вслушивался в тиканье часов, то наблюдал за солнечными бликами на светлых волосах майора, гладко зачесанных назад, и не ответил ни на один из его вопросов.

Метзгер принял молчание Марошффи за признание вины и стал перечислять все новые и новые обвинения:

— Мне бы хотелось, чтобы вы внимательно меня выслушали. Как вы осмелились клеветать на нашего юного императора? Вы, конечно, помните, что говорили о нем? Нечто вроде того, что он бесцельно разъезжает по стране только потому, что любит показывать себя, выставлять на всеобщее обозрение. Что он находит необъяснимое удовольствие в похлопывании по плечу солдат, вернувшихся с фронта. Что еще в бытность свою кавалеристом он приобрел богемные замашки и привык угодничать перед дамами. Но это еще не самое страшное. Какое вам, собственно, дело до того, что Карл пять раз проваливался на экзаменах в гимназии? Почему вас так волнует прилежание, с которым император составляет генеалогическое дерево своей семьи? И зачем вам понадобилось называть «пармскую Зиту» бесцветной женщиной, которая якобы не обладает никакими женскими достоинствами? Вы даже утверждали, что эта итальянка бита втайне мечтает о троне Бурбонов, а на самом деле сводит в могилу монархию. Действительно, ее братья служат в армиях стран Антанты. Ну и что из этого? А вы на этом основании обвиняете даже духовников Зиты! Вы нашептывали на ухо господину Новаку, что они контролируют цензуру и таким образом папский нунций может сообщать Виктору-Эммануилу все, что захочет. «А этот нунций — отъявленный плут, — говорили вы господину Новаку, — этакий Казанова-пастырь, который в одном из женских монастырей Милана якобы утешал красивых, но душевно опустошенных женщин типа Манон Леско».

Метзгер пристально вглядывался в лицо капитана, постукивая себя по колену пальцами. Слова на этот раз он выговаривал четко и отрывисто:

— Новак, разумеется, все это застенографировал и преподнес в подарок Людендорфу, который, более чем вероятно, в удобный для себя момент передаст все это своим газетчикам. Марошффи, черт вас подери, вы понимали, что делали, называя Зиту дилетанствующей Макиавелли, комедианткой, которая за внешней любезностью научилась искусно скрывать блеск своих темных интригующих глаз? Ну а помимо всего прочего вы говорили о несговорчивости Карла, у которого, по-вашему, просто-таки несносный характер. «Карл во всем доверяет своим лизоблюдам, — ораторствовали вы перед господином Новаком, — и раздувается от гордости, когда его называют гениальным полководцем, непревзойденным государственным деятелем или самым великим из Габсбургов», — продолжал майор, не меняя тона. — По-вашему выходит, что Карл с удовольствием принимает все эти комплименты, но никогда при этом не смотрит в глаза говорящему, потому что совершенно не способен сконцентрировать свое внимание на каком-нибудь предмете. Вы меня слушаете? Мне хотелось бы узнать: вы действительно говорили, что Карл небрежно выговаривает отдельные слова и фразы на разных иностранных языках, но по-настоящему не знает даже немецкого, что он говорит то на саксонском, то на венском диалекте, чему научился у матушки Марии-Жозефины? Скажите, я правильно процитировал все ваши высказывания? Помимо этого, вы еще утверждали, к большой радости господина Новака, что Карл нерешителен, не способен на активные действия, не умеет ни гневаться, ни быть по-настоящему милостивым, что он страшно далек от величественных устремлений Франца-Фердинанда, от его мужественной необузданности. Карл витает в облаках, в расточаемом ему хитрыми льстецами фимиаме, что он просто-напросто марионетка, посаженная на трон, которая изредка ради поддержания собственного престижа дирижирует войсками, но по чужой партитуре. Стоит только придворным дамам угодить ему чем-либо, как у него тотчас же улучшается настроение и тогда он реабилитирует опальных полководцев, удостаивает аудиенцией миллионеров, нажившихся на военных поставках, а своим приближенным мальчишкам-аристократам раздает корпуса. По сравнению с ним настоящие полководцы парят где-то в недосягаемой вышине. По другую сторону линии фронта, то есть у наших противников, по-настоящему ценятся воинская честь, знания и заслуги. А что же здесь, у нас? Тот, кто желает добиться от его величества ордена, тут же этот орден получает. Кто хочет получить графский титул, скоро становится графом. Чернин, Андраши, Голуховски и протеже эрцгерцогов — каждый из них удостоен самых высоких наград, хотя никогда не бывал на фронте. Вот, господин капитан, какими, с вашего позволения сказать, фактами вы снабжали господина Новака, который славится отличной памятью и умением стенографировать. Надеюсь, вы не станете этого отрицать?

Марошффи лишь молча покачал головой, мысленно представив, какой грандиозный скандал разразится, если Новак действительно опубликует в прессе все то, что услышал от него. Капитана начал бить легкий озноб. Неужели он на самом деле все это говорил Новаку? Правда, их доверительность носила взаимный характер, и тем не менее… Глаза у него слипались, виски ломило, ему больше не хотелось знать ни о чем. Он мечтал только о том, чтобы положить себе на лоб мешочек со льдом и хоть немного ослабить эту ужасную головную боль, а уж потом он придумает, как ему поступить.

Тем временем Метзгер, не щадя его, продолжал:

— Вы утверждаете, что падение Конрада было вызвано ошибками слабоумных стариков, которых люди из окружения Карла всячески поносят за вином и картами. В то же самое время Карл называет Тису «верным слугой, не отягощенным условностями морали» и заставляет себя ждать Вильгельма Второго. При этом правитель, естественно, идет на поводу у Буриана и Чернина, и ему ничего другого не остается, как клянчить у Клемансо сепаратный мир. Однако, несмотря на все это, Карл пытается выдавать себя за народного императора, отчего покойный Франц-Иосиф переворачивается в гробу. В то время как Вена и Будапешт пребывают в глубоком трауре, Карл развлекается с актрисочками, а Зита дегустирует блюда, приготовленные в народных столовых, и рожает великих герцогов. — Метзгер поднялся с кресла, лениво потянулся, поправил тугой воротник, сдавивший ему шею, и затем эффектно завершил перечисление выдвинутых против капитана обвинений: — Новак — журналист отнюдь не из скромных, и, уж поверьте мне, он не ради простого любопытства записывал ваши разглагольствования… Он делал это для Людендорфа. М-да, глава германского генерального штаба сейчас метит в диктаторы не только Германии, но и Австро-Венгрии. Если мы вдруг поступим по отношению к нему не очень лояльно, он тут же тиснет в какой-нибудь из газет памфлет господина Новака и этим очень нам насолит. Впрочем, хватит об этом… Как видите, Марошффи, пришло ваше время платить по счету…

Метзгер приблизился к фотографии Эрики. Казалось, майор вот-вот возьмет ее в руки, но он все-таки не сделал итого.

Именно в этот момент к Марошффи вернулся наконец дар речи:

— Господин майор, мне не хотелось бы оправдываться перед вами, хотя я все же считаю нужным кое-что разъяснить: главным образом ради самого себя. В минуты раздражения, не отрицаю, я мог нечто подобное высказать господину Новаку, он же в свою очередь был со мной тоже достаточно откровенен. Делал я все это потому, что испытывал страх за судьбу монархии. Считаю, и, как мне кажется, не без оснований, что в Вене и Будапеште неразумно возражают против некоторых вполне разумных реформ. А ведь драма царя Николая Второго и Керенского легко может повториться и у нас. Поэтому я не понимаю слепоты Тисы, мне претят ничего не значащие маневры Важоньи, мне кажется, что правоту Каройи подтвердят само время и действия либералов. Я бы не считал себя знатоком военной политики, если бы не знал обо всем этом. Ну а Каройи и его сторонникам мы сами даем в руки аргументы против себя, им, если они окажутся в затруднительном положении, нет необходимости прибегать к услугам господина Новака с его незаурядными стенографическими способностями. К сожалению, они, как и представители ряда национальных меньшинств, попались на удочку Вильсона, поверили в чистоту намерений стран Антанты, джентльменским заверениям Ллойд-Джорджа и забыли о Клемансо, который с политической точки зрения опаснее эпидемии чумы…

В этом месте Метзгер перебил его:

— Да, опаснее эпидемии чумы, все верно, этого никто не собирается отрицать. Но ведь помимо всего прочего вы еще говорили о чудовищной коррупции, которая будто бы разъедает Австрию. Вы считаете наших военачальников-генералов пьяными мясниками, которые из призванных в армию четырех миллионов венгров погубили семьсот тысяч, еще семьсот тысяч обрекли на позорный плен. Приблизительно столько же жизней унесли болезни, эпидемии, начавшиеся в результате войны. Вы утверждаете, что венгерские солдаты уже сейчас устали от войны, что множество солдат славянского и румынского происхождения настроены против нас, что офицеров-венгров ненавидят в армии и что именно из-за этого в ней происходит так много самоубийств. Вы заявляли, что в Венгрии военное пособие равно лишь половине того, что выплачивается в Австрии, и приблизительно четвертой части военного пособия, выдаваемого в Германии. Вы назвали насквозь прогнившей не только всю систему экономического хозяйствования в Венгрии, но и всю общественную жизнь страны, утверждая, что у нас процветает взяточничество, в торговле главную роль играет «черный рынок», а коррупция разъедает весь государственный механизм, что у нас широко распространены проституция, венерические заболевания и всякого рода эпидемии. Вы утверждали, что Австрия буквально обирает Венгрию, и это в то время, когда тирольского крестьянина в Вене щадят и с терпимостью относятся к чешским сепаратистам, а вернувшихся из плена венгерских солдат вновь заставляют идти на фронт. — Метзгер поднял руку, несколько раз щелкнул пальцами, а затем сказал: — А еще вы, кажется, ждете очищающей бури, так как, по вашему мнению, монархия вот-вот должна развалиться. А не могли бы вы рассказать мне немного поподробнее о той самой очищающей буре, которую вы так ждете? А впрочем, достаточно, теперь это уже не имеет никакого значения, так что оставим пустую болтовню…

Метзгер вновь приблизился к фотографии обнаженной Эрики, бросил на нее беглый взгляд и стал спиной к Марошффи, продолжая говорить уже бесцветным голосом:

— Вы должны понести наказание за свое поведение вовсе не потому, что господин Новак зафиксировал на бумаге все ваши разглагольствования. Все это он мог обнаружить, причем в еще более откровенной, разнузданной форме, даже в различных газетах. Короче говоря, господин Новак не оригинален, во всяком случае, он просто неэтично вел себя. А вот вам, господин капитан, придется отвечать за содеянное, потому что вы офицер, и притом офицер генерального штаба. Если бы вы болтали значительно меньше и о менее существенных вещах, даже и тогда у вас не было бы иного выхода, кроме…

Метзгер, видимо, больше уже не мог противиться притягательной силе прекрасной обнаженной женщины, он взял в руки фотокарточку в золоченой рамке и повернулся к Марошффи.

— Кто эта красотка? — поинтересовался он. — Обычно подобные экзотические цветы распускаются на востоке.

Марошффи поспешно ответил:

— Это моя жена.

Майор мгновенно поставил фотографию на место: он прекрасно знал, как должен поступить офицер в подобном случае, и поэтому недвусмысленным жестом дал понять, что просит извинения. Наступила неловкая пауза, а затем тишину нарушил Альбин Марошффи:

— Господин майор, мне бы хотелось знать, не сам ли гер Новак выболтал вам все это?

Метзгер ответил торопливо, делая упор на отрицание:

— Нет и еще раз нет! Все это мы узнали из совершенно иных источников. Однако если Людендорф не брезгует подобными методами, то нам тоже глупо отставать от него… — Он немного помолчал, а затем продолжал, но несколько иным тоном: — А теперь вот я вынужден оставить здесь, на вашем столе, эту «памятку» в интересах скорейшего решения проблемы, вы ведь понимаете… Однако у вас оказалась весьма влиятельная покровительница, прекрасная венка, она вмешалась и… Только не пытайтесь разгадать эту тайну или выяснить обстоятельства дела. Суть состоит в следующем: вам надлежит всего-навсего отправиться на фронт, следуя к тому же по строго определенному маршруту. Согласитесь, что ваш ангел-хранитель заслуживает вечной благодарности…

Марошффи уже почти не слушал майора, но все-таки уловил в его голосе завистливые нотки.

— В общей сложности у вас остается два часа на сборы! — сформулировал майор свой приказ. — Через два часа сюда прибудет поручик Шилз, ваш сопровождающий. Советую вам взять с собой в дорогу только самое необходимое. Прошу вас также не прощаться даже с фрау Родерих. Вы должны покинуть свое жилище как можно незаметнее. — В голосе майора прозвучала некоторая нерешительность, которую можно было принять за очень слабое и хорошо завуалированное сочувствие: — К сожалению, вы лишаетесь права написать об отъезде даже своей супруге. Это категорически запрещено. Более того, вы обязаны воздержаться от переписки с домом до самого конца войны! Вы должны дать мне слово офицера! До самого конца войны, вы меня поняли, не так ли?!

Марошффи, разумеется, понял, что до конца войны или до того момента, когда для него лично война закончится, он не сможет написать даже коротенькой открыточки, и кивнул.

Метзгер вытянулся и, слегка наклонив голову, удалился.

Марошффи даже не проводил его до дверей — майор больше не интересовал капитана. Альбин испытывал страшную слабость, холодный липкий пот покрыл его тело.

Капитан раскрыл окно, вдохнул полной грудью свежий воздух и неподвижно замер, уставившись на залитый солнечным светом зимний пейзаж. Однако сейчас он показался Марошффи необыкновенно серым и бесцветным. На ум ему стали приходить совершенно непонятные вещи. Например, он ни с того ни с сего вспомнил старого доктора Лингауэра, который по утрам обычно навещал своих больных. В левой руке доктор непременно держал саквояж, а в правой — зонтик. Из кармана его пиджака торчал свежий номер газеты «Пештер Ллойд». Свои седые усы и козлиную бородку доктор содержал в идеальном порядке, хотя пил много черного кофе и выкуривал огромное количество сигар. Пожилые пациентки величали доктора Старым Джентльменом. Все считали его превосходным образцом моральной и религиозной чистоты, хотя он в силу своего либерализма довольно частенько отсутствовал на проповедях в церкви.

Затем капитану Марошффи почему-то вспомнился портье из дома старик Тауса, потом — их прачка по имени Анна Шнебель, жившая в Табани. Вот перед мысленным взором Альбина появился старик фонарщик, ковыляющий по проспекту Кристины, извозчики на фиакрах на стоянке за собором и некий кондуктор омнибуса, чья борода, усы и посадка головы были абсолютной копией императора Франца-Иосифа.

Стоя у окна, капитан смотрел на домики Бадена, а видел знакомых ему людей. Правда, эти видения проносились за несколько мгновений и лихорадочно сменяли друг друга, и, даже если бы Марошффи попытался найти объяснение этому загадочному явлению, он все равно не смог бы этого сделать.

«Я как умирающий, перед мысленным взором которого проносятся картины прошедшей жизни», — подумал он и попробовал представить себе, что почувствует его мать, когда узнает о катастрофе, постигшей ее сына. Пожилая вдова Марошффине, урожденная Людовика фон Нехт, вдова гусарского полковника, родилась на свет с душой мужчины. Это была стойкая, крепкая женщина весьма строгих взглядов, умеющая сдерживать свои чувства. Жила она вместе со своей невесткой на проспекте Кристины, недалеко от собора, в огромной квартире, занимающей весь первый этаж дома. Каких-нибудь двадцать лет назад этот дом был еще записан на ее имя в поземельной книге вместе с пятью такими же домами. Но с той поры она увлеклась различными финансовыми операциями, перестала интересоваться домами и занялась игрой в бридж.

Представители венгерской ветви ее фамилии покоились в семейных склепах на кладбище в Табани, где были похоронены и участники событий 1848 года. А представители другой ветви, немецкой, — в склепах кладбища Немецкой долины, на той стороне, что перед улицей Черс. Там были захоронены дальние родственники из немецкой ветви, там они ожидали гласа господня, как это и подобало будайским патрициям.

Аттила Марошффи, полковник-гусар, также спал вечным сном в склепе на кладбище в Табани, хотя ему больше подобало лежать в склепах немецкой ветви: ведь при жизни он говорил по-венгерски с сильным немецким акцентом. Его предки джентри (не дай бог назвать их не так, а попросту обедневшими дворянами!) перед событиями 1848 года породнились с богачами из Буды. Мать Аттилы Марошффи, гусарского полковника, Клементина Шейбольд, вообще говорила только по-немецки. Однако обе ветви этой фамилии при каждом удобном случае старались показать свой истинно венгерский патриотизм.

Альбин Марошффи, молодой капитан генерального штаба, женился на женщине совсем иного круга. Баронессу Эрику Гот он привез на проспект Кристины с другой стороны Дуная, из Пешта, иначе говоря, совсем из другого мира, который в Буде называли Липоцией, делая особый акцент на этом слове.

Брак между Альбином Марошффи и Эрикой Гот был тем самым альянсом, когда деньги соединялись с деньгами, что особым образом подкрепляло жизненную связь этих людей. Вначале об этом довольно много сплетничали на проспекте Кристины во время традиционной послеобеденной болтовни за чашкой чая, но, когда началась война и старый кайзер принял решение, определившее судьбу пятидесяти двух миллионов человек, тогда для живших на улице Коронаер, да и на улице Марвань, модными стали совсем иные темы; не отставали от них и те, кто жил на проспекте Кристины или в окрестностях парка Хорвата, в домах, где прежде текла спокойная и размеренная жизнь.

Марошффи испытывал чувство особой теплоты к обитателям этих улиц, он словно и сейчас ощущал их присутствие. В мрачной атмосфере трудных для него дней он невольно вспоминал проспект Кристины поры его молодости, когда на нем подрастали будущие крупные торговцы, известные священники и высокопоставленные чиновники. И еще кадеты, которых посвящали в офицеры в академиях Людовики или Терезии, неподалеку от Вены, и которых потом всех направляли служить в далекие, богом забытые гарнизоны. Лишь немногие избранники, такие, как Альбин Марошффи, попали в Вену, в стены нового учебного заведения, где они совершенствовали свои военные знания и откуда выходили уже офицерами генерального штаба.

Вдова Марошффи очень гордилась своим сыном, которого все начальники считали одаренным офицером. Богатство открывало перед ней все двери, а связи семьи Марошффи достигали самых высших сфер. А вот свою невестку Эрику вдова никогда по-настоящему не любила. Правда, богатство Эрики по своим размерам превосходило состояние вдовы, и этот факт несколько сдерживал неприязнь Марошффине. Никогда и никто в их семье, разумеется, не пытался выяснить, чьи же деньги были нажиты более честным путем. В семьях, где свекровь в невестка одинаково богаты, эти симпатии и антипатии, как правило, принимают скрытые формы.

До сих пор бытует старая истина: хорошие манеры представляют собой прекрасное успокоительное средство в моменты семейных размолвок или вспышек неприязни. Альбин Марошффи хорошо понимал все это, потому и согласился с матерью, что после женитьбы ему не нужно будет заводить отдельный дом. Он понимал, что без них, молодых, огромная многокомнатная квартира на проспекте Кристины окажется совсем пустой, а этого его мать не сможет вынести. Пожилая вдова хотела жить вместе с молодыми еще и потому, что в отсутствие сына собиралась играть роль ангела-хранителя Эрики. Таков был ее тайный замысел. Эту целеустремленную женщину за глаза все называли Сударыней. Она же, несмотря ни на что, продолжала относиться к баронессе как к чужой, и вполне естественно, что Эрика вскоре начала отвечать ей тем же. Однако следует сказать, что постоянная вражда между этими двумя женщинами никогда не переходила границ сдержанных недовольных высказываний, хотя порой у них бывали и серьезные поводы для ссор: например, Мари Шлерн, первая любовь Альби, и дамы-благодетельницы, которые не выпускали Сударыню из своих сетей. Но любовь Альби и Эрики оказалась прочной, поскольку оба они были выше всяких мелких интриг.

В эти страшные минуты в Бадене Марошффи, борясь с дурным предчувствием, был твердо уверен в прочности их взаимного чувства, над которым, как он считал, даже время было не властно. Этому чувству не нанесли никакого урона и некоторые короткие увлечения Альби, своего рода мужские шалости, которые ему быстро надоедали. Родственники молодых с обеих сторон признавали: «Они по-настоящему счастливы, и так будет всегда…» Каждый новый год их совместной жизни только подтверждал эти слова.

Марошффи, однако, вовсе не собирался окончательно впадать в сентиментальность. Усилием воли он подавил в себе приступ дурноты и попытался изгнать из памяти воспоминания, навевающие мягкую печаль. Он приказал Антону упаковать вещи:

— Бери только то, что крайне необходимо для непродолжительной поездки.

Улегшись на диван, он некоторое время думал о том, что надо бы написать Истоцкому, его близкому родственнику, работающему в министерстве иностранных дел, небольшое письмецо, но потом решил, что пожалуй, не стоит этого делать.

«Лучше мне как можно незаметней уехать отсюда…» — мелькнула у него мысль.

*

Капитан Марошффи был направлен в группу войск на итальянский участок фронта, которым командовал генерал Краус. Линия фронта здесь пересекла вытянувшийся с севера на юг горный хребет Монте-Граппу с востока на запад. Полк Эгона Вильчека получил участок обороны на линии Пьяве, Брента. Штаб полка располагался в небольшом чудесном местечке Фельтре, уже получившем статус города. В городке было множество всевозможных архитектурных памятников. Прежде всего дворец Гварниери, расположенный на главной площади, затем дворец Доригуцци, гостиницы «Три короны» и «Золотая звезда», а в довершение всего на самом высоком месте красовался полуразрушенный крепостной дворец. Штаб Вильчек разместил во дворце, а офицеры штаба жили в зданиях.

В счастливые мирные времена в городке Фельтре насчитывалось около шести тысяч человек, но за годы войны число жителей сократилось на одну треть. Именно сюда и был направлен Марошффи, а контроль за выполнением приказа о его новом назначении был возложен в Бадене на поручика Зильца, которому вручили сопроводительный пакет с надписью: «Вручить только адресату! Совершенно секретно!» Вскрыть пакет мог только сам полковник Вильчек. Жребий сопровождающего пал на поручика Зильца, типичного представителя «золотой венской молодежи», совершенно случайно, поскольку тот как раз возвращался из отпуска в свою часть.

До Виллаха они ехали со всеми удобствами. Им удалось купить билеты в спальное купе, куда они пустили даже своих денщиков и загрузили многочисленный багаж. Как только господа офицеры удалились в вагон-ресторан, где предались возлияниям, их денщики Антон и Шепп занялись тем же самым в купе. Всемогущие официанты из Вены беспрекословно снабжали офицеров выпивкой и закусками. Зильц предусмотрительно договорился обо всем со старшим официантом, и поэтому офицеры могли спокойно пить, не думая о том, чтобы уступить места старшим по званию.

Рано утром они прибыли в Виллах, где и закончилась наиболее приятная часть их путешествия. Здесь они пересели в обшарпанный воинский эшелон, который курсировал на линии Шпитталь — Линц — Кортина. Сидячие места в этом поезде предназначались лишь для господ офицеров, а нижним чинам полагалось ехать стоя. Медленно продвигался эшелон по рельсам до предела забитой составами железнодорожной ветки, построенной еще во времена Конрада и Кадорны в знак союзнической верности и тянущейся от Кандидо до Беллуно. От станции Пьеве до Кадоре, вдоль всей долины реки Пьяве, змеей вилась эта железнодорожная ветка, построенная исключительно для военных целей.

В сумерках они прибыли на довольно оживленную станцию Фельтре, и, хотя обоих офицеров все еще грел алкоголь, она тут же почувствовали пронзительный холод. Антон чуть было не заплакал от злости — такое угнетающее впечатление произвели на него близость фронта и миллионы всяческих неудобств, с которыми он впервые столкнулся и о существовании которых даже не подозревал во время беззаботной жизни в Бадене. Шепп лишь посмеивался над ним, так как для него лично жизнь в штабе полка представлялась самым настоящим раем, вершиной солдатской удачи. Зильц поспешно представил Марошффи дежурному офицеру из штаба полка, высокому черноволосому Попеску, уроженцу Трансильвании.

Марошффи хотел было тотчас же доложить о своем прибытии полковнику, но румын отговорил его.

— Наш старик сейчас совещается с начальником оперативного отдела штаба, — усмехнулся он, потом, многозначительно подмигнув, добавил: — Есть тут у него одна прелестная особа, с ней-то он и закрылся в своем кабинете. — К новому товарищу он отнесся с нескрываемой дружеской теплотой: — Мы ждали вас, камарад. Получив телеграмму о вашем прибытии, мы сняли вам удобную комнатку в «Золотой звезде». Офицерам в ней прислуживают довольно смазливые итальяночки, но будь осторожен, если захочешь с ними побаловаться: они все переболели гонореей. Чего тебе наливать? Хочешь рома или, может, глинтвейна? Желания выпить пива у тебя, наверное, нет?

Марошффи с унынием констатировал излишнюю простоту и вольность нравов, царящие в штабе полка. Антон же тем временем сердечно попрощался с Шеппом, то есть оба несколько раз приложились к хозяйскому коньяку.

В гостинице «Золотая звезда» в специально отведенных для офицеров комнатах жили семь человек. Денщики офицеров размещались в подвальных помещениях, где спали на двухъярусных деревянных кроватях. Когда Антон увидел свое убогое жилище, ему показалось, что его хватит удар. Марошффи устроился несколько получше. Из его комнаты открывался вид на центральную площадь городка, где царила постоянная суматоха. Его ждала чистая постель, а вместо ковра вся стена была увешана бесчисленным множеством фотографий обнаженных девиц и женщин в пикантных позах. Капитан вместе с Антоном распил бутылку коньяку. Он пил, растянувшись на кушетке, курил сигареты и старался ни о чем не думать.

Немного позже к нему в комнату впорхнула одна из «фей» «Золотой звезды».

— Ванна готова… Если господин офицер пожелает, я могу его вымыть… — довольно мило прощебетала она. — Мое имя Альберта… Пожалуйста, позовите меня, когда я потребуюсь, — проговорила она по-немецки (к слову сказать, все жители, чьи дома находились поблизости от штаба полка, сносно говорили по-немецки. Правда, немецкие слова они произносили с итальянским акцентом, к тому же как-то странно шепелявя при этом).

Марошффи передернуло от запаха дешевых духов, исходившего от этой девицы. На вид ей было лет двадцать, но война, видимо, довольно сильно потрепала эту молодую особу. Своим вздыхателям она показалась бы похожей на загнанную клячу, но не все девицы были такими.

Капитан жестом выставил ее из комнаты и вновь приложился к бутылке, сорвал несколько порнографических открыток со стены, которые показались ему отвратительными, и невольно прислушался. Где-то рядом, возможно в соседней комнате, довольно громко хихикала женщина и что-то басом бубнил мужчина. Марошффи поднес бутылку к губам, сделал еще один глоток, а потом, растянувшись на кровати, крепко заснул. Утром его разбудил Антон. Он принес чай, лимон и джем. После завтрака Антон, как обычно, начал брить Марошффи и, воспользовавшись возможностью, стал жаловаться на неудобства своего положения.

— Круги дантова ада по сравнению с этим подвалом — настоящий рай, — плакался денщик, щеголяя своей начитанностью. — Ночью я вдруг проснулся оттого, что по моему одеялу пробежала крыса. Собачья жизнь ожидает нас здесь, господин капитан!

Марошффи уже привык к фамильярности Антона, он не обращал на него никакого внимания, даже не слышал, что тот бормочет.

После завтрака капитан направился в штаб полка, где представился адъютанту полковника Вильчека — поручику Франку, внешний вид которого показался Марошффи чересчур женственным: даже запах одеколона, исходивший от него, и тот больше напоминал запах духов, нежели одеколона.

Поздоровавшись друг с другом, они быстро миновали стадию первого знакомства и сразу же перешли на «ты». Франк разговаривал с капитаном милым, но несколько аффектированным тоном:

— Прошу, садись, сейчас я о тебе доложу. А пока осмотрись, закури. Что ты хочешь: сигару, сигарету? Помимо этого, у нас имеется великолепный трубочный табак.

Проговорив это, Франк исчез за большими дверями, украшенными резьбой в стиле барокко. Он огляделся по сторонам и заметил, что здесь во всем строгий порядок, однако старинная мебель никак не вяжется с развешанными по стенам картами, с папками, набитыми бумагами, с длинными деревянными ящиками для документов и другими атрибутами штабной службы. В 1917 году происходили непрерывные перемещения линии фронта; городок попадал то в руки итальянцев, то австрийцев, они хозяйничали в стенах замка, заняв его под постой, с присущей всем солдатам распущенностью, следы которой не удалось стереть при всем старании новым хозяевам замка.

Марошффи кое-что слышал о полковнике Вильчеке и почему-то представлял себе его этаким бегемотом, необыкновенно грузным человеком. Арц рассказывал о необыкновенных, прямо-таки героических подвигах Вильчека. За особые военные заслуги полковнику даже простили неожиданную смерть его любовницы, Эмилии Канеллы, которая якобы «свалилась в пропасть». Причем случилось это после того, как полковник Вильчек застал ее вместо с Леснаи, начальником оперативного отдела штаба. Все хорошо знали, что произошло с Эмилией, но разговоры и сплетни об этом сами по себе еще ничего не значили.

Капитан очень удивился, когда вместо воображаемого великана его принял внешне ничем не приметный человек невысокого роста. Марошффи по всей форме доложил ему о своем прибытии, но новый начальник, улыбаясь, замахал на него руками:

— Оставь, камарад, эти условности: мы уже давно отвыкли от подобного. Садись и рассказывай, почему тебя к нам направили, кому это ты так насолил? Или, может быть, здесь замешана женщина?

Марошффи не знал, что о нем написано в секретном пакете, который он привез с собой, да и, откровенно говоря, его это нисколько не волновало. Он довольно правдиво, сжато и без прикрас изложил причину, по которой впал в немилость, и своей искренностью сразу же завоевал расположение полковника Вильчека. Во всяком случае, полковник стал открыто симпатизировать капитану, хотя характер имел своеобразный и никто не мог сказать, как он поведет себя в дальнейшем. По своим политическим убеждениям полковник в равной степени считал себя одновременно чешским сепаратистом и лояльным австрийским монархистом, а его личная жизнь была полна страшных тайн. Теперь же, внезапно ощутив доброе расположение духа, он даже показал своему новому офицеру служебное сопроводительное письмо с грифом «Совершенно секретно», чем удивил Марошффи до глубины души.

— Камарад, — сказал ему полковник, — ведь я старый, тертый калач, если уж на то пошло. Но стать твоим убийцей я не хочу. Если бы я хотел выполнить приказ, который мне передали, то мне следовало бы немедленно отправить тебя на передовую, причем туда, где тебя в два счета ухлопали бы макаронники. Уж они тебя не пожалели бы! — Вильчек тут же сжег сопроводительное письмо, потом позвонил Франку и послал его за выпивкой.

Они выпили, закурили сигары, и Вильчек начал рассказывать капитану о своей части:

— Здесь, в моем полку, служат венгры, румыны, хорваты и австрийцы, все до одного скоты, каких свет не видел. Приблизительно половину моих офицеров составляют чехи, и, уверяю тебя, они ждут не дождутся падения монархии. — При этих словах полковник захохотал отрывисто, как-то коротко и пронзительно, словно заржал. — К сожалению, эти вонючие свиньи весьма нетерпеливы — они начинают роптать, ворчать, отказываются подчиняться приказам. И офицерам, и солдатам в равной степени надоело такое существование. Что касается солдат, то их я понимаю. Они жрут червивую конину, все время слышат артиллерийскую канонаду, ходят в тряпье, исхудали до невозможности. Ты удивлен, что все это я рассказываю тебе, офицеру генерального штаба? Теперь ты сам сможешь убедиться в том, что мы находимся при последнем издыхании, и это не выдумка, это сущая правда. Однако и среди нас все еще есть болваны, как Леснаи, которые петушатся на каждом шагу и всегда готовы проливать кровь за трон.

Марошффи только теперь понял, почему полковник так откровенен: причиной изгнания капитана он считал антимонархические убеждения Марошффи и поэтому счел его за своего, хотя сам придерживался несколько иных взглядов.

Посмеиваясь, Вильчек продолжал злобствовать по адресу Леснаи:

— Этот глупый осел никак не хочет донять, что проиграл партию. Правда я — чех и потому многие вещи воспринимаю по-своему, а он зачем-то клянется тысячелетним государством и никак не желает, да и не может, расстаться со своими глупыми иллюзиями. Но то, что вызывает радость у одних, обычно огорчает других. В жизни не бывает так, чтобы всем одновременно было хорошо. — Тут полковник вдруг вспомнил, что Марошффи по национальности венгр, и, словно оправдываясь, продолжал: — Согласись, что мы, чехи, тонкие политики. В Чикаго, Питсбурге, Риме — во всех этих городах мы в свое время устраивали необходимые сборища. Одна чешская дивизия даже сражается по другую сторону фронта, против нас, вместе с макаронниками. Неплохой оборот дела, а? Во всяком случае, заслуживают одобрения те, кто целеустремленно пытается вывести нашу страну из этого хаоса. Конечно, у нас есть Масарик и Бенеш, а у вас — Тиса и Векерле. Одни пытаются основать новое государство, а другие его теряют. Надеюсь, я ничего не путаю?..

Марошффи раздумывал над тем, стоит ли ему бросить Вильчеку в лицо что-нибудь резкое, но его вдруг охватило такое равнодушие и уныние, что он ничего не сказал.

Вильчек же по-своему расценил молчание капитана и продолжал:

— Не удивляйся, камарад, это еще только перечисление фактов. Видишь ли, у меня свои проблемы: ведь я наполовину чех, жена же у меня австрийка, мои дети — коренные жители Вены, и мне самому тоже хотелось бы свить семейное гнездышко не где-нибудь, а в Австрии. Таким образом, можно сказать, что мой случай из ряда вон выходящий… Поверь мне, монархия обречена на верную гибель, это уж точно. Дуализм, триализм, но конфедерация окончательно развалилась. Того, что в сорок восьмом и сорок девятом годах прошлого столетия не удалось осуществить румынам и славянам, они добьются теперь под предводительством чешского гения. — Вильчек слыл бывалым солдатом, он неплохо разбирался в положении дел на фронте, и теперь ему очень хотелось знать, что планируют в генеральном штабе. — Скажи-ка, — выпытывал он у капитана, — Арц действительно готовит наступление к весне? Об этом иногда пробалтывались изредка залетавшие сюда важные птички. Он что, этот Арц, совсем ума лишился, что ли? Почему он не прислушивается к разумным советам? Например, Бороевич решительно выступает против попытки устроить решающую пробу сил здесь, на юге. Он считает, что исход войны надо попытаться решить, но не здесь, а на западе. И я думаю, что он совершенно прав.

Марошффи пребывал в несколько одурманенном состоянии после многодневного пьянства и был совершенно не способен рассуждать логически, а тем более спорить с полковником. Но, несмотря на туман в голове, он все же четко понимал, что необходимо сейчас предпринять императору, для того чтобы вывести страну из надвигающейся на немцев катастрофы, теперь уже неизбежной.

— Нам надо не атаковать, а выжидать, экономить, копить силы, — промямлил он, — только это единственно правильный путь, единственно верный… — Потом горько рассмеялся: — Правда, мне теперь все равно, я больше ни над чем не собираюсь ломать голову и покорно вверяю себя судьбе.

Вильчек сочувственно пожал руку Марошффи и сказал:

— Вы мне симпатичны, капитан, и, пока не получу иного приказа, я оставляю вас здесь, у себя. Куда именно вас назначить, я решу несколько позже.

Прекрасное расположение духа полковника Вильчека успокоило Марошффи. Он решил, что фортуна вновь улыбнулась ему. К полковнику, однако, он не испытывал никакой симпатии. Ему не нравились цинизм и фамильярность Вильчека.

«Когда настоящий джентльмен проигрывает партию, он всегда расплачивается, встает из-за стола, благодарит всех за игру, а потом или готовится к реваншу, или пускает себе пулю в висок. Разумеется, Вильчеку легко, так как его «команда» в выигрыше покидает «клуб», — размышлял про себя Марошффи. — А вот для моих ушей последние звуки лебединой песни империи звучат совсем по-иному…»

В течение дня Марошффи знакомился с остальными офицерами штаба полка — то есть пил до умопомрачения и полного изнеможения, чуть не до приступа белой горячки. Среди офицеров было еще двое венгров: подполковник Леснаи, начальник оперативного отдела штаба полка, и капитан Ботка. Оба офицера были с Марошффи весьма сдержанны, с уважением относясь к его прошлому. Они держались холодно и официально, словно тайные советники, которые впервые получили аудиенцию у императора. Остальные офицеры полка в любой момент были готовы пить, развратничать или играть в карты.

Марошффи считал, что и при столь неудачном повороте в судьбе участь его все же сложилась лучше, чем это было предусмотрено секретным приказом, при воспоминании о котором ему становилось плохо. Необъяснимым чудом капитану представлялся тот факт, что вся офицерская шатия, несмотря ни на что, каким-то образом все-таки ухитряется командовать полком. Леснаи и Ботка ставили себе в заслугу результаты деятельности штаба полка, в то время как остальные офицеры ехидно посмеивались над этим за их спиной. Особенно они издевались над Боткой, которого называли «откормленным императорским быком с цыганской рожей», высмеивая его верноподданнические чувства. Однако присутствие этих двух офицеров-венгров в полку создавало весьма непринужденную атмосферу в офицерской столовой. Вильчек и обедал и ужинал отдельно, а на офицерских пирушках появлялся редко, и только для того, чтобы выпить с кем-нибудь на брудершафт.

Однажды вечером полковник пригласил в свою «пещерку» и Марошффи. Ужинали втроем: Вильчек, Марошффи и одна молодая особа из Вены. Все с аппетитом поглощали изысканные блюда, приготовленные личным поваром полковника, пили вино, но совсем немного. Шел непринужденный разговор. Берта, так звали даму, умело направляла их беседу, делая это очень тонко и остроумно. Уже одно присутствие этой содержанки высшей категории свидетельствовало о взыскательности полковника и его вкусе.

Своей живостью эта коренная уроженка Вены очаровала офицеров штаба полка. Все, без исключения, офицеры были от нее в восторге и пытались приударить за ней. Особую прелесть ей придавало умение следить за собой во время самых разнузданных оргий. Она никому не отдавала предпочтения, тем более что находила большинство офицеров несимпатичными. С первой минуты знакомства она окружила Марошффи особым вниманием: ей почему-то сразу же захотелось ему понравиться, и она попыталась сделать это с изысканной утонченностью. Она даже попробовала угадать, отчего новый офицер штаба так молчалив и осторожен. Берта начала беззастенчиво флиртовать с капитаном, и Вильчек позволял ей это делать. Он несколько раз одобрительно улыбнулся, наблюдая за атакой Берты, и невозможно было понять, о чем именно он думает в этот момент. Она же, несомненно, знала об этом, но молчала. Эта умная женщина, видимо, была сообщницей Вильчека, его доверенным лицом.

Беседа явно не клеилась, и Марошффи считал, что он виноват в этом, поэтому и попросил разрешения у хозяев немного поиграть на рояле, который он увидел сразу, как только вошел в комнату. Огромный черный «Безендерфер» как магнитом притягивал к себе внимание капитана, и его охватило страстное желание коснуться клавишей. Вильчек с радостью поощрил капитана:

— Охотно послушаем тебя, камарад, мы с Бертой любим музыку. Что ты нам исполнишь?

Марошффи начал импровизировать. Он играл в той особой очаровательной манере, которую перенял на проспекте Кристины от своей первой возлюбленной, еще в молодости, Мари Шлерн.

Пока его гибкие пальцы бегали по клавишам, он видел перед собой лицо Эрики, причем видел более ясно, чем наяву. Это о ней сейчас пели струны, о ней звучала грустная мелодия.

А Берта, слушая его игру, думала:

«Нет, это совершенно невозможно! Кадровый офицер не может так играть. Только настоящему музыканту это под силу, и то далеко не каждому и не всегда. Что это, уж не колдовство ли?»

Марошффи на прекрасном виртуозном пассаже внезапно оборвал игру. В наступившей тишине он опустил крышку рояля и повернулся к своим слушателям.

Вильчек подошел к нему, обнял и поцеловал, а Берта не столько спросила его, сколько потребовала:

— О чем вы думали сейчас, в эти минуты? Отвечайте сразу же!

Марошффи вовсе не собирался посвящать ни ее, ни полковника в свои грезы, потому что он не ощущал никакой потребности в этом. Если бы ему вдруг захотелось пооткровенничать, он сказал бы, что думал об Эрике. Но что общего может быть у этой венской кокетки и его Эрики?

— Я все время думал: любопытно, кто играл на этом инструменте, прежде чем началась война? — ответил он.

Берта подхватила его мысль, некоторое время это занимало ее воображение, но потом она заговорила о другом:

— Вы настоящий музыкант! Ну просто волшебник!..

На следующий день Марошффи проснулся поздно и в дурном расположении духа, которое он попытался исправить с помощью коньяка. Леснаи холодно предупредил его:

— Очень прошу тебя не терять голову в этом борделе. Мы — венгерские офицеры, а не какие-нибудь прожигатели жизни. Между прочим, я не собираюсь обидеть тебя своим советом, но мне бы не хотелось, чтобы тебя постигла участь поручика Франка, которого Берта заманила в свои сети, прежде чем стала любовницей полковника.

Марошффи взорвался:

— Что такое? О чем идет речь?

Леснаи сделал вид, что не расслышал возмущенных слов капитана, его внезапно охватил приступ служебного рвения.

— По распоряжению господина полковника ты будешь мне помогать, — сообщил он Марошффи. — Из Бадена поступил приказ подготовить доклад о положении на нашем участке фронта в районе Монте-Граппы. В этом деле очень может пригодиться твоя генштабистская практика. Кстати, в свое распоряжение ты получишь все мои записи и наброски, а также и заметки капитана Ботки, короче говоря, все, в чем будешь нуждаться. Эта Монте-Граппа — сущий ад, и я искренне желаю тебе никогда туда не попадать.

Можно было подумать, что Леснаи вовсе не интересует, почему Марошффи попал на фронт. Наверное, он уже кое-что об этом слышал или просто догадывался. Во всяком случае, по-настоящему он интересовался только служебными делами. Леснаи вообще был сторонником насилия и потому с восторгом относился к Тисе. Он неизменно присутствовал на всех лагерных мессах и на офицерских собраниях. Подполковник называл Векерле «вульгарным паяцем», а Каройи — «французской обезьяной». Иногда, бывая в хорошем настроении, он излагал свою программу-максимум:

— Да сгинут с лица земли эти декаденты и развратники французы, и чем быстрее, тем лучше не только для всего земного шара, но и для них самих!

Однако сам Леснаи очень любил женщин и в то же время обожал их унижать, но в такие минуты (по теории Готье о двух душах) в нем как раз просыпалась та «темная сила», которая заставляла его очень жестоко обращаться с женщинами. У него появлялись замашки феодала, который ни в чем не знает удержу. С первого взгляда никто даже подумать не мог, что в этом высоком, изящном, слегка сутулом человеке таятся такие пороки. В нем было что-то от Савонаролы.

Берта его боялась, страшилась его объятий, хотя пронзительные взгляды Леснаи иногда притягивали ее, как свет лампы привлекает мотылька. Вероятно, Берту со временем тоже постигла бы участь Эмилии Канеллы, хотя Берта могла устроить все намного умнее и хитрее. И ей вряд ли удалось бы миновать сетей Леснаи, если бы на ее пути вдруг не появился Марошффи. Берта сразу же начала искать общества нового офицера, было заметно, что она восхищается им. Она посвящала ему стихи в прозе, правда только в своем дневнике.

Очень скоро весь штаб полковника Вильчека заметил эту «игру в прятки». Большинство офицеров с нескрываемым злорадством следили за поражениями Берты, следовавшими одно за другим. Румын Попеску однажды даже сказал:

— Эта глупая курица рано или поздно свалится прямо в пропасть.

Сам же Марошффи совершенно не интересовался Бертой, Он и не думал о той таинственной особе, благодаря покровительству которой ему удалось сохранить жизнь. Ни одна женщина никогда не могла заставить его забыть о настоящей любви, об Эрике, в которую он каждый раз влюблялся вновь и вновь, испытывая при этом все более глубокое чувство. Жить бы вместе с ней здесь, среди дворцов и руин Фельтре! Жить с этим страстным существом, наслаждаясь всеми прелестями жизни, какие еще существуют в столь неспокойное время.

Марошффи по-своему полюбил городок Фельтре, эту жемчужину доломитов, и, кажется, даже понял, что привлекло в свое время в эти места его основателей. Из распахнутых дверей местных таверн постоянно распространялись те особые запахи итальянской кухни, которые издавали готовящиеся на очагах всевозможные блюда, щедро приправленные помидорами, чесноком, укропом; особенно устойчивым этот специфический аромат был в ненастные, оловянно-серые, дождливые дни. Почти каждый день в городок приходили военные обозы, и здесь боеприпасы перекладывались с телег на мулов. Иногда где-то в горах вдруг часа на два-три вспыхивала ожесточенная перестрелка без видимых на то причин. Солдаты, полусонные от скуки, оживали и открывали стрельбу. А вскоре после этого до самого госпиталя вытягивалась длинная цепочка раненых, облаченных в солдатскую униформу, искалеченных до неузнаваемости, истекающих кровью. Отсюда их потом переправляли дальше, на железнодорожную станцию. Берта страшилась одного их вида. У некоторых из этих несчастных в глубине глаз она замечала странный лихорадочный блеск. Однажды, наклонившись к Марошффи, Берта шепнула ему:

— Эти несчастные проклинают меня, я это чувствую и знаю.

В ненастную погоду, когда самолеты не летали, дни в Фельтре проходили относительно спокойно. Городок мирно дремал, засыпанный снегом, и предавался мечтам о весне, которая приходила в эти горные края обычно с большим опозданием.

Но Марошффи раньше других встретил весну, явившуюся к нему прямо на улице в образе молоденькой смазливой итальянки. Он первым заговорил с ней, узнал имя, поинтересовался возрастом. Девушка с готовностью отвечала ему. Ее звали Туллией, мать ее была прачкой и стирала белье офицерам, а жили они за площадью в маленьком одноэтажном доме. Марошффи приказал Антону отдавать белье в стирку матери Туллии и устроить так, чтобы когда-нибудь девушка сама пришла к нему за заказом.

Между тем капитан пристрастился к алкоголю, и Антон не раз уже говорил ему:

— Господин капитан, наш запас спиртного на исходе, а пополнить его в этих условиях нет никакой возможности.

Марошффи, несмотря на это, пил все больше и больше. Теперь только во время дежурств по полку он бывал трезвым, но даже и тогда отнюдь не все делал строго по уставу.

Туллия уже дважды приносила капитану чистое белье, однако ему было не до нее. Капитану порой казалось, что он живет в Буде, вместе с Эрикой, где когда-то они были так счастливы. Алкоголь очень сильно расстроил его восприятие действительности, и Марошффи понимал, что в конце концов допьется до белой горячки. Он сорвал со стены своей комнаты большую часть порнографических открыток, чтобы ничего не напоминало ему о женщинах, и на довольно долгое время ему удалось забыть о них…

В начале марта пошел дождь, который очень быстро съел остатки снега. И в один из мартовских дней Альбин вдруг захотел встретиться с Туллией. Но вместо молоденькой итальянки к нему в комнату проскользнула Берта. Она пришла без всяких предупреждений, в первый раз со времени их знакомства. От нее не пахло никакими духами, она принесла с собой только запах чистой воды и свежести. Берта уже давно поняла, что сможет произвести на Марошффи впечатление, только оставаясь естественной, простой. Поэтому она не стала объяснять ему причину своего появления, как-то оправдываться, а сразу же бросилась очертя голову в омут любовного приключения. Говорили только ее глаза: «Вот я здесь… Ну обними же меня…» Она расстегнула свою шубку, но не сняла ее, а крепко прижалась к офицеру, обвила его шею руками.

Некоторое время оба молчали, а когда Марошффи повернул к ней голову, Берта почувствовала исходящий от него запах коньяка. Она зажала лицо Марошффи ладонями и, взглянув ему прямо в глаза снизу вверх, произнесла:

— Я люблю вас… Вам давно следовало бы это понять… Я вам нужна, поверьте мне, только я могу вас спасти. Вы погибнете, если будете продолжать вести такой образ жизни. Вы умрете раньше, чем полковник Вильчек отправит вас на фронт… — Затем она перешла на крик: — Вы сумасшедший, ведь мир уже так близок!

Она прижала голову офицера к своей груди и поцеловала его прямо в губы. Ей хотелось сказать ему что-то необыкновенное, но ничего не приходило на ум.

— Я люблю тебя, мой дорогой! — выдохнула она еще раз.

Эти слова она произнесла с большим чувством, но и этим не достигла цели. Марошффи отстранил ее от себя, и довольно решительно. Он сделал это без лишних слов, в его жесте сквозила бесконечная усталость. Однако, как истинно галантный мужчина, он не мог позволить себе быть слишком грубым.

Берта расстроилась, правильно поняв его поведение. Она села на край постели, сбросила с себя шубку и воскликнула:

— Если бы я знала, что вас так тревожит?! Загубленная карьера? Или положение на фронте? Вас бросили в беде? Вы же человек с большой силой воли, не могли же повседневные мелочи выбить вас из колеи! Все же любопытно, что вас так тревожит? О, если бы вы были откровенны со мной! Ну попробуйте же…

Марошффи перебрался с кровати на стул и сел на него с таким видом, словно вот-вот встанет и уйдет. Его равнодушие окончательно сразило молодую женщину. Берта почти рыдала.

— Неправда, вы не так холодны! — почти простонала она. Но именно из-за того, что окончательно потерпела поражение, она теперь вызывала в мужчине только жалость. — Я слышала, что сюда заходит эта Туллия, — перешла она в наступление. — Что вам надо от этой зеленой, еще не зрелой сливы?

Марошффи подумал, что энергичная, напористая жительница Вены чем-то напоминает ему Мари Шлерн, но это лишь пробудило в нем малоприятные воспоминания. Он встал, вынул из шкафа книгу — это был модный в тот год роман — и сунул ее в руки Берты со словами:

— Вы приходили ко мне за романом, понимаете? А теперь я провожу вас домой…

Страсть Берты внезапно угасла, а пламя сильного эгоистичного чувства сразу же зажгло в ней совсем иные помыслы. Она бросила книгу на кровать, надела шубу, застегнулась на все пуговицы и едва слышно привнесла с какой-то дрожью в голосе:

— Не провожайте меня, прошу вас, — и исчезла.

С тех пор Марошффи никогда ее больше не видел. Вильчек тоже стал избегать его. А спустя два дня Леснаи довел до сведения Марошффи предписание полковника:

— По приказу командира полка ты направляешься на передний край. Ты должен побывать в одной из наших крупнейших крепостей на склоне Монте-Граппы. Насколько мне известно, это отвратительная дыра, поэтому я тебе не завидую. Туда ведет почти непроходимая дорога, и тебе придется ползти прямо по скалам. В нескольких местах тебе придется передвигаться по местности, хорошо просматриваемой противником, которую он держит под непрерывном обстрелом… — Затем Леснаи продолжал уже твердым, командирским тоном: — Ты отправляешься завтра в девять утра! А к вечеру тебе необходимо прибыть в крепость во что бы то ни стало! Никакие объяснения, ссылки на трудности пути и тому подобное абсолютно неприемлемы! Ты проведешь ночь в крепости, проинспектируешь гарнизон, составишь отчет о его боеспособности и без промедления отправишься в обратный путь! — Немного помолчав, он добавил уже мягче: — Догадываюсь, кому ты обязан всем этим свинством. Мне очень шаль, но если ты будешь осторожен, то можешь остаться в живых. Во всяком случае, я дам тебе прекрасного проводника, пехотинца Петера Татара. Солдат он молодой, отлично знает местность, превосходно изучил повадки итальянцев, их снайперов, а хитрость и хладнокровие, которыми он обладает, в данной ситуации дороже золота.

Марошффи выслушал все это с абсолютным равнодушием. Он понимал, что теперь просто приводят в исполнение приговор, вынесенный ему еще в Бадене. Он пожал плечами. Леснаи ужаснулся, увидев его реакцию. «Это уже мертвец…» — с содроганием подумал он.

*

Антон начал собирать своего господина в дорогу. С особой тщательностью укладывал он в рюкзак плоские фляги с коньяком. В рюкзаке нашлось местечко и для печенья, шоколада и нескольких пачек сигарет. Антон хотя и любил Марошффи, но отнюдь не собирался сопровождать его в горы, почти на верную смерть. К тому же в приказе о нем не было ни слова. Товарищи Антона по несчастью, денщики других офицеров, находящиеся в «Золотой звезде», хорошо знали, что представляет собой крепость, куда посылали капитана. Они рассказывали о ней леденящие душу истории, выкладывая их Антону с особой готовностью, а он испытывал ужас, слушая страшные рассказы о том, что происходит на передовой.

В крепость вела почти непроходимая тропа. По ней надо было то карабкаться вверх, то спускаться и ползти по голой равнине.

Части генерала Кадорны окопались на самом верху плато Монте-Граппы, а внизу в северном и восточном направлении раскинулись долины — «лохани», как называли их солдаты. Вот эти широкие «лохани» под прямым углом и пересекали редуты воюющих сторон. Солдатам той и другой стороны приблизительно в равной степени достались и горные, и равнинные участки местности, на которых они отрыли позиции, но все же итальянцы почти везде захватили господствующие высоты. Самая большая по площади долина, спускавшаяся с плато в северном направлении, служила своеобразными «воротами», через которые можно было попасть в бассейн верхнего течения реки Бренты, где Краус и построил приземистое железобетонное укрепление. Солдаты называли это чудо строительной техники, считавшееся неприступным, не иначе как казематом ужасов, и все те, кто попадал за стены укрепления, мысленно прощались с жизнью. Они понимали, что если сюда почти невозможно проникнуть, то выбраться отсюда вообще нельзя, об отдыхе или смене даже и речи не могло быть, потому что все пути к крепости макаронники держали под непрерывным артиллерийским обстрелом.

Из Фельтре, чтобы попасть в крепость, вначале надо было двигаться по направлению к Монтебеллуне по шоссе, а потом у местечка Квере под прямым углом пересечь несколько лабиринтов, ведущих на Монте-Граппу.

На горных кручах, рядом с глубокими пропастями, на скалах были отрыты позиции полка Вильчека. Без опытного проводника ни один офицер не смог бы добраться до крепости. Итальянцы держали ее под постоянным наблюдением, и, так как им не удавалось разрушить само массивное сооружение, они держали под постоянным обстрелом все пути, ведущие в крепость, и конечно же наносили большой урон живой силе. Причем заранее никогда нельзя было угадать, когда именно начнется и когда закончится артобстрел. Каждый артналет продолжался пять — десять минут, в течение которых на крепость и местность буквально обрушивались сотни снарядов: шрапнель, гранаты и даже химические снаряды.

Все это Антон подробно пересказал Марошффи, при этом он даже несколько сгустил краски и преувеличил трудности, а потом как бы в утешение добавил:

— Пробраться в крепость нелегко, потому что окрестности постоянно обстреливаются и днем и ночью, но зато внутри крепости человек находится в полной безопасности. Ночью итальяшки время от времени освещают крепость прожекторами, а когда спускается туман, то палят наугад. Раз в неделю, когда туман особенно плотный, туда направляется обоз. Вот тогда еще есть некоторый шанс…

Антон не стал пересказывать Марошффи наиболее мрачные из услышанных от денщиков рассказов, а именно то, что из посланных в крепость офицеров уже девять человек не вернулись обратно… Все были уверены, что такая же участь постигнет и Марошффи вместе с его проводником Петером Татаром и, таким образом, число погибших перевалит за десять.

— Речь идет просто о хладнокровном убийстве, — перешептывались офицеры между собой.

И лишь Ботка, ссылаясь на свой личный опыт, ободрял Марошффи:

— Ничего страшного! Я уже дважды совершал эти «прогулки» — и, как видишь, живехонек. Тебе дают отличного проводника. Петер Татар ходил и вместе со мной. Это прожженная бестия, пробы негде ставить, однако солдат он превосходный. Самое умное теперь для тебя — во всем положиться на него. И помни: завтра ты уже должен быть в крепости — таков приказ.

Ботка выдал Марошффи все необходимые документы и специальный пропуск, который давал офицеру и его проводнику право полной свободы передвижения на этом участке фронта. Приказ полковник Вильчек подписал 15 марта, в нем Альбину Марошффи предписывалось в 9 часов утра 16 марта отправиться в крепость.

Накануне вечером Марошффи хотел было попрощаться с Бертой, но Франк, адъютант полковника, сообщил ему, что ни девушки, ни Вильчека сейчас нет в городе. Столь глупая ложь даже несколько позабавила капитана, он еще раз убедился в том, что оба они устроили нечто вроде заговора, желая избавиться от него и используя для этого бездушный механизм фронтовой бойни. Он был, конечно, в состоянии нанести ответный удар, но весь вопрос для него заключался в том: имеет ли смысл бороться?

Вечером накануне своего путешествия Марошффи не хотел напиваться. Сняв китель, он завалился на кровать, много курил и изучал по карте маршрут движения. Он даже не приказал Антону стянуть с него промокшие сапоги, хотя денщик все время вертелся неподалеку. Марошффи сейчас была в тягость излишняя услужливость Антона. Он попробовал уснуть, но сон не шел. Лежа на спине, Альбин смотрел в потолок, разглядывая всевозможной формы пятна, паутину и обрывки обоев, и это навевало на него невеселые мысли. Было еще довольно рано, часов шесть вечера, ветер стучал в оконные рамы, небо было безоблачным. Что принесет ему завтрашний день?

Марошффи вскочил с постели, потянулся к бутылке, потом послал Антона за живущей неподалеку Туллией. Он уже был сильно пьян, когда пришла молоденькая итальянка. Туллия накрасилась, нарядилась по случаю, которого так давно ждала. На ней были лучшая блузка и юбка. С наигранным ужасом приблизилась она к постели офицера и смущенно поздоровалась с ним, когда он повернулся к ней.

— Добрый вечер, синьор капитан… — Туллия считала Марошффи знатным господином и выделяла его из числа других офицеров, однако вовсе не из-за его воинского звания. По его взгляду она чувствовала, что это совсем другой человек, сильный и решительный, желаниям которого трудно противиться. — Меня зовут Туллией, — напомнила она капитану и села рядом с ним на край кровати. Туллия чувствовала исходящую от офицера силу, ту особенную мужественность, которую она уже научилась различать и ценить в мужчинах.

Марошффи давно забыл об их первой встрече и разговорах.

— Тебе сколько лет? — зевнув, спросил он у девушки.

— Шестнадцать.

Марошффи обнял юную маленькую распутницу за талию и довольно грубо бросил:

— Двадцать тебе, и никак не меньше!

— Восемнадцать, — начала кокетничать с ним Туллия.

Марошффи оттолкнул ее от себя и приказал:

— Раздевайся!

Туллия с готовностью повиновалась ему и начала проделывать это неторопливо, исполненными изящества движениями. Плутовка знала, что у нее красивое, молодое тело, и с удовольствием его демонстрировала. Туллия походила на девушку с иллюстраций к новеллам Боккаччио, тело у нее было по-девичьи обольстительным.

Она не спеша сняла с себя всю одежду и, как женщина, понимающая, чего от нее ждут, села поближе к мужчине, обняла его и поцеловала, и в тот же миг ее словно отбросило от Марошффи. Это капитан оттолкнул Туллию, почувствовав сильный запах чеснока, исходивший от девушки. К тому же увидел ее грязные ногти.

В то же самое мгновение, как всегда совершенно неожиданно, где-то вдалеке заговорили пушки. Это били батареи генерала Кадорны, только невозможно было пенять, зачем они открыли такой ураганный огонь. Стекла в окнах задрожали. Марошффи же подумал: сможет ли он остаться таким же спокойным и тогда, когда ему придется заглянуть в глаза итальянских снайперов, а не в воловьи очи этой дурочки — Туллии? Однажды в кино он увидел сцену боя между двумя штурмовыми ротами — итальянской и венгерской. Как мясники, с какой-то животной ненавистью солдаты рубили друг друга. Эти несчастные, которых специально напоили перед боем, израсходовали все боеприпасы и кромсали друг друга штыками — единственным оставшимся у них оружием.

И вот теперь, в первый раз с начала войны, перед капитаном Марошффи со всей очевидностью встал вопрос: а ради чего, собственно говоря, все это нужно? Он приложился к бутылке и сделал порядочный глоток…

— Одевайся, — процедил он сквозь зубы.

Испуганная Туллия прижимала к себе свою одежду. Сердце у нее отчаянно билось, а она никак не могла понять столь неожиданного скачка в настроении синьора капитана. Она дрожала от страха, и вместе с тем в ней поднималась обида.

— Тебе что надо: деньги или шоколад? — спросил Марошффи довольно угрюмо.

Туллия поспешно выбрала шоколад: за него она в любое время могла получить деньги и еду или обменять его на духи или еще на что-нибудь из парфюмерии. Кроме шоколада Марошффи в качестве компенсации дал ей и денег, более чем достаточно. Туллия успокоилась и в счастливом удивлении поцеловала руку чудака-офицера, иа запястье которого на тоненькой золотой цепочке блестел золотой трехлистник клевера. Потом, будто испуганная мышка, она быстро выскользнула из комнаты.

Оставшись один, Марошффи равнодушно вслушивался в наступившую тишину. Положение, в котором он очутился, казалось ему крайне глупым. Он снова принялся за коньяк, потому что не хотел вспоминать больше ни о ком и ни о чем. Даже об Эрике он теперь не думал.

После коньяка он выпил вина. Благородные напитки пробудили в его сознании воспоминания о великолепной осени, о веселых эпизодах охоты с борзыми, об интимных сценках в романтических охотничьих замках. Он закурил сигарету, обычный «гробовой гвоздик», которые выдавали простым солдатам, и так выкурил одну за другой штук тридцать, все время прикладываясь к бутылке. Он вливал и вливал в себя искрящийся сок горных виноградников; пожалуй, никогда в жизни Марошффи еще так не напивался.

Утром, когда Антон вошел в его комнату вместе с проводником Петером Татаром, Марошффи лежал на спине в том же положении, в каком заснул ночью: спина его покоилась на кровати, а ноги касались пола. Татар полностью экипировался для нелегкого похода, надел на себя все, что могло ему пригодиться в пути. Он принес с собой два альпенштока. Один из них предназначался для капитана.

Марошффи с большим трудом сначала приподнялся, а затем встал с постели, испытывая при этом ужасные муки. Однако он все же нашел в себе силы окинуть солдата-проводника взглядом с головы до ног. Потом он перебрался к столу и уселся на стул. Лениво зевнул. Его красные глаза неотрывно разглядывали Петера Татара.

— Значит, это ты и есть?.. — спросил наконец капитан.

Солдат сделал вид, что ничего не замечает, но внешний вид и состояние капитана ему не понравились, и это явно можно было увидеть на его молодом, умном лице.

— Ты без винтовки? — спросил его Марошффи.

— Да, — ответил он односложно, и в его голосе прозвучала насмешка, но, чтобы скрыть это, солдат почтительно щелкнул каблуками. — Поклажу господина капитана я понесу сам, — пояснил он.

И опять Марошффи уловил в его голосе нечто похожее на иронию. Капитана удивил внешний вид солдата, его молодость, сила, веселый блеск глаз — все это сильно отличало его от несчастных париев в солдатских шинелях, которых он привык видеть в окрестностях Фельтре.

— Ты хороший солдат? — спросил он у Татара.

— Хороший солдат тот, кто о собственной шкуре заботится и спуску никому не дает, — тут же прозвучало в ответ.

Марошффи вновь удивился, размышляя над ответом проводника.

— Твоя фамилия Татар, не так ли? Ну что ж, Татар, давай позавтракаем, а потом тронемся в путь. Но для начала приложимся к этому сосуду. — Марошффи отхлебнул из бутылки, сделав большой глоток, рассчитывая, что крепкий напиток поможет ему скорее прийти в себя.

Татар пить не стал и достаточно почтительно, но твердо заметил:

— Было бы лучше, господин капитан, если бы и вы не пили. У нас впереди очень трудный день, даже со свежей головой нам будет нелегко, а уж коли мы шнапсом накачаемся…

Марошффи расстелил на столе карту и сказал:

— Ну-ка покажи мне маршрут к крепости!

Татар легко ориентировался по карте. Он делал это лучше многих унтер-офицеров. Его палец без всяких затруднений пробежал по карте, отмечая их путь к крепости. Ноготь на пальце солдата был совсем черным. Марошффи заметил это и непроизвольно спросил:

— Что это у тебя?

— Память кое о чем… — равнодушно обронил Петер.

— Отморозил, что ли? — вновь спросил его Марошффи.

— Нет, что вы! Это память о будапештском оружейном заводе. Меня ведь только прошлой осенью забрали в солдаты, призвали, так сказать. Не понравилась моя рожа начальнику цеха…

Марошффи понимающе кивнул:

— Ясно… — Он теперь знал, к какой категории солдат относится его спутник.

Ярко светило солнце, когда — в девять часов утра — они двинулись в путь. То, что последовало вслед за этим, Марошффи запомнил на всю жизнь. До Квере они доехали на повозке. Потом небольшой отрезок пути скакали верхом на лошадях, затем плелись пешком. Что это была за местность! Но, к их счастью, незадолго до этого прошел обоз и солдаты протоптали тропинку в снегу. На этом участке пути все снаряжение доставлялось только людьми. Они переносили все необходимое на позиции на собственных спинах: в мешках — боеприпасы, перевязочные материалы, хлеб и прочие продукты, а в жестяных бидонах — воду. Несколько часов занимало восхождение, не меньше времени требовалось и на обратную дорогу.

На своем пути Марошффи и Татар встретили идущих в обратный путь солдат. Люди шли с трудом, едва переставляя ноги, ничего не видя воспаленными глазами. С несчастных градом катился пот, силы их были на исходе. Они выглядели истерзанными, некоторые из них хрипели. Капитана приветствовали только старшие из этих несчастных, большинство даже не смотрело по сторонам — они глядели только себе под ноги, на тропинку, и просто ждали, чтобы двое незнакомцев поскорее сошли с дороги. Марошффи еще долго слышал их хриплое дыхание у себя за спиной, и это только усугубляло его собственную усталость. Страшно мучаясь, весь в поту, с трудом тащился он вслед за Петером Татаром, который бодро шагал впереди. Иногда всего в нескольких шагах от них, справа или слева, чернела бездонная пропасть.

Снизу, из ущелий, поднимался смрад от разлагающихся там трупов. На каждом шагу встречались солдатские могилы, заваленные камнями на скорую руку в скальных расселинах. Уже на полпути к крепости Татар начал бросать в пропасть все, что, по его мнению, было лишним в их поклаже. Марошффи этому не препятствовал — теперь ему все было совершенно безразлично. По крайней мере так ему казалось, хотя где-то в глубине души он все еще оставался солдатом. Солнце жгло невыносимо, его золотисто-желтые лучи отражались от склонов гор.

С одной вершины на другую с помощью зеркал передавали какие-то сообщения азбукой Морзе, и вскоре над самой вершиной Монте-Граппы появились два английских аэроплана. Периодически вспыхивала орудийная канонада. Марошффи все сильнее наваливался на палку, ступал все тяжелее. Он испытывал почти непреодолимое желание сесть, прислониться спиной к скале и так замереть, застыть, не думая ни о чем, уставившись в одну точку прямо перед собой.

— Что-то вы тяжело дышите, господин капитан, — произнес, обернувшись к нему, невозмутимо шагавший впереди Петер Татар. Правда, на его лице тоже выступили капельки пота, но дышал он спокойно и ровно. — Человек много может перенести, — неожиданно добавил он. — Все или почти все, как мне кажется… — Рукавом шинели он вытер пот со лба и потыкал палкой в снег прямо перед собой. — Пошли, мы еще очень далеко от цели, — сказал он, будто обращаясь к самому себе.

Они обогнули расположение одного из подразделений полка. Линия окопов здесь извивалась змеей по склону горы. Их остановил командир подразделения и потребовал предъявить документы. Они обменялись с ним всего несколькими фразами, и офицер, проверивший документы, посоветовал им поторопиться, так как их участок очень часто обстреливает итальянская артиллерия. Они спустились вниз, на дно лощины, и пошли вдоль позиции. Когда они проходили мимо, к ним поворачивались пепельно-серые лица солдат, лежавших в окопах.

— Ну что, господин капитан, видели вы этих вояк? — бесстрастным голосом спросил его Татар, когда они миновали позицию. — Заметили, какие они все грязные и немытые: мыла им не выдают, они моются снегом. А все нечистоты они саперными лопатками сбрасывают в пропасть, прямо перед собой. А когда ветер дует им в лицо, смрад стоит совершенно невыносимый. Поэтому и хорошо, что им выдают так мало продуктов, у них и испражнений меньше. Большинство из них весит не более пятидесяти килограммов, а многие и того меньше: есть солдатики, которые весят по сорок семь кило, и таких очень много. А если у кого начинается легочное кровотечение, то его отправляют вниз — умирать. Здесь не любят хоронить мертвецов: даже с помощью взрывчатки тут нелегко вырыть могилу. У этих людей глаза как у загнанных волков, они не выдержат еще одну зиму здесь, среди скал.

Марошффи молчал, слушая Петера, а тот, распаляясь все больше, продолжал:

— Если эта армия до осени не одержит победу — всему конец. Но я спрашиваю вас, как она может победить теперь, если до сих пор ей это не удалось сделать? — Он в сердцах тыкал альпенштоком в снег и в сильном раздражении не произносил, а, скорее, выплевывал слова: — Иногда итальяшки, сжалившись над ними, сбрасывают им с самолетов небольшие посылочки: американские консервы, сигареты и даже кое-какие напитки в жестяных банках. Вот так мы и живем! Уж если макаронники проявляют к нам такую щедрость, то это означает, что они прекрасно понимают, чего стоят подобные послания… — Татар отрывисто и раздраженно хохотнул: — Двадцать пять миллионов одетых в солдатские и офицерские шинели озверевших людей рвут друг друга на части. Зачем? Унтер-офицеры, эти идиоты, утверждают, что так гласит приказ. А что, если в один прекрасный день солдатам вдруг придет в голову, что они имеют полное право наплевать на такой приказ?

Марошффи, не говоря ни слова, вытащил из кобуры пистолет и демонстративно начал вертеть его в руках. Татар хотя и заметил это, но не обратил на жест Марошффи ни малейшего внимания и продолжал свое:

— Вы только посмотрите на эти скалы, господин капитан. Еще в прошлом году, когда фронт стабилизировался, здесь не ступала нога человека. Но потом был отдан приказ построить укрепления. Правда, должен вам сказать, точно так же работали и итальянцы. Люди взялись за кирки, сверлили, долбили, взрывали землю, копали окопы прямо в этих скалах. Многие погубили здесь свои легкие, многие просто сорвались со скал вниз, кое-кто погиб под лавинами — горы ведь не любят, когда их будят от многовекового сна. Знаете ли, господин капитан, эти скалы — довольно гнусное место. Когда горы начинают сердиться, дело часто кончается такой лавиной…

Около одного из поворотов Татар поправил тюк на спине. Они немного передохнули, и он продолжал свой монолог:

— Много полезного можно было бы построить на деньги, которые сожрала здесь, в этих горах, война. — Кончиком пальца он отодвинул дуло револьвера, которое Марошффи направил ему прямо в грудь, и посоветовал: — Попробуйте, господин капитан, лучше подстрелить орла. Человека-то убить куда проще. — Потом он снова вернулся к своей теме: — Многие здесь уже навсегда успокоились, попав в объятия смерти. Представляете? Такая жизнь всем до чертиков надоела! Есть? Для чего?! Сражаться? К чертовой матери! Остаться в живых? К чертям собачьим! Да они по своему желанию и воды-то не могут напиться: она выдается строго ограниченными порциями, потому что тащить ее сюда, наверх, очень трудно. А в это время другие мужики пристают к их женам…

Солнце жгло все сильнее, лучи его отражались от снега. Все кругом блестело, искрилось, но это сияние только еще больше раздражало глаза. Иногда они оказывались так близко от позиций итальянцев, что слышали их разговоры. Приятный запах кофе и еды долетал до них даже при легком дуновении ветерка.

— Как они дразнят наших голодных пехотинцев! — тихо прошептал Петер. — У них-то все есть, им-то дают.

Несколько позже они встретили на своем пути молодого солдата, который шел в противоположную сторону, сквозь повязку на голове у него проступила кровь. Это был юноша лет восемнадцати, почти мальчик. Чувствовалось, что на фронте он недавно. Вид у него был печальный, как у побитой собачонки.

— Вниз? — спросил у него Татар.

Вместо ответа солдат только утвердительно кивнул.

— Вижу, тебя немного подранили? — продолжал расспрашивать его Татар. — Ты хоть дорогу-то знаешь? Не заблудишься? Почему с тобой никто не пошел? Ты совсем еще младенец. Матери домой хоть иногда пишешь?..

Марошффи понимал, что Татар произносит это скорее для него, чем для юного солдата. Эти вопросы он задавал с целью задеть его. Не спрашивая разрешения у офицера, Татар дал парнишке сигарет и даже небольшую фляжку с коньяком.

— Торопись, сынок, — напутствовал парня Петер Татар, — тебе надо успеть в госпиталь, прежде чем тебя скрутит лихорадка от ранения…

Когда солдатик скрылся с глаз, Татар, обращаясь к Марошффи, сказал:

— Гнусная у них жизнь, но никто против нее не восстает. Возможно, потому, что большинство из них еще боится за собственную шкуру. Стоит только кому-нибудь из них запротестовать, как его моментально свяжут. И не просто свяжут, а выставят из окопов наружу перед амбразурой да там и оставят. Если у итальяшек в тот день хорошее настроение, то они в него не стреляют. Но случается и так, что они пускают пули из милосердия в умирающих, чтобы те больше не мучились, а потом взвод итальянских солдат дает залп в воздух, как бы отдавая честь погибшему австрийцу… — Татар внезапно остановился. Его злило упорное молчание капитана, и он начал выходить из себя: — Зимой здесь особенно отвратительно. Вечные снега, лед, туманы, ночи очень длинные! Люди частенько сходят с ума и бросаются прямо в пропасть. А иногда и стреляются из своих винтовок. Очень много венгерских офицеров-резервистов здесь покончили с собой, потому что не могли вынести вида страданий, которые выпадают на долю простых солдат. Особенно впечатлительны сельские учителя-венгры, которые и дома-то жили так же, как и остальные бедняки-крестьяне…

В этот миг вокруг них затрещали винтовочные выстрелы. Пули засвистели, защелкали по скалам. Татар мигом толкнул капитана на землю, прикрыл его своим телом. На некоторое время они застыли в таком положении. Вероятно, итальянцы на какое-то мгновение потеряли их из виду, и капитан с Татаром смогли по-пластунски отползти с этого участка, который макаронники держали под обстрелом. Наконец им удалось надежно укрыться в небольшой расселине. Они отдохнули и отдышались. Марошффи спиной прислонился к холодной скале. По-прежнему сжимая в руке револьвер, он наблюдал за действиями своего проводника.

Татар скинул с плеч рюкзак с оборвавшейся лямкой, и содержимое вывалилось наружу. Несколько банок консервов, сухари и жестянку с водой он спрятал обратно в рюкзак, а остальное сгреб в кучу. Прежде всего он брезгливо отбросил от себя фляги с алкогольными напитками.

Марошффи опять поднял револьвер и спросил у солдата:

— Тебя пристрелить, что ли?

Татар невозмутимо приделал лямку и продолжал упаковывать оставшиеся вещи. Найдя пачку сигарет, он жадно затянулся.

— Что ж, стреляйте, — небрежно бросил он, — но только не тяните, я не люблю неопределенности.

Марошффи поднял дуло пистолета еще выше, он целился солдату прямо в сердце.

— Разве ты не боишься? — спросил он.

Проводник презрительно усмехнулся:

— Это вы боитесь, господин капитан, а не я! — Он опять закинул себе на плечи рюкзак, а потом тоном, не терпящим возражений, бросил: — Нам пора идти!

И они пошли молча, устало шагая, тяжело опираясь на палки.

— Вы только посмотрите, вон там Альпы! — вдруг закричал Татар, потом резко втянул носом воздух. — Как только солнце сядет, упадет страшный туман! Надо торопиться! — Он почти не обращал внимания на то, успевает ли за ним капитан.

Марошффи совершенно утратил реальное ощущение времени. Непривычные физические усилия лишили его сил. Минуты теперь ему казались часами, постоянные перепады давления туманили сознание. Он выбросил пистолет, потом накидку, фуражку и пояс. Ему хотелось сбросить с себя все и лететь, подобно птице, паря над глубокой пропастью.

Татар не обращал на офицера никакого внимания, он всматривался в полумрак, прикидывая, хватит ли им времени, для того чтобы добраться до крепости, прежде чем на землю опустился туман. Он ускорил шаг и наконец вскоре увидел крепость. Им оставалось только перейти по длинному узкому деревянному мостику, чтобы попасть на пятачок местности прямо перед крепостью.

— Ну, кажется, добрались! Наконец-то! — У Петера даже голос слегка сорвался. — Сейчас я покажу класс! — Он бегом пронесся по мостику.

Марошффи следовал за ним по пятам, и, когда они оказались на открытом пространстве, откуда-то с вершины Монте-Граппы раздался первый залп.

— Бегом! — закричал капитану Татар.

Когда они были в трехстах метрах от крепости, прозвучал новый залп.

— Ложись! — крикнул Татар по-немецки. — Похоже, эти мерзкие макаронники нас заметили! — зло проговорил он. — Теперь слушайте меня внимательно: как только разорвется снаряд, выждите несколько секунд, а потом мчитесь вслед за мной. Когда я упаду на землю, вы тоже падайте. Ни о чем не спрашивайте, просто делайте то же самое, что и я!

Татар шел к задней части стены, окружавшей крепость, считая, что она заслонит их от обстрела. Идти прямо к входу в крепость было намного опаснее. Однако пространство перед крепостью было завалено каменными глыбами, стволами деревьев, наполовину разложившимися трупами животных, всевозможным, искореженным до неузнаваемости железным хламом, изрыто окопами и рвами. Все это мешало продвижению. Падать было очень опасно: можно сильно пораниться.

У них уже не оставалось времени на то, чтобы разговаривать, они боролись за жизнь и потому неслись сломя голову. Марошффи поразился: в нем за несколько мгновений произошли невиданные изменения — исчезла усталость, пропало тупое, патологически равнодушное безразличие к жизни. Он опять стал изо всех сил цепляться за нее. Капитан вскочил, бросился бежать. Раздался взрыв. Марошффи опять упал, потом поднялся и побежал вперед. Они оказались на совершенно открытом пространстве, до стен крепости было рукой подать. Так им, по крайней мере, казалось. Каждому даже почудилось, что из чрева бетонного чудища кто-то машет им рукой.

«Черт подери, что за дьявольщина? Чего они хотят нам показать на таком расстоянии?» — подумал Марошффи.

— Давай назад! — дико заорал в это мгновение Татар. — Посмотрите туда!

Почти над самой их головой, где-то в вышине, огромный кусок скалы отделился от горы, перевернулся в воздухе и сначала очень медленно, а потом быстрее и быстрее покатился вниз, сметая все на своем пути.

Капитан и Татар, не теряя времени, кинулись бежать в обратном направлении, не обращая внимания на разрывы вражеских снарядов. По счастью, громадный каменный осколок, катящийся по наклонной плоскости и увлекший за собой лавину камней, миновал их. Только тогда, когда вся эта каменная масса обрушилась на бетонные казематы крепости, они наконец осознали, что произошло. Когда все было кончено и умолк страшный гул, они все еще лежали, тесно прижавшись друг к другу, в нескольких шагах от деревянного мостика. Теперь здесь уже не было ни офицера, ни солдата. Остались только два человека, благодарные провидению за свое чудесное спасение.

Хриплым от волнения голосом Татар произнес:

— Грязная работа… Но итальяшки ее сделали как надо… Итак, крепость больше не стоит на нашем пути…

Марошффи непроизвольно продолжал судорожно сжимать кисть руки Татара. Он вцепился в нее намертво, как утопленник хватается за спасающего.

Татар гораздо быстрее пришел в себя, почувствовав, как заболела рука, которую с такой силой сжимал капитан.

— Да отпусти же наконец меня, черт побери! — выругался он.

Между тем начало темнеть…

*

В один из последних дней марта Сударыня слегла в постель. У нее вдруг резко поднялась температура, поэтому пришлось пригласить врача. Горничная Лиза открыла дверь пожилому доктору Лингауэру. Войдя, Лингауэр не без труда снял свое демисезонное пальто, которое он надел из-за пронзительного холодного ветра.

— Ну как идут дела у твоего жениха, Лиза? — поинтересовался Лингауэр. — Он все еще служит полицейским в королевском дворце?

И привычно, не дожидаясь ответа кокетливой женщины, взял ее за подбородок и поцеловал прямо в губы. Лизе нравился исходящий от доктора аромат дорогих сигар, нравилось щекочущее прикосновение его холеной бородки. Старый Джентльмен вполне удовлетворился этим беглым приветствием и поспешил сначала к молодой госпоже.

По своему обыкновению, Лингауэр прежде всего подолгу беседовал со всеми взрослыми членами семьи больного, собирал основательную информацию о симптомах заболевания и только после этого осматривал самого больного.

Эрика уже ждала доктора в гостиной, уютная чистота которой, тщательно оберегаемая от каких-либо запахов и табачного дыма, создавала у любого посетителя ощущение праздника. Это впечатление еще больше усиливалось из-за изысканной аристократической обстановки. За занавесками, висящими на окнах, можно было увидеть желтые стены церковного прихода и голые деревья, ветви которых раскачивал шаловливый мартовский ветерок. Весна еще не сменила зиму. Здесь, в Будайских горах, холод чувствовался особенно сильно. Ребята санками еще утрамбовывали снег.

В теплой комнате Эрики доктора немного разморило, но Старый Джентльмен умел владеть собой.

— Волшебница моя, поздравляю вас, у вас такой чудесный цвет лица, — льстивым голосом заворковал он. — Какие новости о вашем муже? Говорят, на итальянском фронте творится что-то невообразимое. Хорошо бы его оттуда выцарапать, пока не поздно. Знаете ли, быть фронтовым офицером совсем не просто. Отчего бы вам не поговорить с Денешфаи? Он человек влиятельный, правая рука Лукачича. Стоит только словечко замолвить, и наш капитан отправится домой.

Эрика деликатно, но достаточно твердо отклонила навязчивый совет старого доктора и перевела разговор на состояние Сударыни.

— Мне кажется, — расстроенно проговорила Эрика, — что она подхватила испанку.

Лингауэр тут же бурно запротестовал:

— Что это еще за испанка? Давайте лучше говорить о насморке, о лихорадке. Не люблю я всякие модные словечки. Ну-с, сначала осмотрим ее…

В обществе Эрики, изобразив на лице полную безмятежность, он вошел в комнату больной.

— Доброе утро, — пробормотала спросонок Сударыня по-немецки, приветствуя вошедших. — Как поживаете, гер доктор? Выпишите мне, дорогой доктор, побыстрее какое-нибудь лекарство, и давайте немного посплетничаем. Я очень простыла. — Разговаривая, Сударыня то и дело мешала венгерские слова с немецкими и все время говорила без остановки: — Вы только представьте себе, о моем сыне по-прежнему нет никаких известий, а ведь я за него очень волнуюсь: он у меня такой проказник!.. Ну рассказывайте же, о чем болтают люди?

Лингауэр добродушно засмеялся:

— Как больная вы — настоящее сокровище! Вы не мучаете, не докучаете своему врачу жалобами. И все же позвольте мне сначала осмотреть вас, что-то мне не нравится ваш пульс.

С помощью Эрики он осторожно перевернул Сударыню с одного бока на другой, прослушал ее спину и грудь стетоскопом, пересказал своей пациентке смешную историю, вычитанную им в последнем номере журнала «Флигенде блеттер».

— У вас простуда, — произнес он важно, закончив осмотр. — И насморк. Лучшее средство от него — это ром. — Затем он не спеша, но весьма тщательно вымыл руки в специально приготовленном для него тазике. — Ром, только ром, — повторил он несколько раз. — Он вам сразу же поможет.

Но Сударыня возмутилась:

— За всю свою жизнь я эту гадость в рот не брала, ни капли, и сейчас не буду. Пожалуйста, выпишите мне что-нибудь другое, любое другое лекарство!

Лингауэр не хотел отказываться от своего первоначального решения, но потом все-таки выписал на большом рецептурном бланке какое-то жаропонижающее средство.

— Ну а теперь послушаем ваши новости, гер доктор, — попросила больная. — Вы ведь знакомы со всеми офицерами в городской комендатуре и даже в гарнизоне. А уж они-то любят почесать языки. Итак, рассказывайте же!

— Да ничего нового! — рассмеялся доктор. — Тиса и Векерле суетятся, среди солдат на фронте брожение. Здесь же, в городе, люди страдают от холода и голода, ходят оборванные. Ай-ай-ай, человеческие души гибнут, можно сказать, на каждом шагу. Хотите верьте, хотите нет, я вчера присутствовал на публичной казни в матросских казармах. Туда с ближайших к площади Сентлелек улиц сбежался народ: женщины, дети, старики; они смеялись, радовались, развлекались, — словом, это было отвратительное зрелище. Сегодня утром на улице Марвань я видел стоящих в очереди людей, похожих на призраков. А знаете ли вы, что, по имеющимся сведениям, в Будапеште сейчас скрывается до пятидесяти тысяч солдат-дезертиров? Министр внутренних дел Тоот объявил о введении в столице чрезвычайного положения, Лукачич расстреливает всех направо и налево, но тем не менее вооруженные банды налетчиков нападают на склады и пакгаузы и растаскивают все, что им под руку попадает. Дорогая Сударыня, сейчас наша страна погружена в печаль, свирепствуют венерические заболевания. Ничего иного, к сожалению, я не могу вам рассказать…

Сударыня недовольно перебила его:

— Перестаньте же вы, старый пессимист! Вы-то должны понимать, что просто в эти трудные времена некоторые люди склонны впадать в уныние, а самые мерзкие душонки способны и на подлость. Но скоро этих бандитов выловят, и порядок будет восстановлен.

Лингауэр посмотрел на часы: ему надо было торопиться. На прощание он сказал Сударыне:

— В вашей душе живет решительность генерала. Хотелось бы, чтобы вы оказались правы… чтобы все образовалось…

Не успел Лингауэр удалиться, как вдова хлопнула ладонью по одеялу. Гнев ее вырвался наружу:

— Экий старый болван! Я думаю, он только в могиле успокоится… — Тут она бросила взгляд в сторону Эрики и продолжала: — Дорогая, если мы и сегодня не получим письма от Альби, то я, право, не знаю, что нам делать. Надо что-то предпринимать! Не считаешь ли ты, что нам следует обратиться к кому-нибудь? Например, к Денешфаи?

Эрика ответила, что она уже сама намеревалась попросить об этом отца.

После этого разговора прошло несколько дней. В последний день марта отец Эрики, барон Гот, приехал после обеда навестить свою больную родственницу. К этому времени Сударыня уже начала вставать с постели, но пока из своей комнаты еще не выходила. Она коротала длинные скучные дни сидя в старинном кресле с высокой спинкой, которое стояло прямо под ее портретом, написанным маслом еще в годы молодости Сударыни. Портрет этот принадлежал кисти весьма модного в то время художника-портретиста Ласло Фюлепа. Он сумел показать холодную красоту молодой дамы, то есть создал весьма реалистическое полотно. Сударыне нравилась правдивость живописца, хотя теперь ее это не очень-то интересовало. Это великолепно написанное полотно она считала лишь непременной частью обстановки своей квартиры, и не больше. Она была чужда всяких сантиментов и пыталась любым способом избежать «дамских» настроений. Даже во время своей болезни она каждый день читала газеты, пыталась разобраться в важнейших политических проблемах, внимательно следила за положением на бирже, с большим интересом прочитывала все объявления всевозможных акционерных обществ и компаний Вены и много разговаривала по телефону. Все ее подруги занимались благотворительной деятельностью. Регина Баркоци и некоторые другие развлекали ее свежими сплетнями. Сударыня обожала слушать обо всех скандальных историях, особенно она упивалась похождениями Луизы Фрювирт.

Вдова некоего Ташши, урожденная Луиза Фрювирт, потерявшая мужа на фронте, в годы своей молодости флиртовала с Альби, всеми силами пытаясь вскружить ему голову. Сударыня тогда вступила с ней в решительное противоборство, потому что находила ее состояние явно недостаточным, а претензии слишком большими.

Своей невесткой Сударыня с большей радостью хотела бы видеть Мари Шлерн, о которой, кстати, не решались судачить даже самые завзятые сплетницы. О ней знали только то, что она вращается в обществе порядочных, достойных женщин и что она очень толково распорядилась доставшимся ей от отца наследством, а недавно купила еще один доходный дом в Вене. Мари в свои тридцать лет была совершенно независимой женщиной, жила она довольно разумно и умела не выставлять на всеобщее обсуждение свою личную жизнь. Правда, иногда, хотя и очень редко, в свет все-таки просачивались кое-какие сведения вполне невинного свойства, но, вероятно, лишь потому, что «людям надо иногда давать какую-либо пищу, иначе они начинают фантазировать, а это еще хуже».

Сударыня доверяла Мари Шлерн и втайне по-прежнему видела в ней будущую супругу своего Альби, судьба которого все больше тревожила ее. Однако надежды на то, что с сыном ничего не случится, она не теряла и только неизменно повторяла: «Что с ним произойдет? С ним, офицером генерального штаба? Погибнуть он просто-напросто не может — подобной глупости он не допустит». К моменту визита барона Гота она чувствовала себя почти хорошо, хотя и сильно ослабела из-за болезни. Визита барона Гота она ждала с любопытством и интересом, хотя ей не очень нравились его бонвиванские манеры, его претенциозные костюмы светского льва и развязный тон.

Крупный банкир и политик-радикал, барон, встретившись со свекровью своей дочери, сразу же приступил к делу.

— Нам следует вызволить Альби с фронта, моя дорогая! — весьма решительно произнес он. — Мысль о помощи по линии Денешфаи представляется мне удачной. Мы вместе с Эрикой поговорим с ним. — Понимая, что Сударыня еще очень слаба, он решил покороче изложить ей свою точку зрения на положение дел на бирже.

Барон перескакивал с одного на другое и болтал не переставая. Он очень любил слушать свою собственную речь, упивался звуками своего голоса, произнося избитые фразы на немецком языке.

Эрике уже давно надоели подобные пассажи отца, но она ни при каких обстоятельствах не позволила бы себе перебить его, тем более что и Сударыня с жадностью впитывала в себя все сплетни и новости.

— Дорогая мадам, биржа теперь превратилась в своеобразный придаток политики, — небрежно ронял фразы банкир, тщательно выговаривая слова. — Политика же — вещь, как известно, довольно скучная. Но вопрос стоит теперь так: или мы должны интересоваться и заниматься политикой, или нам суждено потерять все наши деньги! Признаюсь, я нахожу это довольно неприятной дилеммой!

— Неужели мы до этого докатились? Разве боги спят там, на небесах? Но продолжайте же, барон, прошу вас!

Барон не заставил себя просить дважды, потому что он любил делиться своими сомнениями с окружающими.

— Я признаюсь вам, — рисуясь, продолжал он, — что считаю страшным этот мучительно рождающийся на наших глазах мир. Сейчас я с большим удовольствием стал бы поэтом, чем банкиром. Но я жажду реформ путем эволюции, постепенно, а не через революцию. Поэтому безоговорочно поддерживаю Каройи, которого в наше такое сложное время считаю великим государственным деятелем. Его совершенно необоснованно называют революционером. Это абсолютно мирный человек и государственный муж, который хочет спасти от полного краха нашу несчастную страну. На мой взгляд, он должен больше рисковать в борьбе за власть. Но вообще я пребываю в страшной тревоге, как, впрочем, любой гражданин нашей страны, тот, кто хочет избежать последствий все продолжающейся войны…

Тут вдова перебила барона словами:

— А вы считаете, что в принципе такое возможно? Каким образом?

Барон Гот не задумываясь ответил:

— Нам самим надо более радикально заниматься политикой, чтобы противостоять усилению максимализма, а мы, к сожалению, боимся этого.

Вдова отлично поняла намек барона на грядущую революцию и испуганно произнесла:

— То, что вы говорите, ужасно! Никакого радикализма! Древние очень мудро говорили: «От добра добра не ищут!»

Гот довольно холодно улыбнулся, в глазу у него блеснуло стеклышко монокля.

— Что же мы можем тут поделать? — пожал он плечами. — Как видно, австрийская и венгерская аристократия сама хочет свалиться в пропасть. Тогда пусть так оно и будет. Умные люди неоднократно предупреждали тех, кто стоит близко к трону, что надо несколько деликатнее управлять страной, скажем на британский манер: умно, умело, чтобы все это соответствовало условиям, нашей эпохе. Но они не вняли нашим советам, проявили ужасную ограниченность. Например, они отвергали требования рабочих об избирательном праве. Хотя, собственно говоря, что в нем страшного, в этом избирательном праве? В Германии, например, те же самые порядочные социал-демократы, за исключением одного-двух человек, проголосовали за военные кредиты, одобряли войну. В Англии тоже существует всеобщее и полное голосование, более того, даже девицам легкого поведения и тем не запрещается являться к избирательным урнам. Ну и что же? Разве Британия терпит крах? А мы все еще себе это представить не можем без того, чтобы не вспомнить, как с бегством Керенского в России разразилась новая революция, и сами создаем опасную возможность ее зарождения у нас. Но избежать второй революции можно, только осуществив первую. И победа здесь, в Венгрии, будет за теми, кто признает за истину и сможет приспособиться к последующим событиям.

Вдова сцепила пальцы рук. Она была возмущена до глубины души.

— Да что же творится на белом свете, куда мы идем?! — воскликнула она. — Я лично всегда понимала единственную разновидность радикализма — это наличие абсолютного порядка!

Барон Гот поправил свой монокль, голос его стал несколько грубее:

— Вы слышали, что произошло в Гемере? Солдата, который находился дома в отпуске, застрелили жандармы, и только потому, что он потребовал выдать ссуду его жене. В области Арад, в одной из деревень, реквизировали излишки продуктов, и жандармы открыли огонь по толпе протестующих крестьян — шестеро было убито, многие ранены.

Вдова довольно безучастно перебила его:

— Гораздо больше людей гибнет на фронте.

Тот согласился с ней:

— Да, вы правы, но все-таки этот случай особый. Убитых хоронили на кладбище в том же самом местечке, где произошла вся эта история. В церквах звонили колокола, люди были одеты в траур, и я никак не могу отделаться от мысли, что на самом деле они провожали в последний путь нашу монархию.

Нервы у вдовы были напряжены до предела этим разговором, прогнозы барона представлялись ей кошмарными, но она все-таки не хотела резко возражать ему. Ей не терпелось узнать последние финансовые новости, ведь от них во многом зависело ее материальное положение.

— Все целиком и полностью подвластно политической ситуации, — продолжал разглагольствовать барон. — Недавно в своей проповеди отец Бангх — я его слушал в университетской церкви — говорил, что в настоящее время нам надо учитывать три фактора, три вида силы: войну, мировую революцию и, наконец, мир смиренных сынов Христа, их веру в лучшую, потустороннюю жизнь. — На несколько секунд он умолк, но потом с усердием неофита стал развивать свою мысль дальше: — Я сторонник последнего вида силы, хотя, не буду отрицать, в отдельных случаях признаю необходимость применения меча. Исходя из этого, могу сказать, что для меня идеалом является не старомодный оппортунизм Петра, а средиземноморский, безудержный темперамент Павла.

Сударыня всегда с некоторым подозрением относилась к религиозным постулатам своего родственника, потому что не верила в их искренность и находила в них определенную двусмысленность.

Заметив ее реакцию, барон несколько убавил свой пыл:

— Попытайтесь понять меня правильно. Меня тревожат вести с фронта. Мне кажется, что рабочие слишком много позволяют себе и на заводах, и на улицах. А туг еще волнения в гарнизонах и антисемитские выступления. Полный хаос, кавардак! Признаюсь вам, я даже боюсь.

Сударыня надула губы.

— Ах, оставьте, пожалуйста! — громко, по-военному проговорила она. — А для чего у нас в королевском дворце содержатся боснийцы? А полиция? А жандармерия? Надо передать всю полноту власти в руки военного коменданта — и великолепная, девственная тишина и покой очень скоро воцарятся в этом городе! Я в этом уверена!

Готу импонировали боевитость и напор Сударыни, однако он все-таки решил немного охладить ее своими сомнениями:

— Министр внутренних дел Янош Тоот собирается подать в отставку, а Векерле никак не может подыскать ему замену, найти человека, который решился бы взять на себя всю ответственность на этом посту. По-видимому, в конце концов и этот портфель возьмет себе сам премьер. Но во внутренних делах он несколько теряется, хватается за то, что попадает ему под руку, одним распоряжением отменяет другие, предшествующие, данные им самим, а от этого проблемы только усложняются, и число их все растет. Сколько забот доставляют ему, к примеру, возвращающиеся из русского плена солдаты, которых направляют в специальный карантин, где офицеры и священники пытаются очистить их души от скверны большевизма, однако, кажется, без особого успеха. На множестве предприятий арестантские камеры забиты рабочими, переполнены и центральные городские тюрьмы. Сирмаи с превеликим удовольствием отправил бы всех бунтовщиков на фронт, но он уже понял, что это не выход, потому что тогда и в войсках начнется самое настоящее разложение. На днях я прочитал книгу одного политика новой школы — она вышла без фамилии автора. Книга написана на немецком языке, но по всему чувствуется, что автор ее венгр. «Как поступить?» — так называется эта книга. В ней автор рассматривает нынешнюю Россию как очаг красной заразы, которая угрожает всему миру: об этом много говорится на заседаниях кабинета министров во главе с Векерле. Далее автор книги предлагает в интересах общественной гигиены ликвидировать всех, кто уже заражен ею.

Сударыня с удовлетворением заметила:

— Вот это правильно! Мне нравится этот человек.

Гот пожал плечами, его короткая шея скрыла это движение. Затем он заметил:

— Но, мадам, ведь доведенная до крайности строгость представляет собой опасное и обоюдоострое оружие. По этому нам скорее следовало бы прислушаться к словам Аппони, чем к речам Тисы, но прежде всего со всем вниманием надо отнестись к Оскару Яси, к европейцам. Жестокий Тиса совершенно запутался во всякого рода гнусностях, он идет на поводу у своего пылкого, древнегреческого настроения. Я, например, считаю, что все осталось бы без малейших перемен, если бы он заткнул рот наиболее активным крикунам пусть неполным, но все-таки избирательным правом, скромным проявлением демократии и небольшой уступкой представителям национальных меньшинств…

Вдова, протестуя, отрицательно покачала головой:

— Да что вы такое говорите?! Что же, по-вашему, надо дьяволу развязать руки? Настоящий монархист, преданный трону, никогда не пойдет на это! Ведь прав же Офнер, который пишет: «Куда мы придем, если в государственные дела будет совать свой нос всякий сброд?»

Гот тихим, спокойным голосом попытался отрезвить Сударыню:

— Мадам, наши людские резервы истощились, наше экономическое положение можно назвать критическим, силы же наших врагов, особенно после вступления в войну Америки на их стороне, невероятно выросли. Малоприятные факты, но нам надо уметь смотреть в глаза этим очевидностям. И пожалуйста, не думайте, что на боснийцев можно положиться, как прежде. Их надежность сильно убавилась, с той поры как агитаторы-славяне стали прочить им собственное независимое государство. Они мечтают о реванше за оккупацию, и их претензии вовсе не беспочвенны. Мадам, взгляните же на мир глазами современного человека, и тогда вы испытаете гораздо меньше разочарований в последующие несколько месяцев! Лично я, как сторонник западной ориентации, считаю так: если что и может спасти человечество в двадцатом столетии, так это гуманистические идеи, а их распространением занимается отчетливо вырастающий на наших глазах, возвышающийся над грязью войны Запад. — Возвысив голос почти до крика, он продолжал: — Только, и вне всякого сомнения, Запад!

Барон Гот предельно четко формулировал свои мысли и говорил по-немецки точнее, чем его родственница, и все-таки вдова не поняла его. Кровь немецких предков, которая текла в ее жилах, протестовала против этого возвеличивания галльского гения.

Впав в дурное расположение духа, она заворчала:

— Людендорф — человек твердый, Гинденбург же еще тверже. Я сама выросла в семье военных и всегда этим гордилась. Вероятно, поэтому, я твердо верю в то, что жизнь без оружия превращается в ад, мир — это подготовка к войне, а народ, не научившийся побеждать, не имеет права на существование. И в этом меня никто не разубедит. Мы не можем проиграть эту войну, наши корни очень жизнеспособны!

Гот счел бессмысленным продолжать спор. Он закивал головой, словно соглашаясь с Сударыней, потом снова повторил свою мысль о том, что необходимо вернуть Альби с фронта домой, пообещал еще раз навестить вдову. Пробормотав ей несколько комплиментов, он с важным видом удалился.

Эрика отправилась проводить своего отца до дому, хотя и знала, что тем самым обижает свекровь, которая находила, что невестка слишком часто туда наведывается и слишком много времени проводит там.

Сударыня обвиняла свою невестку в том, что она в недостаточной мере посвящает ее в свои душевные переживания, и это тоже наносило вред их отношениям. В довершение всего загрустил любимый кот Сударыни, и слова Эрики о том, что, вероятно, ему следовало бы сделать инъекцию, окончательно сразили вдову.

В начале апреля Сударыня узнала интересную новость о том, что Мари Шлерн выходит замуж за какого-то генерала. Страстное желание посплетничать охватило ее.

— Дорогая моя, вообразите себе, Мари Шлерн выходит замуж за некоего генерала! — заговорила вдова, пытаясь заинтересовать этим известием свою невестку. — Что вы на это скажете?

Эрика с абсолютным равнодушием выслушала эту новость, и Сударыня, испытывая явное неудовольствие, перевела разговор на другую тему.

— Между прочим, скажите мне, пожалуйста, почему вы так часто стали ездить в Пешт? — спросила она довольно воинственно.

Эрика, словно размышляя вслух, задумчиво проговорила:

— Меня влечет этот грустный город. Мне нравится созерцать его печаль, это помогает мне, облегчает мои муки, собственно, я и сама не знаю, что еще мне там нужно… — Помолчав немного, она продолжала: — В общественных местах и на улицах очень много слепых солдат, особенно на проспекте Ракоци и на Бульварном кольце. Эти несчастные протягивают свои тощие грязные руки за подаянием, и очень трудно себе представить, что еще совсем недавно они были бравыми солдатами, сражались на фронте и наводили ужас на врагов. Забинтованные, на костылях, многие солдаты теперь шатаются по городу и предлагают купить у них всевозможную рухлядь, всякую мелочь, потому что просто побираться они стыдятся. Есть среди них и совсем разложившиеся типы, которые буквально насильно втискивают в руки молоденьким гимназистам порнографические открытки. Иногда у меня возникает ощущение, что сейчас в Пеште, на улицах, можно встретить только две категории людей: нищих и инвалидов. Но ведь на самом деле в городе живут не только они. А я всегда чувствую себя очень неловко, когда раскрываю ридикюль, чтобы достать деньги.

Тут Эрика бросила беглый взгляд на свою свекровь, которая слушала ее с таким видом, словно говорила про себя: «Какую же ты городишь чепуху! Но я вижу тебя насквозь». Эрика была абсолютно уверена, что свекровь именно так думает о ней, однако это нисколько не мешало ей развивать свою мысль дальше.

— Меня поражает в Пеште так называемый базар базаров. Иначе говоря, это своего рода биржа, это «черный рынок», на котором все продается и все покупается. Однако более всего меня ужасает одичание людей. Я себе не могла представить, хотя когда-то об этом читала, что война до такой степени делает людей подлецами, будит в них все самое низменное.

Сударыня хотела спросить у Эрики, что она-то делает в тех самых местах, где столько подлости и гнусности. Но то, что невестка разговорилась, было так неожиданно, что вдова решила не мешать ей.

— Эта ветреная погода как-то странно действует на меня, — продолжала между тем баронесса. — Солнце светит, но пока еще совсем не греет: очень странная в этом году весна. Сегодня во время прогулки я заметила большое облако — я как раз прохаживалась по бульвару. Оно вроде бы было белым, но в середине уже появилась чернота, а очертания вообще стали какими-то фантастическими. Отец и Денешфаи рассуждали о политике, а я скучала. Наверное, поэтому таким неприятным показался мне и колокольный звон, доносившийся из центра города. А бедные озябшие воробышки так печально чирикали в ветвях платанов на набережной Дуная!..

Вдова с пренебрежением относилась вообще к сантиментам. Переживания своей невестки она находила подобающими только для престарелых дев. Поэтому, перебив Эрику, она сказала:

— Значит, вы бываете на бульваре, моя дорогая? Неужели?

Эрика, сделав вид, что не замечает намека свекрови, довольно сухо ответила:

— Да, я бываю там. — И продолжала свой рассказ: — Там пока еще довольно мало людей, но Эрне Сеп, Дежё Сомори и Ференц Мольнар, эти баловни судьбы, уже демонстрируют себя. На Сомори многие поглядывают, зная о некоей скандальной истории, участником которой он был. Видела я там Чортоша, Дьюлу Хегедюша и эту маленькую миленькую Ирен Баршани… — Эрике, вероятно, нравилось говорить на эту тему, и она негромко засмеялась: — Ирен совершенно неподражаемо сыграла роль Сессили в «Голубой лисице»… А еще я видела чету Федак, правда, их я не очень люблю: слишком уж они воинственны. Национальных гвардейцев там пока что почти не видно, разве что армейские офицеры попадаются. А сколько сейчас элегантных офицеров находится в Будапеште, просто фантастично! Любопытно знать, были ли они вообще когда-нибудь на фронте?.. — Она немного помрачнела, а затем продолжала как ни в чем не бывало: — Гвоздем же программы на променаде сейчас стала Дива Надь. Женщина, которая подарила несколько прекрасных ночей его величеству. Многие ей завидуют, особенно те, кто о ней больше всех сплетничает…

Тут Сударыня почувствовала, что наступил момент, когда она может со всей силой обрушиться на этот безнравственный мир и осудить его. В подобные минуты она становилась весьма несдержанной, употребляла грубые, даже нецензурные выражения, которые неизвестно откуда попали в ее лексикон.

Эрика, расхохотавшись, все-таки перехватила инициативу и снова заговорила:

— Дорогая мутти, — в ее голосе появились вкрадчивые нотки, — насколько я знаю, нравственность всегда была многолика. Однажды Альби рассказывал мне, как в офицерском казино одного человека поймали на том, что он играл краплеными картами. Бедняге пришлось застрелиться. А если бы нечто подобное произошло в деревенской корчме, то мужики просто подубасили бы друг друга, а потом спокойно продолжали игру. Если люди узнают, что какая-нибудь девушка из рабочей семьи совершила необдуманный поступок, ее заклеймят позором. А когда нечто подобное делает Дива Надь, вокруг нее просто-напросто сгущаются темные тучи зависти. Ведь ее любовник — император Австрии и король Венгрии. Эта самая Дива Надь сейчас воображает себя чуть ли не ровней самой королеве — как-никак они кое-что делят между собой…

Сударыня с любопытством наблюдала за своей невесткой, размышляя над тем, как будет выглядеть эта необыкновенная красивая женщина, когда состарится.

Эрика немного спокойнее продолжала:

— Мой отец очень боится этой весны, и я тоже стала ее бояться… Меня поразило, что и Денешфаи тоже боится, хотя он и солдат. Денешфаи считает, что на западном фронте готовится что-то ужасное, а положение на Балканах стало еще хуже, как, впрочем, и на итальянском фронте. Этот Денешфаи не очень-то тактичный человек.

Вдова ухватилась за эти слова невестки, хотя Денешфаи меньше всего интересовал ее.

— Когда-то в юности он был очень дружен с Альби, в то время никто бы не угадал в нем будущего щеголя. Последнее время он постоянно попадает в какие-то грязные истории. Как будто Луизы Фрювирт ему уже не хватает, теперь ему, видно, хочется, прибрать к рукам и Мари Шлерн. Правда, Мари — женщина с характером и умная, она-то понимает, к чему клонит этот Денешфаи. Поэтому, дорогая, на вашем месте я бы держалась подальше от него…

Эрика очень удивилась такому предостережению: ведь всего несколько дней назад Сударыня сама советовала обратиться к Денешфаи.

— Я не понимаю вас, милая мутти, — тихо возмутилась она. — Ведь мы встречались с ним только для того, чтобы все устроить для нашего Альби…

Сударыня понимающе улыбнулась:

— Конечно, поговорить с ним раз-другой надо, но не более. И не встречаться так часто. Я хочу предостеречь вас — ведь общение с Денешфаи может скомпрометировать любую женщину, если ее часто видят с ним вместе. Одна встреча, другая еще сойдут, но вот третья… О, тогда сплетни обретают крылья!.. Разве вы не знали об этом, моя дорогая?

Эрика лениво и равнодушно ответила:

— Меня нисколько не волнуют всякие кривотолки.

На это вдова довольно желчно заметила:

— Вы поступаете слишком опрометчиво, моя дорогая… Я хочу сказать, без всякого пристрастия… может быть, я иногда не очень четко формулирую свою мысль. Боже мой, у людей такие злые языки!.. Я сама, конечно, ничего страшного не нахожу в том, что вы, моя дорогая, по-прежнему будете там проводить время без меня. Господи, болезнь приковала меня к постели, я уже стара, а вы еще так молоды!.. Но вы переходите мост чаще, чем следует…

«Перейти мост» — этому выражению вдова придавала символический смысл, как это делали все коренные жители Буды. В данном случае под «мостом» вовсе не подразумевался Цепной мост или мост Маргит, по которым из Буды можно было попасть в Пешт. Здесь слово «мост» символизировало ту невидимую черту, переход через которую означал переход от будайского к пештскому образу жизни. Сударыня имела в виду не только сам ритм жизни, но и нравственные нормы, которые существенным образом отличались друг от друга. Именно на них и намекала она, когда, обращаясь к своей невестке, употребляла слово «мост».

Эрика знала об этом. Она поняла намек и внутренне содрогнулась… Эрика ненавидела всякое проявление ханжества и лицемерия, где бы она с ним ни сталкивалась: на проспекте Кристины или в Пеште… Она враждебно насупила брови, но промолчала.

Вдова, словно опомнившись, несколько сбавила свой резкий тон.

— Мне бы очень не хотелось, милочка, чтобы вы неправильно поняли меня, — произнесла она уже мягче. — Но все-таки я советовала бы вам больше не встречаться с Денешфаи. Предоставьте это дело вашему отцу, он все сделает сам, и достаточно тактично. Альби, конечно, необходимо во что бы то ни стало вернуть домой. Я с этим совершенно согласна. Теперь уже и меня стало сильно беспокоить его непонятное исчезновение и полное молчание. Если бы мы знали по крайней мере, где он сейчас находится.

Эрика улыбнулась:

— Успокойтесь, мама, Денешфаи непременно отыщет его.

Яркая красота невестки всегда вызывала беспокойство Сударыни. Она невольно сравнивала Эрику с теми библейскими женщинами, красоте и горячей крови которых мы обязаны своим падением. Каждый раз, когда подобные мысли приходили Сударыне в голову, она начинала опасаться за честь собственного сына. Ее подозрения подкреплялись еще и тем обстоятельством, что когда-то она сама потерпела поражение из-за Эрики, которую Альби взял в жены, ослушавшись мать, прочившую себе в невестки Мари Шлерн.

Мари была здоровой блондинкой, несколько широкобедрой, с белой кожей и голубыми глазами. Она была отлично сложена для того, чтобы рожать будущих отменных солдат и крупных торговцев. От нее у Сударыни были бы замечательные внуки (вдова упорно мечтала об этом), которые чтили бы обычаи предков с этой стороны Дуная, а не с той.

Вдова была умной и расчетливой женщиной, точнее говоря, большой реалистской, но в отношении Мари Шлерн она сильно ошибалась. Думая о богатстве Мари Шлерн, Сударыня совершенно забывала о ее хитрости, упуская из виду то чрезмерное искусство, с которым Мари умела жить без скандалов, непринужденно ведя образ жизни независимой, самостоятельной и весьма привлекательной женщины.

Сударыня и сейчас продолжала вынашивать свои «династические» планы, мечтая рано или поздно заполучить себе в невестки настоящую чистокровную арийку. Ведь прах покойного Шлерна хранился в склепе на кладбище на улице Черса, сам он происходил из семьи богатых будайских патрициев и принадлежал к тем мудрым ее представителям, которые приобретали верных и состоятельных жен из рейнских католических областей Германии, вливая тем самым в новую семью свежую кровь и огромное богатство.

Эрика знала обо всем этом и не без оснований находила неприятным притворство своей свекрови. Однако любовь к Альби все-таки мирила ее с Сударыней. Искреннее и сильное чувство Эрики и Альби с самого начала поднимало их над мелочными интригами матери.

Обе женщины уже неоднократно состязались с помощью своего самого острого оружия — языка, но Сударыня всякий раз отступала, прежде чем могло произойти нечто непоправимое. И сейчас она поступила точно так же. Она попросила Эрику поиграть на рояле. Но, прежде чем Эрика смогла выполнить просьбу свекрови, где-то поблизости раздались отвратительные звуки шарманки…

Эрика с раздражением опустила крышку рояля, но и после этого ей никак не удавалось отделаться от дурных предчувствий, вдруг нахлынувших на нее, и в тот же миг квартиру внезапно наполнил звук резкого звонка из прихожей. Это почтальон принес срочное заказное письмо. Написанное полковником Эгоном Вильчеком, письмо было адресовано Эрике. Номер полевой почты не был знаком Эрике. Она содрогнулась, словно почувствовав, что в этом письме содержится известие о смерти Альби. Ей стало дурно. Сударыня тут же уложила невестку на кушетку, побрызгала ей лицо водой, послала Лизу за доктором Лингауэром, а когда Эрика пришла в себя, вскрыла конверт…

*

В апреле Будапешт терзали ветры, город пребывал в унынии. Солнце пряталось где-то за облаками, в воздухе носились пыль и сор, иногда вдруг начинал накрапывать дождик, но по-настоящему небеса так ни разу и не разверзлись. И в Буде, и в Пеште люди окончательно потеряли спокойствие. На широких тротуарах Бульварного кольца среди поношенных военных мундиров почти на каждом шагу встречались люди в трауре. Тем, кто не носил казенную, щучьего цвета, форму, просто не давали проходу насмешки. «Эй ты, обозный протеже, — ехидно спрашивали такого человека, — куда несешь ты свой зад?» Трамваи ходили очень редко, и полицейские охотились за теми, кто висел на подножках.

По проспекту Кристины и дальше, через Цепной мост, по проспекту Андраши до самого городского парка медленно и тяжело двигался омнибус — сильно исхудавшие лошади быстро уставали и не могли уже бежать, как в добрые мирные времена. Порядочные женщины не рисковали появляться на улицах после наступления темноты. Люди предчувствовали приближение анархии, а напряженность в городе еще больше возрастала в результате постоянных полицейских облав.

На каждом шагу проверяли документы различные патрули: полицейский, военный, жандармский, офицерский — и представители различных органов охраны общественного порядка. Они заходили в каждое кафе, беспокоили посетителей, иногда оцепляли целые кварталы, требуя у каждого мужчины, военного или штатского, документы. Они врывались в синематографы во время демонстрации фильмов, приказывали людям, показавшимся им подозрительными, встать и немедленно выйти из зала. Самыми ненавистными фигурами того времени были «легавый», то есть полицейский, и «стукач» — дворник, попросту обыкновенный, официальный доносчик. Этих не только ненавидели, но и старались всячески подчеркнуть их «ранг». К ненавистным фигурам относили еще и торговок, проще говоря, базарных баб, которых обычно называли «коровами». Это были самые обыкновенные спекулянтки.

В народе распевали куплеты о миллионерах, нажившихся на войне, о продажных барышнях, о спекулянтах. Передавали всякие подробности о жизни людей, торгующих поддельными документами, освобождающими от посылки на фронт. Город кишел мошенниками самых разных мастей, которые обложили его своей «пошлиной» и которых полиции никак не удавалось прихлопнуть…

Сообщения телеграфных агентств Хёфер и Вольф помещались на первых страницах газет, но сами газетчики на профессиональном языке обычно называли их пеной. Эти военные байки уже никого не интересовали, даже праздных болтунов, завсегдатаев кафе, которые мнили себя стратегами. Большинство людей с интересом читали статьи Лайоша Биро на страницах «Вилаг». Тем же, кто сам не пережил событий той эпохи, было трудно представить себе, что значили для людей его смелые статьи.

Первое из числа вновь разработанных наступлений Гинденбурга — так называемая операция «Архангел» — развивалось вроде бы успешно. Шестьдесят одна немецкая дивизия теснила войска противника, и все же настроение в глубоком тылу нисколько не улучшалось.

«Если мы побеждаем на фронте, — задавал самому себе вопрос человек с улицы, — тогда почему подал в отставку министр иностранных дел Чернин? Может быть, потому, что японцы высадили своих солдат в Сибири, в районе Владивостока, или, быть может, потому, что президент США Вильсон направил в Европу свои вооруженные силы?..»

Мудрые псевдостратеги, сидевшие за мраморными столиками в модных тогда кафе «Нью-Йорк» и «Остенде», спрашивали:

— Ну хорошо, войска Гинденбурга успешно продвигаются вперед, тогда почему же нам нечего есть?

Некая базарная торговка предстала перед судом за то, что продавала картофель по цене одна корона и 10 филлеров вместо 46 филлеров за килограмм. Обвиняемая защищалась на суде:

— Не понимаю, чего от меня хотят? Одна сигарета раньше стоила два филлера, а теперь — двадцать, раньше за девяносто корон можно было купить мешок картошки, а теперь ему цена — три сотни. До войны я за тридцать корон покупала ботинки своему мужу, а теперь за них же надо шесть сотен выкладывать. Все вещи становятся дороже, цены растут, а я что, по-вашему, бесплатно должна все отдавать?

Весь город издевался над пределами для роста цен, установленными властями, над так называемыми «макси», введение которых привело к тому, что все товары просто-напросто исчезли с прилавков. Мальчишки на улицах во все гордо распевали ставшие популярными куплеты:

Эти «макси» — что альфонс:

За душой ни короны.

Есть на рынке вся и все,

Что черней вороны.

Если мяса хочешь ты,

Мчи на живодерню.

Продаются там коты,

Лошади да кони.

На площади Деака перед особняком Анкера возвышалась огромная деревянная статуя рыцаря. В его тело вколачивались специальные гвозди с монограммами тех, кто на большие суммы подписывался на военный заем.

Совершенно внезапно началась еще одна, новая военная операция Людендорфа «Георгий». Тиса в «Будапешти хирлап» выразил свое удовлетворение в связи с тем, что Палата совета вновь отклонила «смутные» предложения Важоньи по введению в стране всеобщего и полного избирательного права. Юмористы изощрялись: «Действительно, сейчас трудно сказать, кто испытывает большее удовлетворение: Тиса или Важоньи?»

Город урчал от голода, гневно скалили клыки пригороды, но все-таки каждый день маршевые роты регулярно отправлялись на фронт, и, когда военный оркестр провожал их на Восточный вокзал, создавалось такое впечатление, будто народный оркестр наигрывает веселые чардаши в мертвецкой.

В тот день, когда Марошффи прибыл в Будапешт, Чернин передал свой меморандум императору и королю Карлу, а также императору Вильгельму, этому военному богу кайзеровской Германии, «тевтонскому жеребцу», как насмешливо называли его тогда.

Вот что писал Чернин в меморандуме в оправдание своей отставки:

«Наши людские резервы находятся в состоянии крайнего истощения… Возникла реальная опасность революции».

Об этом Альбин Марошффи хорошо знал. Поздно вечером, незадолго до того как портье должен был запереть ворота дома, он проскользнул в коридор. Никто не встретился ему ни в подворотне, ни у ворот, ни на лестничной клетке. Люди стали рано ложиться спать даже на проспекте Кристины. Дверь Альбину отворила Лиза. Перед этим она только что всплакнула: поссорилась со своим женихом — Яношем Финзлейтером, полицейским, который служил в Королевской крепости.

— Господи боже мой! — тихо вскрикнула горничная. — Вы приехали, а баронессы-то нет дома!

Марошффи почувствовал, что его словно кольнули в самое сердце.

— Где же она? — Задавая этот глупый вопрос, он понял, что совершенно сражен.

Лиза тут же ответила:

— Она переехала… Знаете ли…

Марошффи махнул рукой:

— Хорошо, об этом потом…

Ему хотелось узнать от матери, что произошло. Его терзали дурные предчувствия, он испытывал беспокойство, в котором был и комический элемент, хотя Альбин сознательно не хотел замечать этого.

Марошффи тянуло домой прежде всего из-за Эрики, его подгоняла любовная страсть, именно из-за нее он решился на мучения нескольких последних недель. Ради нее он пошел на то, чтобы стать дезертиром, порвав все нити, связывающие его с прошлой жизнью. И вот, когда он достиг цели, победа ускользнула от него.

— Тихо! — приказал он горничной. — Закрой двери. И никого не пускай, поняла?!

Сударыня уже была в постели, но, услышав легкий шум, сразу обо всем догадалась. Она быстро вскочила. Материнское сердце подсказало ей, что там происходит. Накинув на себя тяжелый шелковый халат, она торопливо вышла в гостиную. У нее перехватило дыхание, когда она увидела Альби. В это мгновение она вновь ощутила нервное напряжение, осознала все свои сомнения, тревоги и предчувствия, которые безуспешно пыталась подавить в себе, но которые жили в ее сознании во время необъяснимого, таинственного молчания сына. Внезапно она пошатнулась, ноги ее подкосились, и Сударыня была вынуждена опереться на плечо сына, чтобы не упасть.

Эта женщина сильной воли никогда раньше никому не открывала свои чувства, даже в самые трудные моменты жизни. Она никогда не позволяла себе расплакаться, она не сделала этого и теперь. Ее все больше занимала мысль о том, что она скажет сыну об отсутствии Эрики, когда он задаст ей этот вопрос. Так они стояли, стиснув друг друга в объятиях, словно охраняя счастливые мгновения неожиданной встречи, которую оба так ждали. Наконец мать и сын разжали руки.

Внешний вид Альби совершенно потряс Сударыню. Лицо его было измождено, небрито, он очень сильно похудел. Тяжелый запах, исходивший от него, сразу же распространился по всей комнате.

«Что с ним произошло? Откуда он приехал? Где его багаж?» — думала она. Вероятно, все эти вопросы она задала бы Альби, но тот нетерпеливо попросил приготовить для него ванну, брезгливо закончив:

— Только быстро, мутти, и если дома есть какое-нибудь дезинфицирующее средство…

Вдова тут же начала отдавать команды Лизе, и та, вероятно из-за охватившего ее волнения, поворачивалась довольно расторопно.

Альби показал на свою заскорузлую от грязи верхнюю одежду и сказал:

— Это надо срочно уничтожить. Думаю, там есть насекомые. Более того, я почти уверен в этом.

Сударыня не знала, что и думать. Альби продолжал:

— Лизе объясните, что меня здесь нет, я здесь не появлялся и вы по-прежнему ничего не знаете о моей судьбе. Очень прошу никому ничего обо мне не говорить, если же кто-нибудь станет расспрашивать, постарайтесь побыстрее перевести разговор на другую тему.

Альби направился в ванную комнату, а Сударыня тут же принялась расспрашивать Лизу, что та сказала молодому господину, когда открыла ему дверь, задавал ли он ей какие-нибудь вопросы. Весь этот разговор происходил, пока Сударыня готовила сыну холодный ужин. В таких вещах она ни на кого не могла положиться. Во время этого занятия она привела в порядок свои собственные мысли, придумала, как объяснить сыну, чем вызвано переселение Эрики. Ей понравилось слово «переселение», хотя она могла бы подыскать и более крепкое словечко.

Ванна сильно преобразила Марошффи. После грязного мундира он блаженствовал в темно-синем домашнем халате и мягких удобных туфлях. Ему удалось смыть с себя ужасный подозрительный запах чужого, враждебного ему мира, принесенный им в квартиру, которым он так поразил свою мать. Но на лице его навсегда остались следы: на лбу и в уголках рта залегли глубокие морщины, которых раньше у него не было.

Марошффи ел медленно, хотя испытываемое им чувство голода могло толкнуть его к жадному и равнодушному поглощению пищи. Сударыня тоже вела себя сдержанно, радушно угощая сына, стараясь тем самым растянуть время. При этом вдова пересказывала сыну массу деталей, связанных с условиями теперешней жизни в городе, чтобы, не дай бог, он не заговорил об Эрике до окончания ужина. Однако вскоре, выпив бокал смородинного вина (других алкогольных напитков даже ради гостей вдова дома не держала), Марошффи закончил свою трапезу.

Наконец наступил момент, когда дольше ни один из них не мог взбежать щекотливой темы.

Мать заговорила первой:

— Сын мой, представь себе, мы все считали тебя погибшим… — Марошффи нисколько не удивился ее словам, она же сделала вид, что не находит в этом ничего странного, и продолжала: — Десять дней назад мы получили извещение… от некоего полковника Вильчека… Он весьма пространно сообщил нам, что шестнадцатого марта с тобой случилось несчастье где-то в одной из долин на склоне Монте-Граппы… Там, писал полковник, на тебя и твоего проводника обрушилась лавина… Далее он пояснял, что не известил нас раньше потому, что шли поиски… Но, к сожалению, они не принесли никаких результатов… И поэтому теперь ему не остается ничего другого, как объявить тебя вместе с твоим проводником погибшими…

Она взяла сына за руку и стала гладить ее, потом подняла ее и, приблизив к своим губам, начала дышать на нее, как это делают с детьми, когда у них что-нибудь болит. Только теперь — в первый раз! — в ее глазах появились слезы. Она заговорила уже быстрее:

— Только я одна не могла в это поверить… Я была уверена, что тебя не нашли потому, что ты остался в живых, просто тебя унесла вниз лавина и пока у тебя нет возможности подать о себе весточку… Господи боже мой, о подобных случаях я много раз слышала!.. Да, внутренний голос шептал мне, что ты уцелел во время этой катастрофы и скоро, в один прекрасный день, вернешься домой… — При этих словах она весело и раскованно рассмеялась: — Как видишь, я оказалась права, в том письме, не было правды…

Сын перебил ее словами:

— Ты мне потом покажи письмо, я хочу его посмотреть.

У вдовы тут же испортилось настроение.

— Эрика унесла его с собой, — сказала она. Так разговор перешел на щекотливую тему. — А ее самой здесь нет. Дело в том, что известие о твоей смерти выбило Эрику из колеи, она совершенно перестала владеть собой, — говорила она сыну. — В подобном состоянии она всякие пустяки истолковывала против меня. — Потом, правда, Сударыня все-таки пересилила себя и продолжала более спокойным тоном: — Ты же знаешь ее! Она очень красивая, воспитанная, внимательная, но… Эта затянувшаяся война всех нас выбила из колеи… Я, наверное, не очень терпелива, и мы повздорили из-за какого-то пустяка… Вероятно, я не проявила достаточного такта, и она… словом, она уехала… Эрика здесь оставила все свои вещи, вполне понятно, я ожидала, что она вернется… Увы… Может быть, сейчас ее вовсе нет в Пеште, — заметила мать, словно выгораживая свою невестку, — во всяком случае, она могла бы позвонить мне…

Лицо Марошффи стало теперь похожим на посмертную маску, он пытался скрыть свои истинные чувства. Рассказ матери только усилил его мрачные раздумья. В комнате установилась гнетущая тишина, которую Сударыня первой попыталась нарушить. Она тихо спросила сына:

— Может, позвонить в Пешт?

Альби уже и сам подумал об этом. Но сейчас он вновь выглядел очень усталым, даже опустошенным. Он отрицательно покачал головой и чуть позже произнес:

— Нет, сейчас не надо… Потом, завтра.

Теперь он уже размышлял над тем, как ему рассказать матери о событиях, которые самым решительным образом изменили его жизнь. Он чувствовал, что обязан ей все объяснить, но только никак не мог решить, в какую форму облечь свое признание, а это казалось ему весьма существенным. Он сам понимал, как сильно отличается теперь от того человека, который еще совсем недавно, такой элегантный и самоуверенный, отправлялся из отчего дома на фронт. Но тот молодой человек исчез навсегда, а этот, сидящий сейчас у семейного очага, не может не считаться с фактами. Во всяком случае, хочет он того или не хочет, ему приходится считаться с тем, что он не сохранил офицерскую честь, изменил воинской присяге. Каким образом он совершил этот непоправимый поступок, какой бес-искуситель нашептал ему, чтобы он довел до полной несовместимости свои взаимоотношения с миром, в котором родился и жил? Что скажет он в свое оправдание членам военного трибунала, если его привлекут к ответственности? Сможет ли объяснить, каким образом подпал под полное влияние солдата Петера Татара? Да и захотят ли его понять? Сможет ли он сообщить нечто такое, во что они поверят? Вероятно, он мог бы объяснить все это следующим образом: «Я находился в нервном состоянии, был как лунатик, подпал под влияние постороннего человека… Но ему я обязан своей жизнью… Не знаю, что вы обо мне думаете, но все именно так и произошло…»

Однако какой смысл имеет подобная защита? К тому же окажись Альбин вновь в подобной ситуации, разве он не сделал бы то же самое? Две недели продолжалось их «путешествие» из Южного Тироля домой, в Венгрию, и все время он послушно следовал за Петером Татаром.

Об этих двух неделях Марошффи даже не хотел вспоминать — такими ужасными были эти дни. То, что делал он сам, и то, что происходило с ним, относится к числу историй, которые офицеры любят рассказывать в своих клубах за рюмкой коньяку и которые кажутся совершенно невероятными. Все кордоны и заслоны полевой жандармерии на железнодорожных станциях, от которых, казалось, ничто не могло скрыться, удалось преодолеть этим отчаявшимся людям, страстно желавшим остаться в живых. Оба они проявили своего рода гениальность, совершили своеобразный подвиг, который был проделан с обыденной простотой.

Но разве может то, чем смело мог гордиться такой человек, как Петер Татар, быть поводом для гордости офицера генерального штаба? Все это не поддается никакому объяснению: ведь речь здесь идет не о простом дезертирстве, а о чем-то неизмеримо большем. Может быть, это стихийный протест? Нет, по этому пути сначала пошли чешские офицеры, потом — офицеры-румыны и офицеры-хорваты. Однако они не были выходцами из старинных дворянских семей, как Альбин Марошффи. Офицеры-дезертиры? Да разве их могло быть много? Подобного в генеральном штабе в 1914 году даже представить себе не могли. Писал о чем-нибудь подобном Клаузевиц? Или Конрад? Что же произошло с когда-то дисциплинированной австро-венгерской армией? Надо это выяснить, если в этом есть какой-нибудь смысл… Правда, последняя ниточка еще не оборвана, ему надо встретиться с Эрикой и конечно же во всем признаться матери. Но только не сразу: он ведь знает ее характер, это ее и убить может, если он сразу откроет ей всю горькую правду, расскажет о том, что случилось, хотя и ему самому пока еще не все ясно. Так что же делать?

Марошффи не считал, что он струсил, но ему все же не хотелось появляться на людях. Он должен самым обыденным, равнодушным тоном поведать матери о своем необычном положении.

— Мутти, на некоторое время мне необходимо переодеться в штатское и скрываться. Желательно достать паспорт на другое имя. Понимаешь? Ведь рано или поздно мне все равно как-то придется легализовать свое возвращение… Дела обстоят так, что либо я все доведу до конца, либо мне самому останется вынести себе приговор… — Признаваясь матери, он побледнел от сильного волнения.

Вдова взяла руку сына и почувствовала, что рука стала какой-то чужой, холодной и потной. Нечто подобное случается в кошмарных снах, когда живые встречаются с уже умершими.

«Боже, да наяву ли все это происходит? Надо попытаться все-таки кое-что узнать», — мысленно решила Сударыня и спросила Альбина:

— Что произошло, дорогой? Ты что-то от меня скрываешь? Что именно? И почему? Может быть, разумнее поделиться со мной своими заботами — и тебе сразу же станет легче? Ведь я наверняка смогу тебе помочь…

И все же Марошффи не хотел рассказывать матери все до конца. Он попытался ответить уклончиво:

— Просто какое-то время мне необходимо жить под чужим именем…

Сударыня в изумлении уставилась на него:

— Это связано с твоей службой?

Капитан был вынужден сказать ей:

— Не спрашивай меня больше ни о чем, пойми, я сказал все, что мог.

Вдова тяжело вздохнула, она истолковала слова сына по-своему, так, как ей подсказало сердце, тем более что она кое-что слышала о строгих порядках, существующих в генеральном штабе, о всяких малоприятных поручениях, о секретных заданиях, выходящих за рамки обыденного. Она понимала, что не имеет права расспрашивать сына.

«Может, он выполняет особое задание! Тогда все в порядке. Надо только повиноваться. Все пойдет своим чередом!» — так решила пожилая дама, и это принесло ей удовлетворение. В ее холодных голубых глазах зажглись странные огоньки. Слезы? А может быть, это были смешинки? Во всяком случае, сын еще никогда не видел мать плачущей.

Они проговорили до самого утра, но так и не сказали друг другу ничего важного. Но теперь Альби был в курсе всех столичных сплетен: и о Луизе Фрювирт, и о Мари Шлерн, и о старике Лингауэре, и о щеголе Денешфаи, и о приключениях барона Гота в Табарине, короче говоря, она перемыла косточки всем, не забыв поругать и Будапешт со всеми его мерзостями военного времени.

Позже, когда Альби уже лег в постель, она вызвала к себе Лизу:

— Запомни, что господина нет дома! И ты ничего о нем не знаешь! Если будешь языком молоть, я его у тебя вырву! Ни слова даже своему жениху, ты меня поняла?

Она даже потребовала у трепетавшей от страха девушки поклясться в том, что та станет держать язык за зубами.

Лиза в ужасе дала клятву. Ей подумалось, что после этого посвящения в такую важную тайну ее довольно скучная жизнь получит неожиданную окраску. Ее охватил такой сладостный трепет, что она долго не могла уснуть. Рано утром они с Сударыней достали из гардероба старый потрепанный чемодан, засунули туда видавший виды мундир Марошффи, буквально содрогаясь от одного его вида. От этого тряпья исходил запах карболки, общественных уборных, карантинных бараков, солдатской нищеты, и все это вызвало жалость женщин. Альбин в этом казенном обмундировании прошел через все круги ада: ему приходилось ехать в вагонах, в которых перевозили скот, побывать в вокзальных изоляторах, в лагерных лазаретах, в сортирах скорых поездов.

Вдова в свое время прочла множество книг, написанных военными корреспондентами. Особое удовольствие ей доставила книга Келлермана «Война в Арденнах», но там описывались только подвиги, геройские свершения и ничего не говорилось об этом ужасном запахе. Как видно, эти военные корреспонденты, даже такие, как Бела Ландауэр, замечали лишь блеск славы, а не окопную грязь. Да, но какое отношение имеет офицер генерального штаба к этой грязи, к этому отвратительному запаху карболки, который обычно ассоциируется с санитарами, конвоирами, лагерными фельдшерами, пропахшими насквозь. Кое о чем, правда, Сударыня догадывалась.

Рано утром Лиза выволокла чемодан из квартиры. Служанка понесла его не в погреб, а к прачке Анне Шнебель в Табань. Сударыня в записке просила прачку сжечь это тряпье, а потом начисто забыть о нем, позже она-де сама все объяснит Анне. Лиза же, наслаждаясь доверенной ей тайной, едва дождалась встречи со своим женихом. Она хотела обо всем рассказать ему с единственной целью: чтобы подчеркнуть, в какие тайны ее посвящает госпожа, пусть Янош удивится.

Вдова не будила Альби. Она бесшумно расхаживала по квартире, не переставая думать о сыне. Когда Альби проснулся, он обнаружил около своей постели тщательно отглаженный штатский костюм. Тут же были белье и туфли.

— Теперь ты можешь позвонить по телефону Эрике, — посоветовала мать сыну. — Но, ради бога, выходи на улицу только в случае крайней необходимости.

Марошффи кивнул. Он и не собирался выходить из квартиры, по крайней мере до того момента, пока Петер Татар не достанет ему новые документы, как обещал. Они заранее договорились обо всем, и Альбину пока ничего не надо было делать, только терпеливо ждать.

Вдова уселась за телефон. Каждые пять минут она просила телефонистку на перегруженном коммутаторе соединить ее с квартирой барона Гота. Барышни-телефонистки терпеливо включали требуемый номер, но каждый раз выражали сожаление: абонент не отвечал. Эти бесплодные попытки продолжались до самого полудня, поэтому было решено срочно послать в Пешт с запиской Лизу.

Со всеми предосторожностями вдова написала барону несколько строк, просила его незамедлительно позвонить ей. Лиза убежала, преисполненная гордости за порученное ей столь ответственное задание, и даже не останавливалась у витрин, как она это обычно делала.

До квартиры барона Лиза добралась довольно быстро. Она долго названивала у дверей, но лакей Алекс так и не появился перед ней. Тогда она стала расспрашивать портье, который помнил ее в лицо. От него она узнала, что «барон и баронесса уехали в Вену и наверняка не скоро вернутся обратно. Все слуги получили внеочередной отпуск. Алекс, конечно, мог бы рассказать поточнее о месте пребывания барона и его дочери и сообщить об их возвращении, но его тоже нет в Будапеште — он отправился к матери в Эстергом…»

Сударыня, пересказывая все это сыну, с тревогой следила за выражением его лица, которое внезапно застыло, как маска, но ничего так и не прочитала на нем. Потом Марошффи захотел посмотреть свежие газеты, и Лиза выскользнула за ними на улицу…

*

К концу апреля погода постепенно улучшилась, стало меньше холодных, пасмурных и ветреных дней. Потом пришла пора пышного цветения каштанов, в Буде женщины продавали букеты роз. Во всех газетах помещались сообщения о пойманных солдатах-дезертирах, самовольно покинувших казармы. Лукачич запретил печатать сообщения о приговорах офицерам: и без того авторитет обладателей золотых звезд на погонах сильно пошатнулся.

Однако Марошффи умел читать между газетных строк. Он чувствовал настроение этих скорых на расправу военно-полевых судов, так как прекрасно знал их методы. Альбину до сих пор не удалось встретиться с Петером Татаром, а значит, он не получил обещанных ему документов. Пока еще не очень сильно, но он уже начал беспокоиться. Марошффи понимал, что каждый день приближает страну к окончательному поражению на фронте. Он заранее предвидел тот час, когда англо-французское командование возьмет инициативу в свои руки. Длинными ночами он перечитывал многочисленные газеты и журналы. Он заучил множество новых имен: Яси, Сенде, Феньеш, Биро, Кунфи, Погань, пытаясь представить себе, что это за люди. Не прошел мимо него и новый кровожадный призыв на страницах журнала «Алкотмань» «золотоголосого» епископа из города Фехервара, направленный против «подрывных элементов». Зная методы бесовской кухни (ведь недаром капитан был специалистом в области военной политики), он заранее предвидел, что за этим последует. Днем он занимался изучением политической литературы. Особенно его интересовали два издания: либерально-радикальная газета «Вилаг» и крайне националистическая «Будапешти хирлап», а из журналов — орган иезуитов «Мадьяр культура» и любимое чтиво барона Гота «Хусадик сазад». Перепалка между этими газетами и журналами помогала ему узнавать все, что он хотел. Иногда его просто поражало верхоглядство цензуры: много важных сообщений цензура пропускала, кое-что вообще не замечала, но наличие «темных окон» все-таки свидетельствовало о ее существовании.

В Будапеште, да и везде по стране, проходили шумные собрания рабочих, на многих предприятиях работа останавливалась, фабричные рабочие требовали избирательного права и мира. Марошффи настолько хорошо разбирался в политике, что сразу распознал за этими требованиями приближение революционных перемен. Особенно много забастовок отмечалось в конце апреля — начале мая, по времени они совпали со вторым в этом году крупным наступлением немцев и его провалом.

В эти дни Марошффи со все большим нетерпением ждал встречи с Петером Татаром. Его начинали угнетать одиночество, вынужденная изоляция от внешнего мира, что особенно мучительно для активного по характеру человека. С тех пор как Альбин перестал пить, он снова ощутил вкус к жизни. Он хотел действовать, чувствовал потребность выяснить то, что ему самому до сих лор представлялось неясным. Он хотел встречаться с людьми, которые требуют мира, с теми политиками, чью отвагу он чувствовал даже по газетным сообщениям, в которых их отчаянно критиковали. Но без документов в кармане было бы очень опасно выходить из дому. Он часто подходил к окну, прятался за занавеской и оттуда наблюдал за сутолокой на улице. Много раз он видел, как солдаты прочесывают площадь, рынок, устраивая облаву. Они тщательно проверяли документы у каждого человека, причем заходили даже в церковь. Однажды они вытолкнули оттуда какого-то несчастного солдата. Тот сопротивлялся, ему удалось даже вырваться. Он бросился бежать, в него начали стрелять из винтовок. Когда солдат упал на землю, его схватили и за ноги втащили в ближайшую подворотню. Это зрелище потрясло Марошффи. Теперь его еще больше раздражало собственное бездействие и ничегонеделание. Его мучило добровольное самозаточение. С каким-то болезненным наслаждением он вслушивался в колокольный звон в полдень и вечерами, вспоминая в эти мгновения давно прошедшие, старые добрые времена. Он думал об Эрике, вспоминал их совместные прогулки по тропинкам, по лужайкам, усеянным цветами, по склонам горы Напхедь, откуда манила их Табань близостью своих красивых старинных домиков.

На третий или четвертый день после возвращения в руки ему попалась книга, которую совсем недавно читала Эрика. Это был роман «Серполетте». Альбин проглотил его целиком, не отрываясь. Он понял, что в образе корабля, стремительно несущегося на мель, автор описал неизбежную трагедию монархии. Страницы книги пахли духами Эрики, и Альбин впал в какой-то хмель фетишизма, в то особое состояние, когда человеку кажется, что с ним говорят вещи, принадлежащие его любимой женщине, вещи, которые она носила, пользовалась ими или просто до них дотрагивалась. Теперь одинокий мужчина стал искать все безделушки жены, те бессмысленные пустячки, которые обычно интересны только женщинам и покупаются только из-за женских капризов; для мужчины эти пустячки имеют определенный смысл. Предметы ведь тоже умеют иногда говорить, особенно если человек, соприкасающийся с ними, обладает чутким сердцем и ранимой душой. Именно это обычно имеет в виду театральный режиссер, когда он просит актера: «Не забывайте, дружище, что и реквизит может говорить». Марошффи теперь сам испытывал это на себе. А еще его охватило другое, более глубокое чувство — это было нечто вроде интеллектуального томления по спутнице жизни.

Сударыня отлично понимала, какие чувства волнуют сейчас сына. Однако даже не пыталась его хоть как-нибудь, утешить. Она сознательно не хотела этого делать, мысленно выдвигая все новые и новые обвинения против Эрики, считая, что невестка просто невежлива, что Эрике давно следовало написать ей, это же ее долг. Постепенно в ней усиливалось желание нанести удар невестке, отдалить ее от своего сына, лихой гусарской атакой отбить у нее Альби. Она намеревалась при случае сказать сыну что-нибудь такое: «Как видишь, я была права, когда предостерегала тебя. У нее совершенно неуправляемый характер. Мари Шлерн гораздо больше подошла бы тебе».

Сударыня могла бы предпринять и более решительный маневр. Например, сказать сыну: «Тебе надо смотреть правде в глаза. Она, вероятно, просто-напросто не ощущает потребности встретиться с тобой. Она считает тебя погибшим и, возможно, начала уже как-то устраивать свою жизнь. Она не принадлежит к числу тех женщин, которые всю оставшуюся жизнь верны церковной клятве. Она, видимо, считает тебя быстро вылинявшей декорацией, которую вполне можно заменить другой. И уж коль она себя так ведет, тогда почему же и ты не можешь считать себя совершенно свободным? Мари Шлерн по-прежнему независима и очень привлекательна. Правда, вокруг нее увивается некий пожилой генерал, но если бы ты только захотел…»

Однако очень скоро Сударыня убедилась в том, что гораздо легче воображать себе эти лихие гусарские атаки, чем осуществлять их на деле, а вскоре она вообще отказалась от своих планов, так как задумала нечто иное. Еще до возвращения Альби Сударыня обнаружила и спрятала дневник невестки. Сделала она это из-за того, что Лиза была чрезмерно любопытна. В свою маленькую, обтянутую шелком книжечку, расшитую золотыми нитками, баронесса крошечными буквами записывала наиболее интересные события дня.

Этот дневник вдова подбросила сыну, причем весьма осторожно и ловко, так что сын ни в чем не смог упрекнуть ее. Женская хитрость не имеет границ, когда женщине надо чего-нибудь добиться. Альби легко попался в эту ловушку и стал расшифровывать лаконичные записи Эрики. Особенно заинтересовали его события последних недель, о которых жена записала в своем дневнике не слишком много:

«Вместе с отцом мы пригласили к нам домой Денешфаи… Я опять послала записку Денешфаи… Мы вместе с Денешфаи обедали в «Карлтоне»: отец, он и я. Дело нелегкое…»

Альби никогда и в голову не приходило подумать об Эрике что-либо такое, что могло бы бросить тень на безоблачные взаимоотношения между ними. И все же он не мог понять, как ему расценить столь частое упоминание на страницах дневника имени Денешфаи. Особенно его заставляли задуматься такие записи:

«Денешфаи не совсем бескорыстный человек, а меня подгоняет время… Ну, наконец-то Денешфаи по-настоящему взялся за это дело, если верить его словам…»

Имя же самого Марошффи довольно редко появлялось на страницах этой маленькой книжечки, а если и появлялось, то как бы между прочим, например:

«Всем кажется весьма странным непонятное молчание Альби, он не пишет даже своей матери… Денешфаи считает Альби прекрасным офицером, замечательным человеком и настоящим патриотом… Замечательным, только непонятно, что под этим подразумевает сам Денешфаи?»

О частной жизни Эрики свидетельствовали довольно лаконичные записи:

«Вчера вместе с отцом была в опере, музыка Вагнера мне теперь кажется слишком громкой, хотя я по-прежнему люблю ее… Слушала сонеты Бетховена в консерватории, в партере было много слепых военных… Дохнаньи и Хубай все еще популярны, но почему?.. Говорят, надо обязательно посмотреть «Отель «Империал», утверждают, что это прекрасное пацифистское произведение, где в уста одного русского солдата автор вкладывает то, что смело мог бы сказать любой венгерский солдат или даже офицер: «Я больше не желаю никого убивать, я уже не верю в то, что это необходимо…» Мари Шлерн, старая любовь Альби, пригласила меня на спиритический сеанс, но я не люблю общество дам, увлекающихся благотворительностью, хитрых иезуитов, всяких выскочек-политиков и офицеров, которые под любым предлогом стараются избежать отправки на фронт… Байрона я люблю за его пессимизм, а Фламмариона — за оптимизм… Правда, не исключено, что я могу там встретиться с интересными людьми…»

Иногда Эрика писала более подробно: об одном дне она заполнила записями несколько страниц дневника:

«Известная суфражистка Марианна Ф., с которой я встретилась на послеобеденном чае, затащила меня к себе. Она уверяет, что Каройи склонен заключить сепаратный мир, но прежде он хотел бы добиться примирения между многочисленными народностями нашей монархии, и вообще необходимо хотя бы по рецепту Фердинанда покончить с дуализмом. Тиса чинит ему всяческие препятствия, поэтому надо добиться, чтобы он ушел со своего поста. Марианна играла вальсы Легара, от которых у меня так щемит сердце, при этом она всячески поносила войну, которую считает отвратительной выдумкой мужчин. Потом она захлопнула крышку рояля и заявила, что мир до тех пор не будет счастливым, пока женщины не займут в нем главенствующее положение. Она всячески восхваляла мою красоту, гладила, обнимала, даже целовала меня. И была весьма удивлена, когда я внезапно уехала…»

А через несколько дней Эрика записала в своем дневнике следующее:

«Сегодня за окном какой-то темно-синий туман. Я разглядывала его из окна, и мне казалось, что в его мареве плавают какие-то странные люди-чудовища, похожие на рыб… Я читала роман Шандора Броди «Доктор Фауст», он так меня взволновал…»

Написав еще несколько строчек, она подчеркнула их:

«Эта отвратительная война у каждого из нас что-нибудь да отбирает, грабит нас… Ведь каждый день, проведенный без моего Альби, — это украденный у меня день… А ведь жизнь женщины так коротка, она продолжается лишь до тех пор, пока не увянет ее красота… Я уже нашла у себя в густой черной пряди на лбу седой волос, это буквально ошеломило меня…»

Последняя запись в дневнике была такой:

«Денешфаи утверждает, что он сделал все возможное и даже невозможное, остальное якобы от него уже не зависит… Я горячо поблагодарила его…»

Марошффи захлопнул книжечку, но продолжал крутить ее в руках, стараясь заставить себя не думать над мучительными вопросами, невольно возникающими у него. Мысленно представив себе Денешфаи, он совершенно успокоился, потому что считал того недалеким, самовлюбленным человеком, который слишком много времени и внимания уделяет собственной персоне. И в Вене, и на проспекте Кристины от Денешфаи в равной степени были без ума лишь глупые недалекие девицы, способные прийти в экстаз от одного только вида человека в мундире и с кортиком на поясе. Но гордой, знающей себе цену женщины ему еще ни разу не удалось покорить. Слишком заметен был в нем одержимый картежник, вечно страдающий от материальных затруднений, пытающийся различными способами, но безуспешно, исправить свое материальное положение.

«Что может быть общего у Эрики с подобным субъектом?» — размышлял капитан. Он попытался не думать об этом, но все-таки не удержался и обратился к матери с вопросом:

— Ты по-прежнему считаешь Денешфаи глупцом?

Сударыня быстро ответила сыну:

— Да. А почему ты об этом спрашиваешь?

Марошффи вполне искренне пересказал ей все, что он прочел в дневнике Эрики.

Сударыня тут же пришла в доброе расположение духа: ведь Альби двигался по намеченному ею пути. Она напустила на себя равнодушие, ничем не выдав себя. Она не сказала, что сама в свое время попросила барона и Эрику вступить в контакт с Денешфаи в интересах сына. Вдова неудержимо рвалась к своей цели. Ей и в голову не приходило подумать об этической стороне своего поступка; слепая любовь к сыну подавляла в ней все нравственные муки совести. Она считала, что наступил момент, когда она наконец сможет сполна отплатить этой самонадеянной гордячке Эрике… По каплям хитро и умно вливала вдова яд сомнений в душу сына.

— Денешфаи всегда был малоприятным слюнтяем, у меня сразу же сложилось определенное мнение о нем, после того как он в первый раз пришел к нам. Истоцки тоже находит его противным. Он рассказывает о Денешфаи такие вещи… ах, я даже пересказать их не в состоянии!.. — Потом, сменив тон, сознательно избегая прямого нападения и тем самым оставляя за собой право вернуться к этой теме, она продолжала: — Представь себе, Истоцки вернулся домой из Вены! — Это была последняя новость. — Он ушел из министерства иностранных дел в получил назначение в министерство обороны. Говорят, что из министерства иностранных дел сейчас незаметно удаляют венгров… — Потом она снова перевела разговор на Денешфаи: — От Истоцки я узнала, что одно время Эрика довольно часто встречалась с Денешфаи. Он видел их вместе на прогулке в городе, да и в других местах. Не скрою, его слова произвели на меня весьма неприятное впечатление, потому что человек, подобный Денешфаи, никоим образом не может быть подходящим партнером для порядочной женщины. — Затем в ее голосе появились наигранные нотки притворной лояльности: — Видишь ли, Альби, я ни на секунду не ставлю под сомнение порядочность Эрики. Скорее всего в этот контакт с Денешфаи она вступила исключительно ради тебя. Ведь одно время ты молчал, от тебя не поступало никаких вестей, ты не подавал ни малейших признаков жизни. У нас в это время возникли самые разные предположения. В Пеште начали поговаривать, что теперь не модно быть офицером-фронтовиком. Не столь модно и в генеральном штабе крутиться, потому что… большая ответственность, все эти поражения… презрение…

Марошффи, удивленный словами матери, перебил ее:

— Ты хочешь сказать, что Эрика, вероятно, разговаривала с Денешфаи из-за меня?

Тут Сударыня решила несколько смягчить тон:

— Все может быть. Точно я не знаю. Хотя, кажется, это так. Эрика, наверное, хотела получить более подробную информацию о создавшемся положении — ведь до нас доходили самые дикие слухи с фронта…

Глаза Альби потемнели, и Сударыня даже подумала, не слишком ли далеко она зашла. Однако отступать она не привыкла, это противоречило ее характеру. Во всяком случае, она приближалась к цели, которую поставила перед собой и от которой не отказывалась и теперь.

— Не думай ничего дурного, Альби, ведь Истоцки, который всегда ревновал Эрику, не имел в виду ничего плохого. Он просто сказал, что последний год сильно изменил людей. Но у Эрики твердый характер, отличная репутация, и, даже несмотря на кажущуюся двусмысленность ее поступков, нам не следует за нее опасаться. — Тут Сударыня опять переменила тему: — Между прочим, Денешфаи стал настоящим пройдохой. Он устраивает кое-кому освобождение от военной службы, организует выгодные назначения отдельным лицам, оказывает всякие любезности красивым женщинам, явно злоупотребляя при этом доверием Лукачича.

Марошффи равнодушно перебил мать:

— Эрика знала обо всем этом?

Этот безразличный тон сына порадовал Сударыню. Теперь она почти не сомневалась, что нащупала путь, который может привести ее к окончательному успеху. Поэтому Альбину она ответила так:

— Эрика слышала, как Истоцки сплетничал с Денешфаи…

Марошффи очень не хотел, чтобы мать заметила его тревогу, и поэтому он большим усилием воли заставил себя говорить все тем же бесцветным голосом:

— Ты думаешь, мутти, Эрика что-нибудь просила у Денешфаи для меня?

Сударыня продолжала свою тонкую игру. Она произносила медовые речи, придавая словам искреннюю убежденность.

— Чего же еще она могла добиваться от него? Истинная правда, что Эрика хотела вернуть тебя с фронта домой, она слышала массу ужасных сплетен о планах Арца. Вполне возможно, что Денешфаи мог замолвить за тебя словечко перед Лукачичем, вне всякого сомнения, но только… Я не могу себе представить, почему она обратилась за помощью именно к нему…

Альбина всего затрясло, кровь прилила к голове. Он не заметил ловушки, в которую его заманила мать. Трудно представить, что могло бы произойти дальше, если бы в следующий момент в комнату не влетела Лиза, которая у самой двери выпалила:

— Пришел Таус, он говорит, что хочет сказать вам что-то очень и очень важное!

Для вдовы оказалось очень кстати появление портье. Она тут же вышла из комнаты, оставив сына наедине с его грустными мыслями.

Сударыня приказала Лизе провести портье в маленькую комнату, выходящую окнами во двор, в которой она обычно принимала подобных людей — почтальонов с денежными переводами, чиновника, собирающего квартирную плату, мастеров, вызванных для какого-нибудь ремонта. Таус начал работать в доме в качестве портье, еще когда был жив сам Аттила Марошффи, и в доме к нему привыкли, как привыкают к старой удобной мебели. Он неизменно с величайшей покорностью разговаривал с Сударыней. Обычно стоя навытяжку, он излагал свою просьбу или пожелание в надежде получить стаканчик настойки и хорошую сигару.

— Ну что там еще стряслось, Таус? — Вдова была к нему благосклонна. — Я тебя слушаю.

Таус с готовностью и почтительностью начал свой рассказ:

— Меньше часа назад ко мне в каморку позвонили. Я как раз немножко задремал: знаете, быстрее стал уставать, чем прежде. «Привет, господин Таус, — говорю я самому себе, — кто бы это мог быть? Зачем тебя тревожат и что от тебя надо?» Вы только представьте себе, это оказался сыщик из тайной полиции! Он сунул мне под нос свой значок, хотя я и так смекнул, с кем имею дело. «Ну, толстый ты бугай! — подумал я про него. — Да у тебя на лбу, дорогуша, написано, кто ты такой и откуда». Ну, сел этот «легавый» со мной на кухне и давай спрашивать, знаю ли я что-нибудь о господине капитане Альбине Марошффи? Тут я на него посмотрел, как на гору Геллерт, и спрашиваю: «Что вы сказали?» Ну а этот, как его, мне опять: «Как давно он скрывается у себя дома?» В ответ я рассмеялся ему прямо в лицо: «Да вы, господин хороший, шутите со мной, что ли?» Тут он наступает мне на ноги и орет: «Заткнись! Я все знаю! Как давно он здесь прячется? На него пришел донос в районный участок жандармерии!» Тут я не на шутку разозлился: «Что за глупости! Господин Марошффи погиб, об этом его матери пришла официальная бумага, я ее собственными глазами видел, потому как почтальон всегда мне такие письма первому показывает. Это точно, сгинул с этого света наш господин капитан, хотя мне его очень жаль. Он был хорошим человеком, и мы все его очень любили. Многие его здесь оплакивали, а жена капитана, бедняжка, так опечалилась, что вообще неизвестно куда уехала…» После этого рожа у шпика вытянулась, и он начал говорить повежливее: «Послушай, Таус, обманывая меня, ты становишься пособником преступника, а это тебя до добра не доведет!» Так он мне пригрозил. Я ему и посоветовал сходить к госпоже, если мне не верит, и от нее все узнать. Он опять весь побагровел, этот «держи-хватай», задумался, почесал в затылке, не зная, что делать. Потом выдавил из себя: «Ладно, я пока пойду, но если ты, Таус, не будешь держать язык за зубами, я его собственными руками у тебя вырву». И показал мне свои гнусные ручищи. «Не навлекай на себя недовольство властей», — сказал он мне на прощание и исчез. Чего греха таить, я малость струхнул поначалу, никак не мог решить, молчать мне или все вам рассказать. «Ну, гер Таус, — сказал я потом самому себе, — вот и ты тоже стал соглядатаем». Подумал-подумал я и решил, что теперь мне нельзя молчать никак. И вот я здесь, у ваших ног, и докладываю все от начала до конца…

Сударыня, любезно улыбаясь (она великолепно умела владеть собой в подобных ситуациях), наполнила бокал смородиновой настойкой, сунула портье в руку немного денег, угостила дорогой сигарой и на всякий случай предупредила:

— Я вам советую, любезный, не нарушать слова, данного этому филеру, и молчать. Больше об этом никому ни слова! И о том, что были у меня, тоже никому не говорите.

Таус проглотил настойку, поблагодарил вдову за сигару и деньги и сказал:

— Целую ручки, Сударыня.

— Хорошо, Таус, идите, я знаю, что вы честный человек. Если полиция все-таки побеспокоит вас еще раз, вы немедленно сообщите мне об этом.

Таус ушел, и Сударыня осталась одна. Страшное беспокойство охватило ее. Она сразу же поняла, откуда дует ветер. Позвав к себе Лизу, Сударыня толкнула ее на кровать и сдержанным, но строгим тоном стала расспрашивать ее:

— Сейчас же говори, кому ты рассказала о появлении в доме господина Альби? Кому ты все разболтала, своему жениху, да?

Лиза залилась краской. Сначала она попыталась все отрицать, но делала это очень неумело. Она продолжала отпираться, не признавая за собой вины, однако Сударыня все поняла. Своей полной сильной рукой Сударыня влепила горничной пощечину, а затем нанесла еще несколько ударов сначала по правой, а потом по левой щеке.

— Я хочу знать правду! — громко выкрикнула она и, запустив руки в волосы Лизы, начала трепать ее.

Лиза разрыдалась, вскочила с кровати, вырвалась из рук Сударыни и, бросившись перед ней на колени, взмолилась:

— Пожалуйста, не сердитесь на меня! Я только случайно словечко обронила при Яноше, совсем-совсем случайно…

Вдова брезгливо оттолкнула ее ногой и грубо приказала:

— Собирай мигом свои вещи, шлюха, и сейчас же убирайся отсюда! Раз ты на нас доносишь, я заявлю на тебя в полицию, скажу, что ты воровка! Я тебя в тюрьму засажу, грязная ты скотина, у меня хватит для этого власти!

Сударыня вышла, громко хлопнула дверью. Теперь для нее все стало ясно: вряд ли какие-нибудь служебные дела заставляют ее сына скрываться дома!

Она поспешила к Альби.

— Тебе без промедления необходимо уйти отсюда! — Сударыня произнесла это тоном приказа. — Здесь тебя в любой момент могут обнаружить!

Марошффи в нерешительности ждал дальнейших указаний матери, а она в полном соответствии с семейной традицией, по которой все женщины в их семье обладали твердым характером, отдала следующее распоряжение:

— Ты поедешь вместе со мной в Табань, к моей прачке Анне Шнебель. Она всей душой предана нам на протяжении уже тридцати лет. Для начала поживешь у псе, пока мы не подыщем тебе убежище понадежней. Возьми себя в руки и собирайся. Нам надо спешить.

*

Марошффи любил Табань, с ней были связаны его юношеские воспоминания, пробуждение первого чувства, тот период в его жизни, когда он еще увлекался живописью. У него была довольно ценная коллекция эстампов с видами этой романтической части города за несколько прошедших столетий и портретами ее жителей: сербов, греков, турок. Он любил эти картинки, на которых были изображены загадочные минареты, мечети и восточные бани, возвышавшиеся над маленькими домишками, построенными в большинстве своем тоже в восточном стиле.

В одной из своих школьных работ, в сочинении на свободную тему, Альби описал пожар в Табани в 1810 году, он образно рассказал о сгоревшем тогда венгерском Востоке, который потом заново отстроил немецкий Запад. Немецкому профессору Роту, человеку прямодушному, сочинение очень понравилось, даже несмотря на то что в нем назывались имена поэта Витковича, историка Бенедека Вирага, всемирно известного доктора Семмильвайса и, наконец, ученого секретаря Венгерской академии наук Габора Дёбрентеи. Все они в свое время жили в Табани: кто — в молодости, кто — уже в преклонные годы.

Архитекторы, которые после пожара заново отстроили этот район на склонах трех гор: Напхедь, Вархедь и Геллерт, — ограниченный с другой стороны Дунаем, вероятно, не любили высоких зданий с просторными комнатами, да и для двориков они оставляли так мало места, что одно тутовое дерево, как правило, растущее в каждом дворе, вполне могло закрыть своей кроной весь дворик. По булыжным мостовым городка-лилипута никогда не ездили автомобили, а его обитатели, согласно неумолимому закону природы, тихо и незаметно рождались на свет словно для того, чтобы через какое-то время так же тихо и незаметно покинуть его. Одно поколение сменялось другим. Осенью сильный ветер налетал на домишки пригорода, летом они изнывали от ужасной жары, и ящерицы носились по полуразрушенным стенам и раскаленной мостовой Табани. С весны и до глубокой осени, укрытые плющом, дома сохранялись в почти неподвижной тишине, чтобы зимой спокойно заснуть под толстым снежным покровом до новой весны.

Марошффи и подобные ему влюбленные молодые люди, жаждущие романтики, хорошо знали там маленькую корчму «Три цитры», в которой, по преданию, когда-то, давным-давно, сам Казанова ухаживал за прекрасной дочкой ее владельца, Петера Костича. Однако кокетливая дочка владельца небольшого кабачка, сверкая глазами и смеясь, начисто отвергла домогательства венецианского соблазнителя из-за его огромного носа.

В представлении писателя Костолани Табань была таким местом, где среди глухих, закопченных стен можно было ждать появления чего-то необыкновенного. Конечно, никто из поэтов не воспевал огромных крыс, бегавших по чердакам домиков Табани, и голодных, мяукающих на луну котов. Откровенно говоря, старая Табань никогда не была слишком уж романтичной, просто влюбленные и счастливые романтики выдумали ее для себя: их горячие сердца везде и во всем видели какую-то особую красоту. В Табани люди селились еще и потому, что даже в самых дешевых районах Йожефадрома квартирная плата была выше, чем здесь. Марошффи жалел об исчезновении этого миниатюрного будайского уголка Востока, потому что вместе с ним как бы навсегда исчезла с горы Напхедь улыбка растущих там виноградников, которая напоминала ему о детстве. Современная жизнь сровняла с землей знаменитый когда-то Чертов ров, по которому вода самотеком текла через Липотмезе в район проспекта Кристины, а оттуда на площадь Яноша и дальше, по улице Арок, прямо в Дунай. Безжалостное наступление современного мира на Табань с каждым годом все больше и больше уменьшало этот грустный уголок плюща и цветущих акаций. Однако поэты по-прежнему заглядывались на эти крохотные домики, наивно считая, что за их стенами дамы с прическами а-ля Шоделне продолжают играть вальсы Фляйшакера на старинных клавесинах, издающих стеклянные звуки, а на пюпитрах стоят вышитые из лунного света нотные альбомы.

Марошффи, правда, видел этот мир уже не глазами писателя Круди, а — вопреки своей воле — глазами репортеров полицейской хроники, которые иногда писали о царящей здесь беспросветной нищете. В случае таинственной смерти того или иного пожилого обитателя здешних мест полицейское ведомство и не думало проводить тщательное расследование, так как обычно очень скоро выяснялось, что старик или старуха умерли уже несколько недель назад, причем самой естественной смертью. Просто долгое время никто не обращал внимания на их отсутствие, потому что старики никому не были нужны.

Эрика же считала, что для характеристики дряхлой Табани больше подходят строчки романтического и несколько сентиментального поэта Имре Фаркаша, чем реалистические выступления ораторов из городского магистрата, требующих коренной перестройки этой части города.

Фаркаш же в своих стихах так воспел эти кварталы:

Он сегодня только память, только сон,

Просто песня о том, что на свете был он.

Стен обломки, разбитые лампы, окно —

Вот и все, что осталось теперь от него.

Вдова, задыхаясь, с большим трудом (сказывалась недавно перенесенная болезнь), проводила Альби по улице Арок. У пересечения с улицей Кюрт они свернули на улицу Аранькакош. Где-то в середине ее и находился крохотный домик. Ни одно из окон домика не выходило на проезжую часть. Только ворота открывались на улицу, да за забором, если посмотреть на домик с дороги, была видна ржавая железная крыша. Прямо напротив домика стояло точно такое же строение, на стене которого, нависая над проезжей частью, на длинном штыре висела старинная железная лампа. В дождливые дни вода по водосточным трубам лилась прямо на улицу: никаких тротуаров тут не было.

Вот тут-то и жила прачка Анна Шнебель, которую редко кто мог видеть на улице без тяжелой корзины с бельем. Одежда ее состояла из длинной старомодной юбки, кофты, поверх которой она носила широкий темно-синий фартук, и грубых неуклюжих ботинок на ногах. Голова женщины всегда была повязана платком, спадающим на плечи. Лишь по праздникам, когда она направлялась в церковь, в ее руках не было бельевой корзины. Сударыня знала прачку уже больше тридцати лет, на ее глазах выросли дети Анны: трое мальчиков и две девочки. Девушки со временем вышли замуж и уехали жить в провинцию, двое из сыновей Анны погибли на войне, а третий служил в Кашше, в военном госпитале. Сударыня никогда не спрашивала у Анны Шнебель о ее муже, потому что знала: он был моряком и однажды уплыл куда-то по Дунаю на пароходе да так и не вернулся. Случилось это как раз на рубеже нового века, когда Анна начала слишком настойчиво требовать от своего жениха венчания в церкви, чтобы родившиеся дети не считались бы незаконнорожденными.

Сударыня и Альби застали дома увядшую, молчаливую прачку, которая, несмотря на свой возраст, мужественно несла бремя нелегкой трудной жизни, борясь за своих клиентов, так как дети уже ей не помогали. Многие богатые господа отдавали ей свое белье, и, хотя силенок у нее поубавилось, она выполняла свою работу отлично и всегда вовремя приносила чистое белье. В этом была немалая заслуга и банщика Якоба Хенгля, к которому Анна испытывала глубокое чувство благодарности за то, что он снабжал ее всевозможными стиральными средствами. Без этого в военное время, когда мыло стало дефицитным товаром, пожилая Анна вряд ли бы справилась со своей работой.

Сударыня не столько просила одолжения у Анны, сколько попросту приказывала ей, и старуха швабка всегда безропотно подчинялась ей.

— Послушай-ка, Анна… — Уже одно это доверительное обращение сильно подействовало на пожилую прачку. Сударыня быстро добилась от нее всего, на что рассчитывала.

Вся «империя» старухи состояла из одной комнаты, кухни, места для стирки, сушилки, сарайчика, туалета, и за все это приходилось вносить довольно большую плату владельцу домика, пекарю с улицы Марвань. Все окна в домике выходили в маленький дворик, территория которого была не более двадцати квадратных метров. Анна Шнебель без всякого уговора с владельцем раз в два года заново красила в зеленый цвет ворота, жалюзи, двери и оконные рамы.

Переступив через высокий порог, посетитель попадал на кухоньку, пол которой был выложен желтым кирпичом. В маленькой комнатушке стояла только самая необходимая мебель: кровать, диван с высокой спинкой, стол, шкаф и несколько стульев. Висячая керосиновая лампа с пестрым абажуром освещала комнату, в переднем углу которой висела цветная литография с изображением распятого Христа, с чадящей лампадкой перед ним. Из-за этой лампадки в комнатке воздух был всегда тяжелым. Комнатку старуха проветривала очень и очень редко, к запаху ладана примешивался запах айвы, лежавшей на верху шкафа, ко всему прибавлялись влажные испарения от вечно мокрого пола. В комнатке царили полумрак и абсолютная тишина, как в склепе. Очень трудно было представить, что здесь когда-то резвились и возились дети.

Анна Шнебель по случаю появления в доме молодого господина перебралась спать на кухню. Но она так громко стонала, пыхтела и храпела во сне, что, конечно, сильно мешала Марошффи спать, хотя не спалось капитану не только поэтому. Одиночество будило в нем воспоминания, от которых он особенно сильно страдал по ночам.

Альби решил для себя, что не останется больше недели в этом трухлявом домике на улице Аранькакош, просто не выдержит. Если же и за это время не объявится Петер Татар, тогда он сам, на свой страх и риск, отправится на границу в местечко Пилишсентиван, к старшему брату Мари Шлерн, владевшему там, в горах, небольшой шахтой. За свою страстную любовь к горному делу чудак Руди Шлерн был вынужден платить свои собственные деньги, но, несмотря на тяготы военного времени, он все-таки не разорялся и не падал духом.

Руди Шлерн, как и шахтеры, жил в маленьком горняцком поселке; его удерживала там своего рода идея фикс, а рабочих — освобождение от воинской повинности. Марошффи испытывал искреннюю симпатию к молодому горному инженеру Руди Шлерну. Тот тоже никогда не порывал с Альбином отношений, даже тогда, когда неожиданно расстроился намеченный брак между Марошффи и Мари.

Сейчас же Альбин надеялся, что, оказавшись в горах, он сможет спокойно отсидеться, пока обстоятельства не изменятся к лучшему. Он по-прежнему верил в помощь со стороны Петера Татара, более того, он теперь все с большим нетерпением ожидал от него хоть какой-нибудь весточки. Альбин целиком и полностью доверял Анне Шнебель. Он быстро подружился с котом и канарейкой, принадлежащими прачке. Кот Фрици поначалу настороженно относился к Марошффи, но вскоре привык к человеку, занявшему диван, на котором кот любил нежиться.

Больше всего Марошффи мешали тишина и яркий солнечный свет, который в дневные часы не только заливал весь маленький дворик, но даже проникал в комнату. Тогда Марошффи невольно заглядывался на голубое небо, а потом переводил взгляд на кирпичный пол, и его охватывала глубокая, неизъяснимая грусть. Он заново переживал, вспоминая свои счастливые дни, прожитые с Эрикой, переживал, вероятно, даже ярче и глубже, чем наяву. Ему приходило в голову то, о чем он раньше никогда не задумывался.

Долгими часами просиживал Альби во дворе, читая газеты, из которых узнавал о жарких схватках в парламенте, о последних запросах в правительство по поводу реквизиций, о многочисленных забастовках, о профсоюзных собраниях, на которые он обращал особое внимание, сам не зная почему. Но читал ли он, вспоминал ли о чем, существование Эрики оставалось для него реальностью. Однажды он даже поймал себя на том, что разговаривает с ней вслух: «Моя дорогая, я очень изменился за последнее время, и я не в силах противиться…» Он удивлялся самому себе. Ведь он догадывался, что это значит, когда человек начинает разговаривать вслух с собеседником, которого на самом деле нет рядом.

Питался Марошффи тем, что ему приносили из дома матери, здесь были и горячее, и холодные закуски. Все это доставлялось в избытке, и притом самые лучшие куски. Анна Шнебель приносила ему и еду, и газеты, и сигареты, он ни в чем не испытывал недостатка, получал журналы и всякие пустяки, с помощью которых мог хоть как-то скрасить свой вынужденный досуг.

В это время вдова каждый день ходила к мессе, но не исповедовалась, потому что даже своего духовника она боялась посвятить в тайну. Каждый день с глуховатой Анной Шнебель она посылала сыну коротенькие записки следующего содержания:

«От Эрики по-прежнему ничего нет. Будь осторожен. Тебя могут выследить».

На Сударыню влияли не только предрассудки будайских патрициев, но и буржуазный реализм торговцев, унаследованный ею от другой ветви их семьи, одним из основных принципов которых был принцип: «Живи и давай жить другим». Но коль в этом принципе на первом месте стоит слово «живи», то, следовательно, в соответствии с этим лозунгом и необходимо действовать. Ясно, что тут и надо искать «модус вивенди». Так думала Сударыня, машинально повторяя любимое выражение своего покойного мужа. Однако она все-таки чувствовала себя униженной, и в первую очередь из-за того положения, в котором оказался ее сын.

Марошффи и самому было стыдно за то, что он скрывается в домике прачки, вынужден жить в какой-то хибаре ради того, чтобы спасти собственную шкуру. Стоят ли этого бесцельные, бегущие чередом дни? Бывали минуты, когда он мог пойти на крайнее решение этой дилеммы, но на самоубийство он все-таки не отважился из-за философского софизма: еще никто не опаздывал оказаться в потустороннем мире. Поэтому в итоге он счел лишним торопиться туда. К тому же его удерживала любовь к Эрике. Он не находил в себе сил отказаться от встречи, уже только в предвкушении которой таилась своя прелесть, поэзия.

Марошффи целую неделю жил у Анны Шнебель, и вот однажды днем, перед самым обедом, в дом явился подполковник Жрои Жолт Денешфаи, да еще в парадной форме. Тут же выяснилось, что старая прачка привела его вместе с собой с ведома и согласия матери.

Альби был ошеломлен, так как этот визит его бывшего товарища напомнил ему не об их общем прошлом, а прежде всего о неумолимости власти, о майоре Артуре Метзгере, в лучшем случае о посланце суда офицерской чести, который явился для того, чтобы привлечь Марошффи к ответственности.

В первые томительные мгновения этой встречи неприятные ощущения капитана усилились, когда он вспомнил о маленькой записной книжечке в расшитой золотыми нитками шелковой обложке и о последних записях Эрики. В эти мгновения записи вдруг как бы утратили свое первоначальное значение, стали почти непристойными. Охватившее Альбина тревожное чувство вызывало его беспокойство. Он не протянул руки Денешфаи, и поэтому атмосфера их встречи стала особенно напряженной. Когда они взглянули в глаза друг другу, то каждый из них заметил, насколько оба не хотели этой встречи.

Однако Денешфаи, этот заядлый картежник и кавалер, умеющий держаться в любой обстановке, продолжал непринужденно улыбаться, желая с видом победителя выйти даже из проигранной партии. Он, разумеется, ожидал более радушного приема, к столь явному пренебрежению не был готов, тем более что явился он сюда с ведома Сударыни. Однако в ответ на сухость Марошффи он напустил на себя показное спокойствие, что, однако, удалось ему далеко не в полной мере. Он был, как всегда, элегантен, весь надушен и пытался выглядеть высокомерным. Как истинный игрок, он и в жизни все время продолжал играть. За «искренней» улыбкой у него, разумеется, скрывалась жажда мести, реванша за то, что он попал в столь двусмысленное положение.

— Дружище, я пришел к тебе с разрешения твоей матушки! Ведь я могу помочь тебе. Мы все, твои многочисленные друзья и почитатели по генеральному штабу, считали тебя погибшим. Лично меня весть о твоей смерти страшно удручила, потому что именно в это время мне наконец-то удалось добиться разрешения на твое возвращение в Будапешт. Не скрою, что за это ты должен быть благодарен лично Лукачичу, а не кому-нибудь. А теперь представь себе продолжение этой истории: мы оплакивали тебя, закатили пышные поминки, а в это время какой-то рядовой полицейский, некто Янош Финзлейтер, пишет на тебя донос в районное отделение жандармерии. В доносе этот дурак, — продолжал Жолт, сделав небольшую паузу, — пытается убедить нас в том, что ты вовсе не погиб, а жив и скрываешься на квартире своей матери на проспекте Кристины. К счастью, шеф жандармов того района оказался настоящим джентльменом, он прекрасный парень, хорошо знает всю вашу семью и голову на плечах имеет. Он послал к вам самого глупого своего агента, получив от него самое «неутешительное» донесение, которое, естественно, тут же спрятал под сукно, а потом по телефону позвонил мне и спросил, что он должен в данном случае предпринимать. Я его, разумеется, заверил, что дальнейший ход этого дела он может предоставить мне, что я беру всю ответственность на себя. Этого негодяя Финзлейтера, этого глупого борова, я срочно отправил на фронт, чтобы он больше не болтал, и он уже отбыл туда с маршевой ротой. Однако я не переставал раздумывать над тем, что делать дальше. Вся эта история с тобой мне представлялась малоприятной. Поэтому в конце концов я все-таки решился зайти к твоей матушке и предложить ей свою помощь. Она тут же поняла, что во всем может довериться мне. Я же, естественно, никого больше в это дело посвящать на стал. Менее всего я хотел, чтобы о нем узнал Лукачич. Сейчас становится весьма сложно предсказать поведение барона: его очень беспокоит «политическое» брожение умов, появление огромного количества дезертиров не только среди солдат, но и среди офицеров. Уже отведав крови, он впал в раж и жаждет ее во все больших количествах. Теперь он считает вполне разумной единственную меру — «наказание как пример», — а это значит расстрелы, расстрелы и расстрелы. Он никому не делает поблажек, а тем более офицерам. Словом, не буду надоедать тебе лишними подробностями, — продолжал Денешфаи, все больше вживаясь в роль спасителя, — мне удалось достать для тебя необходимые документы. Итак, вот приказ и документы с твоим описанием. В итоге тебе всего-навсего надо заучить свое новое имя и отправиться в Игло. Это идея твоей матушки. Как хорошо, что ее младшая сестра вышла замуж за того бравого саксонца, который тем не менее достаточно либерален, для того чтобы не слишком уж придерживаться требований государственного этикета. Короче говоря, ты сможешь укрыться у него вплоть до заключения мира. А что будет потом — этого никто даже представить себе не может. Сейчас, — разглагольствовал Жолт, распаляясь все больше и больше, — воздух буквально насыщен самыми фантастическими предположениями, планами, прогнозами. Один чешский политик, некто профессор Ламмах, один из приближенных к престолу его величества, не устает пропагандировать ни больше и ни меньше как идею создания Соединенных Штатов Габсбургов. Он хочет разделить монархию на ряд государств, по числу наций, проживающих на территории империи. Но что бы там ни случилось, в сводах прежних законов образуются бреши, через которые тебе можно будет найти путь к спасению. Понятно? Итак, теперь ты отправляешься в Игло. Между прочим, если было бы возможно, я с радостью поехал бы вместе с тобой, потому что смею утверждать: нас ожидает страшное лето!

Денешфаи положил документы на стол и стал собираться в обратный путь. Марошффи уже сожалел, что позволил Денешфаи зайти столь далеко, но он тут же подумал о предстоящих событиях, о честном слове, данном матери, и, с трудом изобразив на лице кривую улыбку, только и произнес:

— Понимаю.

— Все в порядке, дружище, — сказал Денешфаи, — я тебя хорошо понимаю и не буду больше мешать. Но советую тебе как можно быстрее уехать из Будапешта. Лукачич вот-вот получит три тысячи новых жандармов, и тогда он дом за домом прочешет весь наш город. Было бы очень обидно попасть в его сети…

Денешфаи подождал несколько мгновений, с надеждой, что Марошффи вот-вот протянет ему руку. Однако капитан оставался безучастным, и Денешфаи по-военному щелкнул каблуками, кивнул ему и удалился. Об Эрике он не упомянул ни разу, почувствовав видимо, каким большим промахом это могло быть в данной ситуации.

После его ухода Марошффи довольно долго раздумывал над тем, могла ли Эрика иметь связь с этим человеком. Потом в состоянии какой-то прострации он сгреб со стола бумаги, принесенные Денешфаи, разорвал их пополам, а обрывки швырнул в угол.

Вероятно, именно в эти минуты Альби порывал со своей прошлой жизнью, во всяком случае, он сделал первый, но очень важный шаг к этому, и, сознавая или не сознавая всего, он как бы повернулся спиной к тому прежнему миру, в котором жил, с которым был тесно связан тысячами невидимых нитей.

Марошффи решил немедленно покинуть дом Анны Шнебель. Бесконечными и бесцельными казались ему дни, проведенные здесь. Его, как получившего внезапную свободу раба, вдруг охватило непреодолимое желание немедленно покинуть эту клетку.

Но куда бежать? Теперь Альби думал уже не о Руди Шлерне, а о Петере Татаре, который жил в Кишпеште на Заводской улице. Ему хотелось непременно встретиться с ним, именно к нему он теперь и решил направиться. Марошффи многого ждал от Петера. Он потерял всякий контроль над собой, его больше уже не пугали опасности. Он вышел из домика на улице Аранькакош бодро, как человек, у которого есть цель, зашагал в сторону площади Фехершаш по улочкам, залитым апрельским ярким солнечным светом, в сторону улицы Хаднадь. Он хотел добраться до Кишпешта еще до наступления темноты и на ходу мысленно отчитывал себя за то, что еще раньше не ушел из дома Анны Шнебель.

*

Тому, кто захочет написать историю Кишпешта, придется особо остановиться на описании жителей этого старого района. Здесь обитали железнодорожники, почтальоны, мелкие чиновники, учителя и типографские рабочие, имевшие на то специальное разрешение. Но основали это поселение рабочие, ремесленники, торговцы, пенсионеры, мелкие служащие и множество молочниц. Еще до основания Кишпешта селились здесь и состоятельные буржуа, но они застраивали участок земли между улицей Юллёи и улицей Шаркань, а также по обе стороны от улицы Юллёи. Однако от улицы Шаркань в сторону Эржебет тянулся так называемый «дикий Запад», а на восток от улицы Кальмана Тисы, в сторону Кёбаньи, — лесной массив. На юго-востоке района в большинстве своем ютились в жалких лачугах рабочие, которые работали на заводах Хоффера, Липтака, Тойдлоф-Дитриха или же на кирпичном заводе, перерабатывавшем местное сырье, которого на этой безотрадной бугристой местности было видимо-невидимо. Выделялся здесь и особый квартал, расположенный между улицей Атиллы, Фарфоровым заводом и свалкой.

О заводе Бьена даже распевали такую песенку:

Янош Бьен дает смолу,

Город от нее вонюч…

Старые жители уже привыкли к своему пыльному и грязному району. Те, кто жил побогаче, летом смотрели представления театра Миклоши в большом зале венгерской Королевской гостиницы, где иногда устраивались и балы. Зимой же обитатели этого района ходили смотреть фильмы в кинотеатры «Флора», «Штефания», которые были построены вместо бывшего синематографа-шапито. Казино в районе находилось на улице Фё, по соседству с собором. Там же располагалось «орлиное гнездо» — иначе говоря, жандармское управление тайного советника Швейнитцера, — точнее, оно располагалось на перекрестке улиц Шаркань и Хунгарии, причем размеры этого здания вполне подошли бы для управления жандармерии столицы крупного государства.

Некий жандармский офицер, претендовавший на лавры политика, докладывал в конце апреля 1918 года начальнику главного жандармского управления Ласло Шандору следующее:

«В настоящее время сформировался Межзаводской комитет трех крупнейших металлургических заводов Кишпешта. Этот комитет представляет собой революционную организацию местных рабочих. Комитет поддерживает связь с рабочими Кёбаньи, с предприятиями Сименса, с рабочими заводов «Радиатор», Оренштейна и Коппеля. Именно здесь отмечается быстрый рост профсоюзных объединений. На большинстве предприятий комитета значительная часть рабочих вместе с рабочими кварталами Виллань еще ранее была организована в профсоюзы…»

В 1918 году по улице Шаркань можно было проехать двумя видами транспорта: либо в коричневых вагончиках местной электрички, либо в желтом вагоне трамвая под номером 40.

Именно на нем Марошффи и доехал до конечной остановки, и всезнающая кондукторша показала ему, как лучше добраться до Заводской улицы, по одну сторону которой тянулся высокий забор завода Хоффера, распространявший по всей округе запах креозота, которым был обильно обмазан, а с другой стороны стояли низенькие домики. На этой сырой местности, которая так и не была до конца осушена, бедняки из всякого хлама и бог знает каких отходов строили домики, по влажным стенам которых повсюду расползались большие пятна плесени. Буйная трава росла по краям канав, а ранней весной сюда из болот, находившихся вблизи кладбища, доносились громкие концерты неистовых лягушек.

Марошффи довольно быстро отыскал жилище Петера Татара, которое его обитатели называли не иначе как лачугой. Он вошел в маленький дворик, где неподалеку от колодца какая-то девушка стирала белье.

— Мне нужен Петер Татар, — произнес Марошффи.

Девушка выпрямилась, смахнула со лба прядь волос.

— А что вам от него надо? — с подозрением спросила она.

— Мне непременно нужно поговорить с ним, — ответил Альбин, стараясь придать своему голосу оттенок доверительности.

Не сказав больше ни слова, девушка подвела Марошффи к маленькому сараю, пристроенному к дому, и крикнула в открытую дверь:

— Тебя тут спрашивают, папа!

Седой и небритый пожилой мужчина появился в дверях, затем вышел во двор, держа в руках стамеску и молоток.

— Мне нужен ваш сын Петер Татар, — сказал Марошффи. — Ведь вы его отец, не так ли?

Постепенно, слово за слово, они разговорились. Девушка вернулась к своей прерванной работе. Марошффи рассказал о себе то, что считал необходимым.

Через несколько минут старик пригласил его в мастерскую, усадил на какой-то ящик. И Марошффи опять почувствовал на себе его испытующий взгляд, однако вскоре после осторожного прощупывания намерений гостя подозрения старика рассеялись.

— Здесь частенько бродят шпики из тайной полиции, вынюхивают, ищут чего-то, — сказал, словно оправдываясь, старый Татар, — вот и приходится осторожничать со всеми посторонними.

Затем он рассказал Марошффи, что молодой Петер Татар всего два дня назад вернулся из поездки, во время которой он улаживал кое-какие «организационные дела».

Старик разговаривал с Марошффи просто, очень спокойно, продолжая тем временем свое дело — он выдалбливал корыто.

— Петер скоро вернется, вы обождите его. Он мне о вас много рассказывал, так что я все знаю. Он к вам давно в Буду собирался, но только неотложные дела мешали…

Старик рассказал кое-что и о себе. Работал он столяром-модельщиком на заводе Липтака до тех пор, пока не попал в аварию и не получил травму. Циркулярной пилой ему отрезало четыре пальца правой руки. За это ему, правда, выплатили небольшую компенсацию, назначили даже пенсию, но прожить на нее нет никакой возможности. Вот он и делает корыта, которые иногда удается сбыть на рынке в Кишпеште. Его дочь Юци, которая сейчас стирает белье во дворе, работает в типографии Фишхофа, что находится на углу улицы Фё и проспекта Юллёи, работает она укладчицей, но иногда сидит дома, когда в типографии мало заказов.

— Юци очень любит свою работу в типографии, хотя, возможно, в другом месте она смогла бы заработать больше, — рассказывал старик.

Старик Татар умолчал о причинах этой привязанности Юци к типографии Фишхофа, но Марошффи, конечно, кое о чем догадался, однако расспрашивать не стал. Время между тем текло медленно, они уже о многом переговорили. Альби очень удивили строгие, четкие и суровые представления старика о текущих событиях мировой политики. Татар до всего доходил своим умом. Он рассуждал обо всем, может быть, еще и для того, чтобы Марошффи его не расспрашивал. Он раскурил свою большую сучковатую трубку и с удовольствием выпускал клубы серо-голубого дыма. Запах табака смешался с запахом столярного клея.

Марошффи с интересом рассматривал внутреннее убранство мастерской. «Существует два разных мира, — невольно думал про себя капитан, — и, конечно, совершенно не разбирается в жизни человек, который познал только один слой нашей многоликой жизни». Он внимательно слушал хозяина.

Был момент, когда Марошффи вдруг показалась нереальной окружающая обстановка, словно он находился на сцене какого-то театра среди декораций. С улицы до них доносилось дребезжание трамвая, который на Заводской улице делал резкий поворот. Совсем рядом какая-то женщина громко звала сына домой. С улицы долетали голоса детей, распевающих песенку:

Уж, как зернышко, посажу Тису,

Днем и ночью поливать стану.

Скоро вырастут руки, ноги,

Голова, по которой петля плачет.

Марошффи молча выслушал эту песню, а когда детишки замолчали, спросил у старого столяра:

— А знают ли ребята, кто такой Иштван Тиса?

Старик улыбнулся.

— Конечно знают, — ответил он. — Они же слышат разговоры взрослых. Потом разучат вот такую песенку и распевают ее где надо и где не надо. Ведь матери этих детишек почти на каждом шагу проклинают Тису за то, что он посылает их мужей воевать и погибать на фронте, а венгерское мясо и муку отправляет в Германию императору Вильгельму. Эти голодные щенята быстро научились ненавидеть, тут уж ничего не поделаешь. Нищета — хороший учитель…

Однако постепенно и у старика столяра иссякли слова, тем более что его гость большей частью молчал. Старик продолжал свою работу, стружка так и вилась из-под рубанка.

Марошффи уже начал волноваться. Внезапно он подумал: «А чего, собственно, я жду в мастерской, есть ли в этом какой-нибудь смысл или, быть может, лишь минутная слабость заставила меня приехать сюда?» Он невольно то и дело бросал взгляд на старика, пытаясь представить себе, о чем тот думает в этот момент.

Альбин напрягал свою память, стараясь припомнить, встречался ли он с подобными людьми. У него были довольно романтические представления о рабочих после чтения произведений Золя, Достоевского, Кнута Гамсуна, Горького.

Молодого Татара капитан все-таки не мог причислить к людям этого типа, не был Петер похож и на старого столяра, хотя оба они, и отец и сын, жили в одном мире. Этот мир представлялся Марошффи странным, даже страшным. К подобной жизни не только невозможно привыкнуть, но даже короткое время так жить тяжело. Тогда зачем он здесь?

Марошффи подумалось, что он, прежде чем оказаться здесь, спустился на три ступени. Первой ступенью был Баден, когда его выгнали из генерального штаба, второй — гора Монте-Граппа с ее адом, откуда он выбрался только благодаря Петеру, а третьей ступенью стали долгие недели вынужденного безделья, за время которого в нем возникло непреодолимое желание познакомиться с жизнью созревшего для восстания народа. Вот эта последняя ступень больше всего и занимала Марошффи. Здесь были и любопытство, и романтика, и загадка.

Под влиянием прочитанного Альби постоянно думал о том, что до него такой же путь проделали Дьюла Юст, Михай Каройи и, наверное, даже хамелеон Тивадар Батхиани. На этот путь их толкали разные обстоятельства, но отнюдь не горькая судьба. Говорят, что время и испытания помогают созревать думам. Любопытно, от кого он итог слышать эти слова? От Денеша Береги, своего старого преподавателя истории? Или, быть может, от Ремига-Ноттера, своего духовного наставника? Да это не имеет ни малейшего значения!

Теперь он с явным пренебрежением думал о тех нравственных нормах, которые еще совсем недавно определяли каждый шаг в его личной жизни. А что же теперь определяет его жизнь?

В эту минуту рубанок старика, жалобно взвизгнув, застрял в доске. Столяр взял в руку молоток и, слегка постукивая им по рубанку, освободил инструмент.

Внимательно наблюдая за действиями пожилого столяра, Марошффи решил про себя, что будет играть роль посетителя, своего рода наблюдателя, — это ведь довольно просто. Ему вдруг снова показалось, что он на сцене, куда попал в самый разгар действия оперы «Фауст»: кругом расхаживают мастеровые, горожане и горожанки, буржуа, школяры, солдаты, крестьяне, ученые-магистры. Он еще никогда так четко не ощущал справедливости знаменитого постулата:

Что мы не можем, в том у нас нужда,

Что можем — бесполезно нам…

Теперь уже ни Марошффи, ни старик не замечали течения времени, той тишины, которая застыла вокруг них. Один продолжал работать, другой — размышлять. Почти совсем стемнело, когда пришел Петер. Он был в штатском костюме, сшитом из казенного солдатского сукна, в стоптанных сапогах. Свой битком набитый армейский рюкзак он небрежно опустил на верстак и молча обнял Марошффи. Было видно, что Петер рад встрече.

— Значит, пришел все-таки, — сказал он, — вот и хорошо…

То, как он произнес это «хорошо», могло означать очень многое, но Марошффи в ответ только коротко проговорил:

— Да, я здесь…

Петер несколько раз кивнул головой и позвал Юци.

Только теперь, внимательно присмотревшись к ней, Марошффи заметил признаки приближающегося материнства. Петер развязал рюкзак и вытащил оттуда довольно тощего кролика.

— Осенью мясо у них, конечно, получше бывает, — заметил он, передавая кролика отцу, и попросил его освежевать тушку. Но старик задержался, видимо, для того, чтобы посмотреть, что еще сын извлечет из своего рюкзака. Молодой Татар достал оттуда картошку, чеснок, зелень и завязанный в платок небольшой кусок сала.

— Поджарь-ка нам его, — попросил Петер сестру, — да еще свари котелок картошки, вот у нас и будет шикарный ужин.

Юци взяла картошку и сало, старик — тушку кролика, и они ушли, а Петер сел на табуретку напротив Марошффи.

Капитан протянул ему сигареты, они оба закурили, потом Петер спросил:

— Ты, наверное, думал, что я совсем забыл о тебе? Нет, просто мне пришлось срочно поехать в Братиславу, где один мастер-словак учил меня наборному делу. Из всех моих друзей поехать мог только я один: я ведь говорю по-словацки. — В глазах его зажглись веселые огоньки. — Сейчас профессия наборщика стала очень нужной, — сказал он, выделяя слова «профессия наборщика», — вот мне и пришлось учиться, осваивать это дело.

Марошффи внимательно слушал Татара, но проявлять излишнее любопытство он не стал, а просто тихо сказал:

— Я очень ждал тебя, Петер. Мне так нужны были документы, которые ты мне обещал. Я больше не могу без них обходиться…

Марошффи откровенно рассказал Петеру обо всем, что произошло с ним после возвращения в Будапешт. Конечно, он несколько приукрасил отдельные факты, но суть событий оставил без изменения.

Петер его отлично понял. Он встал, подошел к топчану возле противоположной стены, служившему старому мастеру кроватью, вытащил из-под него ящик. Порывшись в ящике, он повернулся к Марошффи и протянул ему какие-то бумаги:

— Вот твои документы. Они выписаны на имя Ференца Капитана. Можешь быть спокоен, никто и никогда не усомнится в их подлинности. — Отдав бумаги, он продолжал: — Как видишь, мы о тебе помним. И я, и мои друзья… Так вот, Капитан, тебе надо привыкать к своей новой фамилии, но в город пока возвращаться нельзя. Из достоверных источников нам известно, что сегодня вечером в Будапеште начнутся повальные обыски и облавы. Жандармерией разработан специальный план вылавливания дезертиров, который по своей хитрости намного превосходит все другие. Здесь тоже крутятся шпики и всякие осведомители, но у нас они особенно развернуться не могут. Оставайся покуда здесь, располагайся вот на этом топчане, в углу. Насколько мне помнится, тебе приходилось ночевать в местах и похуже этого.

Марошффи понял, что будет лучше всего, если он примет предложение Петера, но ему все-таки хотелось узнать, какую плату с него попросят хозяева за гостеприимство. Петер же продолжал:

— Сейчас мы пока ни о чем тебя просить не будем. Когда придет время, ты сам примешь решение, как тебе поступить. — Немного помолчав, он уже совсем благодушно заметил: — Поживешь у нас, будем вместе столоваться. С голоду не пропадем. Нам немного надо. — Потом он помрачнел и добавил: — Как видишь, мы живем втроем: я, отец да сестренка. Мать у нас померла в прошлом году от заражения крови. Работала на консервном заводе Манфреда Вейса, там случайно поранила руку о жестяную консервную банку, а к врачу обратилась поздно. Юци, моя младшая сестра, беременна. Наверное, ты уже заметил. У нее был жених Пишта Тоот, отличный парень. Работал на заводе Липтака. К сожалению, он попался в руки жандармам, когда расклеивал листовки. Ну, понятное дело, вначале его отправили в кутузку, в полицию, а потом в тюрьму на улице Конти, там он и умер. Юци же очень гордая, не хочет, чтобы мы ее жалели. Между прочим, — продолжал он, — друг и одногодок жениха Тибор Шарош предложил Юци выйти за него замуж, так ей легче будет воспитывать ребенка, но она все раздумывает и никак не может решиться…

После небольшой паузы он сказал:

— С моим отцом ты уже познакомился, у тебя с ним никаких недоразумений не будет. Посторонние к нам вообще заходят редко, сам можешь догадаться почему. Иногда здесь будут появляться два-три человека, но этим людям можно целиком и полностью доверять. В свое время ты с ними познакомишься… Словом, оставайся у нас. Конечно, тебе надо бы куда-нибудь устроиться на работу, потому что праздно шатающиеся люди здесь, у нас, вызывают подозрение. Я уже подыскал тебе работу. В Кюнке, на свалке, — там компания «Бунзл и Биах» с разрешения военных властей использует на работе военнопленных. В отбросах они пытаются отыскать полезные вещи, вторичное сырье для переработки. Местечко неплохое, власти им вовсе не интересуются, есть там главный распорядитель по имени Фред, он о тебе позаботится. Ему можно полностью доверять. Конечно, — улыбнулся Петер, — место это не очень-то интересное, как-никак все-таки свалка, но уж ты к этому подготовься. Да и не такое страшное это дело, как ты можешь подумать. Там в отбросах роются несколько сот военнопленных, ищут кости, тряпки, бутылки, остатки угля, кокса. Ты там познакомишься с одним русским анархистом, бывшим студентом, зовут его Федор. Он, правда, всячески отрицает, что был кадетом и воевал, но я-то знаю, что так оно и было. Иногда послушать его бредовые идеи довольно интересно. — Тут Петер взял Марошффи за руку и продолжал: — Жизнь — нелегкая штука, Капитан, очень даже нелегкая. И уж поверь мне, тебе будет полезно познакомиться с тем, как здесь живут и работают люди. Правда, работа у тебя будет не из интересных, но это не столь важно, несколько недель ты выдержишь. Пойми, прятаться тебе придется недолго.

Марошффи спросил, откуда у него такая уверенность.

— Не могу тебе объяснить, Капитан, — произнес в ответ Петер, — но я побывал во многих местах и чувствую, как повсюду нарастает гнев обманутых людей. В Братиславе, да и в других словацких городах, где я только что был, ситуация очень напряженная. Все меня спрашивали: ради чего льется людская кровь? кто за все это будет отвечать? Ведь рано или поздно кому-то будет предъявлен счет за погибших и искалеченных! А когда этот счет будет предъявлен, что скажут солдатам, лишившимся здоровья и молодости, которые, помнишь, стояли перед нами в окровавленных лохмотьях? Только то, что они снова должны вернуться домой: кто на завод, кто на свой пропахший навозом клочок земли, — чтобы и там снова терпеливо выслушивать приказы мастеров или управляющего?

Петер разволновался, говорил горячо, и чувствовалось, что люди пойдут за таким пламенным агитатором. Каждое его слово горело страстью и гневом.

— Мне кажется, Капитан, что на севере нашей империи люди прежде других скажут свое решительное «нет» монархии. Вот и надо, чтобы и мы выступили одновременно с ними. — Взгляд Петера стал гневным, и он проговорил убежденно: — Мне поначалу казалось, что война может разложить народ. Одно время что-то подобное и было. Но больше так продолжаться не может. Война как бы уничтожила старый мир, люди очнулись от глубокого сна, вновь обрели способность трезво мыслить. А те, кто мыслит, вскоре начнут действовать. Наступает время рождения нового мира.

Мрачный, торжественный голос молодого Петера Татара звучал в ушах Марошффи как «Реквием» Брамса, музыка, в которой заложена вера в счастье, в которой нет места для скорби. Альби слушал как зачарованный, веря, что в последующие дни произойдет нечто удивительное. Он окончательно решил для себя, что останется в этой лачуге на Заводской улице… Пока останется…

*

Все получилось так, как планировал Петер. Марошффи стал ответственным за ведение работ на свалке «Чери», где он сразу же обогатил свой ум множеством новых фактов и впечатлений. Он привык к отведенному ему топчану в доме Татара, привык к пище, которой питался вместе со всеми членами семьи Татара, полюбил людей, с которыми ему пришлось делить кров над головой. Однако в душе его продолжалось брожение, он по-прежнему испытывал самые противоречивые чувства. Вот уже десять дней, как он жил на Заводской улице и работал помощником Фреда на свалке.

Однажды ночью ему приснился странный сон: будто он лежит на топчане в мастерской огромных размеров, где в ряд стоит множество верстаков и работают похожие друг на друга как две капли воды рабочие. Все они казались какими-то мистическими фигурами, зеркальным отражением друг друга. Во время работы они непрестанно кричали:

— Хватит крови! Довольно крови!

Марошффи лежал на топчане, укрывшись одеялом, и был почти счастлив. Неожиданно в мастерскую ворвались измученные солдаты, вернувшиеся с фронта. Они все входили и входили, и казалось, им не будет конца. Все они были страшно худые, небритые, с горящими глазами. В их темных и глубоких глазных впадинах горел страшный красный огонь. Толкая друг друга, они проникали внутрь помещения и почти бесшумно кружили по мастерской.

«Немые они, что ли?» — подумал Марошффи, и вдруг из толпы на передний план выдвинулась высокая фигура майора Артура Метзгера.

— Становись! — рявкнул он громко и выстроил солдат в одну шеренгу. — Грудь вперед! Живот подобрать! Подровнять носки сапог! Равняйсь! Смирно!

Шеренга замерла. Конец ее потерялся где-то в голубоватой дымке. И тут перед солдатами появился барон Арц со своей свитой.

— Строй, смирно! — скомандовал майор Артур Метзгер, и бесчисленное множество сапог издало шаркающий звук.

На Арце был парадный мундир мирного времени, на голове — кивер с плюмажем. Справа от барона стоял адъютант с книгой в руках, а с левой — Эрика в ночной рубашке из тонкой прозрачной ткани, сквозь которую была видна ее прекрасная фигура. Красота Эрики буквально ослепляла присутствующих, лицо ее было несказанно красиво, от нее пахло теми же духами, что и от Арца.

Артур Метзгер отрывистым, лающим голосом стал отдавать рапорт командующему. Барон Арц, выслушав его доклад, как-то бочком двинулся вдоль строя, переходя от одного солдата к другому и каждого из них ударяя в грудь серебряной рукояткой стека, словно хотел проткнуть грудь каждого солдата.

— Сколько килограммов ты весишь, сынок? — спрашивал барон при этом.

В ответ каждый солдат звонким голосом громко выкрикивал:

— Осмелюсь доложить, ваше превосходительство, я вешу пятьдесят кило!

— Пятьдесят кило, пятьдесят кило, пятьдесят кило, пятьдесят кило! — катилось по шеренге.

Барон Арц недовольно качал головой и говорил:

— Мало, мало, очень мало! — При этом он пыхтел, как паровоз, приближающийся к станции. — Очень мало, но я добьюсь, чтобы вы потолстели до нового наступления. Надо вам брюхо набить, чтобы вы выдержали новый штурм! — Арц продолжал идти бочком вдоль строя, неустанно повторяя: — Мало, мало, очень мало!

При этом он как бы плыл по воздуху, постепенно удаляясь, а рядом с ним шла Эрика в развевающейся ночной рубашке, из-под которой виднелись ее красивые ноги. Прелестная, как Афродита, Эрика курила, жеманно поднося к губам сигарету. Пепел она стряхивала прямо на стружки, валявшиеся на полу.

Солдаты, забыв об усталости и голоде, смотрели на нее не отрываясь и скрипели зубами, еле сдерживая бурлившую в их крови страсть.

Фигуры Арца и его сопровождающих становились все меньше и меньше, однако ответы солдат командующему звучали по-прежнему громко:

— Я вешу пятьдесят кило! Я вешу пятьдесят кило!

Адъютант Арца заносил их ответы в большую раскрытую книгу. Эрика бросала на солдат презрительные взгляды.

В конце концов огромная мастерская совсем опустела, всю толпу поглотила дымка, а вместо пятидесятикилограммовых парней появились палачи. Они вешали бараньи туши в петли, свисавшие с длинной продольной балки. Палачи пересмеивались, хихикали, а бараны кричали человеческими голосами. В этот момент раздался чей-то громкий вопль, и столяры, работающие на верстаках, стоявших вдоль стен, вдруг прекратили работу и отложили инструменты.

Внезапно, как на скатерти-самобранке, на верстаках возникли тарелки, от которых шел пар и распространялся аппетитный запах.

Марошффи застонал, ощутив голод, хотел позвать Эрику, но не смог. Звуки его голоса застряли у него в груди. Ему показалось, что кто-то сильно сдавил ему грудную клетку. Капитан захрипел. Он уже совсем задыхался, когда к нему медленно приблизилась Юци Татар. На ней было белое полотняное платье с красным поясом. Она села рядом с Марошффи на край топчана, от нее исходил запах свежескошенной травы. В голубых глазах девушки горели ласковые огоньки. Своими прохладными ладонями она погладила разгоряченный лоб Марошффи и мягким, приятным голосом спросила у него:

— Ты голоден?

Марошффи утвердительно кивнул.

Девушка вдруг склонилась над ним, и в это же мгновение в окно, вплыла мать Марошффи. Ее седые волосы растрепал ветер, внезапно ворвавшийся в помещение и принесший с собой запах болотной стоячей воды. У Сударыни был вид разгневанной фурии. Она закричала резким, неприятным голосом:

— Где мой сын? Я требую, чтобы мне вернули сына!

Сударыня смотрела прямо на Альби, но не видела его. Взгляды их встретились, но вдова по-прежнему не замечала сына. Ее глаза остекленели, они смотрели в пустоту, и она повторяла все громче:

— Я требую! Требую! Требую!

Юци навалилась на Альби всем телом, стараясь защитить его от порывов холодного ветра и шепча ему:

— Не бойся!..

В следующее мгновение Марошффи вдруг очутился на вершине какой-то горы под низким тяжелым небом. Вокруг простирался прямо-таки лунный пейзаж: горы, кратеры, скалы. По небу неслись коричневые облака, а в просветах между ними в воздухе вились какие-то существа, которые могли жить разве что на неизвестной планете. На их худеньких тельцах виднелись какие-то жалкие подобия крыльев, обуты они были в лапти, но каждый из них носил новую плоскую фуражку, в которых ходили офицеры в армии Николая Второго. Все эти существа громко хохотали. Из-под козырьков виднелись молодцеватые усы, потом — окладистые курчавые мужицкие бороды, вьющиеся, как змеи.

В одной руке Марошффи зачем-то сжимал альпеншток, которым показывал на гору, потом на один из кратеров. Повсюду росли фантастической окраски травы, а в глубине круглого кратера виднелось темно-синее болото, по поверхности которого медленно расходились круги. Болотная жижа была густой, как деготь, а в ней завязли зеленые аисты, безуспешно пытаясь вытащить из нее свои длинные ноги.

— Давайте! — закричал Марошффи на существа в фуражках. — Работайте! Начальству нужно сырье! За работу!

Существа в фуражках с невероятной проворностью, словно веселые крысы, разбежались в разные стороны. Они начали копать, рыть, перелопачивать склон горы. Они выкапывали из земли и складывали аккуратными кучками полуистлевшие обрывки одежды, стоптанную обувь. Кто-то из них выкопал высокую женскую туфлю с пуговицами, поднес ко рту и начал неистово целовать. Другие продолжали работу, извлекая из слежавшегося пепла и всевозможного мусора куски железа, пустые бутылки и всякий хлам.

Вдруг один из них, которого другие называли Федором, закричал:

— Золото! — Он поднял руку высоко вверх, и огромное золотое кольцо заблестело у него на пальце. Переливались, искрились на свету грани большого рубина, и блики играли на лицах собравшихся вокруг Федора существ. — Золото! — вновь закричал он, и все эти пышноусые и длиннобородые, одетые в рвань люди упали перед ним на колени, касаясь головами земли. Кольцо же в его руках внезапно превратилось в человеческое кровоточащее сердце. Федор же в это время начал кричать: — Рассвет! Рассвет! Рассвет!

Однако недолго Федор радовался неожиданно свалившемуся на него богатству, потому что внезапно с горы слетел вниз какой-то чернозубый карлик — мертвый гусар.

Он делал огромные прыжки высотой метров пять-шесть каждый. Гусар вырвал из рук счастливца найденное сокровище и проревел:

— Свинья, все это принадлежит господам Бунзлу и Биаху!

Марошффи не понравился этот гнусный карлик-гусар. Он подскочил к нему и оттолкнул его от Федора. Но мертвец гусар завопил:

— Да я тебя, негодяй, под трибунал отдам!

И в следующее мгновение Марошффи, уже в наручниках, стоял навытяжку перед столом, за которым сидел военный судья, чех в форме полковника. Рядом с ним стоял майор Артур Метзгер и громогласно обращался к присутствующим:

— Мне бы хотелось знать, Марошффи, почему вы нарушили воинскую присягу? Расскажите, что у вас на душе?! Позвольте нам заглянуть в тайники вашей души. Ложитесь на операционный стол, вот скальпель, сейчас мы вам сделаем операцию! — Метзгер явно насмехался над Марошффи: — Чего же вы испугались, капитан? Или ваша доблесть осталась под кроватью у прачки Анны Шнебель?

Марошффи молчал. Тяжелым взглядом он обвел скамью, на которой сидели свидетели, невольно разделил их на несколько категорий и хладнокровно прикинул в уме, чего можно ждать от каждой из них.

Вот в первом ряду сидит его мать в темном платье, покусывая край кружевного платка, чего раньше с ней никогда не случалось. Ее фигура выражала и смирение, и гнев, она старательно избегала взгляда Альби. Рядом с ней сидел милый, чудаковатый доктор Лингауэр. Он знал Альби с самого рождения и лечил его еще в детстве сладкими микстурами, а рыбий жир прописывал ему редко. Когда во время буйных набегов на противников с соседней улицы юный Марошффи вдруг сдирал кожу на локтях или коленях, доктор спокойно накладывал ему повязку, приговаривая:

— Это ранение как у солдата, сынок!

Чуть поодаль от них сидел учитель Береги, большой педант, с надменным видом и сложенными за спиной руками — этого он требовал от всех своих учеников.

Затем Марошффи увидел на скамье своего духовного наставника и исповедника Ремига-Ноттера, но теперь тот как бы утратил свой «военизированный» вид, заметно выцвел, как выцветают старые фотокарточки. Еще дальше, как-то особняком, сидел Конрад в форме сверхсрочника-фельдфебеля, и все в помещении делали вид, что верят его маскарадному костюму.

Только один профессор Рот не пожелал мириться с Этой ложью и весьма невежливо покинул комнату. Многие повернулись в его сторону, но никто не последовал его примеру.

«Это хорошо, — подумал Марошффи, — что они все пришли сюда, ведь речь идет о жизни и смерти…»

О какая радость: Эрика тоже здесь! Она хочет свидетельствовать в его пользу, хочет защищать его, она даже не боится бесцеремонного перекрестного допроса, хотя могла бы и не приходить сюда. Замечательная женщина! Но почему рядом с ней Жолт Денешфаи? Кто звал его сюда? Чего он хочет? Зачем тянется к руке Эрики?

Но у Марошффи уже не осталось времени на раздумья. Возмутиться он тоже не успел, потому что начала говорить мать:

— Господин полковник, господин военный судья, я прошу вас принять во внимание, что Альбин по линии отца и матери — отпрыск древней дворянской фамилии… Если вы осудите его, то тем самым бросите тень на всю нашу семью, на всех его предков!..

Полковник-судья — существо какое-то смазанное и неопределенное — отвечал вежливо, но очень тихо, едва слышно, хотя с достаточным уважением:

— Успокойтесь, Сударыня, суд разберется и примет во внимание ваше заявление…

В следующее мгновение голос Артура Метзгера, как удар хлыста, рассек тишину зала:

— Я протестую! Возможно ли, чтобы офицер стал дезертиром?! Нет ему прощения!

Вслед за ним поднялся доктор Лингауэр, голос у него был глуховатый, надтреснутый, голова слегка покачивалась, казалось, что он находится в шоковом состоянии:

— У него кровь такая горячая, буйный нрав он унаследовал от своего отца-гусара… Темперамент такой!..

Учитель Береги говорил как проповедник или, точнее говоря, как ученик-отличник, вызванный к доске:

— Я преподавал ему историю. Он уже тогда вызвал у меня явную антипатию своим умничанием и бесчисленными «почему». Я, простите, не чувствую за собой никакой ответственности за его провинность. Да, я его наказывал… Я — сторонник норм воспитания Оксфорда — Кембриджа…

Ремиг-Ноттер говорил шепотом, вероятно, потому, что уже давным-давно умер.

Полковник-судья, конечно, не знал об этом и поэтому попросил его:

— Говорите громче!

Но священник, склонив голову, еле слышно продолжал:

— Появляются черные овцы и в пастве господа… Но этот несчастный ребенок никогда не принадлежал к числу тех озорников мальчишек, которые отрывали крылья мухам… Конечно, он согрешил, и его надо осудить, для того чтобы он совершенствовал душу свою…

Конрад в гневе замахал руками:

— Это талантливый офицер! Он — прирожденный стратег! Именно поэтому я в свое время не позволил исключить его из числа гвардейцев, хотя уже тогда он позволял себе перечить своим воспитателям. Например, однажды он высказался в пользу создания федерации на месте нашей двойственной монархии: он, видите ли, желал видеть нечто вроде Швейцарии. Он был уличен в том, что разделял взгляды туринских националистов, хотя сам увлекался рассуждениями чисто военно-политического характера. Эту его способность использовали в генеральном штабе…

Денешфаи, пытаясь помочь прокурору, сказал:

— Я был его однокашником, а потом, после окончания академии Людовики, мы с Марошффи попали в одну часть. К сожалению, он слишком либерально относился к требованиям воинских уставов, он хотел возродить героический дух гонведов 1848 года и такие же, как у них, взаимоотношения между солдатами и офицерами. Хорошо это или нет — не знаю, но в результате дисциплина в части только снижалась…

Наконец наступила очередь Эрики. Она поднялась со скамьи свидетелей, прошла в центр зала и высоким, звенящим от напряжения голосом закричала:

— Отпустите его! Его душа чиста, он свободен от каких бы то ни было предрассудков! Он перешел через мост, ведущий из Кристины в Липотварош. И сделал это ради меня! Он пришел за мной, поправ тем самым семейные традиции! Он всегда верил в искупительную силу любви!

Вдруг еще один женский голос нарушил тишину:

— Это неправда!

Все присутствующие повернулись на звук этого голоса, заинтересовавшись, кто осмелился перечить восхитительной супруге Марошффи.

Берта, молодая уроженка Вены, подбежала к столу судьи. Бросая взгляды то на Эрику, то на судью, она завизжала:

— Марошффи — безнравственный тип! В городке Фельтре, где был расквартирован его полк, он развратничал с маленькой итальянкой — недозрелой шлюхой!

Сразу после этого события начали развиваться с неожиданной быстротой. Марошффи следил за происходившим, ничего не понимая. Эрика вдруг стала ругаться, как рыночная торговка. Эрика, это ангельское создание, которая так замечательно читала наизусть стихи из «Рыцаря роз», теперь вовсю честила Берту. Как будто внезапно распахнулись какие-то невидимые шлюзы, грязь и вонь хлынули в комнату. Это две распалившиеся бабы, готовые вцепиться друг в друга ногтями и зубами, поносили одна другую.

— Ты шлюха! — орала Берта.

— А ты гнусная венская сука! — кричала в ответ ей Эрика.

В этот момент что-то затрещало, судья-полковник упал с возвышения, в зале начался полный кавардак, никто больше не понимал, что происходит. Все начали кричать, толкаться, началась отвратительная грызня, дошло дело даже до драки.

Палач, стоявший рядом с Марошффи, сжалился над ним, сказал:

— Идите отсюда, господин капитан… Испачкают вас здесь… У вас своя, особая судьба, и не от них вам ждать приговора… — Он взял Марошффи за руку и вывел из здания суда на улицу.

Падал крупный снег. В его слепящей белизне резвились тысячи и тысячи оборванных, грязных детишек с городской окраины. Своими ангельскими голосами они распевали какие-то непотребные уличные песенки, вроде этой:

У него же зад в дерьме,

Сам смотри — не веришь мне…

Марошффи спрятался от ребят в ближайший темный переулок, где, тесно прижавшись друг к другу, стояли маленькие сказочные домики. Огромные сосульки свисали над заледеневшими сугробами около снегозащитных навесов. Окна домиков были в снежных узорах, повсюду снег, иней. Кругом ни души. Марошффи побежал, смерзшийся снег скрипел у него под ногами; плечами во время бега он то и дело сбивал сосульки…

Неожиданно он почувствовал, что за плечами у него появились крылья — и полетел. Покинув этот суровый, неприветливый мир зимы, он сразу же попал в весну. Куда он ни бросал взгляд, повсюду зеленели поля, весело шумела листва на деревьях. По берегам речушки с голубой водой, таинственные и мрачные росли темные кедры. Местность эта напоминала обычные иллюстрации из журнала «Дивина». Марошффи беспомощно озирался по сторонам, но никак не мог решить, в какую сторону ему направиться.

В следующее мгновение к нему откуда-то подкралась Юци Татар. Она схватила капитана за руку и приказала:

— Идем… В одном конце дороги стоит башня… Она такая высокая, не ниже Вавилонской, а на ее вершину, круг за кругом, ведет серпантин… С ее вершины все видно далеко-далеко, даже за синий занавес горизонта… Я тебя немного провожу…

Марошффи схватил горячую полную руку девушки и попросил:

— Останься со мной, пойдем вместе…

Юци как-то странно улыбнулась: так улыбается женщина, открыв любимому объятья, на внушающей сладкие предчувствия картине Ходлера «Далекая песня». Девушка зашептала ему в ответ:

— Может быть, только до половины пути… Дальше мне запрещено…

Марошффи не поверил ей и крепко сжал ее руку. Он боялся, что собьется с пути, а башня его мало интересовала, не волновали его и тайны голубого занавеса. Капитан вел себя как легкомысленный двадцатилетний юноша студент, ловящий благоприятный момент, для того чтобы что-то урвать для себя, не думая о горьких минутах похмелья.

Они подошли к указателю пути, и тут внезапно налетевший шквал подхватил, закружил и унес его спутницу. Куда? Альбин невольно поднял голову и стал смотреть вверх, на небо, на облака. Увиденное потрясло его воображение. Там, в вышине, он увидел воинский эшелон. Вертелись колеса, хотя под ними не было никаких рельсов. Вагоны были битком набиты солдатами. Люди печально махали ему руками, словно призывали присоединиться к ним. Лица у многих были залиты кровью, страшные раны обезобразили их черты, у некоторых были забинтованы головы. Ни у кого во рту не было зубов, а губы были не красными, а черными. Весь этот небесный поезд сотрясался от песни. Буйная и залихватская, она лилась с неба:

Ветер дует зябкий, мама, дай платок,

Ночью меня встретит миленький дружок.

Марошффи в изумлении стоял и слушал песню, и тут чей-то громкий голос, напоминающий голос Петера Татара, произнес:

— Черт бы побрал этого машиниста! Стой! Мне надо их пересчитать! Да останови же!..

*

Когда Марошффи свернул с проторенного пути в своей жизни, он одновременно отказался и от тех реальных представлений, с которыми до сих пор считался. Альбин открыл для себя совершенно новый, незнакомый ему мир, реальность которого заставила его изумиться. За лето и один месяц осени 1918 года с бывшим капитаном случилось нечто необычное. Его прежние начальники из Бадена назвали бы все случившееся с ним не иначе как приключением, причем в самом негативном смысле этого слова. Однако изменился не сам Марошффи, а лишь критерии, с помощью которых он оценивал других людей и самого себя. Раньше, в бытность свою офицером генерального штаба, всех остальных людей он выстраивал как по ранжиру, глядя на мир глазами кадрового офицера. На первом месте, разумеется, находилась офицерская каста, на втором — всевозможные чины, а далее следовала слившаяся воедино аморфная масса — толпа.

Любого человека он оценивал по степени знатности его дворянского рода, по чину, по таланту или богатству, которым тот или иной человек обладал; остальная масса, толпа, была для него не больше, чем пушечное мясо или материал, необходимый для ведения военных действий. Старые его представления о жизни оказались совершенно непригодными к новым условиям. В Петере он увидел представителя какой-то новой, до сих пор неизвестной ему культуры, ценности которой не могли измеряться критериями жителей с проспекта Кристины или же Липотвароша.

Старик столяр, конечно, был, по мнению Марошффи, человеком простым, но и он обладал умением трезво мыслить и делать оригинальные выводы, давать тем или иным событиям самостоятельные оценки. Правда, его манера выражаться и словарный запас казались Марошффи несколько чужеродными и бедными. Что же касается Юци Татар, то она сильно отличалась не только от своего отца, но и от брата. Это была гордая и несколько скрытная молодая женщина; о ней можно было сказать, что она держалась несколько поодаль от посторонних людей, а именно от Альбина, хотя они давно уже перешли на «ты».

Марошффи вначале объяснял такую холодность беременностью Юци, но потом пришел к выводу, что это всего лишь проявление политической осторожности. Он принял это к сведению, ему и в голову не приходило войти к ней в доверие. Он решил, что лучший его помощник — это само время. Во всяком случае, душевную силу этой женщины он оценил сразу. Конечно, трагическая участь жениха не могла де потрясти ее, но тем не менее она упорно продолжала заниматься своим делом. Только глаза у нее стали как глубокие высохшие колодцы. О чем она теперь думала, что чувствовала, каким представляла себе свое будущее? Однако Марошффи никогда не беспокоил молодую женщину лишними расспросами, хотя ему и хотелось бы знать о ней как можно больше.

Юци была благодарна ему за эту сдержанность. Ее строгая горделивость никогда не казалась ему спесью. Случалось, она с удовольствием разговаривала с Марошффи; у нее было свое видение мира, а суждения о многих вещах — довольно-таки оригинальными и точными. И она, и Тибор Шарош, друг ее погибшего жениха, который уже несколько раз просил руки Юци, жили весьма целеустремленно. У них была ясная цель в жизни, и каждый день они отдавали борьбе за приближение к этой цели. Они оба много читали, книги были самые разные, но в основном — политические. Однако в присутствии Марошффи о политике они говорили редко, только тогда, когда их уж очень сильно возмущало то или иное событие.

— Наших товарищей посылают на фронт! — как-то вырвалось у Шароша. — Но этим они только ускоряют приход революции.

Постепенно Марошффи начал познавать образ мышления, страстную веру этих людей в торжество грядущей революции, в свои собственные силы. Он еще раз убедился в том, что рядом существуют два мира, два подхода к политике, две системы норм морали, два мировоззрения, два представления о будущем Венгрии. Пока еще Марошффи не задавал себе вопроса, какой из этих двух миров влечет его больше, могут ли сосуществовать рядом друг с другом старое и новое. Его воображение занимал завод, тот самый мир, о котором он теперь ежедневно слышал и в возможности которого он свято верил.

Вместе с Тибором Шарошем по вечерам к Петеру часто приходил и Мартон Терек, доверенный с завода Хоффера. Когда они разговаривали с Петером, скупо перебрасываясь словами, кое-что из их разговора становилось понятным и Альбину. Петер был среди них руководителем, человеком, к мнению которого прислушивались остальные. Марошффи догадывался, что молодой Татар поддерживает связи с другими пацифистски настроенными группами людей; вместе с ними готовит и осуществляет разного рода акции. По отношению к самому Марошффи друзья Петера проявляли не подозрительность, а, скорее, осторожность. Марошффи прекрасно понимал их, он тоже вел себя очень осмотрительно и сдержанно. С помощью Юци ему удалось наладить переписку с матерью. Юци иногда ездила в центр, заходила на главный почтамт, относила туда письма Альбина и приносила ответы от Сударыни.

Дни и недели проходили в постоянном нервном напряжении в зависимости от степени важности происходившего. Сударыня прилежно расписывала Альби в своих письмах, как в высшем свете оценивают катастрофу армии на реке Пьяве, упоминала о возрастающем недовольстве нижних сословий, писала о перспективах заключения мира. В каждом таком послании пожилая дама не забывала возмутиться по поводу молчания Эрики и «этого старого безумца барона».

В одном из писем она писала сыну:

«Эрику я еще некоторым образом могу понять. Ее лишило сил известие о твоей гибели, она удалилась от света, скрывается, никого не хочет видеть. Вероятно, на ее месте я бы поступила точно так же, кто знает. Ну а барон Гот? Пари готова держать, что этот старый жуир живет себе припеваючи в Швейцарии, заключает выгодные сделки, содержит множество любовниц, устраивает для них ужины с шампанским. Он и сам не скрывает свои богемные наклонности. Неудивительно, что они оба забыли и о тебе, и обо мне. Точнее, я имею в виду тебя, как видно, они тебя уже вычеркнули из списка живых. А вместе с тобой погребли и меня… Ох уж эта судьба свекрови!..»

В другом письме она сообщала:

«Сынок, сегодняшний день меня совершенно вымотал. Меня вызвали в управление жандармерии и устроили там очную ставку с Лизой, моей бывшей горничной, с этой мерзкой бабой. И представь себе, эта тварь прямо мне в глаза заявила, что видела, как ты вернулся домой. Я была, конечно, вне себя, кричала, все наотрез отрицала, требовала, чтобы эту гнусную тварь немедленно взяли под стражу за клевету. К сожалению, ее нынешний хозяин — поставщик каких-то товаров для армии, невероятно богатый человек, с которым она наверняка сожительствует, — всячески ее защищает. И даже Денешфаи в данном случае ничего не может поделать. С большим трудом, но нам все-таки удалось закрыть это дело, хотя я и по сей день не чувствую себя спокойной. Мне кажется, наша квартира находится под наблюдением. Возможно, за мной тоже следят, чтобы через меня обнаружить, где ты скрываешься. Теперь я убедилась, ты поступил вполне благоразумно: ведь я на самом деле не знаю, где ты сейчас находишься. Жизнь в Будапеште, сын мой, превратилась в сущий ад. В нашем доме дважды устраивали облавы. Что ты на это скажешь? Даже в мою квартиру они вломились. Неслыханно! Вот до чего мы дожили! Что за безумный мир?!»

В постскриптуме была приписка следующего содержания:

«Несколько дней я не буду писать. Не волнуйся по этому поводу».

Марошффи показал это письмо Петеру, и тот сразу заметил:

— Я же говорил, что тебе лучше пока здесь отсидеться.

К этому времени Марошффи уже пережил первоначальное потрясение, связанное с его внезапным появлением на свалке. За несколько дней он избавился от излишней брезгливости, тревоги и скуки, работа заставила его забыть обо всем. Шахта-свалка, на которую он попал, в то время находилась внутри Кишпешта, поблизости от песчаных карьеров, в которых добывалось сырье для расположенного неподалеку кирпичного завода. Именно эти ямы-карьеры и начали постепенно заполнять мусором, отходами и всевозможным хламом. Фирма «Бунзл и Биах» использовала для работы военнопленных: русских, сербов, итальянцев. Нехватка сырья в стране заставляла перерабатывать эти горы мусора.

Марошффи следил за работой одной из групп военнопленных. Он не очень усердствовал, потому что Фред предупредил его о том, что пленные не должны слишком сильно уставать. Пленные, за которыми присматривал Марошффи, все до одного жили в ночлежном доме на улице Атиллы, который еще в самом начале войны казна сняла для своих нужд. Два пожилых ополченца, вооруженных винтовками, стояли здесь часовыми. Отсюда военнопленные отправлялись на работу, распевая бравые песни, сюда же они возвращались по вечерам, загоревшие на солнце и посеревшие от пыли.

Облавы на свалке не устраивали, с работой здесь тоже не торопились, заброшенность места не очень угнетала капитана. Марошффи испытывал любопытство ко всему, с чем ему пришлось столкнуться. Вероятно, подобное чувство влекло Джека Лондона в глубину печально знаменитых районов английской столицы. Если что-нибудь и тяготило Марошффи, так это воспоминания об Эрике. Он жил как бы в двух различных временных измерениях: в прошлом и настоящем. Конечно, эта раздвоенность никак не облегчала его жизнь. Настоящее и будущее сталкивалось, порой тесно переплеталось.

Марошффи испытывал тоску по Эрике — чувство, которое и описать-то практически невозможно. Теперь Эрика привлекала его гораздо больше, чем раньше. Именно это влечение к ней заставило его очень сильно страдать, поэтому он старался заставить себя не вспоминать о ней.

Альби пытался занять себя самыми разными делами. Например, каждый день он прочитывал от корки до корки все газеты, которые приносили ему Юци или старый Татар. Прочитывал он и все политические издания, которые получал Петер. После тщательного и всестороннего анализа создавшегося военного положения Марошффи пришел к выводу, что рейхсвер доживает свои последние дни. Даже агентство Вольфа перестало печатать свое обычное сообщение: «На западном фронте без перемен». Сотрясалась, скрипела вся военная машина блока.

Марошффи хладнокровно прикидывал, насколько действенны пропаганда лорда Нортклифа и пример русской революции, как все это влияет на настроение народов стран Тройственного союза. Капитан пока еще ничем не связал себя с новыми друзьями, и никто его не торопил с принятием каких-либо решений. В своих друзьях с Заводской улицы он видел не политиков, а прежде всего честных людей. Старик столяр с его естественной простотой и безграничной раскрепощенностью благоприятно влиял на него, Петер удивлял капитана своей целеустремленностью и силой воли, Юци — отсутствием тщеславия, строгой гордостью, человеколюбием.

Марошффи узнал, почему Юци так нравится работать в типографии Фишхофа. Она приносила оттуда небольшие по формату листовки с коротким текстом. То, как листовки печатались, было окутано глубокой тайной, но они производили на своих читателей именно тот эффект, на который рассчитывали их авторы. Эти листовки распространялись на ближайших заводах, вокзалах, часто Юци сама развозила их на трамвае.

Молодая женщина, будущая мать, конечно, страшно рисковала, тем более что чувствовала себя не очень хорошо. К вечеру она сильно уставала. Иногда, сложив руки на животе, Юци надолго застывала без слов, глядя прямо перед собой, в пустоту. В такие минуты даже присутствие Тибора Шароша мешало ей, хотя его Юци заметно выделяла из всех своих друзей.

Шарош изо всех сил пытался заменить ей Пишту Тоота, своего погибшего друга. Этот парень брался за любую работу, даже самую рискованную, самую опасную.

Однажды старик Татар сказал Марошффи:

— Боюсь я за этого Шароша. Как бы его не постигла участь Пишты Тоота. Знаете ли, по мне, хватит с нас покойников. У меня двое детей погибли на войне: один — под Шабацем, а другой под Рава-Русской. В прошлом году жену похоронил, а ведь она могла бы жить да жить. Пишта Тоот вот ребенка оставил после себя. Горя да лиха нам хватает…

Грустные сетования старого Татара подкрепил Фред, низенького роста старичок, доверенное лицо владельцев фирмы «Бунзл и Биах». Фред все время рассуждал о политике. Правда, делал он это в соответствии с довольно свободными нравами 1918 года, царившими в пригороде столицы, в Эржебетвароше. Фреда не так-то легко было провести: по рукам Марошффи, по его жестам и манере держать себя он понял, что это за человек. Понял и тем не менее вовсе не собирался задавать Альби, новому инспектору по ведению работ, щекотливые вопросы.

Господин Капитан, гер Капитан и просто Капитан — так стали очень скоро называть Альби все его новые знакомые. Фред, правда, умел придать своему голосу особый оттенок, когда произносил фамилию Капитан, и Марошффи заметил это. Фред знал обо всем, что происходило в городе. Было ему уже около шестидесяти, но имел он маленькую слабость: больше всего на свете интересовался женщинами.

— Замечательно устроен этот мир, — сказал он как-то Капитану. — Не случайно в этой войне турки стали нашими союзниками, мы волей-неволей усваиваем их обычаи. «Каким образом?» — спросите вы меня. Пожалуйста, я вам докажу: сахара у нас нет, сала тоже, текстиля тоже не хватает, но в то же самое время в министерствах по производству сахара, сала и текстиля мы принимаем на работу новых барышень-машинисток. И вот у нас постепенно появляется свой гарем в сахарной промышленности, свой гарем — в текстильной, свой гарем — в салотопленной, чтобы хоть какая-нибудь радость была у наших бравых начальников.

Темы своих рассуждений Фред менял совершенно неожиданно.

— А знаете ли вы, господин Капитан, что в центре Будапешта аристократы-богачи открыли особый картежный притон? — спросил он как-то Марошффи, беззлобно посмеиваясь. — Играют во всевозможные карточные игры, а между играми их ублажают настоящие дамы. Вот-с! Да, вы правильно расслышали, именно дамы-аристократки, то есть такие, которые днем принимают благовонные ванны, всю парфюмерию покупают только на улице Ваци, а их мужья-офицеры в это время гибнут на фронте. У некоторых из этих дам мужья — важные чиновники в министерствах. Ну что вы на это скажете?

Однажды он шутливо заметил:

— Власти нервничают, господин Капитан! Вы не знаете почему? Попробуйте догадаться! Слишком много забастовок? Не хватает продовольствия даже для того, чтобы по карточкам выдавать его? Болгария и Турция вот-вот собираются сложить оружие? Нет, это все ерунда! В Бухаресте, Праге и Белграде уже делят территорию Венгрии? Нет, дело совсем не в этом! Число дезертиров достигло ста пятидесяти тысяч человек? Полтора миллиона янки прибыли на западный фронт? Бонар Лоу не верит в возможность заключения мира? Чепуха! Самая страшная проблема состоит в том, что теперь из-за этих проклятых большевиков мы уже не получаем из России икру, вот оно что! Вот в чем беда! Сам Векерле выражал сожаление по этому поводу на одном из заседаний совета министров, и другие важные господа вполне разделяют его точку зрения!

Фред занес в свою записную книжку какие-то цифры, потом засунул между ее страницами огрызок карандаша и сдвинул свои очки на лоб.

— Я кое-что и похлестче знаю, — произнес он, как-то странно улыбаясь. — Наш фехерварский золотоголосый епископ назвал в своей проповеди людей вроде меня «подрывными элементами». В своей замечательной великолепной проповеди он меня и моих братьев по вере назвал «подрывными элементами» и всю ответственность за беды и несчастья в стране возложил именно на нас. Так вот, я, «подрывной элемент», больше ни одного солдата не дал бы Гинденбургу, наоборот, я сейчас же их всех отправил бы по домам! Я бы собрал этих простых людей и сказал бы им: «Эта земля наконец-то ваша, так возьмите ее в свои руки и будьте счастливы, ведь вы тысячи и тысячи лет страдали из-за нее!»

Говоря это, Фред так отчаянно жестикулировал, что его старые очки вдруг сползли со лба на переносицу. Губы его дрожали.

— Разве это не странно? Он и, видите ли, чистокровные венгры по плану создания так называемой «Центральной Европы» хотели бы превратить Венгрию в немецкую колонию, а я же «подрывной элемент», потому что хочу для венгерского народа мира, хочу нормальной заработной платы для рабочих и немного земли для крестьян…

Фред окинул себя взглядом. Был он в давно полинявшей шляпе, засаленном до блеска пиджаке, брюках в заплатках на заднице, а на ногах — огромные ботинки с резинками по бокам, которые были по крайней мере на два размера больше, чем требовалось. Фред купил их еще в прошлом году на толкучке.

Затем как ни в чем не бывало продолжил свои рассуждения:

— Чего хотят эти высокопоставленные господа от меня, маленького человека, Якоба Фреда? Может ли после всего этого он любить родину? Нет, у него есть все основания поносить Тису, Векерле, Андраши! — Фред внезапно расхохотался: — Представьте себе, господин Капитан, что произошло бы, если бы я вдруг вышел на площадь перед зданием парламента и закричал: «Векерле, старый лоточник, дряхлый, жадный, тщеславный обжора, нечего тебе, импотенту, около женских юбок вертеться да у руля государственной власти шастать! Важоньи, дурак последний, глашатай разжиревших на войне буржуев, ты шельмовал, обманывал нас всех обещаниями избирательного закона! Мориц Эстерхази, «белокурый парнишка», Мориц Эстерхази и твои опытные пройдохи-политики, вы заманиваете своих сторонников в ближайшее кафе обещаниями! Тиса, тебе еще можно пока верить: каким ты был прежде, такой ты и сейчас, таким и будешь — убийцей и губителем страны!..»

Засмущавшись, Фред прекратил свою болтовню. Он поднял вверх указательный палец и погрозил им Марошффи:

— А вы мне тоже не нравитесь, господин Капитан. Живете как отшельник в пустыне! Всегда один, без общества прекрасных дам. Разве это нормально? — Он долго качал головой. — Я знаком с одной миленькой дамочкой, настоящая леди, она прекрасно выглядит, очень привлекательна, богата. К тому же она образованна. Ей в жизни не хватает именно такого вот молодого человека вашего склада. Дама эта — сторонница платонической любви. Она не берет денег, но, правда, никому и не дает их. Ну-с, что вы мне на все это скажете?

Капитан понимал, что Фред желает ему только хорошего. Смеясь, он отрицательно покачал головой, и они больше никогда не возвращались к этой теме.

Русский анархист по имени Федор тоже очень полюбил общество Капитана. Как только позволяла возможность, он начинал говорить с ним по-немецки.

Федор сгорал от чахотки и, может быть, поэтому так любил ухаживать за выросшими на кучах мусора стеблями дикого мака, за лиловыми цветами репейника, за буйно растущим вербняком. Бродячие собаки во всей округе признавали только его одного. Когда было возможно, он постоянно объяснял Капитану, что настоящие анархисты не бросают бомб, не убивают королей и царей, а защищают простых людей, разоблачают ложь, которая закрепляет духовное рабство людей. Федор на память цитировал Кропоткина и Бакунина. Длинные русые волосы выглядели сальными, потому что Федор все время потел. Он постоянно кашлял, иногда выплевывая на землю сгустки темной крови, а когда во время разговора с Капитаном он почесывал подбородок, его пальцы казались прямо-таки прозрачными.

Однажды Федор показал Капитану обрывок газеты «Пештер Ллойд», найденный на свалке.

— Тут вот написано, — гневно произнес Федор, — что вчера в Королевском театре показывали оперетку «Порхающий поручик» и что, как всегда, зрительный зал был переполнен. Что за опереточная страна! — закричал он внезапно в сердцах, но закашлялся, а когда он кашлял, в легких у него раздавались ужасные хрипы. — Тысячи несчастных солдат гибнут на фронтах, а избранным театралам каждый вечер показывают оперетку «Порхающий поручик» с шустрыми субретками и прекрасными примадоннами! Этот мир надо уничтожить! И как можно быстрее, как это сделали у нас в Петрограде и Москве. О, Россия — это священная, великая страна, она со временем подаст пример, как можно изменить весь мир!

Марошффи по-своему полюбил Федора и очень жалел его, потому что заметил на лице его все явственнее проступающую печать быстро приближающейся смерти. В эти дни Марошффи наконец нашел себе занятие в домике на Заводской улице. Ему поручили делать короткую информацию по газетным материалам о положении на фронтах. Поначалу его слушал только Петер, потом к нему присоединились старый Татар, Юци, Тибор Шарош и Мартон Терек. Этот человек средних лет никогда не спорил с Марошффи, в отличие от молодого и пылкого Шароша, который делал это на каждом шагу. Но все эти люди неизменно признавали, что многому учатся у Капитана.

Он наставлял их следующим образом:

— Правду довольно легко обнаружить даже в урезанных и сокращенных цензурой газетных новостях. Например, я читаю: «Англичане подвергли обстрелу Константинополь». Казалось бы, что это может еще означать, кроме слабости турецкой обороны? Конец Дарданеллам и Босфору, в районе Галлиполи у Антанты крупные силы, а обстрел Константинополя свидетельствует о полном и скором развале военной машины Турции! Или в газетах сообщается, что немцы потопили американский транспортный корабль, перевозивший американских солдат в Европу, один-единственный из каравана в сорок судов. Речь-то идет отнюдь не о немецком триумфе, а о том, что все больше американских солдат прибывает в Европу. Или вот агентство Вольфа сообщает: немецкие военные аэропланы появились над устьем Темзы. Однако агентство Хёфера передает более интересную информацию: английские самолеты подвергли бомбардировке Кобленц и Саарбрюкен. Ясно, что военное превосходство держав Запада неуклонно возрастает. Людендорфу теперь уже даже ответить нечем, а ведь приближается великий день, когда эта страшная мясорубка остановится, и это будет свидетельствовать о полном поражении Германии.

В этот момент Шарош задал вопрос, перебив говорившего:

— Что же тогда будет, Капитан?

Марошффи признался, что не знает этого. И тогда Шарош, сам отвечая на свой вопрос, воскликнул:

— Революция!

*

Неделя шла за неделей, и постепенно Марошффи начал замечать, что Петер и его товарищи слушают его беседы о военном положении Венгрии со все возрастающим интересом. Письма, регулярно получаемые им от матери, в значительной степени помогали ему делать правильные выводы из создавшегося положения. Правда, в них говорилось и о внутреннем положении в стране, но об этом Марошффи старался не говорить со своими слушателями, так как не хотел навязывать им своего мнения из-за какого-то собственного внутреннего страха. Он не хотел никакой революции, в то время как Петер и его друзья уже давно горели революционными идеями.

Однажды на редкость терпеливый и хладнокровный Мартон Терек, видя, что Марошффи надолго застрял здесь и, видимо, не собирается пока никуда уходить, спросил его:

— Скажите, Капитан, каким ветром вас занесло в наши края? — А когда Марошффи оставил его вопрос без ответа, Терек продолжал: — Хорошо, можете мне не отвечать, если не желаете. Я вам вот тут принес «Записки» Эрвина Сабо. Почитайте на досуге и как следует подумайте, что именно он хотел в них сказать.

К этому времени Марошффи уже начал признавать правду за Каройи и был готов причислить себя к его последователям. Внутренне он чувствовал, что вот-вот наступит момент, когда ему придется о многом начистоту поговорить с Петером. Постепенно у Альби начало портиться настроение. Все то, что раньше увлекало его, теперь уже не интересовало. Ему так и не удалось разобраться в духовной жизни рабочих с Заводской улицы, а теперь он даже не стремился к этому. Зато он все чаще и подолгу вспоминал об Эрике. Порой же его охватывала такая страсть к жене, что ему хотелось вопреки риску плюнуть на осторожность и, будь что будет, броситься разыскивать Эрику. А уж сама мысль об этом, коль она засела у него в голове, умножала страсть Марошффи, распаляя его все больше и больше.

Однажды вечером он раньше обычного вернулся с работы в свое более чем скромное убежище на Заводской улице. Войдя в кухню, он застал там Юци. Забыв запереть за собой дверь, она купалась и, таким образом, вопреки желанию попалась голой на глаза мужчине. Как ни странно, но ее красивую, слегка полноватую фигуру не слишком портила даже беременность.

Марошффи моментально отскочил назад, а Юци быстро закрыла дверь и заперла ее на ключ. Ни в тот вечер, ни на следующий день оба и не вспоминали об этом случае, как будто ничего не произошло.

Однако красивое обнаженное женское тело напомнило Марошффи об Эрике. С этого дня он еще чаще начал вспоминать о жене, и при этом подолгу думал о ней так, что казалось, кровь закипала в нем. Хорошо еще, что Мартон Терек частенько заглядывал по вечерам в свою мастерскую и отвлекал его от грустных дум.

Эти вечерние разговоры не только освежали Альби и развлекали его, но и помогали ему лучше понять стремления рабочих.

Он не переставал удивляться их растущей активности, их привязанности к собственным традициям и их подготовке к большим и бурным событиям, приближающимся с каждым днем.

Как раз в это время он получил очередное письмо от матери. Сударыня, между прочим, писала следующее:

«…Ходят слухи, что Лукачич стал совсем не таким, каким он был раньше, как будто у него сломался хребет. Правда, я лично не очень-то этому верю. Тиса, к счастью, по-прежнему бодр, однако это нисколько не мешает ему порой делать глупости. Сейчас он слишком часто цитирует слова императора Франца-Иосифа: «…Уж если так суждено, то пусть так оно и будет: по крайней мере все мы погибнем с честью». Но кто сейчас хочет погибать? Правда, Пфланцер-Балинт разбил на Балканах какого-то надушенного французика Франше д’Эспере. Но спрашивается, чего им, собственно, нужно на Балканах, не так ли? Истоцки снова был отозван в Балплац с каким-то дипломатическим заданием. Говорят, что он бесталанный педант…»

В августе писем от Сударыни пришло еще больше, и Марошффи по-прежнему черпал из них основной материал для своих бесед, так как ежедневные газеты, которые он прочитывал, почти не содержали серьезной и важной информации. Можно было даже подумать, что на всем белом свете наступил сезон летних отпусков.

В письме матери он читал:

«Поговаривают о том, что когда у Чернина был шанс на заключение мира, то Людендорф и Гинденбург говорили «нет». Теперь же, когда они готовы произнести «да», шанса на это и в помине нет. Чернина уничтожило немецкое «нет», а Буриан раскололся от немецкого «да». Однако «итальянская красавица» по-прежнему желает блистать, и из-за этого до сих пор льется кровь…»

14 сентября 1918 года в Спа Вильгельм созвал коронный совет, на заседании которого все участники в один голос заявили, что противник одержит победу.

А спустя два дня Сударыня уже знала об этом и написала Альби:

«Вот и настал конец… Ох как же прав был Ницше, когда он писал: «Только железной рукой можно посылать огромные массы народа на верную смерть…» Вот он, конец, и в то же время еще не окончательный…»

А через несколько дней снова пришло от нее письмо:

«Истоцки приехал из Вены, а затем опять укатил туда. Мне он сказал: «Самое ужасное сейчас заключается в том, что все то, что пармские дамы по собственному желанию решают в политике, все, что они там «наварят», будем вынуждены расхлебывать мы в Вене, Будапеште и Бадене. Зита же вдруг возомнила себя чуть ли не Марией-Терезой, а на самом деле эта дива всех нас доведет до гибели… Я лично уже начинаю побаиваться за свое имение…»

Небольшие заметки, вычитанные Марошффи из газет, помогли ему создать общую картину экономического положения в стране. Так, из денежного обращения исчезли золотые монеты в десять и двадцать корон, ходившие до войны. С треском разваливались многие промышленные предприятия. Появилось огромное количество всевозможных новых плакатов:

«Не поддавайтесь панике! Сохраняйте самообладание, хладнокровие и смелость! Это спасет нас от катастрофы!..», «Оказывайте всяческое содействие жандармерии и полиции: это в ваших собственных интересах!..», «Боритесь против нищеты и эпидемий!..», «Помогайте фронту!..».

Внимание Мартона Терека привлекло следующее известие:

«Его высочество Карл Четвертый объявил амнистию всем гражданам чешской национальности, осужденным за подстрекательство против государства. В их защиту выступал известный чешский патриот герцог Лобкович».

Мартон Терек впервые за долгое время не сдержался:

— А что будет с венгерскими политическими заключенными? Об их судьбе Карл Четвертый нисколько не беспокоится?

Одна из газет, пытаясь оправдать неудачу Пфланцера-Балинта на Балканах, писала:

«Малярия скосила более 18 тысяч человек…»

А другая газета сообщала о том, что «общая численность войск США в Европе достигла полутора миллионов человек…».

После всех этих событий Сударыню взволновало только состояние собственных имений. Кто-то посоветовал ей прикупить на имеющиеся у нее свободные деньги кое-что из недвижимого: дом или участок земли, ссылаясь на то, что цены на недвижимость все время подскакивают.

«Дорогой сын, — писала она Альбину, — деньги сейчас ничего не стоят. Высокопоставленные господа военные, куда бы их ни забросила судьба, торопятся скупить все продающиеся с молотка имения».

В начале сентября в жизни Марошффи наступил большой поворот, и связан он был непосредственно с письмом матери, которая писала:

«Сын, через Истоцки я получила наконец известие об Эрике. Она сейчас находится в Швейцарии, живет вместе с отцом в Женеве, но не в отеле, а в частном доме на Рю де ля Круа д’Ор, номер 21. Истоцки, находясь в Женеве в командировке, совершенно случайно встретил ее на улице недалеко от собора Святого Петра. Эрика как раз возвращалась с обедни в обществе какого-то офицера. Истоцки же с коллегой как раз направлялся на вокзал, чтобы отправиться в Вену. Он вез какие-то важные бумаги, очень торопился, так что разговор у них был коротким. Барон Гот находится в Швейцарии по поручению государственного банка, а поскольку Эрика поверила в твою гибель, то она и последовала за своим отцом. О том, что ты жив, Истоцки сам ничего не знал и, следовательно, не мог ничего утешительного сообщить Эрике. По его словам, она не раз писала мне. Я писем этих не получала. Виноваты в этом австрийские власти, контролирующие почту. Истоцки объяснил это чрезмерной боязнью шпионажа со стороны противника.

Теперь, когда известен адрес Эрики, нам необходимо немедленно предупредить ее, чтобы не случилось какой-нибудь неприятности. Не забудь только о том, что твоя жена уже давно считает себя вдовой. Незамедлительно сообщи мне, где и когда я могу встретиться с тобой, чтобы подробно обсудить все детали…»

Мысленно Марошффи перебрал всевозможные варианты и самые плохие из них тут же отбросил, так как слишком хорошо знал Эрику. Он был твердо уверен в том, что, пока не пройдет год традиционного траура, Эрика ни за что на свете не отвернется от него. И в то же время он в какой-то степени все же разделял беспокойство матери. Желание увидеть Эрику еще больше взвинтило ему нервы. Вся их прошлая совместная жизнь казалась ему теперь такой прекрасной, что каждая отдельная деталь, каждое воспоминание действовали на Марошффи, как безупречно сыгранное симфоническое произведение. По сравнению с той, прошлой жизнью все, что окружало его здесь, на Заводской улице, в этом грязном и дымном пригороде столицы, казалось пустым и бессмысленным. По сравнению со Швейцарией, с ее торжественной чистотой, с ее прекрасными пейзажами и голубыми зеркалами озер, бедные домишки Заводской улицы с чахлыми акациями, с маленькими убогими каморками и изможденными непосильным трудом людьми казались до удивления жалкими и ничтожными.

В памяти Марошффи невольно всплыли из далекого прошлого уютные швейцарские города, во многих из которых Альби побывал с Эрикой во время свадебного путешествия. Сколько там прошло безоблачных и счастливых дней! Одна мысль о том, что Эрика сейчас снова в Женеве, воскресила в памяти Альби массу воспоминаний. Он расчувствовался. О как великолепна Женева! Там они жили в одном из фешенебельных отелей, окна их номера выходили на озеро с крохотным искусственным островком, на котором стоял памятник Руссо. Тогда они много спорили о меланхолии великой и беспокойной Франции и о самом Руссо, которому здравомыслящая Швейцария поставила этот скромный и суровый памятник. Они не один раз ходили в публичную библиотеку, где с интересом листали редкие издания книг философа, а затем шли в театр. Все это происходило в период их страстной влюбленности, доведенной умением Эрики и ее поэтической целомудренностью до крайности. По вечерам они беззаботно прогуливались по берегу живописного Женевского озера под таким голубым небом, которое не в состоянии увековечить на своем полотне ни один художник.

И вот теперь Эрика снова находится в Женеве, а он, Марошффи, здесь, на Заводской улице, тревожит себя сладкими воспоминаниями четырехлетней давности. Неужели все это было на самом деле? Неужели они все это пережили? Неужели утоляли жажду холодной ледниковой водой? Неужели наслаждались музыкой оркестра, игравшего прямо на площади под открытым небом?

Потом они переехали на другой берег Женевского озера, и там одна, совсем еще молоденькая девушка, по-видимому дочка какого-нибудь заморского миллионера, начала навязчиво приставать к Альби, считая, что с ее деньгами она имеет право на все, чего ей только захочется.

Наблюдая за этой неприятной сценой, Эрика спросила Альби:

— Как ты думаешь, способны ли вот такие девицы вообще любить?

Альби тогда ничего не ответил своей возлюбленной, как не мог написать ей и сейчас, хотя и знал адрес. Он невольно вспомнил предупредительную улыбку гарсона в отеле, которой тот одарил их, когда Альби сказал ему по-французски «до свидания», дав тем самым понять, что они больше не нуждаются в нем.

Любопытно, удалось ли этому слуге, облаченному во фрачную пару, избежать мясорубки под Верденом? Не стал ли он свидетелем и участником кровавой битвы на Сомме или на Марне? Разумеется, время разрывает связи и никого не щадит. Возможно, оно не пощадит и старика Татара, Юци, Тибора Шароша, и Мартона Терека, и Петера, хотя это совсем другой человек. О нем невозможно забыть. Однако Марошффи даже ради него не собирается поворачиваться спиной к миру, в котором жил до этого. Он даже не мог сказать, вернется ли в дом на проспекте Кристины. Ему было ясно одно: во что бы то ни стало нужно переговорить с матерью. Однако он прекрасно понимал, что, прежде чем сделать это, надо заручиться согласием Петера. Он знал, что разговор об этом будет не из легких, и действительно не ошибся.

Петер внимательно выслушал его, но понял сначала совсем не так, полагая, что Марошффи лишь собирается ненадолго забежать в дом матери, чтобы поговорить с ней по какому-то деликатному делу.

На всякий случай он предупредил, чтобы Марошффи был осторожен.

— Ты все еще продолжаешь играть собственной жизнью, как я посмотрю, — сказал он. — Лукачич только что отдал приказ, о полном уничтожении подозрительных элементов. В каждом районе столицы военные вместе с инспекторами проверяют даже пассажиров трамваев. Весь город оцеплен войсками, ни въехать в него, ни выехать невозможно без того, чтобы не нарваться на проверку документов. Облавы проводятся чуть ли не на каждом шагу. Если бы ты знал, сколько рабочих горит на этих облавах! И хотя у тебя вполне надежные документы, ты все же сильно рискуешь, собираясь появиться в городе.

Марошффи словно в оцепенении выслушал Петера, который, пожалев его, в конце концов предложил:

— Если ты во что бы то ни стало хочешь встретиться с матерью, тогда уж пусть лучше она сюда подъедет.

Как раз вот этого Марошффи и не хотел, потому что представлял, какое гнетущее впечатление останется у матери от одного вида той обстановки, в которой он находится.

Петер понял его опасения и, немного подумав, сказал:

— Ладно, езжай. Наденешь черные очки, тем более что по удостоверению личности ты числишься почти слепым. Сопровождать тебя будет Юци. А когда вернешься, мы с тобой кое-что обсудим.

— Хорошо, Петер, — согласился Марошффи, — когда вернусь, тогда и поговорим.

Под вечер, когда дневная смена рабочих разъезжалась по домам, Альби и Юци сели в трамвай и поехали по направлению к центру.

Моросил сентябрьский дождик, повсюду виднелись лужи, и городские окраины выглядели от этого тоскливее обычного.

Предупреждая об облавах и проверках документов, Петер не ошибся. У Марошффи трижды проверяли документы: два раза — в трамвае и один раз — на улице.

Юци великолепно сыграла роль «заботливой жены» полуслепого. Не без волнений, но они все же благополучно добрались до Табани и пришли на квартиру к Анне Шнебель. Уже находясь в пути, Марошффи решил встретиться с матерью на квартире у прачки. Увидев Альби, Анна на миг оцепенела, но тут же, бросив стирку, помчалась к Сударыне.

Вдова не заставила себя долго ждать: она запыхалась от быстрой ходьбы, грудь ее высоко вздымалась. Анна Шнебель с готовностью подала Сударыне стул, и Сударыня, усевшись, более чем внимательным взглядом прощупывала женщину, которую увидела в обществе своего сына. Она не задала Юци ни одного вопроса, вернее, не успела этого сделать, так как женщина деликатно удалилась вместе с Анной на кухню.

Сударыня никогда не теряла присутствия духа. Она и сейчас хорошо знала, чего хочет. Она заблаговременно продумала несколько вариантов, однако окончательное решение все же намеревалась обсудить с Альби.

— К огромному сожалению, Истоцки уехал в Вену, — сообщила она сыну, — а нам самим решить наше дело будет нелегко, потому что без его помощи вряд ли удастся быстро установить связь с Эрикой. А сделать это необходимо как можно скорее, пока все не запуталось.

Мать Марошффи опасалась, как бы Эрика, чувствуя себя свободной, снова не вышла замуж, что, разумеется, легло бы чрезмерной тяжестью на душу Альби, который не мог своевременно сообщить жене о том, что он жив.

— Завязывать с ней переписку у нас нет времени, — решительно заявила Сударыня, — кроме того, мы не можем рисковать из-за почтовой цензуры. Я немедленно сама поеду в Вену и лично попрошу Истоцки помочь мне. Другого выхода у нас нет. — Немного подумав, она добавила: — К сожалению, я буду вынуждена разговаривать с Адамом откровенно. Он должен знать, что ты не погиб, а жив. Без этого он вряд ли станет что-либо предпринимать.

Марошффи понимал, что мать права, а лучшего плана он предложить не мог.

— Из Вены я не уеду до тех пор, пока не доведу дела до конца! — решительно заявила Сударыня. Однако она все-таки не удержалась от того, чтобы не упрекнуть Альби: — Но в верность Мари Шлерн я верила бы больше. — Заметив, как зло блеснули глаза сына, она сразу же смягчила тон: — Я, конечно, понимаю, что в наш безумный век ни от кого нельзя требовать вечного траура: меняются времена, нравы, мораль. Только сейчас, когда жизнь человека обесценена, люди пришли наконец к мысли, что она слишком коротка. — Сударыня все же не удержалась от соблазна рассказать сыну самые свежие политические новости: — Представь себе, сынок, что большинство людей считают, что наше будущее следует связывать не с именами Тисы, Векерле или Эстерхази, а с именем Каройи. Говорят, что он-то уж приберет к рукам земельные участки своих политических противников. Если же Каройи возьмет верх, то ты…

Марошффи и виду не подал, что его заинтересовало сообщение матери. Тогда она, как бы подводя итог разговору, заявила, что сегодня выезжает в Вену, а Альби необходимо вернуться в свое прежнее убежище. Связь друг с другом они будут поддерживать, как и раньше, перепиской.

— А кто забирает на почте твою корреспонденцию? Не та ли женщина? — поинтересовалась Сударыня, придав голосу бесстрастную интонацию. — Что это за особа? Где ты ее нашел? — Сударыня, разумеется, с первого же взгляда на Юци заметила, что та находится в положении, и мысленно старалась отгадать, на каком месяце и, следовательно, может ли это иметь какое-то отношение к Альби.

Юци в свою очередь моментально почувствовала этот недоброжелательный взгляд, она даже содрогнулась, словно у нее по коже поползла противная гусеница.

Однако Сударыню мало интересовали неудачные женские связи Альби, поскольку она всегда считала, что ни один мужчина не может обойтись без женской юбки. Никакой беды в этом нет, утверждала она, важно только, чтобы Альби знал, когда и как ему следует порвать связь с очередным предметом своего увлечения.

Муж Сударыни помог ей приобрести в этом отношении довольно богатый опыт. Ведь их брак в первую очередь основывался на финансовом расчете, так что Сударыня даже не стала бы упрекать своего супруга, если бы у него вдруг появился внебрачный ребенок. Что же касается Альбина, то тут она смотрела на сына с чисто материнской бдительностью, не собираясь, однако, полностью лишать его свободы, но старалась, как могла, ограждать его от серьезных ошибок в этом отношении. Именно поэтому она несколько раз ощупывала Юци взглядом. Она вполне допускала, что Юци могла делить свое ложе с ее сыном, богатым господином. Она вполне допускала и то, что ее Альби, капитан генерального штаба, вполне мог пойти на этот шаг по тем или иным соображениям. Рождение ребенка нисколько не пугало Сударыню. Она могла, как это обычно делается в подобных случаях, легко устроить его на воспитание куда-нибудь в провинцию.

Прежде чем покинуть дом прачки Анны, Сударыня вручила сыну довольно крупную сумму денег и небольшой сверток, который она принесла с собой. В нем, как она пояснила, шоколад, сигары, сигареты и консервы.

Уходя, Сударыня кивком головы попрощалась с Юци и, смерив ее взглядом с ног до головы, укрепилась в мысли, что вряд ли ее Альби мог иметь серьезные намерения по отношению к этой женщине.

Юци же со своей стороны хотя и не могла разгадать хода мыслей богатой госпожи, однако без особого труда догадалась, что именно думает о ней мать Капитана. Она зарделась от стыда, взгляд ее сделался злым, но она все же сдержала себя.

Марошффи заметил эту бессловесную дуэль двух женщин и на обратном пути в свое убежище, как мог, пытался смягчить Юци, однако это ему не удалось…

*

Казалось, этому холодному осеннему дождю и конца не будет. Когда Юци и Марошффи вернулись в домик на Заводскую улицу, Петера там уже не было. Правда, он оставил им коротенькую записочку, в которой сообщал, что уехал на несколько дней в провинцию. Петер и раньше не раз ненадолго исчезал куда-то, потому они нисколько не волновались за него.

Марошффи это даже устраивало, поскольку на какое-то время отодвигало решающий разговор с Петером.

Альби каждый день ходил на свою свалку. Несмотря на затяжные осенние дожди, работа на свалке не прекращалась. Федор, каким-то чудом узнав о покушении на Ленина, на чем свет клял всех буржуев. Фреду с большим трудом удавалось утихомиривать его. Беспокойство среди пленных с каждым днем заметно нарастало. Несколько человек даже ударились в бега.

Дожди не прекращались, и весь Кишпешт был как бы накрыт серой плотной пеленой тумана, а улица с убогими одноэтажными домиками, мокрая и грязная, выглядела чрезвычайно унылой.

Однажды во вторник по улице Шаркань прошла похоронная процессия. В тот день тоже моросил дождь. Вид печальной процессии поразил Марошффи. Поразил дешевый, на скорую руку покрашенный в черное гроб, на боку которого серебряной краской было написано имя умершего. На крышке гроба лежал одинокий жалкий венок из искусственных цветов, украшенный несколькими бумажными лентами. В последний путь усопшего провожало несколько женщин в старых пальто и один-единственный пожилой мужчина.

Болезнь косила людей. От испанки, так называли тогда страшную эпидемию гриппа, умерло немало и военнопленных, согнанных на принудительные работы на рудники и шахты. Одним из первых скончался русский анархист по имени Федор. Он и без того был болен чахоткой. Каждый день Федор промокал до нитки, а лохмотья, в которых он ходил, никак не могли защитить его от холода. Его постоянно знобило, а в начале октября, в один особенно холодный туманный день, он упал на кучу шлака. Кровь пошла у него горлом. Когда товарищи заметили это, было уже поздно.

К нему подбежал Фред и тихо прошептал:

— Бедняжка, он так и не увидел ни своего Невского проспекта, ни Тверского бульвара.

По указанию человека, распоряжавшегося похоронами, Федора на ручной тележке отвезли на Кишпештское кладбище в так называемый морг, который был не чем иным, как самым обыкновенным дощатым бараком, в котором могильщики обычно держали свои лопаты и кувшины для поливки могил.

Когда Федора хоронили, Фред и Марошффи стояли рядом. Русские пленные, пришедшие на похороны, прощаясь с умершим, опустились на колени возле его могилы, а один из них, стоя на коленях, так низко кланялся при этом, что лбом касался мокрой земли. Словно немой, он не проронил ни слова, хотя губы его все время шевелились.

Фред тихонечко дернул Марошффи за рукав пальто и тихо шепнул:

— А теперь представь себе, как где-нибудь в Омске или еще дальше, в Иркутске, вот так же хоронят какого-нибудь бедолагу — пленного венгра…

Марошффи стоял и слушал шум, доносившийся с соседнего завода: грохот парового молота, беспрестанно бившего по железу, и негромкое завывание токарных станков. На том заводе по-прежнему изготовляли головки снарядов для фронта. Все заводские звуки явственно доносились до кладбища, а тяжелые удары молота, казалось, забивали крышку гроба Федора.

Весь день шел ливень, и лишь только тогда, когда провожавшие Федора в последний путь товарищи покинули кладбище, на краю неба, у самого горизонта, в просвете между черными облаками, появилась узкая опаловая полоска, но через несколько минут исчезла и она.

Провожая Марошффи до трамвайной остановки, Фред сказал ему:

— Мы много повидали на своем веку. Кто нас плохо знает, те готовы поверить тому, что нас, кроме торговли, ничего больше не интересует. Какое заблуждение! Знаете, Капитан, вечный жид ищет вечного человека и такой мир, в котором наконец на самом деле все люди будут равны…

Когда они уже стояли на конечной остановке, ожидая трамвай, Фред продолжил:

— Я лично верю в человеческий разум. — Он проговорил это совсем тихо, все еще находясь под впечатлением только что состоявшихся похорон. — Эта война послужила для всех школой, и тот, кому посчастливится остаться живым, уже не будет больше глупцом…

Когда старый Фред уехал на трамвае по направлению к Пешту, Марошффи охватила печаль. Настроение у него было хуже некуда. Он никак не мог понять, почему мать так долго задерживается в Вене. Неизвестность рождала в нем скверные предчувствия, а столь долгое отсутствие Петера еще больше встревожило его.

Придя в свое убежище на Заводской улице, Альби улегся на чистый топчан.

«Как мала эта убогая каморка, — невольно думал Марошффи, слушая монотонную песню дождя, — но как по-домашнему уютно в ней».

В такие минуты человека обычно тянет на глубокие раздумья. И Марошффи, все еще находясь под впечатлением похорон Федора, невольно подумал о том, как много сейчас гибнет людей в мире и что, по-видимому, не так уж много времени осталось до конца этой кровавой бойни… Больше всего его, разумеется, тревожило неизвестное будущее, так как, несмотря на все то, что произошло с ним начиная с 1914 года, он никак не мог отмахнуться от того, что связывало его со старой жизнью: воспоминания детских лет, годы учебы, влияние окружения господ в шикарных костюмах или офицерских мундирах, великолепных дам в умопомрачительных туалетах. К той старой жизни он, как и многие ему подобные, был как бы прикован сложившимися жизненными устоями, без которых он не мыслил себе жизни ни в больших радостях, ни в маленьких печалях. Он никак не мог порвать ни с самим собой, ни с длинной чередой своих родственников-предков, прививших ему традиционно-семейное понимание честности и порядочности.

Однако, несмотря на все это, какая-то таинственная сила звала его к действию и как бы спрашивала: «Ответь-ка, друг мой, достоин ли называться человеком тот, кто не желает взорвать этот нынешний мир? Не пора ли в конце концов уничтожить общество, которое из самых обыкновенных парней делает убийц и бандитов?»

Здесь на ум Марошффи пришли слова Яси, которые тот произнес на похоронах Эрвина Сабо:

«Эта страна не может и дальше оставаться страной хищных рыцарей. Эта страна не может и дальше оставаться страной жадных банкиров. Не может она оставаться и в будущем страной попов-атеистов…»

Что, собственно, хотел этим сказать Яси, который, сам будучи гражданином своей страны, ни в коем случае не может желать уничтожения всех ее ценностей.

На следующий день, было это как раз в середине октября, наконец-то вернулась из Вены Сударыня. Альби получил от нее письмо. Оно попало к нему в руки без задержки, так как Юци каждый день бывала в городе и непременно заходила на почтамт.

Встреча сына с матерью, как и ранее, произошла на квартире Анны Шнебель. Юци после некоторого колебания все же согласилась снова играть роль провожатой: ей было от души жаль Капитана, который испытывал страшное нетерпение и нервное напряжение. Она, конечно, не знала истинной цели этой встречи, однако чувствовала, что встреча эта имеет для Альбина особое значение, и потому решила ему помочь. Однако на этот раз Юци избежала встречи с матерью Капитана, хотя он и уговаривал ее войти в дом Анны. Молодая женщина осталась непреклонной.

Сударыня внешне изменилась: похудела, морщины на ее лице стали более заметными, а под глазами появились темные круги. Правда, ее манера вести беседу осталась прежней. Она сразу же перешла к сути дела и начала рассказывать сыну о результатах своей поездки в Вену:

— Буквально на следующий же день после приезда в Вену мне удалось встретиться с Истоцки. Я посвятила его в наше дело настолько, насколько сочла возможным, и старалась упросить его, чтобы он с дипломатической почтой переслал Эрике в Швейцарию мое письмо… Истоцки, к моему удивлению, начал отказываться, ссылаясь на всевозможные запрещения и приказы, — продолжала Сударыня, сделав небольшую паузу. — Этот глупец был страшно упрям. Я, конечно, не собиралась отступать и разыскала секретаря Андраши в Вене, которому порекомендовали меня принять. Могу сказать, что и этот глупец был не лучше первого. Мои доводы ему показались глупыми. К моему счастью, к нам подошел сам граф. Представь себе, я бросилась к нему и так горячо упрашивала и умоляла его, что он пообещал выполнить мою просьбу. Я собралась было сказать ему, в чем она будет состоять, однако благородный граф даже не поинтересовался этим. Короче говоря, мое письмо Эрике ушло в Женеву.

Проговорив все это, Сударыня полезла к себе в ридикюль и, достав из него довольно помятый лист почтовой бумаги, протянула его сыну со словами:

— Прочти. Это черновик моего письма.

Альби бегло пробежал глазами неровные строчки письма матери:

«Моя дорогая, на пути твоего нового брака, если ты о нем помышляешь, имеются серьезные юридические препятствия, из-за которых может пострадать репутация обеих сторон. Прежде чем принять по данному вопросу окончательное решение, приезжай домой, так как подробно о причинах этого я могу сообщить тебе только при личной встрече. Остальное обсудим с тобой, когда увидимся».

Получив от Альби свой черновик, она сказала:

— Я полагаю, что такой текст моего письма Эрика обязательно поймет правильно. О том, что ты жив, я ей не писала. Никому на свете не могу доверить нашу с тобой тайну. Письмо ушло, а вот ответ на него явно задерживался. День проходил за днем, а Эрика все не давала о себе знать. Я уж думала, что лопну от нетерпения. Если бы я не ждала, ни на минуту не задержалась бы в Вене. Я торопилась домой, тем более что политическое положение страны нисколько не успокаивало меня…

Затем Сударыня довольно подробно рассказала обо всем, что она слышала от сильных мира сего в Вене:

— Там все говорят, что война нами проиграна, что монархии пришел конец. Многие уверены в том, что чехи заберут себе районы Северной Венгрии, а сербы — Хорватию и область Бачки, а румыны вместе с Трансильванией отхватят себе район, лежащий за Тисой. — Глаза Сударыни метали молнии от злости и негодования. — А все австрийские господа ждут не дождутся того момента, когда им можно будет захватить для себя земельные участки в западных районах. Понимаешь? — И тут Сударыня перешла на тот свойственный ей язык, каким обычно говорят в Кристинавароше: — Грязная швабская банда проиграла в карты добрую часть Австро-Венгерской монархии! Узнай об этом покойный император Франц-Иосиф, он бы перевернулся в своей могиле. И на кой черт сдалась ему эта война? Ну а Карл? После такого поворота ему придется садиться на ночной горшок, а не на трон! — Тут она заговорила потише: — А знаешь, Альби, в Вене жизнь еще хуже, чем у нас в Пеште. Люди голодают, женщины одеты безобразно и выглядят старыми; отели все грязные и забиты битком; на трамвай просто невозможно сесть, а на улицах на каждом шагу солдаты. Я слышала, что австрийцев и немцев больше не посылают на фронт, жалеют их. Вот до чего додумались! Пора бы и нам что-нибудь придумать. Ну а если говорить об общественном порядке, то его, как такового, нет и в помине: на Ринге полно легкомысленных женщин, нищих и воришек-карманников. Я собственными глазами наблюдала один случай на Грабене: один мерзавец среди бела дня выхватил у какой-то дамы сумочку из рук, а когда она начала протестовать, влепил ей здоровую оплеуху. Ну, что ты скажешь на это? И это Вена!

Видимо, Сударыне и самой скоро надоело болтать, потому что уже через минуту она перешла на вполне серьезный тон:

— Вот что я тебе скажу, сын, монархии действительно пришел конец, и этого никто исправить не в состоянии, а значит, теперь тебе нет никакого смысла скрываться. Перебирайся-ка ты лучше домой!

Сказано это было тоном приказа, не терпящим никаких возражений, и это очень удивило Марошффи. Он хорошо понимал, что теперь ему следует откровенно или по крайней мере более откровенно, чем прежде, поговорить с матерью.

А поскольку разговор этот давался ему нелегко, то он начал издалека, осторожно нащупывая путь:

— Мама, тебе давно пора бы догадаться, что отнюдь не служебные обязанности принудили меня совершить некоторые шаги… Собственно говоря, даже после окончания войны и заключения мирного договора я не буду чувствовать себя в полной безопасности, если власть останется в руках тех же людей… Меня могут кое о чем спросить, и будет очень трудно дать на эти вопросы удовлетворительные ответы… Я не боюсь, но факт остается фактом, меня отдадут под суд военного трибунала или станут судить судом офицерской чести, и в обоих случаях я могу рассчитывать только на самое строгое наказание… Честь? Военная карьера? И то и другое для меня, собственно говоря, уже потеряно. А что же тогда осталось? Осталась, жизнь и вопрос: а сколько она, собственно, сейчас стоит?..

Мать Марошффи, конечно, ждала откровенного признания сына, но та беспощадная прямота, с которой он заговорил об этом, поразила ее. Однако она, как и всегда в трудных ситуациях, не сдалась, а тотчас же начала искать хоть какой-то выход из создавшегося положения, как это и подобает такой деятельной натуре, каковой была Сударыня.

— Сынок, само собой разумеется, что жизнь дороже всего, это прекрасно понимали все твои предки, занимавшиеся торговыми делами. Только давай сейчас попытаемся мыслить согласно их морали и не будем прислушиваться к тому, что в данном случае сказали бы тебе же твои предки, которые были военными. Что из того, что тебя выкатят, как шар, из офицерского казино? Ведь никто не сможет тебе запретить делать большое и важное дело — торговать. Можешь мне поверить, что у тебя для этого есть талант. В моем роду все по-настоящему удачливые мужчины, все без исключения, если и достигали чего-то крупного, то только в торговых делах. Заметь, ты будешь отнюдь не первым из нашего рода, кому пришлось переменить профессию, а вместо сабли взять в руки бухгалтерскую книгу. Выиграть сражение или бой — это, безусловно, хорошо и приятно. Но еще лучше прожить год так, чтобы иметь в конце его превосходный баланс!

— Остаться дома я не могу ни при каких условиях, — запротестовал Марошффи. — Я не в состоянии вынести те насмешливые взгляды, которые…

— Хорошо, совсем не обязательно оставаться дома, — пошла на попятную Сударыня. — Уезжай из Венгрии и даже из Европы! Один из твоих предков, чуть ли не по такой же причине, удалился даже за океан, где вознаградил себя за ущемленное самолюбие в десять, если не в сто, раз. — Проговорив это, она схватила сына за руку и продолжала: — Я поеду с тобой, сынок! У меня есть солидный капитал, гораздо больше того, который необходим для крупного торгового дела…

— А как же Эрика? — перебил ее Альби.

На это Сударыня ответила непререкаемым тоном:

— Место жены всегда должно быть возле мужа. А если она на это не согласится, тогда и думать о ней не стоит… А теперь ты поедешь со мной домой! — Это был уже приказ.

— Пока нет. Еще рано. Мне здесь кое-что нужно сделать… — овладев собой, отказался Марошффи.

*

Наконец Петер вернулся в родной дом на Заводской улице. Вид у него был усталый, лицо заросло щетиной. Как и в предыдущие приезды, он принес с собой целый рюкзак продуктов. Вымывшись с головы до ног, он лег на кровать и заснул крепким сном. Проспал он ровно двенадцать часов и проснулся бодрым и отдохнувшим.

Когда они остались с Марошффи вдвоем в комнате, Петер сказал:

— Давай поговорим, Капитан, хватит играть в молчанку!

Оба закурили. Собственно, так у них начиналась каждая серьезная дискуссия. Первым нарушил молчание Петер:

— Ну, Капитан, как ты расцениваешь политическое положение на сегодняшний день? Мне бы хотелось услышать твое мнение. Но только откровенно.

Марошффи не стал томить Петера и ответил:

— Гинденбургу и Людендорфу пришел конец. Этого не отрицает и Тиса. Войну они, безусловно, проиграли. В такой ситуации король хочет одного, а его министры — другого, их мнения сходятся лишь в одном: любой ценой спасти собственную шкуру. А в это самое время империя распадается на куски… Сам собой возникает вопрос, и притом очень важный: существует ли такая сила, которая была бы в состоянии сохранить государственность хотя бы для «осколочной» Венгрии?

Петер живо закивал, полностью согласный с оценкой, данной Марошффи.

— Ты, безусловно, прав, Капитан, — сказал Петер. — А как ты полагаешь, что теперь нам надлежит делать?

Марошффи ответил не задумываясь:

— Крах нашей империи — это прямое следствие германской политики. А ее возрождение мы должны искать на Западе. Политическая платформа Михая Каройи дает нам такую возможность. Каройи — честный и дальновидный политик. Если его поддержат, он сможет возродить Венгрию, которая просуществует еще не одно тысячелетие…

— Никто не спорит, что Каройи плохой человек. Однако у него в руках нет власти. Он желает получить ее легально, да еще из рук самого короля. Из-за этого его возненавидят на Западе. К сожалению, у нас в стране все слепы: и консерваторы, и либералы, да и социалисты тоже. Вот почему «Вилаг» и писала, что логике уничтожения нужна такая политическая слепота. Однако не логика уничтожения есть логика жизни!

— А что же? — спросил Марошффи.

— Революция!

Марошффи молчал, углубившись в свои мысли. Будучи противником насилия в любой форме, он, естественно, считал любые революционные преобразования нецелесообразными.

— Я лично принадлежу к числу тех, — откровенно заявил Петер, — кто не доверяет ни немцам, ни французам. К числу тех, кто не согласен идти по указке Людендорфа или Клемансо. Венгрию в настоящий момент может спасти только революция. Переходи на нашу сторону, Капитан. Нам очень понадобятся твои военные знания. Я уже говорил о тебе с нужными людьми. Мы условились, что завтра, в воскресенье, ты встретишься с этим человеком в Пеште, во дворе проходного дома на улице Серечен. Этот человек объяснит тебе, в чем будет заключаться твое задание. Ну как, пойдешь вместе с нами, а?

Марошффи даже в жар бросило от таких слов Петера. Он приложил ладонь ко лбу, но лоб оказался холодным.

Предложение Петера ошеломило его. Настроение у Альбина испортилось. Ему хотелось отказаться, сказать, что он не намерен пускаться на авантюры даже в том случае, если они и являются революционными, однако он не знал, как это лучше сделать. Ведь он чувствовал себя должником Петера, так много сделавшего для него, и потому не хотел огорчать его. В то же время он считал нечестным соглашаться с тем, что было ему не по душе.

— Я не смогу пойти вместе с вами, Петер, — тихо, но решительно проговорил он. — Я не революционер, да, откровенно говоря, и не собираюсь им становиться. Тебе, наверное, мои слова покажутся обидными? Но я считаю тебя своим другом и потому разговариваю с тобой совершенно откровенно.

Петер был ошеломлен отказом. Он считал Марошффи человеком пассивным, которого обязательно нужно расшевелить, воодушевить на дело, толкнуть на самостоятельные активные действия.

Несмотря на отказ Марошффи, Петер все-таки не отступался от него, он что-то объяснял, доказывал, но все безрезультатно.

Этот нелегкий разговор, начатый вечером, превратился в самый настоящий диспут, затянувшийся до рассвета. Колокола соборов созывали прихожан к заутрене, а Петер с Альбином все никак не могли договориться. Так и остались каждый при своем мнении.

После завтрака Петер сказал, обращаясь к Марошффи:

— Знаешь, Капитан, я, возможно, плохо выразил свое предложение. Прежде чем окончательно отказаться, сходи на встречу, о которой я тебе говорил. Юци тебя проводит. Я глубоко убежден в том, что после встречи ты вернешься сюда совсем в другом настроении.

Марошффи был уверен в том, что никто и ничто не может поколебать его решений. Просто не желая обидеть Петера отказом, он согласился пойти на встречу.

— Я нисколько не стану на тебя сердиться, если ты не изменишь своего решения. Человек ты честный, а на таких людей всегда можно положиться в трудных делах, если не сейчас, так позже, — сказал Петер, когда Марошффи собрался идти.

Юци последний раз согласилась сопровождать «слепого» солдата. Было это в воскресенье вечером, двадцатого октября.

На трамвае они доехали до Октогона, наслаждаясь ласковыми лучами теплого осеннего солнца. Юци чувствовала себя совсем неплохо.

После тишины Заводской улицы пештские улицы казались особенно оживленными и шумными. Людей было такое множество, что ехать пришлось некоторое время на подножке трамвая. На улицах почти на каждом шагу попадались солдаты. Многие из них были калеками. Симпатичные сестры милосердия сопровождали отделение молоденьких солдатиков, по-видимому, на вечерний спектакль в какой-то театр. Все уличные тумбы для объявлений были обклеены официальными сообщениями и всевозможными плакатами:

«Остерегайтесь шпионов», «Соблюдайте чистоту!», «Препятствуйте распространению заразных заболеваний!», «Подписывайтесь на военный заем!».

Правда, плакаты, призывающие подписываться на военный заем, все, как один, были вдоль и поперек исписаны нецензурными выражениями.

По мостовым с грохотом проносились экипажи, из-под колес которых, отчаянно хлопая крыльями, вылетали во все стороны воробьи и голуби.

Однако, несмотря на страшную толкотню, в столице чувствовалась какая-то странная провинциальность: повсюду множество прохожих, но машин мало, витрины магазинов и лавок пусты, на окнах многих домов опущено выцветшее жалюзи. Не чувствовалось обычного оживленного столичного ритма, а сновавшие взад и вперед по улицам люди, казалось, не знали, откуда и куда они идут. Уже по одной их походке было видно, что все они бродят бесцельно.

Марошффи решил обратить внимание Юци на уличную суету и сказал:

— Присмотрись внимательно ко всему, а самое главное — к людям, и ты как бы увидишь их судьбу, ту таинственную силу, которая заставляет этих людей двигаться… — Сказал и внезапно замолчал, углубившись в свои мысли.

Несколько мальчишек тайком торговали сигаретами перед рестораном «Аббазия», на открытой веранде которого уже не было посетителей. Люди предпочитали сидеть в теплом зале. Улица Серечен, где почти на каждом шагу попадалась корчма или пивная, дышала на случайно свернувшего сюда прохожего алкогольным перегаром и вонючим запахом дешевого табака.

На условленное место они прибыли слишком рано и потому свернули на улицу Надьмезе, где не спеша прогулялись до самого собора, у сырых, покрытых плесенью стен которого горело множество маленьких свечек, зажженных верующими в преддверии дня поминовения усопших. Из собора доносилось пение.

«Революция… — подумал Марошффи, заглянув внутрь собора. — Кому она нужна? Уж не этим ли бедолагам, которые стоят здесь? Или, быть может, этим людям, идущим по улице. Но ведь это уже не люди, а тени!»

— Скажи, Юци, тебе нужна революция? — вдруг обратился Марошффи к своей спутнице.

— Конечно! Я жду ее с нетерпением, — не задумываясь ответила молодая женщина. — Любой организованный рабочий-социалист не может не хотеть и не ждать ее. Видите ли, — попробовала она объяснить, — сейчас важно не то, о чем пишут газеты, а то, о чем думают рабочие, и то, к чему они стремятся.

Марошффи не понимал или, вернее говоря, понимал слова Юци совсем не так, как она этого хотела. Он вкладывал в них иной смысл. Неожиданно его охватило сильное нетерпение, захотелось поскорее встретиться с неизвестным человеком, которому он может задать множество вопросов. И если этот человек ответит на все его вопросы, он, пожалуй, задумается.

Однако встреча так и не состоялась. Почти целый час они с Юци бродили по крохотному дворику, толкались то у одних, то у других ворот, но к ним так никто и не подошел.

Марошффи сильно нервничал, много курил, и скоро у него уже не осталось сигарет. Уже в который раз он спрашивал у Юци, не устала ли она, не хочет ли немного отдохнуть, зайти в какое-нибудь кафе.

На все его предложения молодая женщина отвечала решительным отказом и стоически ждала, надеясь, что Марошффи все-таки встретится с их руководителем.

В конце концов, прождав более часа, оба поняли, что оставаться здесь больше нет никакого смысла, потому что этим только привлекут к себе внимание полиции или шпиков.

— Пошли домой, — предложила Юци. — Видимо, что-то случилось, и товарищ, которого мы ждем, не смог прийти на встречу. Такое бывает, потом нас известят…

Они вышли на проспект Андраши, а оттуда свернули на проспект Ваци и медленно пошли по нему, словно все еще надеясь на встречу. Неугомонные воробьи громко чирикали, перелетая с дерева на дерево. Лошади, запряженные в экипажи, проезжали мимо, цокая копытами по мостовой. В окнах домов отражались лучи заходящего солнца.

У ворот одного из домов сидел старик дворник, держа в руках книжку Йокаи в дешевом переплете. Перелистав несколько страниц, он поправил сползшее с носа пенсне и продолжал чтение.

Навстречу Юци и Марошффи шли пожилые мужчина и женщина. Говорил мужчина, а женщина только слушала и тяжело вздыхала. Марошффи с удивлением заметил, что не разобрал ни одного слова, сказанного мужчиной, но зато прекрасно понял смысл вздохов женщины. Какой-то пьяный солдат стоял, прислонившись к кривому, исковерканному природой дереву, такие обычно рисуют на своих картинках японские и китайские художники. Солдат этот казался одиноким и был скорее похож на каменное изваяние, чем на живого человека. Не успели они дойти до поворота на улицу Фюрде, как со стороны Цепного моста появился омнибус. Альби и Юци обратили внимание на него только потому, что весь он был битком забит монашенками. Более того, святые девы сидели даже на его крыше. В своих белых одеждах, белых наколках и черных фартуках они, на удивление, были похожи на стаю ворон.

— И куда только везут этих бедных монашек? — спросил Марошффи, глядя вслед удалявшейся машине, которая тем временем свернула в сторону городского парка.

— На похороны везут, — ответил ему один из прохожих. — Сейчас в Венгрии столько мертвых, что не успевают хоронить.

Однажды, находясь в Торонто, Марошффи стал невольным свидетелем бесконечно длинной похоронной процессии. Было это тоже осенью. В Торонто они приехали вместе с Эрикой и провели в этом великолепно спланированном красивом городе несколько дней. Марошффи интересовался не только городом, но и монастырями, в одном из которых жил строгой затворнической жизнью один из школьных товарищей Альби. Потом они поехали в Мауризио, побывали на кладбище. Ни сам Альби, ни Эрика не были любителями осенней меланхолии, а погода в тот октябрь стояла неважная: накрапывал дождь, листопад был в самом разгаре, по небу плыли рваные облака. Но все это было давным-давно, а сейчас…

Неожиданно Юци почувствовала себя плохо. На лбу у нее выступили крупные капли пота, голова закружилась, однако молодая женщина старалась держать себя в руках.

На углу улицы Фюрде и проспекта Андраши им не удалось сесть в битком набитый трамвай. Пришлось пройти немного в сторону моста Эржебет. Марошффи хотел найти скамейку, чтобы Юци хоть немного отдохнула, но скамеек, как назло, нигде не было.

К счастью, Юци довольно скоро почувствовала себя лучше и попросила Марошффи идти дальше, по направлению к набережной Дуная. И вдруг вдали, в узком проеме между улочками, их взглядам открылся Королевский дворец.

При виде Крепостной горы с Королевским дворцом мысли Марошффи неизвестно почему обратились к последней статье Лайоша Биро, в которой тот писал:

«Так поднимем же усталые веки и обратим свой взгляд на Крепостную гору, купающуюся в золотой осенней дымке, которая, видимо, точно так же сверкала и перед битвой под Мохачем… Маленькая кучка безумцев своими пустыми словами как бы перерезает самые жизненные вены нации, которая взирает на это со скрытой злостью и беспомощностью».

В эти минуты Марошффи забыл даже о присутствии Юци. Он напряженно всматривался в лица прохожих, старался встретиться в ними взглядами, чтобы понять, как, они смотрят на этот мир. Однако ни один человек из этой текущей по улице толпы не ответил на его немой вопрос. К своему изумлению, Марошффи вдруг понял, что лица, которые он видит, страшно неинтересные: серые, желтые, испещренные морщинами, — словом, такие, будто их создатель, подобно неуверенному скульптору, принялся лепить их, но по какой-то причине так и не довел свою работу до конца. Столь нерадостное впечатление усугубилось еще больше тогда, когда они оказались на набережной Дуная, где в широком каменном русле реки Альби увидел холодную грязную воду. Плавный поток принес с собой еле ощутимый аромат далеких лесов. Он же подхватил и унес городской шум, заглушив его.

«Время все сотрет», — невольно вспомнил Марошффи слова матери. Голова у него, казалось, разламывалась от боли. Сомнения не могло быть: у него начался жар. Самочувствие стало отвратительным.

Когда они вернулись на Заводскую улицу, голова у Альбина раскалывалась, глаза болели, во всем теле чувствовалась тяжесть.

Петеру достаточно было только взглянуть на Марошффи, как он сразу же определил диагноз. Ему уже не раз приходилось наблюдать начало, а иногда и конец испанки.

Петер сразу же уступил Альбину свою кровать в комнате, а Юци быстро застелила ее чистым бельем. Правда, Марошффи захотел остаться в мастерской на своем месте, к которому так привык. Больной упорствовал, и хозяевам пришлось уступить ему. Сразу же послали за доктором Мозером, который лечил в округе всех бедняков.

Осмотрев больного, Мозер выписал жаропонижающее и сказал:

— Случай очень тяжелый… Все будет зависеть от организма.

Болезнь на самом деле крепко прихватила Марошффи. Юци, не жалея себя, ухаживала за больным, а старый Татар поил его какими-то отварами. Петер, Юци и старик в свое время по очереди переболели испанкой, поэтому теперь не боялись заразиться ею.

Мартон Терек, навещавший Марошффи каждый день, считал, что у него выработался иммунитет к этой болезни, и потому тоже нисколько не опасался заболеть. Юци регулярно давала Альбину лекарство с ложечки, а старый столяр не скупился на ром, который, по его мнению, помогает в таких случаях лучше всякого лекарства, но поскольку состояние больного не только не улучшалось, а даже становилось хуже, то старик с каждым днем великодушно увеличивал порцию рома. От высокой температуры и немалых доз рома больной находился в одурманенном состоянии.

Доктор Мозер по три раза в день навещал больного. Либерально настроенный старик, верный друг всех бедняков, слывший сторонником радикальных мер в решении общественных вопросов, невольно узнал из уст самого больного его тайну, которую тот выболтал в горячечном бреду, и потому с двойной энергией старался спасти ему жизнь. Однако, несмотря на все это, состояние больного не улучшалось, короткие периоды сознания сменялись беспамятством, и это все больше беспокоило доктора Мозера.

А между тем в мире происходили большие перемены, о которых Марошффи в минуты просветления узнавал от дежуривших возле его кровати друзей: Петера, Мартона Терека, Юци или Тибора Шароша. Обрывками до него доходили такие фразы: «Болгарской армии больше не существует…», «Турки сложили оружие…», «Чехия стала независимой…», «Король вызвал Каройи к себе…», «Партия Тисы проголосовала за мир…».

Голова у Марошффи горела от высокой температуры и от известий, которые он слышал. А известия приходили из ряда вон выходящие: «Потасовка в парламенте!..», «Векерле скинут, но его место пока свободно…», «С переписки снята цензура…»

Марошффи ясно слышал эти фразы, они запечатлелись в его памяти, хотя он и не мог сказать, кто и когда их произнес. Ему казалось, что его койка отделена от внешнего мира чем-то похожим на скопление космическом пыли, и это порой навевало глубокую печаль.

Однако как бы там ни было, но кое-какие новости все-таки проникали в маленькую столярную мастерскую, инструменты которой словно осиротели: пила отсвечивала металлом из угла, где она стояла, рубанок был завален стружками, разведенный столярный клей застыл в банке, а на полу повсюду валялись гвозди.

До больного Марошффи новости доходили как эхо: с грохотом, повторами, замираниями: «Каройи приходит… Каройи приходит… Каройи приходит…»

Иногда нервы Марошффи напрягались до предела от всех тех фантастически невероятных вестей, которые доходили до его сознания. В такие моменты он начинал скрежетать зубами, срывал с горячего лба мокрую повязку, чувствуя, как по всему телу проходит озноб. Ему хотелось вскочить на ноги, выбежать на улицу, вдохнуть в легкие свежего сырого осеннего воздуха, уйти в горы на виноградники, где как раз шла уборка винограда.

Однако каждый раз после такого порыва он впадал в состояние бессилия и чувствовал себя таким уставшим, словно только что пешком обошел все кривые удочки этого города, вместе с прохожими выкрикивая всякие лозунги.

В такие минуты он отворачивался от керосиновой лампы, свет которой до боли резал ему глаза. Но бывали и такие случаи, когда он, напротив, не отводил глаз от лампы и мысленно спрашивал себя о том, когда же наконец наступит настоящий рассвет.

— Ты уже выздоравливаешь, Капитан, — шептала ему на ухо Юци, — не бойся, теперь ты будешь жить…

А в это же время какой-то незнакомый голос кричал: «Герцог Йожеф — человек великий!»

«Зачем они так кричат, почему шумят? Разве нельзя, ради бога, посидеть тихо?! Пулеметные очереди на Цепном мосту… Венгрию раздирают на части… Теперь-то уж что-то должно произойти… Нужно отдохнуть. Как тяжело чувствовать себя уставшим», — проносилось в горячечном мозгу Марошффи, и тут над ним словно потолок обрушился: «Тиса умер! Началась революция!»

В этот момент Марошффи, сам не зная почему, вспомнил Монте-Граппу, вспомнил страшную лавину, похоронившую под собой огромный участок многолетнего леса и хитроумное сооружение военных инженеров.

«Вот и сейчас снова, значит, обрушилась лавина, но только теперь она засыпала не лес и не фортификационное сооружение военных инженеров, а всю Австро-Венгерскую империю, которая теперь стала абсолютно беспомощной. Нужно бы поспать…»

Затем Марошффи погрузился в глубокий сон, а когда очнулся и открыл глаза, то прямо перед собой увидел очень отчетливо человеческое лицо. Голоса, которые он услышал, были чистыми и внятными. Особенно ясным был голос Петера.

— Капитан, ты теперь свободен. Теперь ты никому ничего не должен… Свершилось!..

Марошффи почувствовал, как его охватила огромная радость. Такая же радость подняла на ноги народ и взбудоражила всю столицу, а он сам, только что стоявший на краю могилы, медленно возвращался к жизни, возвращался к живым. Альбин с удивлением смотрел по сторонам. В этот день возле его постели дежурил доктор Мозер.

— Кто совершил революцию? — спросил Альбин у доктора.

— Совсем не те, кто мог бы ее совершить, — как-то странно улыбаясь, ответил доктор. — Сам народ распорядился на этот раз собственной судьбой. Он не позволил отправлять на фронт новые маршевые роты, он смял старую власть. Села последовали примеру города. Народ, который так долго бросали на кровавую бойню, восстал. Какое чудо, что законный гнев народа не удалось потопить в крови! В селах крестьяне повыгоняли управляющих, судей, крестьяне разграбили все лавки, подожгли господские замки и с полным правом завладели государственными хранилищами зерна. Короче говоря, его величество народ, как на селе, так и в городе, оказался на высоте. И после страшной войны, длившейся пятьдесят один месяц, высказался за мир!

Первой мыслью, которая пришла после этих слов доктора в голову Марошффи, было: «Тогда это еще не настоящая революция… Слава богу, обошлось без кровопролития…»

— Какое сегодня число? — спросил он.

— Четвертое ноября тысяча девятьсот восемнадцатого года, понедельник, день туманный, сеет дождь, ужасно скверная погода, — ответил ему доктор и, повернувшись к Петеру, добавил: — Для нашего больного наступают тяжелые дни. Вот-вот начнутся морозы, здесь он дольше оставаться не может.

Петер ответил, что Капитану сейчас лучше перебраться домой, к матери.

Тибор Шарош вызвался в тот же день навестить мать Марошффи и известить ее о судьбе сына.

Сударыня, не получавшая с двадцатого октября никаких известий от Альби, с радостью выслушала эту новость и сразу же послала за сыном экипаж.

Прощаясь по очереди с обитателями домика на Заводской улице, Марошффи, к своему сожалению, заметил, что среди провожавших нет Мартона Терека, которого он успел полюбить и которому теперь с благодарностью хотел бы пожать руку.

— Два дня назад мы похоронили его… — упавшим голосом сказал Альбину Петер. — Его организм оказался слабее твоего…

*

Госпожа Марошффине встретила сына с радостью. Она почувствовала при этом некоторое облегчение, понимая, что отныне тяжелые тучи, нависшие над ее семьей, должны рассеяться, так как теперь нет и не может быть такой инстанции в развалившейся армии, которая потребовала бы отчета от офицера. Это в значительной степени успокаивало Сударыню, а от решений других вопросов она сама избавила своего сына.

Все свои усилия она направила на то, чтобы поскорее поставить Альби на ноги. Она первым делом известила старого семейного доктора Лингауэра, а тот в свою очередь предложил созвать консилиум врачей-специалистов, который и состоялся в самое ближайшее время.

Осматривая Марошффи, доктора недвусмысленно покачивали головой. Единственное, что они заявили вполне определенно после осмотра, заключалось в том, что больному придется заново учиться ходить, на что, по их мнению, уйдет не так уж мало времени.

В эти дни из Вены вернулся Истоцки. Он очень обрадовался, когда увидел Альби, сказал, что считал Альби погибшим, скорбел об этом, так как очень любил его, а теперь безумно рад видеть его живым. О причинах исчезновения и появления Марошффи Истоцки знал только понаслышке, и его, естественно, очень интересовала эта «колоссальная история», как он сам выразился. Однако, заметив настороженность Сударыни и Альби, он решил временно не беспокоить их расспросами.

Сударыня, умолчав об одиссее Альби, живо и много говорила об отъезде Эрики и барона Гота за границу.

— Я никак не могу понять, — жаловалась она, — почему они до сих пор молчат. Кто-нибудь из них хоть написал бы открыточку и сообщил в ней, что мое письмо получено! Я полагаю, что у них есть и другие возможности, чтобы сообщить нам о своих намерениях, но они молчат, словно воды в рот набрали. Это ужасно!..

За возмущением почтенной Сударыни скрывался определенный тактический прием, позволяющий ей хранить в тайне свои истинные намерения. Ради сына она пыталась продемонстрировать собственную покладистость, хотя на самом же деле просто кипела от негодования.

«Такие уж это люди! — думала она. — Вот Мари Шлерн наверняка повела бы себя совсем иначе…»

Истоцки всем своим существом встал на защиту Эрики.

— Тетушка, дорогая, не будьте несправедливой. Я только что вернулся из Вены и могу сказать откровенно, что неимоверная чехарда творится повсюду, в том числе и в Австрии. В середине октября итальянцы буквально заполонили Тироль, они захватили в свои руки железную дорогу на участке от Буденца до Инсбрука. От швейцарской границы до Зальцбурга нарушено железнодорожное движение, анархия царит и на других участках австрийских дорог, так как полки и подразделения венгерских, чешских, словацких, хорватских и румынских солдат стараются во что бы то ни стало поскорее добраться до дому. Солдаты убивают друг друга, стремятся захватить паровоз или вагон, и напрасно полицейские пытаются их разоружить. На железнодорожных станциях случаются перестрелки, продолжающиеся по нескольку часов подряд. В таких условиях было бы более чем неразумным для Эрики даже пытаться пуститься в путь в Будапешт из безопасной нейтральной Швейцарии.

Почтенная Сударыня возразила ему, заявив, что через Германию и Вену Эрика все же могла бы добраться до Будапешта.

Однако Истоцки упорно продолжал отстаивать собственное мнение:

— В самой Вене обстановка далеко не безопасная. На улицах беспорядки. Бастующие требуют низложения Габсбургов и установления республики. К счастью, Реннер уже договорился с руководителями христианской партии и германскими магнатами и уверенно держит бразды правления в своих руках.

Что касается Марошффи, то его больше всего беспокоили отсутствие Эрики и ее судьба. От остальных проблем он попросту убегал. Правда, он все еще верил Истоцки, его оценкам политических событий, а поэтому хотел бы знать его мнение. Истоцки радовался, что может блеснуть своей осведомленностью, и комментировал новости.

— Каройи намного облегчил бы собственное положение, — объяснял он, — если бы сформировал свое правительство в одно время с Реннером, Масариком и Бенешем. Но он упустил эту возможность, по-глупому упустил. Я готов выть от злости, как только вспомню об этой упущенной возможности. После премьера Векерле на политическую арену выходят Барци, Хадик и черт знает кто еще. А Каройи даже в голову не пришло, что он одним движением может смести со своего пути этих политических мертвецов. Правда, мы и сейчас еще не все потеряли: я лично считаю Каройи человеком нашего времени, настоящим государственным деятелем, первой, так сказать, величиной, так как лишь он один, разумеется с помощью Запада, может спасти Венгрию. — Заметив холодный взгляд Сударыни и правильно истолковав его, он продолжал: — Дорогая тетушка, наберитесь терпения! Будьте хладнокровны и давайте спокойно ждать дальнейшего развития событий. Я готов поклясться чем угодно, что скоро, очень даже скоро, все образуется! — и, повернувшись к Альби, он добавил: — Положение меняется с головокружительной быстротой, и не будет ничего удивительного, если Эрика скоро вернется к тебе.

Вместо Марошффи ответила Сударыня:

— Что касается меня, то я не очень уверена в этом. Куда ни посмотри, сейчас повсюду больше замечаешь неприятного, чем приятного.

С этого дня Истоцки начал более или менее регулярно приходить к Марошффи и посвящать его в закулисные политические интриги; что же касается Каройи, то о нем он говорил с большим воодушевлением.

— С каждым днем я все больше и больше влюбляюсь в этого замечательного человека. Как только представится возможность, тебе следует вернуться на службу. Я теперь снова служу в военном министерстве. И хотя я по многим вопросам не согласен с точкой зрения Линдера, однако это не мешает мне видеть будущее светлым.

Однако каждое посещение дома вдовы старым доктором Лингауэром меняло настроение его обитателей. Каждый раз он на что-нибудь жаловался, рассказывал что-то страшное. Сам он за последнее время сильно постарел, еще больше сгорбился, в нем уже ничего не осталось от прежней веселости, напротив, он стал по-старчески болтлив и брюзглив.

Доктор постоянно что-то говорил, порой болтал о том, что пришло в голову, и этим отпугнул от себя многих своих старых постоянных пациентов.

— Можете мне поверить, Альби, — распространялся доктор, — когда войска открыли огонь по толпе у Цепного моста, я сразу же подумал о том, что Векерле, видимо, вспомнил о событиях последних дней октября. Власти всегда приказывают стрелять, когда они чего-нибудь боятся, а если они боятся, то это означает, что вопрос их краха — это всего лишь вопрос времени. Правда, ничего хорошего нет и в том, что политическое руководство в критический момент начинает мешкать. Ах какие дни пришлось пережить нашей бедной столице, когда эрцгерцог Иосиф по поручению короля Карла Четвертого назначил на пост премьер-министра венгерского правительства Каройи, который симпатизирует Антанте. Я лично, разумеется, не ожидаю ничего хорошего от этого графа, как не жду ничего хорошего и от венского предводителя красной банды, от этого выскочки Реннера! Чего только не происходит в нашем несчастном мире! Боже мой, от всего этого можно умом тронуться! Альби, дорогой мой, два последних дня октября я с раннего утра и до позднего вечера провел на улицах. И не я один, а каждый, кто мог передвигать ноги. Я собственными глазами видел, как вели себя солдаты на улицах, как офицеры срывали со своих мундиров офицерские звездочки. Увидев все это, я сказал самому себе: «Это не что иное, как конец существующего режима, конец сегодняшнего мира!» И в этот момент я почувствовал удар по голове и заплакал. Поверьте, — продолжал он, тяжело вздохнув, — я не понял, что произошло со мной: меня не беспокоили ни удар по голове, ни мое физическое состояние. Я просто плакал. Слышал ли ты когда-нибудь о подобном? Я, старый опытный лис, заплакал на людях, да еще не зная — отчего?! Надеюсь, ты не принимаешь меня за сумасшедшего? Все дело заключается только в том, что человеку далеко не каждый день приходится переживать подобного рода катастрофы: крах тысячелетнего государства, посрамление гордой венгерской нации, само существование которой в дальнейшем стоит под большим вопросом. Я слышал, что его величество король Карл Четвертый, узнав об этом, целый день провалялся в слезах на холодном полу часовни в своем загородном королевском дворце, а его Зита не выходила из комнаты с занавешенными окнами, отказываясь принимать пищу и никого не пуская к себе, кроме монашек. Несчастные престолонаследники! Я представляю, в каком они находились состоянии, когда поняли, что являются последними из Габсбургов, сидящих на троне… Скажи мне, — продолжал философствовать доктор, — есть ли где-нибудь на свете еще царствующая династия, члены которой в течение восьмисот лет бессменно занимали бы императорский или королевский трон? Неужели на самом деле их царству пришел конец? Да, конечно, когда я узнал о странной смерти Тисы, я ясно понял, что всему настал конец. Поверь мне, Альби, Тиса умер не только потому, что его убили. Он умер потому, что в нем уже не было необходимости, потому что его так не любили за то, что он изжил себя! Я опасаюсь, что те, ради кого он так много сделал, даже не будут оплакивать его. Неужели так и должно быть на самом деле? Многие говорят: да, так и должно быть. Что же касается лично меня, то я буду оплакивать его уход, хотя и мне, начиная с тысяча девятьсот четырнадцатого года, очень многое не нравится. И хотя сам я по профессии врач, меня ужасает вид бесцельно пролитой человеческой крови… Правда, — тяжело вздохнув, продолжал доктор, — когда я прочел в «Пештер Ллойде», что Австро-Венгерской монархии больше не существует, мне показалось, что кто-то безжалостной рукой вырвал у меня из груди сердце. Не знаю, поймете ли вы меня, вся моя жизнь показалась мне пущенной на ветер. Меня охватило такое чувство, что я вот-вот умру и никто на свете даже не вспомнит о том, что я жил, красиво жил, счастливо жил и что моим миром, моей, так сказать, вселенной был монархический строй. Не скрою, я любил нашего старика императора, я мысленно гордился его армией, многие офицеры которой были моими личными друзьями. Сам я, будучи военным врачом, принимал участие в оккупации Боснии. А теперь всему настал конец, и только сам господь бог, возможно, еще знает, что будет потом. Я, наверно, кажусь вам банальным, а? — спросил доктор и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Вы знаете старого Хофбауэра? Да и кто не знает этого бравого председателя промышленного общества, известного руководителя торговцев с проспекта Кристины! Как-то на днях я зашел к нему — и что бы вы думали, там увидел? Он сидел в кабинете за столом, на котором возвышался громадный торт с двадцатью горящими свечами, рядом стояли два бокала, а несчастный Хофбауэр чокался бокалом о бокал и затем выпивал шампанское из обоих бокалов. Оказалось, что таким образом он праздновал двадцатилетие своего сына, бедного артиллерийского офицера, погибшего, как теперь говорят, за отчизну в районе Монте-Сан-Микеле. Сейчас люди ходят в соборы на каждую проповедь, молятся за мир и все прочее. Вот только остается вопрос, доходят ли их молитвы до бога. Боюсь, что лучшие времена для нас уже прошли, канули, так сказать, в вечность, быть может, и сам я не живу вовсе, а только думаю, что существую. Ну а вы, мой дорогой друг, я сейчас даже не знаю, завидовать ли мне вам в том, что вы молоды и еще можете начать все сначала?! — вздохнул доктор. — Я на такое уже не способен и готов согласиться с тем, что все должно катиться в тартарары, коль пришло время. Я слышу уже не дыхание жизни, а звон колокола собственной души, а когда настанут зимние холода, я покорно последую за безносой…

Сударыня с явным неудовольствием слушала подобные разглагольствования старого доктора.

— Ах, перестаньте, ради бога, старый вы пессимист! — оборвала она наконец доктора. — Если человек не опустил руки, значит, он все может начать сначала. Разве война уже кончилась? Слава богу, если это так! Карл потерял свой трон? Значит, нужно было лучше беречь его. Тиса скончался? Придет время, все умрем. А сколько миллионов солдат пало на полях сражений?! Никто не знает! Зато те, кто остался в живых, хотят жить, и жить хорошо! Они хотят есть, пить, одеваться, иметь над головой кров, хотят размножаться! Они будут работать, потому что им нужны деньги. А там, где есть деньги, там и торговля, и производство, и жизнь бьет ключом! Война уничтожила много ценностей, и теперь все необходимо поставить на свое место. Почитайте-ка историю войн, господин доктор! После каждой войны наступал период расцвета. Такое произойдет и теперь!

Лингауэр замотал головой. Налетел порыв свежего октябрьского ветра и бросил на землю лепестки цветов. Упали они и на грязный асфальт, по которому ступали башмаки и туфли многочисленных прохожих.

— Какая скука! — проговорила Сударыня, утомленная болтовней доктора. — Не говорите без нужды, доктор! Самое плохое уже позади! Слава богу, нас еще миновала печальная судьба петроградской интеллигенции, мы, несмотря ни на что, остались господами в собственной стране, а если Карл хороший политик, то нам нечего бояться. Нас могут подстерегать многие несчастья, но если мы остались живы, да еще не потеряли своего состояния, то рано или поздно все равно окажемся победителями! Привыкайте к этой мысли и бросайте свое нытье! — скорее приказала, чем посоветовала она доктору.

Услышав строгий тон Сударыни, Лингауэр вздрогнул и беспомощно залепетал:

— Хорошо, хорошо, но старые добрые времена все-таки канули в Лету…

Сударыню так и подмывало сказать доктору: «Да тебе, старой перечнице, и на самом деле пора на кладбище!», но она, разумеется, сдержалась и не сказала этого, не желая обидеть старика.

Вдову в те дни все больше и больше занимало ее имущественное положение. Она иногда целыми днями просиживала у телефона, названивая нужным людям: биржевым маклерам, банковским служащим, знакомым из министерства финансов, и все с одной целью — узнать от них последние новости из финансового мира. Ее беспокоила судьба курса короны, и она начинала переговоры с какими-то темными личностями, которые по немыслимой цене предлагали ей обменять короны на швейцарские франки. В конце концов она отказалась от этой сделки, так как обнаружила среди предлагаемых ей денежных купюр фальшивые.

Барона Гота она кляла на чем свет стоит:

— Сейчас, когда он на самом деле нужен мне, его и след простыл!

Альби с печальной улыбкой следил за матерью, завидуя ее активности, жизнерадостности, ее способности даже в такое смутное время ничего не замечать, кроме собственных интересов.

Сударыня немного помолодела. Все время она держала себя в состоянии боевой готовности, а каждое политическое событие рассматривала с точки зрения повышения или понижения курса короны.

Тем временем в Германии и Австрии была провозглашена республика, а венгерское правительство подписало в Белграде соглашение о прекращении военных действий, но все эти события Сударыня восприняла довольно спокойно, даже холодно. Однако стоило только курсу короны понизиться, как она рассерженно восклицала:

— Там, где нет прочной валюты, возможно все что угодно!

Альби она строго-настрого наказала не высовывать носа из квартиры, тем более что у него разболелись суставы и он не мог и шага сделать.

Доктор Лингауэр привез из лечебницы Дудаш целебной грязи, Альбину стали делать компрессы, однако состояние его нисколько не улучшилось.

И тем не менее Марошффи все же вставал с постели, садился за письменный стол, много читал, делал какие-то записи.

В одно из воскресений под вечер его навестил Тибор Шарош. Он передал ему привет от друзей с Заводской улицы, которые интересовались, как он живет. Марошффи как раз мучили ужасные боли в суставах, и в тот день он выглядел намного хуже, чем прежде.

Шарош от души посочувствовал Альби и рассказал обо всем, что считал интересным. Перед уходом он сообщил, что женился на Юци, которая родила сына.

— Я уже давно люблю Юци, — разоткровенничался он, — а она выбрала моего друга, Пишту Тоота. Все это причиняло мне боль, но я молчал. Однако я и теперь могу повторить: если бы я своим отказом от счастья мог бы воскресить Пишту, то не задумываясь сделал бы это… — Он рассказал, что Юци намерена вернуться на работу в типографию, а старый Татар стал профсоюзным активистом. Петер же вовсю активничает в военном совете. Тут Тибор подмигнул и добавил: — Само собой разумеется, что он не просто так проводит в нем время. — Вздохнув, он продолжал: — У нас на заводе многие рабочие опустили руки, потому что металла больше нет, нет и угля, а следовательно, скоро не будет и работы.

Марошффи поинтересовался, что сталось с семьей Мартона Терека.

— Знаешь ли, у него остался сын двадцати лет и восемнадцатилетняя дочка, вот они-то и помогают содержать мать, — ответил Шарош. Прощаясь, Тибор сказал: — Выздоравливай поскорее, Капитан, да возвращайся к нам. Мы с товарищами очень часто тебя вспоминаем!

По просьбе Марошффи Сударыня приготовила для Юци и ее малыша небольшую, но ценную посылочку, а Альби для передачи семье Мартона Терека вручил Тибору довольно приличную сумму денег.

Как только Тибор Шарош ушел от них, Сударыня бросилась открывать все окна, чтобы поскорее проветрить помещение.

— На разговоры с этим человеком, от которого так дурно пахнет, у тебя есть время, — недовольно ворчала она, — а вот увидеть Мари Шлерн ты не хочешь, хотя она постоянно интересуется тобой и спрашивает, когда же наконец можно будет заглянуть к тебе.

Мари Шлерн на самом деле стала каждый день наносить визиты вдове, узнав, что Эрики сейчас нет в Венгрии. Ей из чисто женского любопытства не терпелось узнать, как выглядит ее друг юности Альби. Сударыню она совсем очаровала, давая умные советы по различным финансовым вопросам.

— Если у вас имеются наличные, милая тетушка, то вам лучше переслать их в Чехию, где их проштампуют специальной печатью, после чего такие короны охотно возьмет любой западный банк, а нашу валюту, к сожалению, сейчас можно только выбросить псу под хвост…

Покои Сударыни отделяли от комнаты Альби несколько закрытых дверей, однако в царящей в доме тишине голоса обеих женщин разносились по всей квартире.

Подобно приятному журчанию далекого ручейка, слова Мари Шлерн доходили и до слуха Марошффи. Они невольно будили в нем воспоминания, и, хотя Альби ничего не хотел знать о намерениях Мари, его все же связывало с ней общее прошлое. Но теперь ему хотелось вычеркнуть из памяти и забыть все то, что было связано с Эрикой и беспокоило его. Помимо своей воли он вспомнил ту бурную весну, когда почти увлекся Мари…

Мари, которую старший брат, да и все окружающие, называли за глаза Своенравной, сама прекрасно понимала, чего хочет. Именно поэтому она и обхаживала так деликатно вдову Марошффи. В первую очередь Мари свела ее со своим поверенным, который подал Сударыне весьма ценный совет, после чего она при каждом удобном случае не переставала хвалить Мари Шлерн.

— Ангел мой, — говорила вдова молодой женщине, — ты вполне заслуживаешь того, чтобы быть счастливой. Когда же состоится твоя свадьба с генералом?

Мари ответила, что обручение уже состоялось, но она еще пока не вводила генерала в круг своих друзей, хотя «старый витязь» и торопит ее с этим.

— А я, — продолжала рассказывать Мари, — все свое время посвящаю брату. У него сейчас как раз появилась возможность купить соседнюю шахту. Цена довольно сходная, потому что немец, владевший шахтой до сих пор, торопится ее продать.

Сударыня тут же поделилась с Мари своим мнением по данному вопросу:

— Кому сейчас нужен этот бурый уголь?

Мари в душе посмеялась над наивностью Сударыни.

— Я с вами совершенно согласна, — сказала она, — в том, что уголь в районе Пилиша действительно неважный по качеству, однако как только у Венгрии заберут ее старые шахты, дрянной пилишский уголь моментально поднимется в цене.

Сударыня непринужденно воскликнула:

— Ах, Мари, Мари, и за что только я так тебя люблю!

Обе женщины прекрасно знали причину обоюдной симпатии друг к другу, хотя никогда не говорили об этом.

— Видишь ли, Мари, — начала Сударыня, придавая лицу умиленное выражение, — Альби почти оправился от своей болезни…

Сударыня давно уже заметила, что каждый визит Мари Шлерн как бы освежает ее, а приход доктора Лингауэра, напротив, раздражает.

В один из дней доктор явился к ним в неглаженом костюме, что сразу бросилось в глаза, да и сорочка на нем была, мягко говоря, далеко не первой свежести. Прежде всего он попросил себе стопку водки, а выпив, сразу же начал жаловаться:

— Не скрою, я сейчас очень боюсь. В селах крестьяне начали поджигать дома богатых, убивать священников, судей и нотариусов…

Марошффи перебил доктора вопросом:

— Вы полагаете, что они делают это без всякой на то причины? А вспомните-ка лучше, о чем сейчас пишут газеты… Или хотя бы о запросе в парламенте, который сделал Урманци… Или слова Надьатади о беззакониях господ из провинции и о святых отцах церкви…

Лингауэр всплеснул руками и беспомощно пробормотал:

— Да, да, что верно, то верно… Но как раз сегодня утром я слышал… только что вернувшиеся с фронта солдаты замучили в одном господском имении управляющего, а его жену и дочку сначала изнасиловали, а затем обеих сбросили в колодец… Ну скажите, разве это не ужасно? Рассказывают, что в Задунайском крае каждую ночь горят господские замки… С каждым днем с фронта дезертирует все больше и больше солдат. Это какие-то одичавшие люди, оборванные, злые и беспощадные, но все они имеют на руках оружие!.. Сударыня прервала доктора словами:

— Линдер всех их разоружит! У Линдера твердая железная рука! Жандармы свое дело знают: где-то в Муракезе, я об этом сама читала в газете, они расстреляли двести мятежников!

Лингауэра даже в хорошо натопленной гостиной сильно знобило. Он немного поежился, а затем снова заныл:

— В конце октября — начале ноября я невольно оказался свидетелем одного грабежа. Тогда грабили склады, теперь же всевозможный сброд грабит частные квартиры, издевается над ни в чем не повинными людьми.

Тут Сударыня, сама того не желая, продемонстрировала, насколько полно она осведомлена в вопросах современной политики. Раньше она никогда этого не показывала. Сейчас, быть может для собственного успокоения, она воскликнула:

— Не бойтесь, доктор! Клемансо и Ллойд-Джордж позаботятся о Европе: они не допустят, чтобы здесь были установлены азиатские порядки! Ни в коем случае! Все проблемы, которые нас сейчас беспокоят, навязаны нам немцами. Я уверена, что всему виной этот бестолковый Гинденбург. В первую очередь необходимо было разделаться с большевиками, а уж потом только идти на французов. Гинденбург, к сожалению, опасался, как бы его не постигла судьба Наполеона, а в то же самое время петербургская и московская элита с нетерпением ожидала его прихода и, возможно, даже не спрятала бы от него русской императорской короны, если бы он вовремя предстал перед ними. Ну да теперь уж все равно: что прошло, то прошло. Надеюсь, что Париж и Лондон окажутся немного умнее Берлина и Вены. Успокойтесь, господин доктор, руки Антанты далеко могут достать! Наша семья — старая солдатская семья, и далеко не все члены ее занимались торговлей, следовательно, я о многом имею довольно верные представления: куда не долетит пуля, там противника можно одолеть голодом и эпидемиями. — Однако доктора Лингауэра отнюдь не успокоили слова Сударыни, и потому она продолжала: — Не так страшен черт, как его малюют! Вспомните-ка лучше, в армии Австро-Венгерской монархии служило по меньшей мере сто тысяч офицеров, это же настоящая армада, и примерно половина этого количества приходится на Венгрию. Тут они живут и до сих пор. Все эти господа ни в коем случае не допустят, чтобы ими помыкал какой-то сброд!

Однако волнение Лингауэра не проходило. Перебив Сударыню, он сказал:

— Я верю всему, что вы говорите, Сударыня, и, разумеется, не собираюсь спорить с вами, однако мир меняется у нас на глазах: демократия быстро распространяется! Скажите, пожалуйста, могли бы вы раньше представить, чтобы офицеры вступали в какой-то военный совет, где горлопанят рядовые?! А могли бы вы представить себе, чтобы господа офицеры создали профсоюз, чтобы вместе с унтер-офицерами отстаивать свои права? Ну вот видите, я тоже ничего подобного никогда не мог себе даже представить, но все это произошло, к сожалению. Я всегда был человеком свободных принципов, таким остаюсь и теперь и в будущем останусь таким, однако я ни за что на свете не позволю, чтобы какой-то бродяга с набережной Дуная вдруг обратился бы ко мне со словами: «Уважаемый гражданин!»

Марошффи забавляло возмущение, которое охватило доктора. Что же касается Сударыни, то она во многом была согласна со старым доктором. Правда, за спиной старика она успела тихо шепнуть сыну:

— Это старое животное снова не моется как следует, а тут еще выпил водки, и от него разит, как из помойного ведра!

Однако Альби взял Старого Джентльмена под свою защиту и на следующий день, тайком от матери, передал ему чистую сорочку, коробку хороших сигар и бутылку коньяку.

После этого подарка доктор все реже и реже стал наносить Сударыне свои визиты, а затем и вовсе перестал заходить к ним в дом.

Альби тем временем окреп настолько, что мог теперь час-другой прогуливаться по дорожкам сада Хорвата. Здоровье его быстро шло на поправку. Он решил, что как-только будет чувствовать себя еще лучше, то обязательно сходит на Заводскую улицу. С удивлением для себя он заметил, что ему стало явно не хватать людей, которые там жили.

Однако осуществить свое благое намерение он так и не успел. В один прекрасный день в доме Сударыни появился Истоцки и предложил вдове и Альби свой план.

— Милая тетушка, мне кажется, что вот теперь мы можем найти Эрику, — с воодушевлением сказал Истоцки, не заметив, однако, что Сударыня восприняла его предложение без особого воодушевления, зато внимание Альбина оно привлекло. — Теперь у нас имеется собственное министерство иностранных дел. Может быть, это звучит несколько странно, но это так. На днях по поручению министерства иностранных дел в Париж, и не как-нибудь, а через Швейцарию, отправляется наша делегация. Ну разве это не великолепно?! А возглавляет ее мой хороший друг, душа человек, майор Пожгаи. Ему поручено собрать достоверную информацию о демаркационной линии… Короче говоря, Пожгаи едет через Швейцарию, а поскольку он настоящий, я бы сказал, джентльмен с головы до пят, то он согласен взять с собой небольшое письмо, которое сдаст в Цюрихе на почту. Срочно пишите Эрике письмо, потому что уже завтра Пожгаи отправляется в путь.

Сударыня тут же села за письменный стол, чтобы на бумаге известить Эрику о положении в семье и сообщить, что «Альби, перенеся множество различных испытаний, живым и невредимым вернулся домой…».

Сударыня писала долго и довольно подробно, однако о самом главном она упомянула довольно дипломатично, так, чтобы, в случае если письмо вдруг попадет в нежелательные руки, написанное не могло бы повредить семье.

Пока вдова сочиняла свое послание, Истоцки сплетничал о положении дел в военном министерстве, рассказывал о своей работе в нем, которую проводил по поручению министерства иностранных дел.

— У нас все очень рады тому, — говорил он, заметно оживившись, — что Бела Линдер ушел и отставку, а на его место пришел Альберт Барта. Собственно говоря, Линдер надоедал нам своими глупыми прожектами всего дней десять, не больше. Он был пацифистом, словно пугливый лавочник с окраины Будапешта, и даже во сне не хотел видеть солдат в столице. Хорошо, до какого-то определенного момента мы соглашались с ним, вернее, до тех пор, пока он выбивал оружие у тех, в чьих руках оно было нежелательным. Вместе с Гуяшем мы напоили солдат, прибывших в Будапешт с фронта, ромом, усмирили их пыл обещаниями о выдаче пособия по демобилизации, а они взамен этого отдали нам свое оружие: винтовки, пистолеты и ручные гранаты. Затем всех их посадили в вагоны и отправили в эшелоне в провинцию, чтобы они разбрелись там по селам, так как в Пеште в них нет никакой нужды… Однако Линдер на этом не собирался останавливаться, — продолжал свой рассказ Истоцки. — Он не хотел видеть в столице не только солдат, но и офицеров, которых даже намеревался лишить права ношения оружия. Мы между собой обменялись мнениями и пришли к общему выводу, что без хорошо вооруженных офицерских рот наша страна обязательно скатится к анархии. Фридрих, госсекретарь по военным делам, переговорив с высокопоставленными офицерами, с генералом Берти, с майором Пожгаи, с капитаном Гембешем и с нами, объяснил Линдеру, что будет лучше, если тот подаст в отставку. Короче говоря, — сказал Истоцки после минутной паузы, — хитрец Фридрих выпер-таки Линдера из военного министерства, потому что отлично понял, к чему это могло бы привести. Барта же на самом деле оживил всех нас, как бы вдохнул в каждого новые силы. Это не только замечательный человек, но и талантливый офицер, светлая голова. Он поддержал позицию Фридриха и помог по-умному распределить обязанности между подчиненными отдела. Скоро он разошлет по провинциям карательные батальоны. Как видишь, он времени попусту не теряет. А уж карательные батальоны заставят поплясать под свою дудку тех беспардонных крестьян, которые посмели замахнуться на господские имения или присвоить себе имущество. Но все это только начало. — Истоцки наклонился поближе к Альби, словно опасаясь посторонних ушей, и тихо прошептал: — А ты не хочешь вновь оказаться на службе? Если согласен, я бы мог замолвить за тебя словечко кому надо. Ты — военный. Офицерская стезя — это твой путь, без которого ты вряд ли сможешь жить, а если ты вовремя дашь о себе знать, то попадешь, так оказать, к накрытому столу!.. Мне не нужно объяснять тебе, что ты можешь сделать головокружительную карьеру. Что же касается лично меня, то я могу смело гарантировать тебе, что ты будешь командовать самым лучшим подразделением или руководить отделом в министерстве, поскольку ты можешь все, если только захочешь…

Марошффи горько улыбнулся. Предложение Истоцки лишний раз напомнило ему, в каком положении он находится. Однако он, чтобы не обидеть приятеля, все же спросил его:

— И на какую же должность у вас я могу претендовать?

Сударыню тоже интересовал ответ Истоцки.

— Ты вполне можешь стать кадровым офицером, можешь получить батальон, можешь рассчитывать на должность военного атташе при нашем посольстве в какой-нибудь из стран. — Последнее предложение понравилось самому Истоцки, и он тут же начал развивать его, подчеркивая те блага, которые с этим связаны: — Это великолепная должность, особенно для тех, кто собирается вывезти свои капиталы за границу, чтобы тем самым спасти их. Эта должность великолепна еще и для тех, кто намерен некоторое время пожить с супругой за границей. — Тут он засмеялся и спросил: — Надеюсь, ты понимаешь меня, не правда ли?..

Но Сударыня перебила его:

— Я думаю, что Эрику вполне устроило бы положение супруги военного дипломата, так как она умеет великолепно показать себя.

Альби молчал, и это молчание Истоцки принял за согласие Марошффи охотно принять его предложение.

— Или, быть может, ты хочешь драться? Так скоро и для этого у нас будет возможность. — И шепотом добавил: — Согласно совершенно секретному приказу Барты мы уже начали формирование первой дивизии, состоящей из верных нам людей. Эта дивизия будет ждать особого распоряжения для выполнения исключительно важных задач и приказов. Ты спросишь, каких именно приказов? Я пока еще не знаю, и было бы очень плохо, если бы знал. — Он дружески похлопал Альби по плечу и продолжал: — В твоих руках, так сказать, маршальский жезл, так держи его крепко, смотри, чтобы он случайно не выпал! Когда примешь окончательное решение, позвони мне в министерство, но только не тяни слишком долго с ответом.

Тем временем Сударыня закончила письмо и передала его в руки Альби, чтобы он написал Эрике несколько слов от себя.

Что Альбин мог написать Эрике? Задача эта была не из легких. Писать что-нибудь банальное ему не хотелось. За всю свою жизнь он написал очень мало писем, да и те были отнюдь не любовными.

Истоцки, однако, начал нервничать. Сударыня уже надписала конверт, и нужно было решать, писать что-нибудь Эрике или нет. И тут в голову ему пришло знаменитое выражение Фридриха Второго: «Все хорошо, когда миновала опасность». Марошффи быстро написал эту фразу по-французски в конце письма матери и подписался: «Альби».

Взяв письмо, Истоцки сразу же ушел. Он отказался даже от ужина, на который Сударыня пригласила его.

— Знаешь, — шепнул Истоцки, прощаясь с Марошффи, — сегодня вечером мы устраиваем в честь Пожгаи небольшую дружескую попойку, на которой будут и хорошенькие девочки. В мире сейчас неспокойно, но все-таки жизнь есть жизнь…

*

Мари Шлерн упорно осаждала «неприступную крепость» (так она в душе называла Альби). Ее, видимо, совсем не случайно прозвали Своенравной. Она привыкла всегда добиваться цели. Однако, несмотря на все старания, встретиться с Марошффи ей никак не удавалось. Альби тем временем окончательно окреп. Ежедневно он принимал грязевые ванны в водолечебнице и день ото дня чувствовал себя все лучше. А от встречи с Мари он уклонялся вполне сознательно. Ее он не хотел видеть. Узнав заранее о дне и времени визита Мари, он уходил из дому и не возвращался до позднего вечера, либо прогуливаясь в это время по парку Хорвата, либо навещая Истоцки в военном министерстве, где заводил новые знакомства с офицерами самых различных званий.

Там он встретился с Денешфаи, который то и дело сновал между подполковником Жуяве и подполковником Томбором. Денешфаи вежливо поздоровался с Марошффи, и Альбин не оттолкнул его от себя. Денешфаи со своей стороны принял поведение Альби как знак согласия на примирение.

В начале декабря Истоцки с радостью сообщил Марошффи:

— Я говорил о тебе с Феньешем, командиром отряда национальной гвардии. Он изъявил желание встретиться с тобой. Ты согласен?

Марошффи ответил, что он подумает об этом.

— Думай, но только имей в виду, что дело очень срочное, — предупредил его Истоцки.

— Хорошо, но я все-таки немного подожду, — стоял на своем Марошффи.

На следующий день он отправился на Заводскую улицу, не ставя перед собой никакой особой цели. Решил просто прогуляться, чтобы не скучать дома и не встречаться с Мари Шлерн, когда она придет к матери с очередным визитом.

В доме старого столяра была одна Юци. Она сидела за столом в тепло натопленной кухне. Левой рукой она придерживала на коленях ребенка, а правой заполняла профсоюзные книжки, выполняя эту работу за отца. За то время, пока Альби не видел молодую женщину, она очень похорошела: материнство пошло ей явно на пользу.

Увидев Альби, Юци обрадовалась. Глаза со радостно заблестели, она вежливо пригласила его в квартиру. Уложив младенца в люльку, она застегнула блузку на груди, а уж затем усадила гостя поближе к теплой печке.

Отвечая на вопросы Марошффи, Юци подробно рассказала ему о том, как сейчас живут рабочие на заводах Хоффера и Липтака, и принялась ругать тех рабочих (а среди них и собственного отца), которые согласились остаться в старой партии. Руководство этой партии не желает никакой революции и всячески затягивает создание новой партии, и только потому, что та будет выступать за вооружение рабочих.

Вскоре младенец в люльке проснулся и заплакал. Молодая мать взяла его на руки и, плавно покачивая, продолжала:

— Видите, в каком я оказалась положении: из-за малыша вынуждена сидеть дома, а мне так хотелось бы быть вместе со всеми, в самой гуще рабочих, в суете!.. Положение рабочих с каждым днем все ухудшается… Мне кажется, что вот-вот должно произойти какое-то чудо, иначе простые люди начнут умирать с голоду… Правда, я надеюсь, что все пойдет по-другому…

— А что с Петером? — перебил ее Альби. — Чем он сейчас занимается?

— До последнего времени он работал в солдатском Совете, а чем занимается два последних дня, право, не знаю. Даже не знаю, где он сейчас находится. У нас в районе полиция искала оружие, в нашем доме тоже нашли оружие и ручные гранаты. Вот они теперь и хотят схватить Петера, только у них из этого ничего не выйдет!

Да, Юци сильно изменилась: она стала более разговорчивой, по-женски привлекательной, и, глядя на нее, ее нельзя было назвать несчастливой.

Марошффи от всего сердца пожелал ей и ее мужу всего хорошего. Прощаясь, он хотел оставить им немного денег, но молодая женщина наотрез отказалась взять их.

Вечером того же дня Сударыня преподнесла сыну сюрприз. Она вошла к нему в комнату, держа в руках номер иллюстрированного швейцарского журнала, вышедшего две недели назад. На третьей странице журнала была напечатана большая фотография с подписью: «Прием французского посла в Швейцарии в Бернском дворце, на котором присутствовали представители великосветских кругов». На прекрасно выполненной фотографии были запечатлены шикарно одетые дамы и господа, а в первом ряду с правой стороны стояла Эрика рядом с красивым французским офицером средних лет. Хотя фотография была коллективной, а место, где она снималась, официальным, все-таки, глядя на нее, можно было подумать, что Эрика и этот блестящий французский офицер отнюдь не случайно оказались рядом.

— Ну что ты скажешь на это? — спросила сына Сударыня, с трудом скрывая злорадство. — Судя по этому снимку, Эрика совсем неплохо чувствует себя и живет там в свое удовольствие… Кажется, она даже делает успехи…

Однако Марошффи нисколько не тронуло язвительное замечание матери, он, казалось, даже не расслышал ее слов, так как полностью погрузился в свои мысли, стараясь справиться с тем новым чувством, которое охватило его, когда он внимательно рассматривал фотографию в швейцарском иллюстрированном журнале. Нет, это была даже не ревность, а нечто гораздо худшее. Это был болезненный укол оскорбленного самолюбия, которое подсказывало ему, что Эрика и без него спокойно живет в свое удовольствие — об этом красноречиво свидетельствовала ее улыбка, застывшая на лице, и наряд, подобранный с особой тщательностью…

Марошффи оттолкнул от себя журнал и спросил у матери, от кого она получила его.

— Этот журнал мне принесла Мари, — ответила Сударыня, — а ей в свою очередь его подарила Регина Баркоци, которая узнала на фотографии Эрику. — Проговорив это, Сударыня как ни в чем не бывало перевела разговор на личность Регины Баркоци. — Удивительная женщина эта Регина. Глядя на нее, нельзя сказать, что она уже пожилая, хотя, откровенно говоря, сейчас она намного подвижнее и живее, чем была в двадцать лет. Она принадлежит к числу сторонников патера Кристиана Шоймара и сейчас занята тем, что организует группы верующих, которые выступают в интересах Каройи.

В тот вечер Марошффи много пил, чего не делал уже давно. Одну за другой он выпил несколько рюмок коньяку и, только вспомнив старика Татара, отодвинул в сторону недопитую бутылку.

На следующий день Марошффи встретился в министерстве с Феньешем, которого знал раньше как довольно известного политика и журналиста. Тот так сильно постарел, что даже густая борода не могла скрыть глубоких морщин на его лице. Черные усы несколько обвисли, а уставшие глаза беспокойно бегали за стеклами пенсне. Говорил он хриплым голосом, каким обычно говорят ораторы, которым приходится часто и подолгу выступать на открытом воздухе перед большими толпами народа. Безо всяких предисловий Феньеш изложил суть дела.

— Я бы очень хотел, если вы на это согласитесь, разумеется, чтобы Макензен передал нам арсенал, в котором находятся, по крайней мере, пятьдесят тысяч винтовок, тысяча пулеметов и несколько десятков пушек различных систем. Поскольку Каройи в настоящее время не располагает достаточным количеством вооружения, то мы с помощью оружия, полученного от Макензена, были бы в состоянии обеспечить безопасность наших интересов вдоль всей демаркационной линии. Вы вполне подходящая личность, для того чтобы от имени Каройи склонить Макензена на такой благородный жест.

Марошффи, удивленный такой просьбой, растерялся и даже не знал, что ответить.

— Вашу кандидатуру для такой миссии мне предложил Истоцки, — продолжал Феньеш, не давая Альби опомниться. — Он же сказал мне, что у вас были кое-какие трудности в Бадене из-за ваших либеральных взглядов, а следовательно, вы являетесь нашим человеком во всех отношениях. — Феньеша беспокоило молчание Марошффи, и потому он решил подкрепить сказанное кое-какими фактами: — Вы, видимо, знаете, вернее говоря, не можете не знать о том, что по всей Трансильвании вновь сформированные румынские части продвигаются вперед, занимая районы, из которых отходят немецкие войска. Из вполне достоверных источников нам стало известно и о том, что румыны отнюдь не намерены дойти до демаркационной линии и остановиться на ней. К этому их подстрекает Клемансо вопреки намерениям Ллойд-Джорджа и Вильсона и той части венгерской аристократии, которая люто ненавидит республику, всячески противится проведению земельной реформы и демократических законов. Положение Каройи на сегодняшний день чрезвычайно тяжелое, должен вам сказать откровенно, реакционеры подмяли его под себя и сомнут совсем, если он не получит достаточной поддержки народа и интеллигенции. — Переведя дыхание, он продолжал уже более убежденным тоном: — Я всю свою сознательную жизнь оставался беспартийным, всегда сражался один и очень часто тянул лямку, как хорошая ломовая лошадь. К Каройи я присоединился потому, что свято верю: если Тиса, Векерле и Чернох со своими приверженцами возьмут верх, то тогда всей нашей демократии придет конец.

— Я согласен, господин правительственный уполномоченный! — решительно заявил Марошффи. — Сообщите, когда мы выезжаем.

Однако Феньеш не мог точно назвать никаких сроков.

— Все будет зависеть от того, с какими известиями вернется из Парижа Пожгаи. До тех пор прошу вас набраться терпения, — сказал он Марошффи, — и ждать.

У Марошффи осталось такое чувство, что, пожав на прощание руку Феньеша, он как бы взял на себя обязательство служить Каройи, причем сделал это охотно, с чистым сердцем. Начиная с этого дня Альби стал часто появляться в военном министерстве. С кем бы он ни разговаривал, он спорил, доказывая необходимость ориентации на Запад. Глядя на Марошффи, Денешфаи только посмеивался, однако большая часть офицеров старой закалки не на шутку обижались на него. Участвуя в словесных стычках с ними, Альби очень скоро понял, что увлечение политикой есть не что иное, как своего рода опьянение — более подходящего слова для характеристики этого состояния не приходило ему в голову.

— Кто однажды захмелеет от увлечения политикой, — сказал как-то Истоцки, с удивлением заметив, каким активным стал Марошффи, — тот уже никогда не отрезвеет от этого опьянения…

В тот период Альби очень редко общался со своей матерью, разве что встречался с ней за обеденным столом во время еды, но и тогда они обменивались лишь короткими репликами, тем более что Сударыня целиком и полностью занялась своими финансовыми делами. Она была настолько охвачена денежной лихорадкой, что походила на одержимую, как и ее сын, только сферой его одержимости была политика, а ее — финансы.

Вместе с Мари Шлерн Сударыня пустилась в различные финансовые авантюры. Обе начали лихорадочно скупать недвижимое у тех, от кого отвернулась фортуна. Женщины надеялись, что счастье скоро улыбнется им и тогда они наживут на этих операциях солидный капитал. Правда, следует сказать, что деньги Сударыня и Мари вкладывали с большой осторожностью, обходя сомнительные предприятия, и добились определенного успеха.

Марошффи тем временем со все возрастающим нетерпением ожидал вестей от Феньеша, однако по непонятной причине майор Пожгаи задерживался в Париже. Истоцки каждый день интересовался у Альби, нет ли письма от Эрики. Создавалось впечатление, что молодой военный дипломат больше интересовался судьбой Эрики, чем ее собственный муж. Дело было в том, что Адам Истоцки любил Эрику. Марошффи же с той минуты, когда увидел Эрику на фотографии в швейцарском иллюстрированном журнале, не хотел даже и думать о жене. Правда, ему далеко не всегда удавалось это, однако он никогда и ни с кем не говорил о ней. В глубине души он никак не мог заглушить свою любовь к красавице жене, которая снилась ему по ночам; наутро просыпался с такой тяжелой головой, что целый день чувствовал себя разбитым.

Десятого декабря Марошффи не сумел избежать встречи с Мари Шлерн, которая появилась в их доме якобы для того, чтобы нанести очередной визит «дорогой тетушке», как она называла Сударыню, хотя Мари прекрасно знала, что вдова в тот день уехала в Пешт по каким-то своим делам.

Марошффи сразу же разгадал замысел Мари. Он хорошо знал способности женщин устраивать небольшие заговоры, о которых они никому не говорят, умалчивая о том, какой цели этим добиваются, однако каждая из сторон и без этого прекрасно знает, о чем именно идет речь, и одобряет шаги другой стороны и всячески помогает ей.

Сударыня в глубине души никак не могла отказаться от мысли, что Альби и Мари рано или поздно все-таки поженятся.

— Я только на одну минутку зашла! — С этими словами Мари вошла в комнату Альби, который сразу же почувствовал, что в его жилище появилась соблазнительно-красивая здоровая женщина.

От Мари пахло тонкими нежными духами. Уже один запах таких духов не может не волновать мужчину. И хотя Альби решил держать себя в руках, это ему плохо удавалось.

Заметив на письменном столе Альби его записи, какие-то книги, журналы и газеты, разбросанные в беспорядке, Мари скривила свои очаровательные губки и насмешливо заметила:

— Политика, политика, кругом одна политика! Сейчас все занимаются политикой, она будто заворожила всех. Вся страна сейчас похожа на сумасшедший дом, в котором люди забыли, как им следует жить. Разве это правильно, Альби, как ты думаешь, дорогой?

«Одна минуточка» явно затягивалась: Мари не переставала болтать обо всем на свете. Она сразу же перешла с Альби на «ты», как в старые добрые времена, когда оба были еще детьми. Мари, нисколько не стесняясь Альби, сказала, что генерал Берти официально просит ее руки, и тут же с ангельской непосредственностью и целомудренностью спросила:

— Как ты думаешь, Альби, могут быть по-настоящему счастливы супруги, которых разделяет возрастная пропасть в двадцать лет? — и, не дожидаясь ответа, продолжала: — Представь себе, Альби, нашелся человек, который намерен принудить Берти подать в отставку. В военном министерстве появился какой-то новичок по фамилии Бем, государственный секретарь по военным делам, который прилагает все усилия, чтобы уволить из армии некоторых генералов и полковников, тех, кто не угодили новому режиму и в душе сохранили верность королю. Бедняга Берти сейчас чувствует себя таким несчастным. Он говорит, что короля Карла якобы принудили подписать какое-то секретное письмо, которое майор Пожгаи и повез в Париж. Финансовое положение Берти и без того не из блестящих, а как же он станет жить на ту более чем скромную пенсию, которую ему назначат? Хорошо еще, что Берти по характеру оптимист и отнюдь не видит будущее темным. Он говорит, что скоро этому глупому маскараду придет конец, более того, думает так не он один, а многие. Хочу сказать, что я в этом отношении совершенно с ним согласна.

Альби от души рассмеялся.

— Вот ты, Мари, поносишь политику, — заговорил он доброжелательным тоном, — а сама, откровенно говоря, занимаешься тем же самым.

По тону его голоса Мари поняла, как именно ей следует действовать, и, мгновенно приняв решение, села Альби на колени.

— Ты прав, — шепнула она, наклонясь к его уху и обдавая его своим горячим дыханием, — не будем заниматься этой паршивой политикой. — И в тот же миг ее пухлые нежные губы впились в губы Альби.

Но тут, как назло, вернулась Сударыня и прервала их идиллию. После этого Мари уже не могла оставаться в доме и попрощалась с Сударыней, предварительно уговорив Альби зайти к ней сегодня вечером.

— Сегодня у меня соберутся замечательные люди, — соблазняла она Альби, — так что будет совсем неплохо, если ты познакомишься с ними.

Мари ушла, оставив в квартире запах своих духов, и этот аромат не давал Марошффи покоя, настраивал его на воспоминания. Оказалось, что этому дню было суждено остаться в памяти Альбина не только из-за визита Мари.

Спустя полчаса после ухода Мари Шлерн в квартиру Сударыни ворвался — более точное слово подобрать трудно — барон Гот. Его вторжение было настолько неожиданным и бурным, а поток слов, каким он разразился, таким обильным, что вдове и Альби ничего не оставалось, как молча дать барону выговориться.

Барон сначала на чем свет бранил телефонную связь, транспорт и беспардонность кучеров наемных экипажей, а затем как бы между прочим сообщил, что он, едва успев смыть с себя дорожную пыль, примчался сломя голову именно сюда.

Не переставая говорить, барон то и дело дотрагивался до Марошффи, ощупывал его руками, словно желая лишний раз убедиться в том, что тот жив, здоров и находится здесь.

Перебрав все второстепенные темы, он наконец заговорил о судьбе дочери.

— Эрика страшно переживала из-за тебя! — с патетикой заявил барон, обращаясь к Альби. — Более того, она прямо-таки извелась вся, много плакала, умоляла итальянские власти выдать ей разрешение на выезд в Австрию через Тироль, но так и не получила его. Тогда, она заручилась поддержкой наших хороших друзей в Швейцарии, которые пообещали достать ей такое разрешение у немцев, с помощью которого она доберется до Вены через Кемптен-Мюнхен, Розенгейм, Зальцбург, Линц…

Тут барон углубился в описание маршрута, как будто в данный момент в этом заключалось самое главное, и только потом заговорил о тех условиях, в которых жила все это время Эрика.

— Сынок, нужно было видеть Эрику в тот момент! Мне не хватит слов, чтобы описать это! — не умолкал барон Гот. — Были моменты, когда я подумал: не слишком ли неожиданно и не слишком ли в больших дозах обрушилось на Эрику радостное известие о твоем спасении? Я с трудом успокоил ее, Альби. Могу сказать тебе откровенно, что все это время моя дочь жила, подчиняясь приказам собственного сердца, которое, как ты знаешь, принадлежит безраздельно тебе одному. К сожалению, все ваши письма каким-то образом затерялись, а до нас дошло одно-единственное письмо. Его вручил нам майор Пожгаи, от которого мы и узнали о твоем спасении.

Альби открыл бутылку коньяку, и барон, как большой любитель благородных напитков, не отказался выпить. Когда же он выпил, то язык у него развязался еще больше и он заговорил, не особенно заботясь о том, в какие выражения облечь свои мысли:

— Альби, сынок, когда Эрика узнала, что тебя нет в живых, она несколько недель не находила себе места, никого не хотела видеть, ничего не желала слышать, ото всех пряталась и страшно страдала. Как раз в то время у меня появилась возможность поехать в Швейцарию. Мы собрались буквально за несколько часов и уехали, даже ни с кем не попрощавшись, что очень огорчало нас обоих, но мы решили, что сделаем это несколько позднее в письмах. Кроме того, мы вовсе не рассчитывали, что задержимся там надолго, к этому нас принудили обстоятельства. Ты же хорошо знаешь, что в военное время все планы и намерения целиком и полностью зависят от хода военных действий. Эрике швейцарский климат и перемена обстановки пошли явно на пользу, она быстро оправилась от недуга, к ней вернулось хорошее настроение. Жили мы там довольно неспокойной подвижной жизнью — ведь Швейцария за годы войны превратилась в своеобразную цирковую арену для дипломатов Запада и Востока, а также для всевозможных торговцев и различных делегаций. Чуть ли не каждый вечер нас куда-нибудь приглашали: то на ужин, то на концерт, то в театры. Разумеется, и мы принимали гостей, в большинстве случаев это были деловые люди, великолепные партнеры, вынашивающие массу планов и проектов. — Сделав небольшую передышку, следующую свою тираду барон Гот целиком посвятил Сударыне: — Финансисты, с которыми мне выпало счастье встретиться, все до одного пекутся о возрождении Европы, а им есть что возрождать. Прежде всего, они рассчитывают на сказочную конъюнктуру и готовы организовывать новые банки, промышленные предприятия и акционерные общества. Они готовы прокладывать железные дороги, создавать пароходные компании, крупные сельскохозяйственные фермы, закладывать шахты или же субсидировать все это. Не скрою, в их обществе я как бы расцвел, более того, как бы заново родился! — Тут барон снова сделал небольшую передышку, чтобы затем продолжить с не меньшим воодушевлением: — Ну а Эрика зарекомендовала себя моим великолепным партнером, она оказывала мне огромную помощь уже одним своим присутствием, в то время как я заключал выгодные договора и совершал сделки в интересах нашего государства.

Сударыня с подчеркнутым вниманием слушала пространные разглагольствования барона, а когда он закончил, заговорила об экономическом положении страны, а также о том, какие опасности грозят Венгрии, и в частности ее собственному состоянию.

Барон Гот был прекрасно осведомлен о финансовых делах Сударыни и потому поспешил успокоить ее:

— Дорогая Сударыня, ваши средства вложены вполне удачно, хотя в наши дни нельзя говорить ни о какой стабилизации. Вы хорошо знаете, какой ажиотаж сейчас на бирже; вполне можно ожидать изменения курса цепных бумаг в десять и даже двадцать раз. Однако вы можете быть спокойны: еще не перевелись курочки, которые несут прямо-таки золотые яйца, важно только, чтобы ни одно из них не пропало даром. В настоящее время самые надежные вклады — это вклады в такие промышленные предприятия, как: «Ганц-Данубиус», «Ганц-Виллань», «Мадьяр Цукор» и «Шподиум». На курс ценных бумаг этих предприятий не в силах повлиять даже «черный рынок». Наберитесь терпения, остерегайтесь скоропалительных сделок и ни в коем случае не поддавайтесь на уговоры биржевых маклеров. Если имеете возможность, то скупайте акции железнодорожного общества любой венгерской фирмы. Группа французских банкиров намеревается скупить акции всех венгерских железных дорог, мы же поступим разумно, если пойдем на пересмотр курса иностранной валюты. Весь финансовый мир сейчас лихорадит, уж мне можете поверить!

Услышав такое утешение, Сударыня просияла, приятные известия ободрили ее, однако все же не настолько, чтобы она избавилась от всех забот.

— А каково положение с курсом короны? — поинтересовалась она. — Что станет с короной, после того как перестанет существовать Австро-Венгерский банк?

— А разве корона еще до сих пор существует? — удивился барон. — Она сейчас не ценится ни в наличных, ни в ценных бумагах. Освободитесь от них, и как можно скорее! Вы спросите: каким образом? В данный момент я не смогу дать вам ценного совета, но обещаю навести кое-какие справки и тогда сказать вам, что и как надлежит сделать.

Поймав на себе внимательный взгляд Альби, барон, чтобы хоть как-то загладить свою невнимательность к нему, вынул из внутреннего кармана пиджака целую пачку фотографий, на каждой из которых была запечатлена Эрика: одна, с кем-нибудь вдвоем и в группе.

Барон по одной передавал фотографии в руки Альби, давая при этом пояснения. О некоторых из них он сказал всего несколько слов, другие же прокомментировал довольно подробно. При этом в голосе Гота слышалась сентиментальность, которая раздражала Сударыню.

— Сейчас такое время, что лучше о многом и не вспоминать, — брюзгливо произнесла она. — Эта прошедшая война, подобно лавине, многое смела на своем пути…

— Сударыня, не извольте беспокоиться! — воскликнул барон с напускной веселостью. — Нужно верить в счастливое провидение, с помощью которого со временем все образуется. В этой части Европы наступила весна, хотя и с запозданием, но все же наступила. Вся Европа напоминает сейчас тяжело больного человека, а Австро-Венгерская монархия испустила дух. Это не что иное, как свершившийся факт. Я порой и сам не знаю, как к этому отнестись: порой мне от души жаль ее, порой я даже радуюсь наступившему опустошению, а бывает, найдет на меня такое, что мне снова хочется, чтобы монархия возродилась из праха своего. Однако факт остается фактом: в точение нескольких столетий она корчилась в агонии, будучи не в состоянии ни жить, ни умереть, ей просто нужно было исчезнуть с лица земли. Нет смысла оплакивать ее и с точки зрения нации, так как я лично вижу, пусть в далекой перспективе, но все же вижу весну народов в создании нового вида государственности — Соединенных Штатов Европы. Придет время, и маленькие государства перестанут существовать, с тем чтобы занять достойное место в расцветающей новой федерации, огромной по территории, на свободной земле, располагающей неограниченными экономическими возможностями.

Слушая эти слова, Сударыня с сомнением качала головой. Ей не очень-то нравилось то воодушевление, с каким говорил барон, она чувствовала его неискренность, и все ее существо протестовало против этой неискренности.

— Дорогой барон, я опасаюсь, что вы потонете в потоке собственных иллюзий. Весна народов?! Что за выражение! Какой ее видят на Западе? Неужели там мечтают о создании пан-Европы? Уж не хотите ли вы сказать, что этого желает и Вильсон? А если это на самом деле так, тогда почему же он помогает распаду монархии? Я не очень-то понимаю в политике, да, откровенно говоря, и не собираюсь разбираться в ней, но даже я хорошо вижу, что все они насильственным способом разрушают огромную, таящую в себе большие способности экономическую систему Австро-Венгрии. А почему? Якобы только потому, как говорят некоторые в Париже, что в состав монархии входит много порабощенных национальностей и национальных меньшинств. Так-то оно так, но ведь и у новых государств, рожденных на обломках монархии, рано или поздно появятся те же самые болезни, которые свели в гроб монархию. Я опасаюсь того, что мир снова окажется обманутым, а Вильсон постыдно злоупотребит идеализмом малых народов, стремящихся к национальной независимости. Знаете ли, дорогой родственник, на меня не действуют проповеди о гуманизме тех, кто сам до мозга костей погряз в бесчеловечности. — Сделав глубокий выдох, она закончила: — Мое почтение!

Эти два слова Сударыня произносила всегда, когда ей до чертиков надоедало пустое словоизлияние, в котором она не видела ни капли здравого смысла.

Барон Гот и тем более Альби прекрасно знали об этом. Марошффи, заметив, как стушевался его тесть, рассмеялся.

Барон со своей стороны счел целесообразным последовать его примеру и тоже рассмеялся, однако несколько неестественно.

— Дорогая Сударыня, я вижу, вы сегодня явно не в духе, — проговорил он. — Прошу на меня не обижаться, я желал вам только хорошего. Собственно говоря, всем нам остается только верить в свое будущее и нашего замечательного Каройи. Я лично верю в его звезду. Пока бразды правления находятся в его руках, честной торговле ничто не угрожает.

*

Марошффи как раз собирался идти к Мари Шлерн, когда к нему зашел Адам Истоцки со свежими новостями. Молодой дипломат становился по-женски болтливым, и это оттеснило на задний план даже его офицерскую амбицию. Он сделался ужасно разговорчивым и спешил выболтать все, что знал. Избавиться от него было для Марошффи нелегким делом. Тогда Альбин решил взять его с собой, против чего Адам нисколько не возражал. Мари, когда Альби позвонил ей и сказал об этом, разрешила ему привести с собой Истоцки.

Мари Шлерн жила на площади Кристины в собственном доме, где занимала весь второй этаж. Кроме нее в доме проживали председатель военного трибунала в чине полковника и еще двое богатых торговцев, каждый из которых занимал шикарно обставленную квартиру.

Мари встретила несколько запоздавшего Альби и Истоцки, которого она хорошо знала, с радостной улыбкой. Она сразу же представила их собравшимся у нее гостям. Кроме генерала Берти в гостиной было человек восемь — десять.

Здесь были Регина Баркоци — важная пожилая дама, Руткаи Иштванне — председатель районного комитета женщин, остроносый молодой Эбергард, патер Шоймар Кристиан, трое офицеров в чине подпоручика и поручика, которых Альби не знал и видел впервые, и, наконец, Илона Туроци, очень привлекательная и живая молодая дама, которую Регина Баркоци весь вечер разглядывала с любопытством.

Ужина, как такового, не подавали. На большом овальном столе была выставлена целая батарея всевозможных бутылок, бокалов, рюмок, блюд и тарелок с холодными закусками, тут же матово поблескивали серебряные приборы.

Гости уселись вокруг стола. Все находились в превосходном настроении. Аромат дорогих духов смешался с дымом душистых сигар и сигарет, с запахом напитков, налитых в бокалы и рюмки.

В просторной комнате царила непринужденная атмосфера. Хозяйка дома никого не угощала, ни за кем не ухаживала, так что каждый из гостей брал то, что он хотел.

Предусмотрительная Мари Шлерн усадила Альби рядом с прелестной Илоной Туроци, и та, оказавшись между Альби и патером, по очереди развлекала то одного, то другого.

Истоцки устроился в конце стола, напротив генерала Берти. Разгоряченный выпитым вином, генерал решил продолжить свой рассказ, который он прервал, когда вошли последние гости:

— Скажу вам откровенно, дамы и господа, что его величество король глубоко поразил меня. Если вы внимательно посмотрите на меня, то поймете, что я вручаю в ваши руки исторический ключ, являющийся альфой и омегой верности по отношению к королевской династии. В прошлом году, в конце ноября, произошел невероятный случай. Было это в один из очень суровых дней на карстском участке фронта. Газеты тогда подробно описали, как его величество король Карл вместе со своей свитой, куда входил и я, делал смотр войскам. Несмотря на грозящую ему опасность, его величество с завидной храбростью объехал весь участок фронта и осмотрел этот ад под Монте-Сан-Габриеле, в котором, истекая кровью, сражались четыре отборных венгерских полка, большая часть солдат в которых была из Пешта и Надьваради. На плато, куда нужно было попасть его величеству, — продолжал генерал, сделав небольшую паузу, — вела узенькая извилистая дорога, ехать по которой было очень нелегко, а местность вокруг, по словам некоего специального корреспондента, была похожа на призрачный лунный пейзаж. Можете мне поверить, что тот писака нисколько не преувеличил. Я, разумеется, на любую местность смотрю глазами военного, и тут я сразу же определил, что на каждый квадратный метр пришлось не менее чем по полтора центнера железа в виде пуль и осколков снарядов. Если вы поинтересуетесь, откуда у меня такие данные, могу вам ответить. Об этом мне поведали царапины и обломки скального грунта, так как от каждого осколка снаряда или шрапнели на земле ли, на камне ли остается заметный след, который может многое рассказать опытному глазу. Так, например, в месте падения снаряда при его разрыве серый по цвету камень покрывается красновато-рыжим налетом, а по форме скальных осколков можно судить о разрушительной силе снаряда. Когда его величество осматривал место, которое противник обстреливал артиллерийским огнем наиболее интенсивно, — продолжал рассказывать генерал, видимо считая, что все это непременно должно интересовать его слушателей, — когда он заметил следы страшного обстрела, когда мы показали ему солдатские могилы в скалах, полузасыпанные осколками камней, из которых то тут, то там торчала рука или нога превратившегося в льдышку трупа, король опустился на колени. Представьте себе такую картину: его величество, стоя на коленях, поправляет серую, подбитую мехом шинель, затем снимает с головы полевую фуражку и, осенив себя крестом, начинает молиться. Мороз в тот день стоял сильный — изо рта и ноздрей от дыхания вылетал пар. Мы все дрожали от холода, а король с непокрытой головой долго и беззвучно молился. Ничего подобного не сможет изобразить на картине даже талантливый художник… Я, разумеется, тоже опустился на колени, — не без рисовки рассказывал генерал, — и не спускал глаз с его величества, стараясь запомнить каждое его движение, а про себя думал: «Теперь он навсегда запомнит этих солдат, которые своей жизнью доказали ему свою верность». Почувствовав всю трагичность этого момента, я мысленно сказал: «Ваше величество, мое сердце навсегда принадлежит вам!..» — Последние слова генерал произнес патетическим тоном: — В тот момент я свято верил и верю до сих пор, что клятва, которую я дал тогда, была мною мысленно произнесена с бо́льшим чувством, чем тогда, когда мне присваивали первый офицерский чин… — Переведя дух, генерал Берти продолжал: — Затем его величество с гордым видом, присущим только царствующим особам, поднял голову и, полуобернувшись, посмотрел на горы, со склона которых противник обстреливал наши позиции, взглядом, к котором можно было прочесть, что он требует мира, но ни в коем случае не умоляет о нем. Господь бог вовремя послал нам, нашему народу такого правителя, который способен вывести нас, бедных венгров, из глубокого ада страданий и повести к вершинам счастливой жизни…

Проговорив все это, генерал поднял до уровня глаз свой бокал и, посмотрев на золотистую влагу, выпил вино. Слегка покачав пустым бокалом в воздухе, он продолжал чуть хрипловатым командным голосом:

— И, несмотря на это, его все же лишили трона! А ведь это был единственный человек, который мог отвести от нас все беды! Если бы его дух восторжествовал, наша армия осталась бы верной ему и мы одержали бы победу на реке Пьяве. Нам всего-навсего нужно было продержаться еще только один месяц… Но теперь все это уже осталось позади, ему подрезали крылья, хотя он и желал всем нам добра: он уполномочил Векерле сформировать национальные венгерские вооруженные силы, а эрцгерцога Йожефа назначил верховным главнокомандующим! Как вы полагаете, мои милые дамы и господа, какое положение мы занимали бы в настоящее время, если бы еще в ноябре в полной боевой готовности вместе с новой венгерской армией перешагнули через границы тысячелетней империи?! Вряд ли я преувеличу, если скажу, что тогда мы диктовали бы нашим соседям условия мира!

Генерал наполнил свой бокал вином и снова опустошил его. Рука его чуть заметно дрожала от напряжения, по-стариковски красивая голова отливала серебром густых волос, а под гордым орлиным носом торчала щеточка густых усов. Он несколько расслабился и произнес:

— Над нами какое-то проклятие… волю нашу сковала лень. А тут как тут Антанта, а Каройи… Господь бог покарал нас за то, что мы не смогли быть твердыми в самый решающий час… Настали и для нас черные дни, мы ушли в себя, теперь же мы готовимся к искуплению грехов, к реставрации…

Регина Баркоци поднесла к глазам кружевной батистовый платочек, Руткаине беглым движением дотронулась до крестика-распятия, висевшего у нее на груди, а Илона Туроци, словно желая вступить в спор с пафосом, который охватил всех, кроме нее, с трудом скрывала язвительную усмешку. На лице Эбергарда застыло непроницаемое выражение, а Истоцки в этот момент ломал себе голову над тем, как бы ему возразить генералу.

Однако Адама опередил патер-иезуит. Шоймар Кристиан олицетворял собой истинную мужскую красоту, которая удачно сочеталась с его интеллектуальностью, а уж что касалось искусства вести беседу, то в этом он был непревзойденным мастером. Особенно его любили слушать женщины, на которых его мелодичный и сильный баритон действовал подобие искусной игре талантливого виртуоза-пианиста. Натер носил великолепно сшитую рясу, от которой приятно пахло смесью дорогого табака и духов. Говорил он тихим, спокойным голосом, но так убедительно, что его слова воспринимались как нечто непререкаемое, и, само собой разумеется, ни у кого не возникало никаких сомнений.

— С вашего позволения, могу сказать, что могила империи Святого Иштвана была выкопана не с помощью какой-либо деструкции. Настоящее имя этой деструкции — сионизм, как об этом возвещал Прохазка, как об этом записано в программе Католической народной общины, о чем я сам осмелился написать на страницах «Культуры» и «Алкотманя». Разрешите проанализировать все наши неудачи, ошибки и упущения в хронологии. И тогда повсюду, где только встречается слово «материя», вы сразу же почувствуете влияние чужой руки. Кто склонил его величество к тому, чтобы послать в Стокгольм наших социалистов и позволить им там от его имени умолять о мире? Деструктивные чужаки! Кто додумался до того, чтобы в венгерских газетах и журналах были помещены призывы русских большевиков о мире? Опять-таки деструктивные чужаки! В результате всего этого в народных массах появилось мнение, будто только красные хотят мира, а не мы, верные ученики и сторонники Христа!.. Не нужно было отказываться и от графа Хадика, не следовало распускать венгерскую армию, — продолжал иезуит, сделав небольшую паузу, чтобы дать слушателям возможность подумать над его словами. — А смерть Тисы нам с вами следует воспринимать как настоящее национальное несчастье, хуже которого только крушение господства Карла. Кто же несет ответственность за все это, если не деструктивные чужаки?! Таким образом, я своими словами лишь в какой-то степени дополнил сказанное генералом Берти, затрагивающее каждого из нас, и полностью согласен с ним в том, что мы лишь в самые трудные часы для нашего отечества познали лучшие способы, ведущие к достижению цели. Будущее Венгрии должно быть прочно связано с католическими идеями, как это было некогда в далеком прошлом, в противном случае мы потеряем империю Святого Ласло. Однако нам всегда нужно помнить и о том, что антихрист очень хитер: румыны жалуются на нас, а чехи, сербы и словаки угрожают нам и точат на нас зубы, этот же самый антихрист проклинает перед своими народами идеи национальной революции. Какая адская хитрость! Все это хорошо только для того, чтобы затуманить глаза тем, кто стремится к ясности, для того, чтобы честный и порядочный человек не заметил бы, что настоящая большая опасность заключается в международной революции! Почитайте различные иностранные бюллетени, я уж не говорю о статьях, помещенных в «Обесерваторе Романо»! Все это дело рук мирового сионизма! О, если в нас еще сохранилась жизненная энергия и если мы на самом деле достойны божьего милосердия, тогда нам в первую очередь необходимо следовать за христианскими и венгерскими руководителями, нам надлежит вдохнуть во все слои нашего современного общества идеи нашей правды: долой якобинцев и горластых графов! В этом отношении Чернох в своем послании совершенно правильно указал нам на то, что необходимо сделать. Нам необходимы новые герои среди священнослужителей, и притом такие, которые приносили бы жертвы для пользы нашему лагерю. Нам нужны такие слуги господни, которые появлялись бы на линии огня даже в самые опасные моменты, которые, нисколько не заботясь о собственной жизни, могли бы отпускать грехи солдатам, прощающимся с жизнью на этом свете, короче говоря, такие священники, которые полностью посвятили себя служению воле господней. Пусть они молятся, наставляют на путь истины, смеются или печалятся вместе с воинами, оторванными от дома, в зависимости от того, что в данный момент нужнее и на что у них есть время. Пусть они раздают воинам небольшие иконки и талисманы, охраняющие от вражеской пули, — небольшие фигурки святого Антала Палуанского, сделанного из свинца, потому что против свинца лучше всего защищает свинец. Эти священники должны быть высокообразованными умными людьми, способными разоблачить любые козни врага, в то же время они должны уважать откровенную веру простых людей, которая — как хлеб для их душ… Сейчас наступил мир, но мир, не освященный Христом, — продолжал иезуит, по очереди обведя своих слушателей проницательным взглядом, — именно поэтому мы не должны успокаиваться до тех пор, пока не сделаем всего того, что необходимо для оздоровления души, для создания новой земли и нового неба, как об этом говорится в заповеди святого Яноша. Но, милые мои дамы и дорогие господа, у вас, видимо, невольно возникает вопрос, почему всевышний позволяет торжествовать безбожникам? Христос совершает чудеса, он исцеляет больных, воскрешает мертвых, однако он намеренно не избавляет человека от страданий, так как страдания помогают искупить грехи. Правда, искупить грехи прежде всего нужно захотеть; мы же хотели бы сделать это по-другому, ну, например, борьбой против мировой деструкции, и сделать это от имени самого господа бога!..

Патер Шоймар так разгорячился, что ему стало жарко. Указательным пальцем левой руки он провел по тугому белому воротничку. Откровенность священника так очаровала дам, что они с восхищением смотрели на него.

— Христианство в нашей стране необходимо возродить, — с фанатизмом Савонаролы продолжал иезуит, но приятный тембр его голоса несколько смягчил его горячность. — Университеты, учреждения, армия, искусство и литература, далеко не в последнюю очередь политика, а самое главное — вера, христианская вера мужчин и женщин — вот что должно помочь им полностью избавиться от деструкции, и тогда они воскликнут: «Святой отец, да исполнится то, что написано в святом писании!»

Дамы и офицеры зааплодировали, и лишь один Истоцки скривил губы. Негодование так и распирало его.

Альби заметил, как Илона Туроци, прижимая свою ногу к ноге священника, в этот момент зашептала ему на ухо:

— Боже мой, как мне надоела эта политика, ну просто до отвращения!

И в этот же самый момент Альби почувствовал, как ножка кокетки тесно прижалась к его ноге. Правда, он решил сделать вид, что ничего не замечает.

В этот момент заговорил Эбергард; голос у него был неприятно тонкий, хотя он и пытался говорить с дипломатической сдержанностью:

— Если я когда-нибудь решусь писать мемуары, то обязательно напишу, что в наше время каждый мнил себя политиком или по крайней мере человеком, которого заниматься политикой принудило безжалостное время. Я не помню вечера, когда я, встречаясь с великолепными и милыми людьми, не становился бы невольным свидетелем их страстных споров. Они ведутся повсюду, даже вот и сейчас в нашем приятном кружке. Я полностью согласен как с генералом Берти, так в равной степени и с патером Шоймаром, воодушевление которого всегда восхищает меня, слушаю ли я его проповедь с церковной кафедры либо читаю то, что вышло из-под его пера. Да, сейчас зреет новый курс, курс христианства, так сказать, ренессанс венгерского католицизма, направленного против деструкции. И все-таки, если разрешите, я хотел бы высказать собственное мнение: нам нужно призывать на помощь не только Вечный город, но и возрождающуюся германскую империю. Еще до тысяча девятьсот четырнадцатого года там собрались самые свежие духовные и экономические силы мира. Нигде в мире не воспитывалось столько безупречных граждан, как в немецких школах, нигде в мире не было создано такой единой государственной власти, как там. Огромная империя рождалась в крови и железе, где в свое время блистали Фридрих-Вильгельм и Фридрих Великий, где каждое поражение служило хорошей школой для новых побед. Поверьте мне, что темный Компьенский лес означал вовсе не конец германского гения, а лишь его начало, и если мы присоединимся к этому тевтонскому началу, то в один прекрасный день получим все то, что потеряли до этого…

Все время, пока говорил Эбергард, Истоцки дрожал от нетерпения, по выражению его лица было заметно, что он с трудом сдерживается, чтобы не высказаться.

Заметив это, Марошффи глазами начал делать ему знаки, чтобы он успокоился и не разжигал себя понапрасну…

Однако Истоцки в возбуждении истолковал знаки, которые ему делал Альби, в противоположном смысле и, как только Эбергард замолчал, сразу же заговорил.

— Я никого не собираюсь обижать, — дипломатично начал он, — и все же скажу вам, что я думаю по данному вопросу. К сожалению, у нас сейчас стало модно копаться в грехах и упущениях. Я полагаю, что с этим мы далеко не уйдем, если на самом деле стремимся к настоящему венгерскому Ренессансу…

Истоцки в своей горячности не заметил, что с самого начала его слушали равнодушно. И только генерал Берти, подогретый выпитым вином, красный как рак, медленно вращал глазами. Старый служака инстинктивно почувствовал, что какой-то ничего собой не представляющий гражданский, как мысленно обозвал генерал этого молодого человека, осмеливается нападать на них и на то, что так дорого им.

Истоцки тем временем взял себя в руки и уже хладнокровно продолжал:

— Кто в наше время верит, что классическую Римскую империю уничтожили варвары? Империю древних ацтеков тоже поработили не три сотни конкистадоров! Обе эти империи задолго до гибели разъедались внутренними противоречиями. Они погибли бы и без завоевателей. Я не верю, что германскую империю или монархию сокрушили деструкция или мировой сионизм. Именно потому не может быть никакого сопротивления, что материальные и духовные силы противника, вместе взятые, являются более мощными. Ругать нужно не тех, кто стал жертвой распада или краха, и тем более не тех, кто пытался спасти то, что еще можно спасти. Я готов утверждать, что империя Габсбургов распалась отнюдь не за несколько дней. Она была мертва уже в тысяча восемьсот сорок восьмом году, но нам следует помнить и тысяча восемьсот шестьдесят седьмой год!.. — Он снова разгорячился и с жаром продолжал: — Если бы Венгрия в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году стремилась к созданию самостоятельной венгерской армии, к созданию венгерских финансов, если бы она не возложила ведение своих внешних связей на бесталанных и коварных господ, тогда наверняка восторжествовала бы мечта Кошута, заключавшаяся в общении Балканских государств, тогда мы вступили бы в это сообщество и пошли вместе с дунайскими государствами по пути благоденствия. Начальник генерального штаба Конрад разработал бы тогда подробнейший план завоевания Сибири и подчинения Балкан австрийскому влиянию! Было время, когда Тису охватывал ужас от одной только мысли об объявлении войны, однако старика императора поддерживали более сильные личности. Когда же на трон уселся Карл Четвертый, на нас сразу же обрушились многие беды, и все по вине императорского и королевского дилетантизма. Наш малодушный молодой властитель по нескольку раз на дню менял свои взгляды, в зависимости от того, какая клика в тот день одерживала верх. Хотел ли он после боев на Пьяве создания национальной армии? Хотел, но только до тех пор, пока от него не потребовали, чтобы он изменил свое желание. Хотел ли он спасти Венгрию? План спасения нравился ему до тех пор, пока австрийская аристократия не познакомилась с этим планом: южная часть Тироля для нее важнее девяти Венгрии! Можете мне поверить, что все это самая настоящая правда, и именно поэтому я считаю несправедливым, когда самого великого человека современной Венгрии, Каройи, несправедливо судят… Боюсь, что пока на этом свете будут живы венгры, они не перестанут спорить об этой трагедии!

Патер Шоймар Кристиан поднялся из-за стола, подошел к Мари Шлерн, поблагодарил ее за «очень приятный вечер» и, попрощавшись с остальными широким жестом, вышел из гостиной.

Илона Туроци по очереди осмотрела лица присутствующих и нашла их такими забавными, что с трудом сдержалась, чтобы громко не рассмеяться.

— А ну их всех! — тихо шепнула она Марошффи.

Эбергард, чтобы как-то сгладить создавшееся положение, заговорил о том, что венгры на самом деле нация больших спорщиков.

А Мари Шлерн решительно подошла к роялю, взяла с крышки красиво украшенный альбом и предложила полистать его Регине Баркоци. В альбоме были собраны рисунки одежд священников, и Регина, забыв обо всем на свете, тотчас же занялась ими. Остальные дамы, заинтересовавшись альбомом, окружили Регину.

Офицеры тем временем не забывали подливать в бокал генерала вина и пили сами. А Илона Туроци основательно занялась Марошффи.

Истоцки остался как бы в одиночестве. На него никто не обращал внимания, как будто его здесь и не было. Поняв наконец, что он тут лишний, Адам встал и, ни с кем не попрощавшись, незаметно, на английский манер, удалился.

Мари Шлерн считала, что свое мнение Истоцки мог бы у нее в гостиной и не высказывать, но, зная его характер, в то же время и не очень винила его. Зато за Илоной и Альби она наблюдала со все возрастающей ревностью.

Бойкая Туроци не растерялась. Открыв для себя Марошффи, она решила сразу же его покорить. Она рассказала Альби о том, что занимается живописью, уже третий год учится в академии художеств, а затем сразу же перешла к душевным самоизлияниям.

— Мне очень хочется, чтобы человек, который будет смотреть мои работы, ощутил некое мистическое их влияние. Во мне самой как бы скрыты какие-то тайны, которые мне хочется выразить в рисунке. Я полагаю, что это очень современно. А вы как думаете? Представьте себе, в последнее время мне хочется работать только синей краской, вернее, в ее цветовой гамме. Вообразите себе, что вы стоите перед картиной, нарисованной только синей краской, но видите на ней самые различные оттенки. Не слишком ли много в ней холодного, спросите вы? Я так не считаю, картина обязательно удастся, если человек смел, если у него богатая творческая фантазия и если он не боится критиков. Я хочу творить так, чтобы изобразительными средствами высмеять логику мещанства. Я еще не наскучила вам? Нет? Ну и великолепно! Таким девушкам, как я, жить в наше время очень страшно. Когда мне исполнилось десять лет, мне очень хотелось знать: каким же будет мой двадцатый день рождения? Два дня назад я узнала это и почувствовала себя несчастливой. Во мне бушуют желания, но я лишена всяких иллюзий. И самое страшное, что меня уже нисколько не интересует, каким будет мой тридцатый день рождения. Я, наверное, говорю глупости, да? Собственно, — продолжала капризная баловница судьбы, — я обычно люблю говорить о том, каким необычным чудом является искусство. Один из моих педагогов — только прошу вас, не спрашивайте у меня его имени, — говорил мне, что без воли не может быть никакого искусства. При этом он даже словом не обмолвился о таланте, а только еще раз подчеркнул важность наличия сильной воли, страстного желания красоты, в результате чего и рождается настоящее произведение искусства. По-видимому, это и есть проявление той самой воли, которая не только допускает чуткое молчание, но даже требует его. Я лично всегда рисую только то, что мне очень хочется, но чего я не могу иметь в своем распоряжении. Я могу сказать, чего мне не хватает в жизни. Мир вокруг такой серый и скучный, какой-то мещанский. Кто виноват в том, что началась эта война? Уж не церковники ли, модели одежды которых дамы там так восторженно рассматривают? А может быть, христианский ренессанс? Или мировая деструкция? Все эти бессмысленные заумности оказывают на меня такое впечатление, будто меня принуждают писать одной черной краской! Я повсюду чего-то ищу и не нахожу. А в этих интеллектуальных мотаниях из стороны в сторону я открываю для себя нечто ужасное. Что вы на это скажете? Вчера меня одолела навязчивая идея относительно того, что наши сны иногда мучают нас, если придавать им особое значение. Сон и действительность как бы подгоняют друг друга, я не знаю, говорил ли вам об этом кто-нибудь до меня, но только очень нехорошо получается тогда, когда они встречаются. Мне лично необходим наркоз, а им для меня и является живопись.

Неожиданно девушка быстрым движением схватила руку Альби. Ладонь ее оказалась потной и холодной, и это так не вязалось с красотой Илоны, с ее яркими трепещущими губами, что Альби стало как-то неприятно.

Однако Илона не заметила этого или не хотела замечать — она не уловила в глазах мужчины мимолетной брезгливости и как ни в чем не бывало продолжала:

— Вас интересует живопись? У вас нет желания побывать в моей мастерской? Приходите, например, завтра, я бы этого очень хотела. Живу я недалеко отсюда, возле дворца Карачони, из окна моей мастерской открывается чудесный вид. Я охотно покажу вам свои картины. Среди них есть одна… На ней молодая девушка танцует со смертью. И представьте себе, что танцующая безносая на сей раз рассталась со своей косой, отбросила ее далеко в сторону. Нет нет, говорить об этом нельзя, это нужно видеть, ведь словами картину не нарисуешь и даже не объяснишь. Эта картина выполнена только двумя красками: желтой и коричневой. Очень беспокойное полотно получилось, мазки крупные, грубые… — Сказав это, Илона отпила глоток вина из бокала, а затем облизала языком губы. — Могу я вас попросить о чем-нибудь? — тихо произнесла она потом.

Альби молча кивнул.

— Мне бы очень хотелось написать ваш портрет, — сказала она. — Вы по-мужски красивы, как и патер Шоймар. Только он наотрез отказался позировать мне. В вас нет ничего слащавого, у вас мужественная красота и в то же время мягкость. Вы монете служить великолепной моделью!

Альби невольно внимательнее присмотрелся к капризной девушке, которая словно бравировала собственной смелостью.

Красота Илоны была безукоризненной, упрекнуть ее можно было разве только в том, что она чуть-чуть злоупотребляла косметикой.

Марошффи конечно же сразу понял, чего она хочет, но, в душе жалея ученицу-художницу, пообещал, что завтра посетит ее мастерскую. Когда Альби записывал на манжете телефон Илоны, генерал Берти тихо выругался.

Генерал к этому времени заметно перепил и, потеряв равновесие, съехал со стула на ковер и неуклюже развалился на полу.

К нему тут же подскочили два молодых офицера и быстро усадили генерала на место.

Этот, казалось бы, незначительный инцидент разрушил компанию. Истоцки ушел раньше, а теперь дом покинули Регина Баркоци и Эбергард, за ними последовала Руткаине в сопровождении двух офицеров. Третий офицер остался возле генерала Берти, хотя и не был его адъютантом. Офицер этот несколько раз пытался поставить генерала на ноги.

— Бедная Мари Шлерн… — тихо прошептала Илона на ухо Альби. — Она для того и организовала этот вечер в день своего тридцатилетия, чтобы показать своего жениха Регине Баркоци… Хотя ее старичок, как видите, и лихой вояка, однако вино все же оказалось сильнее его…

Через несколько минут генерал Берти покинул квартиру своей невесты. К Илоне подошел пожилой слуга, и Альби и Мари Шлерн наконец-то остались вдвоем за столом, гастрономическая красота которого была давно нарушена.

— Пойдемте отсюда, — предложила Мари Альбину.

Взяв с подноса бутылку и два бокала, она увлекла его в соседнюю комнату.

— Ну как, ты уже попался на удочку Илоны, мой дорогой? — со смехом спросила Мари, и Марошффи никак не мог отгадать, чего в ее тоне больше: насмешки или чувственности. — Я заметила, что ты имел у нее огромный успех, только ради тебя она отказалась от своего обожателя, я имею в виду Шоймара Кристиана.

Мари наполнила бокалы золотистым, на удивление ароматным вином, которое она прихватила из гостиной, и с коварством, свойственным женщинам, как бы между прочим заметила:

— Бедняжка очень больна… Ей бы новые легкие… А поскольку это невозможно, вот она и торопится жить…

Альби обнял Мари и спросил:

— Истоцки был сегодня на удивление груб, не правда ли?

В глазах Мари загорелись чувственные искорки.

— Оставим политику, — сказала она и с обезоруживающей простотой спросила: — Ну как? Нужна я тебе?..

*

К утру, когда Марошффи уходил из дома Мари Шлерн, на город опустился густой туман. Альби шел в расстегнутой шубе, но меховую шапку надвинул на самые брови. Он курил сигару и вместе с сигарным дымом вдыхал пропитанный туманом воздух, отчего в горле немного пощипывало. Невольно ему на память пришло его пребывание в Фельтре, однако вспомнил он не о Берте, девице из Вены, и не о маленькой итальянке Туллии, а о том, как он однажды заблудился в таком же сильном тумане, накрывшем город.

Об Эрике Альби не думал. Теперь это получалось как бы само собой и соответствовало его настроению. Между его любовью к Эрике и тем, что он испытывал к Мари, как бы возникла тонкая перегородка. Но объяснить что-нибудь было невозможно. Вот в таком настроении он и шел по аллее платанов с черными стволами, которые, подобно солдатам, стояли в затылок друг другу. Желтая, местами облупившаяся стена католического собора в свете газовых фонарей казалась совершенно бесцветной.

По дороге Марошффи решил, что вычеркнет из памяти эту ночь, хотя в то же время ему не хотелось быть несправедливым и по отношению к Мари. Он чувствовал себя уставшим, вечером он много пил и сейчас испытывал отвращение к самому себе. Нервным движением он бросил на тротуар недокуренную сигару, и искорки посыпались от нее. Альби с отвращением вздрогнул — показалось, что вдоль стены дома пробежала большая крыса.

Возле входа в собор он увидел женщину, продававшую газеты. Купив «Пештер Ллойд» (других газет не было), он небрежно сунул ее в карман.

На звонок Альби дверь дома ему открыл Таус, державший под мышкой метлу. Он собирался подметать тротуар перед особняком. Пробормотав традиционное «Доброе утро», лакей заметил:

— Скверная зима в этом году, ранняя и гнилая, господин капитан… А я не переношу тумана.

Марошффи не стал разговаривать с ним. Поднявшись по лестнице, он долго возился с ключом, открывая дверь в переднюю. Его сразу же охватило домашнее тепло. Включив свет, Альби бросил на вешалку шубу и шапку, сменил ботинки на мягкие домашние тапочки. Осторожно ступая на цыпочках, он поднялся в свою комнату, хотя хорошо знал, что мать проснулась уже тогда, когда он вставлял ключ в замочную скважину.

Сев к столу, он зажег настольную лампу и развернул газету, стараясь по заголовкам выбрать самые интересные статьи. На расстоянии вытянутой руки от него стояла бутылка коньяку, которым он вчера угощал Адама Истоцки. Альби налил рюмку и выпил. Когда приятное тепло растеклось по жилам, а нервное напряжение несколько спало, он без особых эмоций начал вспоминать о своих вечерних впечатлениях и о том, что случилось позднее. Альби знал, что больше такое никогда не повторится, хотя мысли о Мари назойливо лезли в голову.

Когда он встал, чтобы выйти в ванную, зазвонил телефон. Это была Мари.

— Благодарю тебя за все… — проговорила она и, мягко засмеявшись, положила трубку, явно надеясь на то, что Альби сразу же перезвонит ей.

Однако он звонить не стал, а, приняв ванну, выпил еще рюмку коньяку и, улегшись на диване, проспал до полудня.

После обеда Сударыня демонстративно вышла из столовой, не сказав ни слова, хотя ее так и разрывало от любопытства: ей хотелось, чтобы Альби хоть что-нибудь рассказал о своем вчерашнем визите к Мари Шлерн.

Марошффи, загородившись свежим номером «Ешта», углубился в чтение статьи, автор которой защищал Каройи и одновременно знакомил читателей с взглядами его противников на проведение земельной реформы.

«В среде землевладельцев, — читал он, — по-прежнему царит огромное возмущение. Все они обвиняют Каройи в измене. Ходят слухи, что он загонит в гроб не только страну, но даже и надежду на ее возрождение в будущем. Граф Бетлен сделал ему строгий выговор, сказав, что, «разделываясь с крупными землевладельцами, он одновременно убивает мозг и сердце страны». Сам граф и большая часть аристократов отрицательно относятся к республике, они говорят: «Это такой ядовитый гриб, который научит разговаривать рабочих и крестьян, а ведь тот, кто говорит, не работает». Сторонники Каройи с этой точки зрения стоят за необходимость раздела земли, так как и «без этого будет невозможно оторвать венгерского крестьянина от большевистских идей!». Короче говоря, ясно, что раздел земли проводится не ради самих крестьян, а как антибольшевистский шаг… Барон Буза утверждает: «Крестьянин, имеющий землю, будет лучшим солдатом, так как ему уже есть что терять, к тому же он становится сознательным демократом, ибо в его понимании раздел земли и демократия — это одно и то же…»

Альби уже хотел было отложить газету в сторону, когда глаза его отыскали заметку, которая на первый взгляд казалась незначительной:

«Майор Альфред Пожгаи, возглавлявший нашу делегацию в Париж, вернувшись из французской столицы, доложил Михаю Каройи о планах Антанты в отношении Венгрии».

Марошффи сразу же позвонил Истоцки и поинтересовался, состоится ли наконец поездка в Трансильванию, которую планировал Феньеш. Истоцки пообещал на следующий день лично поговорить об этом с господином правительственным советником, после чего начал было объяснять причины своего вчерашнего поведения, но Альби прервал его, успокоив следующими словами:

— Перестань, ты вчера был абсолютно прав, позднее, когда ты ушел, я в этом вдвойне убедился…

Под вечер Марошффи отправился к Илоне Туроци, предварительно договорившись с ней по телефону. Лифт в доме не работал, что тогда в городе было явлением обычным. Пришлось пешком взбираться на пятый этаж.

Илона, хотя и намеревалась покорить Альби, однако к этой встрече умышленно не стала наряжаться, более того, она хотела произвести на него впечатление своей небрежностью в туалете. На ней был халатик зеленого цвета, она даже волосы не уложила, хотя обычно уделяла своей прическе много времени и внимания.

Все это, разумеется, не ускользнуло от внимательного Альби. Замысел Илоны стал ему особенно понятен тогда, когда он заметил под разошедшимися полами халатика тонкую кружевную сорочку.

Альби называл девушку то малышкой, то Илоной, а она пока еще никак не называла его, хотя спокойно говорила ему «ты».

— Ну, осмотрись у меня, — не без гордости сказала Илона. — Это мои владения, созданные благодаря усилиям моего папы. Он у меня член городского магистрата, советник, сейчас находится дома, объявлен больным, хотя нисколечко не болен. Просто ему до чертиков надоела правительственная чехарда, и он целыми днями ворчит, слоняется из угла в угол, однако не хочет идти в магистрат, чтобы участвовать там в различных махинациях. Вот и сидит дома, зарывшись в книги. Он сейчас пишет монографию об истории Буды; позже я тебя с ним познакомлю, наша квартира находится двумя этажами ниже. Ну садись вот сюда, отсюда ты все будешь видеть…

Она усадила Альби на широкую кушетку, покрытую бордовым покрывалом, стоявшую в самом центре мастерской. Огромное итальянское окно мастерской выходило на Королевский дворец и частично на Вермезе. Вдоль стен стояли полотна различных размеров, в основном законченные только наполовину или чуть больше, а то и вообще только-только начатые. Все они на самом деле свидетельствовали о том, что писала их мятежная, ищущая натура.

Марошффи от всех этих этюдов стало как-то не по себе. На каждом из полотен доминировал какой-то один цвет или, как ему объяснила Илона, различные полутона одного и того же цвета.

Заметив растерянность Марошффи, Илона начала объяснять:

— В наше время шедевров больше нет и не будет, для их создания нужен художник со здоровой душой или очень сильной верой. А где, спрашивается, в наше время найдешь такого человека? В живописи существуют только цвета и линии, которые превращаются в форму, но ведь цвета и линии тоже могут убивать друг друга, как, например, действительность убивает мечты. Вот взгляни на этот холст: слева ты видишь на нем светлые пятна, а на них геометрические фигуры, справа — темные пятна, и тоже геометрические фигуры, а между ними — ничего, кроме серого цвета. Как ты думаешь, что, я этим хотела сказать? — С этими словами Илона завладела рукой Альби и, слегка прижав ее к себе, засмеялась. — Это вечный рассвет разгоняет вечные сумерки, а между ними находится серая и враждебная реальность, которая не позволяет осуществиться мечтам.

Илона отпустила руку Марошффи, большие голубые глаза ее потемнели.

Марошффи встал с кушетки и подошел к одной из картин, которая казалась незаконченной. На большом продолговатом холсте на темно-синем фоне выделялись светло-голубые голые человеческие фигуры. В правой и левой стороне фигуры стояли на коленях, наклонившись друг к другу, их размытые лица выражали глубокую печаль и боль. Несколько фигур опустили головы на сплетенные пальцы рук. Судя по мускулистым телам, это были молодые, сильные люди. В правой части картины, в верхнем углу, сквозь золотистую паутину просматривались три креста, по которым, однако, невозможно было определить, то ли это кресты на солдатских могилах, то ли распятия на Голгофе. Как бы сквозь фон картины бросались в глаза какие-то неопределенные синие, в золотистом размыве, предметы.

В левой стороне холста на фоне синего неба куда-то вдаль уходили человеческие фигуры, одетые в длинные, почти до самой земли, одежды, а саму цель, навстречу которой они шли, можно было бы назвать туманом желаний. Однако ни коленопреклоненные, ни идущие фигуры не имели никакого отношения к светящимся крестам.

Марошффи долго рассматривал картину, а затем спросил Илону, что она хотела выразить. Девушка на несколько секунд опустила глаза, а когда вновь посмотрела на Альби, они были полны слез.

— Неужели вы так и не почувствовали? — жалобно прошептала она.

Альби и Илона одновременно подошли к картине поближе. У противоположной стены стояли пять холстов, на каждом из которых была нарисована голова одного и того же мужчины. Это был портретный набросок патера Шоймара Кристиана. Любой, кто хоть раз видел иезуита, сразу же узнал бы его на этих холстах. Настроение, навеваемое этими картинами, довольно красноречиво говорило о мыслях художницы. На одной из картин патер был изображен в виде молодого иезуита с чистыми сияющими глазами. Его можно было даже принять за архангела Михая в самом начале его карьеры. Однако на втором, третьем и четвертом холстах с лица священника, написанного другими красками, уже исчезла ясность и чистота, на последнем же, пятом по счету, полотне Кристиан был похож своими пугающими чертами на Дориана Грея.

Илона тем временем уселась напротив Альби на низенький пуфик и вместо живописи мило защебетала о музыке, философии, книгах и поэзии.

Когда разговор зашел о поэзии Эндре Ади, она вскочила с пуфика и, подойдя к шкафу, начала что-то искать в нем. Разыскав какой-то альбом, она взяла его в руки и, вернувшись на середину мастерской, уселась на кушетку, на которой уже сидел Альби, тесно прижалась к нему ногой и сказала:

— Посмотри эти рисунки, это мои иллюстрации к стихам Ади, а точнее говоря, к его новому циклу стихов «Во главе мертвых».

Одна из иллюстраций особенно бросалась в глаза. На ней была изображена молодая и удивительно красивая женщина в полуобморочном от охватившего ее экстаза состоянии, лежавшая в объятиях пожилого мужчины. Рука же мужчины, огромная и цепкая, гладила восхитительной красоты ногу женщины.

Сбоку от рисунка рукой Илоны каллиграфическим почерком был написан отрывок из стихотворения:

Тебой, перестань скромничать!

Покровы спадают и рвутся.

Настал момент мечтаний…

Илона вслух прочла отрывок, затем, взглянув Альби в глаза, сказала:

— После Ади будет очень много талантливых поэтов, которые еще напишут великолепные стихи, но ни одному из них уже никогда не удастся написать ничего подобного. Эти строки могли родиться только сейчас, именно сейчас и именно в нашем духе. — Последние слова девушка произнесла с особым чувством, но довольно тихо.

Марошффи молча продолжал рассматривать рисунок.

Вдруг Илона, словно отгадав мысли Альби, густо покраснела и, забрав у него из рук альбом, поставила его на место. Затем она показала ему новые зарисовки. Это были довольно удачные наброски, по-видимому совсем свежие, навеянные воспоминаниями о вчерашнем вечере.

Тут был генерал Берти, падающий с ржущей пьяной трехногой лошадки.

На одном из рисунков была изображена Регина Баркоци, очень похожая на мужчину, с глубокими морщинами вокруг рта, с хорошо заметными усиками над верхней губой и в довольно странной позе — когда она поправляет резинку чулка у Руткаине, юбка которой задралась до самых колен.

Мари Шлерн была нарисована с энергичным подбородком, который, казалось, отвалился бы под тяжестью челюсти на ее пышную грудь, если бы не уперся на большой нательный крест.

Офицеры были изображены сидящими верхом на стульях, как на лошадях, и пришпоривавшими самих себя.

Истоцки на рисунке надевал на голову Эбергарда ночной горшок.

Марошффи перелистал альбом в обратную сторону и обнаружил множество прямо-таки убийственных карикатур. Тут был и Стерени в виде воришки. Оригинальной оказалась карикатура на примадонну, изображенную нагой. Под рисунком стояла подпись: «Та, которая живет не только на льдине».

На другом рисунке, изображающем табачный ларек, красовалось объявление: «Табака нет, зато имеется бриллиантин…» На следующем листе были нарисованы: капитан торгового судна; толстый полицейский; солдат, стоящий на улице Лилом; почтальон с почтовой сумкой; генерал Лукачич, прохаживающийся среди виселиц, — короче говоря, целая галерея самых достоверных типов из современной жизни.

В конце альбома было нарисовано солдатское кладбище под дождем, а над кладбищем — толстый неумытый ангел дует в трубу, призывая усопших к воскресению. Тут же прочие небесные обитатели танцевали какой-то мифический танец и распевали модную в то время песенку Тамаша Емеда:

Если когда-нибудь все они вернутся,

Этот мир станет еще лучше и красивее…

В верхней части рисунка были изображены возвращающиеся с того света солдаты: кто — на костылях, кто — без руки или ноги, кто — без глаз; одни из них шли, другие ползли, третьи просили милостыню, но все они двигались в одном направлении, к парламенту, у входа в который стоял Векерле, держа в руках огромную метлу, чтобы тут же вымести их всех…

Марошффи закрыл альбом и, положив его на кушетку, посмотрел на Илону. Он долго смотрел на нее, а затем неожиданно двумя пальцами взял за подбородок и ущипнул.

— Скажи, малышка, сколько человек уживается в тебе? — спросил он.

Илона со счастливым выражением на лице покорно стерпела крепкий щипок сильных, пахнущих табаком пальцев мужчины, но того, что произошло сразу за этим, она никак не ожидала.

Неожиданно Марошффи встал с кушетки и, подойдя к окну, посмотрел на Королевский дворец, а затем на заснеженное поле. Потом без всякого интереса, словно выполняя простую обязанность, спросил:

— Интересно, каким ты нарисуешь меня?

Илона, не сходя с места, ответила на его вопрос не столько голосом, сколько вздохом:

— Красивым, сильным, настоящим. — И, помолчав немного, добавила: — Ты еще придешь сюда?

— Если хочешь, — кивнул Марошффи. — А теперь мне нужно идти.

Илона взяла его за руку и повела двумя этажами ниже, в свою квартиру, чтобы познакомить с отцом и матерью.

Это была большая, хорошо обставленная квартира. Его приняли в гостиной. Неподалеку от окна в кресле-каталке сидела парализованная мать Илоны, на тонком лице которой застыли следы былых бед и страданий. Болезнь, казалось, уже не мешала ей больше, и уже никто не осуждал ее больше за это. Одни глаза женщины выдавали, что она еще жива.

Господин Туроци, советник и член городского магистрата, он же доверенное лицо Барци, был в коротком домашнем сюртуке и круглой шапочке. Он курил трубку. Подобных дедушек, безвредных и счастливых, несколько лет назад рисовали в журнале «Борсем Янко».

Отец и мать Илоны приняли Марошффи довольно сердечно. Гостя усадили в кресло, а пока готовился зеленый чай, отец занял его разговором.

Минут через пять господин Туроци перевел разговор на политику и, потрясая последним номером «Февароши хирлап», начал резко критиковать положение в стране.

— Я сейчас не хочу ходить в присутствие, — решительно заявил он. — В одном отделе, где и двоим-то делать нечего, копается человек двадцать. Районные предводители, заносчивые члены различных комитетов и прочие — все они висят иждивенцами на шее магистрата. Вы думаете, все паникеры убежали? Ничего подобного! От всей этой галиматьи можно сойти с ума. И я не могу, да и не хочу, нести за них никакой ответственности!

Когда Илона за чем-то вышла из комнаты, жена Туроци спросила Марошффи:

— Вы видели картины моей дочери? Они вам понравились? Скажите, как, по вашему мнению, есть у нее талант или нет? Бедненькая она, если бы вы знали, как мало времени у нее остается для творческой работы…

При этих словах супруги взгляд господина Туроци стал мрачен, однако он все же решил утешить жену и довольно веселым тоном произнес:

— Моя дорогая, у нашей дочки сильная воля… Таких не так-то легко сломить…

Вскоре вернулась Илона и начала накрывать на стол. Ее словно подменили, она проворно сновала взад и вперед, расставляя посуду, и в то же время искусно поддерживала беседу. Она рассказывала о будничной жизни учащихся академии художеств, о холодных нетопленых аудиториях, в которых те работали, о моделях, которые мерзнут, позируя, и об учащихся, которые то и дело дуют себе на руки, стараясь согреть их дыханием, а их кисти тем временем падают на пол.

Уже начало темнеть, когда Марошффи простился с семейством Туроци.

Илона вышла его проводить. В коридоре она совершенно неожиданно чуть не расплакалась. Схватив своими мягкими руками запястья рук Альби, она вдруг ни с того ни с сего прижалась лицом к его груди и поцеловала толстое сукно шубы.

— Ты правда придешь? — еле слышно выдохнула она.

— Разумеется, приду, малышка… — быстро ответил он.

Морозило, в воздухе медленно кружились и падали на землю снежинки. Альби ускорил шаги. Войдя в свою комнату, он долго ходил по ней из угла в угол. Не зажигая света, подошел к окну и посмотрел на плохо освещенный проспект Кристины, на коричневые вагончики трамвая, которые с шумом пробегали мимо их дома. Он никак не мог освободиться от элегического настроения. Долго он смотрел на фонарный столб, стоявший на углу противоположного тротуара. Вокруг горящего газового фонаря и бешеном танце кружились снежинки, и их становилось все больше и больше.

Неожиданно раздался резкий и требовательный телефонный звонок. Марошффи на миг задумался, стоит ли снимать трубку. Сейчас ему не хотелось слышать голос ни Илоны Туроци, ни Мари Шлерн. Однако звонок не прекращался, и тогда Альби снял трубку.

— Дорогой мой, я приехала… — раздался в трубке голос Эрики.

*

Три недели, прошедшие после звонка Эрики, были наполнены разными событиями, тем более что объявилась она незадолго до Нового года. Эрика в первый же день своего появления в Будапеште, вернее говоря, в первый же час перебралась в дом на проспекте Кристины.

Встреча, которую ей устроила Сударыня, была настолько великолепной, что вполне могла украсить любую театральную пьесу. Голос вдовы звучал так прочувственно, что никто не мог понять, что Сударыня испытывает душевное недовольство, вызванное крахом ее тайно вынашиваемых планов.

Сударыня охотно смирилась бы с охлаждением молодых друг к другу, с тем чтобы Эрика и Альби, как и подобает честным и интеллигентным людям, открыто посмотрели бы на факты и действовали бы согласно их требованиям. Сударыня вполне допускала, более того, она была твердо уверена в том, что пребывание Эрики в Швейцарии было связано с целым рядом событий и, разумеется, с любовными похождениями. По ее мнению, Эрика там наверняка жила полнокровной жизнью, а в этом случае никак не обойтись без приключений, которые для женщин типа Эрики обязательно связаны с мужчинами.

По намекам Мари Шлерн Сударыня знала, что Альби восстановил с ней отношения, а это, как известно, не могло остаться без последствий. Неожиданное же возвращение молодой невестки домой перечеркнуло все надежды Сударыни, которой пришлось приложить немало сил, чтобы скрыть перед ней свое разочарование.

С приездом Эрики Мари Шлерн прекратила свои визиты к Сударыне. Теперь вдове самой приходилось в случае необходимости приезжать к своей новой компаньонке по деловым сделкам и финансовой советнице.

Мари как бы между прочим поинтересовалась у Сударыни, как выглядит Эрика, похорошела ли она за время пребывания в Швейцарии. И Мари, и Сударыня хорошо знали о том обаянии, с помощью которого Эрика оказывала такое влияние на мужчин, поэтому теперешний вопрос Мари не удивил Сударыню. Вдова откровенно ответила на вопрос Мари, хотя и сделала это на своем жаргоне, полном своеобразных символов:

— Душа моя, меня давно уже не интересуют красивости. По отношению ко мне жизнь всегда была сурова, и очень часто она разбивала все мои иллюзии в пух и прах. Мне кажется, нечто подобное случилась и с Альби. Я знаю, что очень скоро для него кончатся часы счастья. Откровенно говоря, я лично принимаю чересчур бурную любовь не более чем за сладенький сиропчик, который, как правило, довольно скоро может закиснуть. — Обласкав Мари взглядом, Сударыня продолжала: — Чары фривольных женщин не бывают долговечными, и рано или поздно каждый здравомыслящий мужчина в конце концов начинает понимать и ценить реальную любовь.

Мари, разумеется, хотелось бы узнать, что именно понимает Сударыня под словами «реальная любовь», однако она не решилась спросить ее об этом.

— Красота Эрики подобна блеску дамских безделушек, сделанных из венецианского стекла, — проговорила Мари серьезным тоном, — они сохраняют свет и переживают тех, кто им завидует. Она же сама, ее почти что восточные черты порой обвораживали даже меня. Вы только понаблюдайте, тетушка, какой огонь полыхает в глазах мужчин, когда они смотрят на Эрику. Я однажды видела, как перед ней ну прямо-таки плавился Адам Истоцки, и не скрою, я тогда позавидовала ей.

Сударыня как-то нервно рассмеялась и тут же попыталась утешить Мари.

— Душечка моя, терпение всегда вознаграждается, это древняя истина, — произнесла она, нежно похлопывая ладонью по красивой полной ноге Мари. — Я вот только никак не пойму, что же именно мужчинам так нравится в ней.

Обе женщины обнялись, а уж затем перешли к разговору на деловые темы.

Не будь Эрика умной и сообразительной женщиной, она, быть может, и не заметила бы в поведении свекрови кое-каких, пусть крошечных, но противоречий. Однако сейчас у нее не было времени, чтобы раздумывать над этим.

Она бросилась Альбину на шею, увидев его после долгой разлуки, и с этого момента их обоих ничего не интересовало, кроме того огромного счастья, которое вновь испытали оба. Альби как бы заново открыл для себя всю красоту тела Эрики и опьянел от удовольствия. Даже если считать по календарю, то и тогда со времени их последней встречи прошло довольно много времени, а тем более им столько пришлось перенести!

Альби по характеру был человеком спокойным, очень сильным, порой, правда, на него находила такая лень, что он становился даже пассивным. Самолюбивым он не был, но был способен на длительную любовь и верность. Противоречивым могут показаться в этом смысле случавшиеся в его жизни легкомысленные срывы, но и они, как правило, свидетельствовали лишь о его пассивности, так как он не мог постоянно отказывать женщинам, которым нравился. Это отрицательное свойство его характера начало меняться лишь на нынешнем этапе его жизни, но зато в значительных размерах.

Сейчас, когда он мог вновь и вновь наслаждаться необычайной красотой Эрики, смотреть в ее восхитительные глаза, когда у него не оставалось и тени сомнения в том, что это великолепное, здоровое, полное жизни существо безраздельно принадлежит ему, он ни о чем не мог больше думать, кроме одного: как продлить это наслаждение до бесконечности?

Альби твердо верил в то, что Эросу принадлежат лишь те дни, когда они с Эрикой оба с равной страстью дарят друг другу свою любовь. И он не ошибался в этом. Вполне возможно, что правы те люди, которые держат свои чувства и помыслы во время разлуки в сильном напряжении, не давая им выхода. В такой период большинство людей становятся попросту глупыми, способными на самое невероятное. Факт остается фактом, что любовная связь у таких людей делается более интимной, более непосредственной, а сами они обогащаются такими чувствами, которых, как им кажется, у них не было ранее.

«Только та любовь может быть прочной и длительной, которая способна обновлять сама себя», — подумал как-то Альби, хотя и не мог понять, в чем именно заключается это обновление.

В минуты отдыха, когда страсти несколько стихали, он с удивлением рассматривал Эрику и находил ее сильно изменившейся после пребывания в Швейцарии: она стала иначе зачесывать волосы, изменилась даже ее походка: во время ходьбы она так вызывающе покачивала стройными бедрами, что бывали моменты, когда у Альби закипала кровь. Что может сделать в такой момент мужчина? Подскочить к женщине, обхватить ее руками за гибкую талию и страстно целовать, завладев ее трепетными губами. Эрика в такой момент один-единственный раз укусила Альби за губу. Тогда на какое-то мгновение ее охватила злость на мужа.

С приездом Эрики все в квартире начало меняться: то она ставила вазу на новое место, то как-то по-новому собирала в складки занавеси на окнах, то перевешивала на новое место ковер, короче говоря, она как бы по-новому показывала свою власть над окружающими ее вещами.

Альбину все эти большие и маленькие перестановки в доме очень нравились, но самым приятным, по его мнению, было то, что изменился темперамент жены, возросла ее чувственность. Эрика то и дело просила поцеловать се или обнять. Оба они научились много и подолгу обо всем разговаривать друг с другом. Эрику интересовало все до деталей, а Альби с интересом обсуждал с ней тот или иной ее туалет или новую шляпку.

Каждый день они обедали в новом месте: сегодня — в Липотвароше, в казино, на другой день — в «Карлтоне», довольно часто — в ресторане «Гундель» и несколько раз — у Поша. Даже после полубессонных ночей, отданных любви, они просыпались свежими. Часто они подолгу бродили по горам, особенно любили подниматься на гору Швабхедь на старом подъемнике или, восхищаясь романтикой старины, садились в трамвай и ехали в Зуглигет или в Хювешвельд. И повсюду, куда бы они ни забирались, они находили какую-нибудь корчму или кафе, где могли приятно отдохнуть в уединении.

Альби не без удовольствия заметил у себя склонность к романтике. Ему доставляло огромное удовольствие прогуливаться с Эрикой под старыми каштанами вдоль окутанной туманом набережной Дуная, вслушиваясь в музыку трущихся друг о друга льдин, плывущих по реке.

По вечерам они бывали в театрах, несколько раз — в опере, но чаще всего посещали консерваторию, где слушали концерты. Единственное, что там их несколько смущало, — это яркое освещение зала, а им так хотелось сидеть в темноте, прижавшись друг к другу, как это обычно делают влюбленные студенты.

После концерта они часто возвращались пешком по проспекту Андраши, через Цепной мост и туннель. В такие минуты они любовались туманом, спустившимся на город, говорили о только что услышанной музыке…

Временами их навещал Адам Истоцки, но даже его приход не портил им настроение. Адаму, как он ни старался, не удавалось скрыть своего безнадежного чувства к Эрике. Альби и Эрика хорошо знали об этом, однако их обоих это нисколько не обижало, так как они были уверены в том, что со временем Адам найдет для себя достойную женщину и избавится от того странного положения, в котором оказался.

Несколько раз они даже ужинали втроем в одном из шикарных ресторанов, где обслуживание не стало хуже, даже несмотря на столь тяжелые военные времена.

Например, хороший сервис все еще существовал в «Астории», хотя этот ресторан не считался таким аристократическим, как «Хунгария» или «Карлтон», зато здесь была гораздо богаче и лучше кухня, разнообразнее меню.

Когда они втроем заходили в подобное место, Истоцки обычно говорил Альби:

— Посмотри, все смотрят на наш столик! — А затем с деланной грустью добавлял: — Они никак не налюбуются моей красотой!

Эрика понимала, что Адам всеми силами старается защищать ее от вожделенных взглядов посторонних. Однажды после таких слов Адама, наступив ему на ногу, она сказала:

— Тебе бы лучше о другом подумать, Адам! Если желаешь себе добра, женись поскорее!

В тот год погода в Пеште часто была ненастной. Более того, дни в декабре стояли такие туманные, что даже днем было сумрачно и свет зажигать приходилось очень рано.

— Как мне жаль этот несчастный город, — с тяжелым вздохом проговорила Эрика в один из особенно туманных дней. — Уж слишком здесь сумрачно и холодно. Если верить газетам, то многие жители даже голодают. — Эти слова она произнесла совсем тихо и совершенно безразличным тоном, словно утверждая сам факт. — Скажи, Альби, разве прилично чувствовать себя счастливой в такое смутное время? — опросила она задумчиво.

Эрика невольно вспомнила Швейцарию с ее ярко освещенными городами, с идеальной чистотой и здоровыми, сытыми жителями.

— Порой мне кажется, что в этой части света постоянно будет зима, мороз и иней, — продолжала Эрика. — В такие моменты я не могу думать о будущем, меня охватывает какое-то непонятное, по-детски глупое чувство страха. Я начинаю пересчитывать сигареты в пачке, думая, на сколько мне их хватит, начинаю экономить свою парфюмерию, опасаясь, что завтра я уже не смогу купить ничего из нее, глажу рукой мех своей шубы, боясь, что ее могут отобрать у меня те, у кого нет шубы и кто очень мерзнет…

Однако не успел Альби открыть рот и что-нибудь сказать, чтобы успокоить жену, как она, словно забыв обо всем этом, начала как ни в чем не бывало щебетать совершенно о другом, беззаботно и весело, словно забыв обо всех своих огорчениях, словно сдув их с себя, как сдувают пушинку, приставшую к одежде. А потом начала вслух читать какие-то стихи, словно ища в них спасение от действительности.

Марошффи в подобные минуты хотелось перевести разговор на события, совершающиеся в мире. Эрика же всегда боялась, что за обретенное ею счастье придется слишком дорого платить, и потому всячески оттягивала тот момент, когда ей уже не удастся увернуться от бремени собственного возраста. Она всяческими способами старалась оградить Альби от всех забот, причем делала это не столько сознательно, сколько повинуясь своей интуиции влюбленной: счастье не терпит около себя ничего другого, кроме счастья. Однако, несмотря на все ее старания, несколько холодных дуновений все же коснулось их обоих.

Однажды Эрика совершенно случайно нашла в ящике стола Альби фотографию Мари Шлерн. Фотограф-художник запечатлел Мари в таком наряде, который отнюдь не скрывал ее прелести. Эрику такое открытие буквально ошеломило. Она вертела фотокарточку в руках так и этак, догадываясь, с какой целью это было подарено. Обычно подобного рода фотографии посылают мужчинам женщины, которые хотят покорить их.

Эрика прекрасно разбиралась в женской психологии. Ей самой не раз приходилось быть свидетельницей подобных действий, более того, она была хорошо знакома со всем арсеналом женских средств обольщения, а подчас и сама пользовалась ими. В этих методах она не чувствовала никакой необходимости, потому что прекрасно знала силу своих женских прелестей и понимала, что любые хитрости могут только уменьшить их эффективность. Поза, в которой была запечатлена на снимке Мари Шлерн, говорила о многом. Глядя на карточку, Эрика нисколько не сомневалась, что Мари, посылая или вручая ее Альби, преследовала определенную цель.

«Но что же Альби? Интересно, о чем думал он, когда клал эту фотокарточку в ящик своего стола? С такой любовной фотографией может случиться одно из двух: либо ее берегут, либо бросают в корзину для бумаг за ненадобностью. Однако в том и другом случае все становится предельно ясно».

Эрика молча отдала карточку Альби, ни о чем не опрашивая его. Глаза ее слегка улыбались, но не удивлялись, а от злости вообще не осталось и следа.

Увидев фото, Альби растерялся, он никак не мог сообразить, каким образом оно попало в его ящик. Ему Мари никакой карточки не давала, сам он тоже ее не брал, так что оставалось только предположить, что Мари Шлерн тайком сунула карточку в его ящик. Сама фотография напомнила Альби о том вечере, когда он расслабился и дал Мари возможность взять над ним верх.

Альби чиркнул спичкой и, взяв карточку двумя пальцами за уголок, на глазах у Эрики сжег ее. В то же время он был удивлен, что не испытывал никакого отвращения, думая о ночи, проведенной с Мари, не чувствовал он и угрызений совести, однако что-либо объяснять жене он не считал нужным.

— Не имею ни малейшего представления о том, как она сюда попала, — лишь коротко заметил он.

Эрика на какое-то мгновение нахмурила брови, но не сказала ни слова упрека. Она хотела верить своему Альби. Она верила ему. Но в любом случае возникал вопрос: «А кто же тогда это сделал? Уж не сама ли Мари Шлерн? А может быть, Сударыня?»

Начиная с этого момента в их семейном гнездышке несколько поубавилось тепла, правда, сами они заметили это далеко не сразу, но какой-то холодок все-таки остался. Позже они ни разу не вспоминали об этом случае. Их семейная жизнь продолжалась.

В Швейцарии Эрика отрастила себе волосы, и теперь, когда она снимала с них золотую заколку, они водопадом струились вниз, растекались по плечам. Альби любил зарываться в них лицом. Аромат духов Эрики заглушал все остальные запахи. В такие минуты Эрика чувствовала себя не только счастливой, но еще и довольной тем, что ее Альби счастлив.

Альби исполнилось тридцать лет, Эрике — двадцать пять. Молодость помогала им забывать о том, что сейчас зима, о том, что страдает множество людей, испытывают моральные муки современные политики, о которых ежедневно писали в газетах.

Альби забывался в объятиях Эрики, а когда приходил в себя, то зарывался лицом в ее волосы, вдыхал их аромат. В такие ночи он видел самые приятные сны.

*

Однажды вечером они вместе о Истоцки сидели в кафе «Гресхом». Вели непринужденный разговор о театре, о закулисных интригах актеров, о которых Адам знал больше, чем следовало. Неожиданно они заметили за одним из столиков Денешфаи, который сидел вместе с Жулье.

Альби был явно недоволен таким соседством, тем более что Денешфаи безо всякого приглашения вместе с Жулье тут же перебрался за их столик. После взаимного представления (Эрика ранее не была знакома с Жулье) Денешфаи засмеялся и положил перед ней номер иллюстрированного журнала из Швейцарии. Это был тот самый номер, который Сударыня показывала Альби.

Бестактность Денешфаи разозлила Марошффи, и лишь один Истоцки внимательно рассматривал фотографию. Сначала он похвалил Эрику, а уж затем, отыскав несколько знакомых лиц, заметил:

— Да тут, как я погляжу, собралось великолепное общество. Особенно хороши английский майор Генри Питт и французский военный атташе Моне-Сюлли. — И, весело рассмеявшись, добавил, обращаясь к Эрике: — Рядом с вами стоит ваш очаровательный кузен. — Он сказал это, прекрасно зная, что никакого родственного отношения Моне-Сюлли к Эрике не имеет. Словно это совершенно случайно пришло ему на ум. — Я лично знаком с лейтенантом Моне-Сюлли, — продолжал Истоцки не без гордости. — Этот француз мне очень нравится, во-первых, потому, что не испытывал к нам ненависти, во-вторых, он один из тех, кто на вечерах, организуемых в посольстве, охотно знакомится со всеми, кто кажется ему симпатичным. Этот Моне-Сюлли всегда слыл донжуаном. Говорят, что он может воспламенить даже самую холодную швейцарку. — Нисколько не смущаясь, Адам вырезал фотографию из журнала, являющегося собственностью кафе, и, сложив ее, спрятал в карман. — Я не хочу, чтобы каждый завсегдатай этого заведения пялил бы глаза на нашу великолепную спутницу.

Между тем Жулье как раз этим-то и занимался. Не обращая ни на кого внимания, он смотрел на Эрику такими глазами, словно раздевал, находя ее вблизи более очаровательной, чем издалека.

Денешфаи, наслаждаясь приятным для него обществом, даже не заметил, что Марошффи в тот вечер на удивление молчалив. Жулье оказался более предусмотрительным и вскоре перевел разговор на неопасную тему: заговорил о путешествиях.

Эрика «подняла перчатку», чем сильно удивила Альби. Ничего не выражающим тоном, которым говорила только в обществе неинтересных мужчин, она сказала:

— Путешествовать — это хороший обычай. Что может быть лучше, чем ездить по стране, чтобы увидеть места, в которых никогда не был ранее?! — Затем, словно скрипач-виртуоз, она сменила тон и уже потеплевшим голосом продолжала: — Я не имею обыкновения вспоминать те города, душа которых, если так можно выразиться, осталась для меня скрытой. Внешние впечатления быстро меркнут. Я это поняла еще в те добрые старые времена, когда можно было свободно разъезжать по всей Европе.

— Как приятно вас слушать, сударыня, — проговорил Жулье.

Поблагодарив офицера за эти слова улыбкой, Эрика невозмутимо продолжала:

— Порой, попав в чужой, незнакомый город, я по нескольку дней подряд бродила по улицам, стараясь понять его душу, но часто безрезультатно. Так, например, со мной было в Берлине. Однако мне приходилось бывать и в таких городах, все тайны которых мне становились понятными еще на вокзале. Таковы Париж, Рим. Особенно удивил и очаровал своей откровенностью Париж, хотя меня заранее предупреждали о том, что личная жизнь французской элиты, их дома и квартиры — это тайна из тайн, которая хранится за семью печатями. Лондон, разумеется, оставляет более холодное впечатление, и в нем человек сначала верит тому, что видит глазами. Зато тем труднее освободиться от чар этого города. Страна — владычица морей — может себе позволить очень многое. И все-таки Лондон далеко не живописен. Местами он кажется мне милым, местами — суровым, хотя на самом деле он ни то ни другое, он — английский, и только. — Эрика вздохнула, еле заметно улыбнулась и продолжала: — Рим я люблю за его шумность и многолюдность. Зато Мадрид я не люблю, быть может, за то, что в нем нет ни одной истинной Кармен. Париж я люблю потому, что он французский, Берлин я вообще не люблю, так как он как бы маскирует себя под янки, которого только что вырядили в старинные немецкие одежды…

— А каким вы находите Пешт? — перебил Эрику Жулье.

— Пешт — это город, в котором есть все то, чего понемногу не хватает остальным городам… — быстро ответила Эрика.

Марошффи все это время сидел, мучительно раздумывая: «Что же, собственно, произошло с Эрикой? Почему она вдруг так разговорилась? Почему решила занять всех сидевших за столиком своими разговорами?»

Затем беседа зашла о книгах, концертах, театральных постановках, но продолжалась она как-то вяло, пока вдруг Эрика не заявила, что устала и хочет домой.

В тот вечер, вернувшись в свое семейное гнездышко на проспекте Кристины, Альби зажег лампу и, сев поближе к печке, сказал:

— Моя дорогая, та фотография, которая оказалась в моем столе, абсолютно ничего для меня не значит. Без умысла нет и преступления, а где нет преступления, там нет и наказания. Я только потому ничего тебе не объяснял относительно того фото, что не было смысла говорить о нем…

Он, собственно, не хотел говорить этого, но все-таки сказал, хотя и понимал, что можно было и не делать этого. В жизни часто бывает так, что два близких человека вдруг начинают понимать друг друга без слов, или, иначе говоря, чувствуют и мыслят одинаково. Точно в таком состоянии оказалась сейчас и Эрика, ей тоже хотелось кое-что сказать мужу, но она ничего не сказала ему, а только подумала: «Этот остолоп Денешфаи оказался не столько невоспитан, сколько коварен и зол, однако ко мне он никакого отношения не имеет точно так же, как и Моне-Сюлли. Да я вообще о них и говорить не хочу. И ты о них не думай. Что прошло, того уж нет. Сейчас важно, что я сижу у тебя на коленях…»

Подчиняясь своим мыслям, Эрика села Альби на колени. Он тут же обнял ее, почувствовав в тот момент всю непобедимость любви, которая одна в состоянии убрать с их пути все препятствия. В этот момент он не думал ни о ревности, ни о супружеской неверности, ни о женской ветрености, ни о глупом головокружении и тем более ни о каком бы то ни было умничанье. Изощренная человеческая культура способна одевать физические желания человека в различные поэтические одежды, в красивые и непорочные покровы, но все они ничего не значат, если в этом нет искренности. А что же будет на следующий день? Утром все выглядит совершенно по-другому, когда проходит любовное опьянение. Однако пока продолжается любовь, говорить о полном отрезвлении невозможно.

— Альби, давай уедем отсюда хотя бы ненадолго, — попросила Эрика мужа. — Поживем несколько дней в каком-нибудь отеле. Я уверена, будет очень интересно.

Марошффи попросил Истоцки подыскать им люкс в какой-нибудь фешенебельной гостинице.

Адама удивило такое желание приятеля, однако он все же пообещал выполнить его просьбу. Спустя несколько дней он позвонил Альби по телефону и сказал:

— Знаешь, дружище, ты захотел невозможного. В настоящее время гостиницы совсем не такие, какими были раньше. Белье в них сейчас отвратительное, в номерах пахнет черт знает чем, запахи эти въелись в обивку и обои. Ты, видимо, забыл, что наша страна совсем недавно вела войну. С фронта возвращались офицеры, и те из них, кто имел возможность, — а они все старались ее иметь, — останавливались дней на десять — четырнадцать в Пеште. В номерах отелей они устраивали настоящие оргии, и, поверь, не скоро наступит день, когда исчезнет этот ужасный запах. К тому же дирекция не ручается за то, что у них в номерах абсолютно нет насекомых. Я тебе по-дружески советую придумать для развлечений место получше.

Однако Марошффи и Эрике ничего другого придумывать не пришлось. Совершенно неожиданно им помог барон Гот. В те дни через руки барона проходили миллионы корон. Огромные имения с помощью барона, а точнее, при его содействии меняли своих хозяев. В финансовых кругах столицы все были прекрасно осведомлены о его удачливых банковских операциях, в свершении которых ему помогали где природное чутье, а где его богатая фантазия, причем успех сопутствовал барону не только каждый день, но, можно сказать, каждый час.

Искусно используя ситуацию, Гот удачно купил в Сентендре виллу, стоявшую на холме, с которого открывался великолепный вид на Дунай. Барон намеревался провести там несколько недель со своей любовницей Мици, но та сбежала из Будапешта с каким-то итальянским офицером. Правда, барона, с головой ушедшего в финансовые комбинации, этот инцидент не очень-то расстроил.

Барон Гот предложил Эрике и Альби пожить немного в его новой, прекрасно обставленной и отапливаемой вилле. Поскольку барон лично принимал участие в переоборудовании виллы, то ему захотелось самому показать свое гнездышко дочке и зятю. По узкоколейке они доехали до городка, а уж от станции до самого места добрались в фиакре, который был для них заказан заранее.

Стоял крепкий декабрьский мороз, однако тяжелые тучи никак не могли освободиться от своей снежной ноши. Только легкая снежная пыль вилась над землей.

В холодном вагончике местной железной дороги дурно пахло, и трое господ чувствовали себя скверно в обществе швабских женщин, ехавших по своим делам с большими тюками и узлами. Разговоры баб о базарных новостях сначала забавляли барона Гота, но это продолжалось недолго. Окна в вагоне были покрыты морозными узорами. Оттаявшая от дыхания дырочка, как только на стекло переставали дышать, снова затягивалась ледком.

Стоило Эрике увидеть старую, повидавшую виды повозку, запряженную одной лошадью, как ей сразу же захотелось сесть в поезд и вернуться в Пешт. Однако, пересилив себя, она зло рассмеялась и села в повозку, громко именуемую фиакром. Она с отцом сидела на заднем сиденье, а Альби примостился напротив них на приставной скамеечке. Ему то и дело приходилось передвигать ноги то вправо, то влево, потому что полностью вытянуть их у него не было никакой возможности.

Полость, которую им подал угрюмый серб возничий, остро пахла конюшней, но крепчавший мороз все же заставил их накрыть ноги до самых колен.

Эрика, одетая в теплое пальто с меховым воротником, меховую высокую шапку, в сапожках с застежками, подбитых мехом, совсем не мерзла. Отец Эрики тоже не мерз в своей теплой шубе. Эрика с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться над отцом, вернее говоря, над его теплыми темно-зелеными наушниками, в которых он выглядел так комично.

Чересчур легко был одет только Марошффи: в костюме спортивного покроя и легком сером пальто.

Почти на самой вершине холма стоял особнячок в три комнаты с террасой, построенный под дачу. Там их уже ждала Фрида, повариха барона, которая, сознавая собственную важность, встретила их с должной почтительностью. Помогала ей молодая девушка из местных, которая от непривычки в такой обстановке почти все делала не так, как надо.

Выпив по бокалу пунша, чтобы хоть немного согреться, приехавшие осмотрели одно за другим все помещения дома.

Эрика еще не успела как следует осознать то, что случилось с ней в тот день, однако все же почувствовала, что совсем, казалось бы, незначительные мелочи, окружающие ее, порой постепенно превращаются в нечто значительное, которое начинает как бы душить ее.

В просторной, хорошо распланированной вилле не было ни одного дешевого предмета, а только красивая мебель, дорогие ковры и шторы. И тем не менее все это, вместе взятое, напоминало Эрике, что оно попало сюда совершенно случайно и было свезено для демонстрации красоты. Однако отдельные предметы элегантной мебели никак не подходили друг к другу, и в доме получился какой-то странный мебельный склад.

Эрику охватило такое чувство, что здесь волею судьбы собрались вещи переселенцев из богатых господских семей, бежавших из Северной Венгрии, Трансильвании, Южной Венгрии. Стоило только Эрике подумать об этом, как настроение ее испортилось окончательно. Особенно злили ее висевшие в столовой и холле картины, принадлежавшие кисти никому не известного художника, на которых были изображены обнаженные женщины.

Марошффи с мрачным видом наблюдал за выражением лица Эрики, которое красноречиво выражало ее сокровенные думы.

Эрика старалась улыбаться, но охватившее ее разочарование постепенно начало брать верх, и на ее красивом лице нет-нет да и появлялась гримаса, а бросаемые ею короткие слова «симпатично» и «красиво» кололи, словно иголки.

Сначала барон не замечал признаков плохого настроения дочери и не без хвастовства рассказывал, каким образом он приобрел тот или иной предмет обстановки. Оказалось, что Эрика была близка к истине, барон действительно скупил всю мебель на аукционе, на котором распродавалось имущество разорившихся аристократов.

Характером Эрики всегда управляли воля и любовь, хотя плохо знающим ее людям казалось, что она просто-напросто чересчур капризна. Она всегда чего-нибудь хотела.

Так, например, в настоящее время она хотела, чтобы Альби сильнее любил ее, любил жизнь, ценность которой за годы войны резко упала. Но в этом «любовном гнездышке» (так Эрика назвала про себя виллу отца) она, однако, вовсе не собиралась оставаться.

Когда сели за стол, Эрика неожиданно заявила:

— После обеда я сразу же уезжаю домой!

Марошффи промолчал, а барон нервно засмеялся и спросил:

— Черт возьми, что это на тебя нашло?

Эрика не могла, да и не хотела, объяснять, что она чувствует, а просто сказала:

— Мне ужасно захотелось послушать музыку, хорошую музыку, которая брала бы за душу. Здесь же, как мне кажется, я вот-вот задохнусь.

Барон рассерженно вскочил со своего места.

— Какое-то сумасшедшее время! — загромыхал он. — И люди какими-то сумасшедшими стали!

Марошффи счел нужным взять Эрику под свою защиту.

— Время, в которое мы живем, довольно страшное, — сказал он, — и потому нет ничего удивительного в том, что кто-то ищет спасения от него в музыке или книгах. Что касается меня, то я считаю теперешние времена не только страшными, но и активными или требующими активности. Не буду скрывать, страна находится при последнем издыхании, но это еще не предсмертная агония, а всего лишь кризис, после которого больной, как правило, поправляется…

— Или же навсегда остается инвалидом! — перебила его Эрика.

Марошффи от изумления вытаращил глаза: еще не было такого, чтобы Эрика вмешивалась в разговоры о политике. Сказанные ею слова свидетельствовали о том, что она прекрасно знает обо всем происходящем в мире и имеет собственное мнение. Желая помочь жене, Альби сказал:

— Нам нужно что-то делать. Мы живем, так сказать, в переходный период, подобный тому, в каком поколение Йокаи жило в тысяча восемьсот сорок восьмом году. Мы лишились чего-то, во что верили до сегодняшнего дня и чем успокаивали себя. Теперь же нам снова нужно найти что-то такое, во что бы мы могли поверить и успокоить себя. Сейчас силой, способной диктовать свои условия, является само время, к требованиям которого мы должны прислушиваться.

Эрика внимательно слушала Альби, стараясь понять, что он имеет в виду, не намекает ли на их семейные расхождения.

— Нужно что-то делать! Но что? Стараться, чтобы вслед за четырехлетней кровопролитной войной не последовал период страшных несправедливостей? Ответить на вопрос, почему монархисты мирного времени вдруг превратились в сторонников республики, а нетерпеливые до этого демократы — в большевиков?

— Альби, дорогой мой, я не чувствую себя достаточно сильной личностью или, если тебе это больше понравится, последовательно стойкой. Мне кажется, сейчас люди ненавидят друг друга больше, чем в любое другое время, а тот, кто решится погасить пламя этой ненависти, сам в нем сгорит. Поверь мне, что в наши дни лучше всего покорно подчиниться собственной судьбе.

Марошффи понял Эрику. Спорить с ней он и не собирался.

Однако барон, как представитель делового мира, запротестовал:

— Любить умеют только те, кто умеет ненавидеть, а живут только те, кто живет активно. Я имею в виду целенаправленную активность. Не скрою, что меня отнюдь не привлекают люди, которые разбираются лишь в вопросах жизни и смерти, целесообразности и нецелесообразности, в вопросе «быть или не быть?». И это в то время, когда действительность заявляет о себе во весь голос, а принимать участие в этом карнавале, на мой взгляд, очень приятно.

Эрике, по-видимому, надоело пустословие отца, и, чтобы прекратить это, она тихо сказала:

— До сих пор я видела и убеждалась в том, что все самые серьезные житейские испытания способен перенести без душевных травм лишь человек, сохранивший веру в свои идеалы, или тот, кто способен предаваться иллюзиям.

Альби подошел к окну и посмотрел во двор. Падал такой густой снег, что сквозь снежную пелену порой нельзя было разглядеть даже размытые очертания стволов деревьев.

Эрика подошла к нему и, тесно прижавшись, спросила:

— О чем ты сейчас думаешь?

— Так, ни о чем, неудобно даже рассказывать, — ответил он, пожав плечами.

Вскоре Фрида подала обед. В поварском искусстве она превзошла себя. Стол был уставлен множеством вкусных блюд, и это отнюдь не свидетельствовало о том, что за пределами виллы в мире так много печали, физических страданий, голода и болезней. Здесь, в теплом, хорошо натопленном доме, царили спокойствие и мир, которым вот-вот мог прийти конец, и об этом хорошо знали все присутствующие, в особенности Эрика.

*

Когда под вечер Альби и Эрика вернулись домой, там уже был Истоцки. Он расспрашивал Сударыню о том, где ему разыскать Альбина, к которому его послал Феньеш. Переговоры с Макензеном в Трансильвании стали настолько актуальными, что нужно было кого-то немедленно послать в Коложвар на переговоры. Такой поворот дела объяснялся тем, что майор Пожгаи вернулся из Парижа с нехорошими новостями, а в военном министерстве по-прежнему вынашивали мысль о вооруженном сопротивлении.

Альби без промедления сказал свое твердое «нет», о чем Истоцки немедленно известил по телефону Феньеша. Правительственный советник был сражен отказом. Он признался, что сел в лужу, так как всю эту операцию строил на участии в ней Альбина, а теперь у него уже нет времени подыскать другого человека.

Когда Эрика узнала, о чем именно идет речь, она сказала мужу:

— Раз ты обещал, то не отказывайся. Но я тоже поеду с тобой.

Истоцки ухватился за это предложение Эрики, поздравив ее со столь смелым и умным решением. Альби со своей стороны не одобрил предложения жены. Он перечислил всевозможные трудности этой поездки, более того, даже опасности, которым подвергает себя Эрика, соглашаясь сопровождать его в Коложвар.

Феньеш тоже не очень обрадовался такому повороту дела, однако после того как Эрика сама поговорила с ним, он хотя и не сразу, но все же уступил. Будучи человеком деятельным, он обладал еще и проницательностью.

На следующий день после обеда они сели в поезд: Альби и Эрика — в одном отдельном купе, Феньеш — в другом. Места им забронировала дирекция железной дороги. Несмотря на страшный запах карболки, которым пропахли все вагоны, и на неважное настроение, они все же не чувствовали себя слишком скверно, потому что в вагоне-ресторане, куда они зашли, их вполне сносно обслужили, предложив неплохое меню.

Увидев Эрику, Феньеш повеселел и уже не жалел, что она едет с ними. Ему льстило, что в поезде в Коложвар их будет сопровождать такая красивая женщина. До полуночи они мило проболтали в вагоне-ресторане, а вернувшись в свои купе, проспали оставшуюся часть ночи.

В Коложвар они приехали в холодный туманный день. На вокзале их ожидал с автомобилем услужливый чиновник трансильванского губернатора Амбруш Чейтхейи, взявший на себя все заботы о них. Разместили их в отеле «Нью-Йорк», откуда Феньеш сразу же поехал в комитет медье, а Марошффи — в штаб корпуса. О приезде было договорено заранее, и их уже ждали.

Пока Феньеш и Альби были заняты делами, Эрика заказала экипаж и поехала осматривать город.

Марошффи принял лично Кратохвил, командир Трансильванской дивизии. Сначала Альби поставил его в известность относительно точки зрения будапештского правительства, твердо следуя при этом указаниям Феньеша. Он сказал, что им известно о том, что французский полковник Викс снова посетил Каройи и довел до его сведения, что румыны вот-вот займут некоторые стратегические пункты по ту сторону Мароша. В сущности, это не что иное, как нарушение белградского соглашения, считали они. В связи с этим возникал вопрос, способны ли венгры отстоять свои права с помощью военной силы.

— Трансильванская дивизия находится в полной боевой готовности, — ответил Кратохвил Альбину. — Если Будапешт немедленно пришлет нам пушки, пулеметы, винтовки и необходимое количество боеприпасов, то тогда желаемая цель может быть достигнута. — Печально улыбнувшись, он с некоторой долей цинизма продолжал: — Я уже обсуждал этот вопрос с военным министром, который недвусмысленно заявил, что все находящиеся в его распоряжении силы, которых явно недостаточно, он направил в распоряжение Мошонмадьяроварского гарнизона на защиту Чаллокеза… — Тут Кратохвил ехидно рассмеялся: — Да-да, там находятся бравые солдаты, я хорошо их знаю. Командует ими полковник Лелькеш, там же находятся Эстерхази, Виндишгрец и эрцгерцог Фридрих. Солдаты тринадцатой дивизии, повторяю вам, бравые ребята и вполне заслуживают того, чтобы Эстерхази со своими землями в двести тысяч хольдов обеспечивал их всем необходимым. — После этих слов Кратохвил покрутил ус и добавил: — Все это так, однако трансильванские аристократы и крупные землевладельцы чувствуют себя в роли приемышей и потому вынуждены осторожничать.

Марошффи подмывало спросить, что следует понимать под словами «вынуждены осторожничать», но он решил, что делать этого не следует, так как догадывался, какой ответ может услышать, если Кратохвила вдруг потянет на откровенность.

— Они могут получить оружие, — продолжал командир корпуса, — только от Макензена, имеющего сильные воинские части и большое количество боеприпасов. Часть их уже находится на товарной железнодорожной станции Коложвара, остальная же часть разбросана по линии Торда, Коложвар. Я уверен в том, что если германское военное командование передаст им излишки своего вооружения, то мы будем способны оборонять демаркационную линию.

Марошффи поинтересовался, беседовал ли кто-нибудь уже с Макензеном на эту тему.

Командир дивизии хитро улыбнулся и ответил:

— Я с ним не беседовал, это точно, поскольку не получал из Будапешта от военного министра таких полномочий. Другие, возможно, и зондировали почву: например, кто-нибудь из тех, кто в случае необходимости способен пойти и на материальные жертвы…

— Вы полагаете, что Макензен запросит за оружие деньги? — перебил его Марошффи. — Деньги от нас, своих союзников?

Кратохвил нервно махнул рукой.

— Я теперь уже ничему не верю, но предполагать могу все что угодно. У меня таких денег нет, а без приказа сверху я не считаю себя компетентным вести подобного рода переговоры. Хотя в интересах дела действительно необходимо предпринять какие-то меры, так как генералы Мардареску, Некулькса и Олтяну со своими войсками самое позднее к рождеству войдут в Коложвар…

Сделав небольшую паузу, командир дивизии заговорил тонким неприятным голосом:

— Здесь, в Трансильвании, стало известно одно из заявлений Векерле: «Возможно, мы пойдем на потерю нескольких окраинных районов. То же, что останется, будет безраздельно нашим!» Как только стало известно об этом заявлении, положение владельцев трансильванских именин, венгров по национальности, стало двояким, они как бы обрели две души. Одна душа тянула к венграм, а другая задерживала здесь. Я не хочу вдаваться в подробности. Я солдат и охотнее занимаюсь чисто военными вопросами. Если у вас имеются необходимые полномочия, действуйте!

Закончив на этом разговор, Кратохвил поручил Марошффи заботам своего адъютанта капитана Андорнаки.

Капитан сразу же созвонился по телефону с полковником Спирдингом, заместителем Макензена и одновременно начальником штаба, и договорился с ним о встрече.

Условились, что ровно через час Андорнаки и Марошффи подъедут в казарму на улице Мадьяр.

Перед дорогой капитан Андорнаки сообщил Марошффи:

— То, что я вам сейчас скажу, я слышал от других и потому не могу ручаться за полную достоверность. Говорят, что немецкий фельдмаршал якобы готов передать нам оружие: все орудия и боезапас к ним, но взамен он хочет получить деньги, и не какие-нибудь, а фунты стерлингов, доллары или швейцарские франки.

У Марошффи даже дыхание перехватило от таких слов.

— Сколько же он хочет? — опросил он через минуту.

— Точно я не знаю, что скажет фон Спирдинг. Однако мы должны быть готовы к самому плохому, — ответил честный вояка.

— А что будет, если мы применим насилие? — проговорил Марошффи. — Неужели мы не принудим солдат Макензена к бегству? Неужели не сможем отнять у них оружие?

— Думаю, что сможем, — ответил Андорнаки. — Но немцы будут обороняться, а в обороне они далеко не слабаки. Однако насильственный захват оружия противоречит белградскому соглашению, согласно которому ни одно государство не имеет права иметь оружие сверх установленной нормы. Так что если вы силой принудите Макензена передать вам оружие, то румынский генеральный штаб может немедленно объявить соглашение о прекращении огня расторгнутым.

Такое предположение расстроило Марошффи.

— А откуда румыны узнают, что произошло между нами и немцами?

— Да от самих же немцев и узнают, — ответил Андорнаки. — От журналистов ничего не удастся скрыть. — Несколько сменив тон, он продолжал: — В конечном счете положение осложняется еще и тем, что ни у командования Секейской дивизии, ни у Трансильванского венгерского национального совета, ни у трансильванского губернатора нет ни гроша в заграничной валюте. Следовательно, если Макензен запросит деньги, то мы ничего не сможем дать ему.

— Неужели Макензен настолько низко пал? — со злостью спросил Марошффи.

Капитан Андорнаки горько улыбнулся и проговорил:

— Меня сейчас уже ничем не удивишь, особенно поело того, как я собственными глазами видел, как немцы занимались грабежом в Румынии. Эти господа спутали воинскую мораль с моралью средневековых рыцарей или современных сицилийских грабителей. Если бы Бисмарк мог знать, что станет с германской армией, он бы перевернулся в гробу. Но тут есть беда и поважнее… — Проникшись инстинктивным доверием к Марошффи, Андорнаки продолжал: — Вчера вечером консервативно настроенные трансильванские господа из венгров здесь, в Коложваре, встретились с полномочным представителем румынского правительства. И, как говорят, румынское правительство якобы пообещало им, что оно будет в должной мере уважать все права венгерских землевладельцев, если те проявят со своей стороны лояльность к правительству.

— Что это означает?! — взволнованно воскликнул Марошффи.

— А это означает, что венгерские землевладельцы находятся сейчас на распутье и не знают, за кем же им идти: то ли за республиканцем Каройи, который обещает произвести раздел земли, то ли за Братиану, который стоит на страже интересов землевладельцев! Если они выберут последнее и пойдут за Братиану, тогда они будут заинтересованы в том, чтобы оружие Макензена получили не мы, а Мардареску.

Марошффи еще больше пал духом, а Андорнаки между тем продолжал:

— Я, конечно, не знаю ваших возможностей, однако если вам удастся договориться с Макензеном, то вы окажете огромную услугу делу секейцев. Я ведь тоже секей, потому, собственно, и цепляюсь за последнюю соломинку. Если ваша миссия у Макензена увенчается успехом, это будет самым счастливым днем в нашей жизни.

— Увенчается! — с уверенностью заявил Марошффи.

В этот момент пришел водитель машины командира корпуса и доложил, что он готов ехать: пора было отправляться на переговоры.

Они сели в «бенц», который был в довольно хорошем состоянии, и покатили по плохо освещенной улице Унио, затем по улицам Лайоша Кошута и Мадьяр. В этом районе находилось несколько солдатских казарм: четыре большие казармы располагались на улицах Деринц, Закойя, Дохань и Мадьяр. Немецкий полковник фон Спирдинг уже ожидал их. Это был немец высокого роста, говоривший на гамбургском диалекте. Рост его удивил даже Марошффи, хотя он и раньше не раз видел подобные «пивные котлы».

Фон Спирдинг с улыбкой приветствовал гостей и предложил им выпить и закурить. На нем была безукоризненно отутюженная военная форма, да и весь он являл собой образец хорошо вышколенного офицера. Глаза его светились добротой и откровенностью.

У Марошффи сразу же улучшилось настроение. Этот полковник отнюдь не произвел на него впечатления торгаша, что вселяло надежду на успех переговоров. Марошффи перешел прямо к сути дела и доложил о цели своего приезда. Довольно подробно он объяснил причины, почему так важно, чтобы немецкое вооружение попало в руки солдат Секейской дивизии, которая обороняет демаркационную линию.

— Ситуация мне ясна, — кивнул полковник фон Спирдинг. — Я прекрасно понимаю, что вам срочно нужно это оружие. — Печально улыбнувшись, он продолжал: — Однако мы, к сожалению, пока вряд ли чем существенным можем вам помочь. — Немного подумав, полковник начал объяснять: — Если бы вы намеревались продолжать войну, если бы пожелали и были в состоянии создать новую армию, с помощью которой могли бы сказать свое решительное, «нет» Клемансо, тогда мы поддержали бы вас. — Сделав неопределенный жест рукой, он добавил: — Но вы избрали для себя путь вильсоновского пацифизма. — Он выжидающе посмотрел Марошффи в глаза: — Что же мы вам можем предложить? Мы согласны передать вам сорок орудий и шестьдесят тысяч винтовок. Это частично наше, частично трофейное оружие. Сколько это будет стоить, как вы думаете?

Все это фон Спирдинг произнес самым корректным тоном, хотя Марошффи каждое слово полковника воспринимал как сказанное в насмешку. Альби даже не мог себе представить, что такое вообще возможно.

— Прошу вашего разрешения, господин полковник, предоставить мне возможность лично поговорить с господином фельдмаршалом, — слегка заикаясь, произнес Марошффи.

На лице фон Спирдинга появилось мрачное выражение, глаза перестали улыбаться. Марошффи подумал в эту минуту, что на лице полковника отразились прусский гонор, тевтонская самоуверенность и еще что-то в этом роде.

— Господин капитан, — с хрипотой начал полковник, выдавливая из себя каждое слово, — господин фельдмаршал еще ни разу в жизни не вел переговоров с лицом ниже его по званию. — По-военному кивнув головой, полковник, словно решив несколько смягчить холодность своей речи, добавил: — Что касается меня лично, то, как вы видите, я лишен подобных предрассудков. Вам придется вести переговоры со мной. Во всяком случае, я смогу доложить о вас господину фельдмаршалу только тогда, когда мы придем с вами к соглашению и когда я получу гарантии того, что вы в состоянии соблюсти все условия нашего соглашения.

Марошффи, разумеется, прекрасно понимал, что ему придется столкнуться с трудностями во время переговоров, но отнюдь не с разочарованием, да еще таким. Однако он все же решил не отказываться от борьбы:

— Господин полковник, — начал он, повышая голос, — я сейчас одновременно выполняю роль советника и корректного солдата, потому прошу выслушать меня до конца.

Фон Спирдинг снова взял себя в руки и как можно вежливее произнес:

— Я вас слушаю, пожалуйста.

Марошффи говорил долго и обстоятельно. Глаза капитана Андорнаки сияли, когда он слушал Марошффи. А тот ссылался на общность судьбы венгров и немцев, на содружество по оружию, на те неисчислимые жертвы, которые принесли венгерские граждане, выполняя требования немцев, проводивших политику «натиска на Восток», хотя, с точки зрения венгерского народа, от нее не было никакого толку. С благородным пафосом Альби пересказывал полковнику бесспорные факты.

— Венгрия ради защиты ваших интересов выставила под ружье без малого четыре миллиона солдат. Мы мобилизовали двадцать процентов всего населения страны, опять-таки ради ваших интересов, направили на работы в военное производство один миллион человек. Надеюсь, у вас не было даже мысли, что мы намеревались мстить вам за смерть Франца-Фердинанда? На фронте мы потеряли почти семьсот тысяч солдат и офицеров, еще большее количество было ранено или искалечено, а семьсот пятьдесят тысяч наших солдат оказались в плену. Большей части из них в настоящее время уже нет в живых. Мы были вынуждены призвать на военную службу мужчин в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет. Как вы знаете, наши жертвы чрезвычайно велики. Учтите еще и тот факт, что венгерские части, защищая ваши позиции на западном фронте, до последнего момента обороняли и свои позиции в Южном Тироле, потеряв за это время на берегах Пьяве сто пятьдесят тысяч солдат. Надеюсь, вы согласитесь, что если бы мы тогда не оказались лояльными и отозвали свои войска на защиту собственных границ, то теперь находились бы в совершенно ином положении. Однако мы этого не сделали. Более того, самые боеспособные и хорошо вооруженные свои дивизии мы передали Гинденбургу, с тем чтобы он использовал их во Фландрии против англо-французских войск, усиленных американцами… — Сделав небольшую паузу, Марошффи глубоко вздохнул и с еще большим воодушевлением продолжал: — Господин полковник, мы до последней минуты честно выполняли свой союзнический долг. Вот почему сейчас, когда перед нами встал вопрос о защите собственных границ, мы решили обратиться за помощью к вам.

Заметив, что полковник с большим трудом сдержал зевок, Марошффи заговорил более энергичным тоном:

— Вполне возможно, что я несколько наивен, однако каким бы я ни был, прежде всего я солдат и имею ясное представление о характере военного человека и его возможностях, а господина фельдмаршала я считаю солдатом из солдат. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать. Прошу вас, господин полковник, обо всем этом доложить господину фельдмаршалу. Я же отсюда не уйду до тех пор, пока не узнаю его мнение.

Фон Спирдинг встал, встали и оба венгра.

— Оставайтесь на своих местах, — спокойно проговорил немецкий полковник. — Я ценю ваш порыв и, если будет возможно, лично переговорю с господином фельдмаршалом.

Полковник ушел, а Марошффи с Андорнаки переглянулись.

— Забыл обратить ваше внимание на то, — сказал Андорнаки, — что Макензен пользуется нашими железнодорожными вагонами, в которых он намеревается увезти своих солдат, а самое главное — трофеи. Возможно, мы могли бы использовать и этот факт…

Фон Спирдинг быстро вернулся, слишком быстро. Этого времени, за которое он отсутствовал, было явно недостаточно, для того чтобы доложить фельдмаршалу о желании венгерского представителя. Повернув к Марошффи непроницаемое лицо, полковник сказал:

— Я очень сожалею, но ничего другого сообщить вам не могу. Самое большее, что я могу для вас сделать, — это выслушать ваше окончательное решение через два часа. За это время вы, господа, успеете вернуться к своему начальству и переговорить с ним относительно того, какую сумму оно может предложить нам, а мы со своей стороны выскажем вам свое мнение. — Перейдя на холодный официальный тон, он продолжал: — Однако мы не намерены увязывать этот вопрос с политикой. Могу только заметить, что проводимый нами политический курс «дранг нах остен!» в случае успешного его осуществления послужит и интересам Венгрии. Вы должны это понять…

— Господин полковник, что вы хотите сказать своими последними словами?.. — взорвался Марошффи.

— Прошу прощения, господин капитан, — перебил полковник Марошффи, — здесь не место и не время обсуждать этот вопрос. Могу повторить, что на раздумье вам дается два часа. После этого мы выслушаем вас.

— Румынской стороной уже сделано вам предложение? — спросил Марошффи.

Фон Спирдинг молчал.

— Или, быть может, господами трансильванскими венграми? — не отступался Марошффи.

Фон Спирдинг не ответил ни на один вопрос Марошффи. Он выпрямился, давая этим понять, что разговор окончен и он сказал все, что хотел, а больше не желает попусту тратить ни единого слова.

Марошффи потерял самообладание и воскликнул:

— Господин полковник! Начиная с сегодняшнего дня и до конца своих дней я буду стыдиться того, что я когда-то воевал вместе с вами! Имейте в виду, что вы запятнали честь германского солдата!

Фон Спирдинг спокойным, бесстрастным голосом позвал адъютанта и отдал ему приказ:

— Удалите этих двух с территории казармы!

Адъютант, долговязый верзила капитан, молча показал венграм на дверь.

Покрасневшие от охватившего их стыда, Марошффи и Андорнаки вышли из кабинета фон Спирдинга. По дороге они не обменялись ни единым словом.

В штабе корпуса их уже ожидал Кратохвил вместе с Феньешем и Иштваном Апати. Апати, как председатель Трансильванского национального совета, имел право принимать участие в секретных переговорах.

Марошффи доложил о провале своей миссии, после чего Кратохвил высказал свое мнение как военный специалист.

— Все это означает, что, не имея достаточного количества вооружения и боеприпасов, мы пока не сможем противостоять противнику. Следовательно, нам придется подчиниться требованиям, заключенным в ультиматуме полковника Викса, и освободить территорию по эту сторону Мароша. Таким образом, нашей основной задачей является обеспечение бескровного отхода наших войск. К сожалению, в Секейкочарде и Марошуйваре черт попутал наши части: солдаты отказываются повиноваться, попросту говоря, они не хотят отходить. Более того, они даже заминировали мост в Марошуйваре. — И, повернувшись к Феньешу, он продолжал: — Прошу вас, господин правительственный советник, если можете, проявите свою власть. Я подчеркиваю, если до завтрашнего вечера мост не будет разминирован, а части, расквартированные в Секейкочарде, не отойдут оттуда, то тогда венгры и румыны сцепятся друг с другом и во всей Трансильвании разгорится национальная междоусобица.

Феньеш не очень охотно, но все же согласился и пообещал Кратохвилу, что на следующее утро он выедет на место на дрезине и ликвидирует конфликт. Затем Феньеш попросил Марошффи не уезжать в Будапешт, а подождать его.

Ужинали они в таком подавленном настроении (всех их пригласил к себе Апати), что Эрика не знала, как ей развеселить компанию.

Позже, когда они вернулись в свой номер, Марошффи все объяснил ей. Эрика слушала мужа с изумлением. Ее удивило не то, что рассказал ей Альби, а то, как на него подействовала эта неудача.

— Дорогая моя, — с горечью продолжал Марошффи, — своим поступком Спирдинг убил во мне остатки идеализма. Сейчас меня мучает одна мысль: стоит ли вообще жить дальше, когда повсюду верх одерживает бесчестность? Я ненавижу этих подлых немецких политиков. Именно их я обвиняю в нашей национальной трагедии. Однако втайне я все же верил в порядочность немецких солдат. Я считал, что они не способны на подлости. Макензен разбил мои иллюзии и на этот счет. Я очень сожалею, что когда-то восхищался всем немецким… Теперь мне будет очень трудно вернуться даже к немецкой поэзии…

— Ты не должен так говорить, — перебила мужа Эрика и, чтобы утешить его, добавила: — Сейчас ты весь находишься под властью разочарования, но оно будет продолжаться недолго: ты же сильный и сможешь преодолеть себя. А это временное разочарование, возможно, даже поможет тебе превратиться в более независимого человека и поскорее расстаться с ненужными иллюзиями. Думаю, что теперь ты станешь лучше понимать и меня. Лучше повернуться к конфликтам спиной, чем изматывать себя.

Марошффи слушал то, что говорила Эрика, но ничего не понимал, казалось, он даже не вникал в смысл ее слов.

— Эрика, дорогая, я никак не могу отделаться от такого чувства, что я только что пришел с похорон… — проговорил Альби.

На следующий день к вечеру, буквально за час до отправления поезда в Будапешт, вернулся Феньеш. Они совместно приняли решение, что дальше оставаться в Коложваре им нет никакого смысла. Амбруш Чейтхейи достал для них специальные купе. Прощание с офицерами было теплым и сердечным.

В вагоне Феньеш рассказал о том, что произошло с ним в Секейкочарде и у Марошуйварского моста.

— В Секейкочарде я разговаривал с нашими солдатами и разъяснил им, что мы не намерены вмешиваться в вооруженный политический конфликт. Затем я дошел до моста. Ровно в двенадцать часов я, помахивая веточкой, которую держал в руке, вступил на мост, а с другого берега мне навстречу шел румынский полковник со взводом гусар. Дойдя до середины моста, мы остановились и начали вести переговоры. «Господин полковник, — начал я, — я прибыл сюда по поручению венгерского правительства для ведения переговоров. Во исполнение белградского соглашения вам разрешается занять несколько стратегических пунктов до заключения мирного договора… Прошу вас, господин полковник, путь свободен…»

Переводчик перевел мои слова полковнику, а затем его короткий ответ мне: «Я получил приказ занять некоторые стратегические пункты и рад, что вы без кровопролития передаете их нам. Румынское правительство соблюдает договор о прекращении огня. Уж так получилось, что…»

Марошффи, размышляя над только что услышанным, словно откуда-то издалека слышал разговор Феньеша с Эрикой, не разбирая, однако, смысла слов. Он был каким-то отрешенным. Однако инстинктивно чувствовал, что скоро, и, быть может, очень скоро, их ждут большие изменения…

*

В первый раз за многие годы семья Марошффи перед рождеством никому не посылала поздравительных открыток и ни от кого не получила их. Закрывшись в своей просторной квартире на проспекте Кристины, они как бы хотели отгородиться от внешнего мира. Благодаря стараниям барона Гота топлива у них было запасено достаточно, а в обязанности Тауса входило трижды в день проверять печи, с тем чтобы в доме было всегда тепло.

Альби лишь тогда несколько оживлялся, когда чувствовал очередной прилив нежности со стороны Эрики. Разочарование, которое ему пришлось пережить в Коложваре, сделало его замкнутым и мрачным, целыми днями он просиживал за своим письменным столом, иногда подолгу писал что-то, иногда читал. Книги трех авторов были у него всегда под рукой — это тома Клаузевица, Шопенгауэра и Ницше.

Эрике он как-то сказал, объясняя свое поведение:

— Я перелистываю эти книги просто так, ради любопытства, на самом же деле меня больше интересуют собственные мысли, которые рождаются при чтении этих книг.

Иногда он брал в руки томик Гете с «Фаустом» и перечитывал его, а по вечерам порой садился за рояль и играл. Бывали случаи, когда они играли вместе с Эрикой в четыре руки. Сама же Эрика играла много и подолгу, и, как правило, по просьбе Альби. Рождественские праздники, которые пришлись в тот год на среду и четверг, они провели дома вдвоем.

Гости у них появились лишь на рождественскую ночь. Пришли барон Гот и Адам Истоцки. Оба принесли подарки. Все вместе они зажгли свечки на новогодней елке и поужинали в веселом расположении духа.

После этого вечера даже Сударыня перестала дуться на Альби и Эрику, что до этого она делала довольно часто. Обычно она демонстративно уходила в свою комнату, чтобы «успокоить нервы», как она сама выражалась. У себя она садилась вязать чулки, стараясь поменьше показываться молодым на глаза. Вскоре выяснилось, что ей каким-то образом стало известно о «бегстве» Альби и Эрики в Сентендре. За этот поступок она очень сердилась на обоих. Ее привело в ярость само намерение молодых уехать от нее. Она догадывалась, Что автором этого плана может быть только Эрика. В этом она не ошиблась, хотя и не разгадала всех намерений своей невестки.

Иногда Сударыня, закрывшись в своей комнате, углублялась в различные финансовые расчеты. Помимо этого, она почти ежедневно навещала Мари Шлерн. Этого она, собственно, не скрывала ни от сына, ни от невестки, хотя никогда не посвящала их в подробности этих встреч.

Барон Гот тоже не сильно докучал семейству Марошффи своими визитами, на что никто из них, собственно, и не обижался. Барон Гот уладил свои рискованные финансовые операции намного раньше, чем он предполагал, а успехи, которых он достиг при этом, заметно подняли его настроение, тем более что он быстро нашел себе новую любовницу на место сбежавшей с итальянцем.

После Нового года по протекции Феньеша Альби готовился пойти на работу в военное министерство, в управление Томбора.

Зима между тем была в самом разгаре. Горы покрылись снегом, и Альби два дня с удовольствием катался на лыжах. Эрика же с большей охотой ходила в городской парк, где каталась на коньках. Она садилась на автобус на проспекте Кристины и без пересадки ехала до конечной остановки на проспекте Андраши. И Альби и Эрика любили тишину и одиночество, а их близости, казалось, не будет и конца.

Однако праздники все же не обошлись без неприятности. На второй день рождества Альби решил пригласить Старого Джентльмена — доктора Лингауэра и угостить его. Ему захотелось послушать сетования старика на нынешнюю жизнь, которая, по мнению доктора, предшествовала всемирному потопу. Альби казалось, что доктор принадлежит прошлому и как бы является связующим звеном между ним и теми людьми, которых уже нет на этом свете. Временами со старыми людьми, как и со старыми домами, старыми городскими кварталами и даже старыми деревьями, случается нечто странное.

Посланная за доктором горничная вскоре вернулась, огорошив Альби и Эрику неожиданным и неприятным известием, что доктор умер накануне, а в субботу состоятся его похороны.

— Бедняжка, видимо, так и не смог примириться с новой жизнью, вот он и ушел… — пожалела доктора Эрика. Немного помолчав, она добавила: — Мне в голову пришла сейчас мысль, что мы на все на свете смотрим своими собственными глазами, а иногда было бы совсем неплохо взглянуть на мир глазами постороннего человека и постараться увидеть что-нибудь новое.

Альби и Эрика решили, что они обязательно пойдут на похороны Лингауэра на Фаркашретское кладбище. Однако получилось так, что на похороны они опоздали. Хорошо еще, что венок, купленный ими, был доставлен вовремя. Навстречу им плелись возвращавшиеся с кладбища друзья старого эскулапа, его знакомые и просто благодарные пациенты.

Эрика и Альби разыскали свежую могилу, постояли над насыпанным холмиком, покрытым венками и букетиками цветов. Почти все венки были сделаны из искусственных цветов, что, с одной стороны, свидетельствовало о бедности, а с другой — просто производило ужасно неприятное впечатление. С кладбища они не пошли домой, а решили немного прогуляться по склону горы, с которой кто на тачке, кто на старой четырехколесной ручной тележке, а кто даже на старой детской коляске вез вниз несколько охапок дров. Некоторые тащили вязанки на спине. Жители рабочих кварталов, чтобы не замерзнуть в своих квартирах, были вынуждены ходить в лес за дровами. То тут, то там стучали топоры, визжали пилы, и не было такой силы, которая могла бы остановить этих людей.

Альби и Эрика немного поднялись по склону, чтобы сверху взглянуть на это варварское уничтожение леса и послушать торопливый гомон самовольных порубщиков. Во многих местах горели костры, и по всей долине пахло дымом, который бывает особенно едким, когда жгут сырую древесину.

— Вот оно, начало анархии, — вздрогнув от страха, заметила Эрика. — Что же будет позже, в январе и феврале, когда морозы станут еще сильнее? Прежде чем придет весна, эта дикая орда натворит бог знает что…

— Ничего не поделаешь. Это всего лишь одно из последствий проигранной нами войны. Глядя на эту картину, я никак не могу согласиться с утверждением старика Клаузевица о том, что войны ведутся против идей. — Альби нервно закурил, не отрывая взгляда от людей, рубивших деревья. — Боюсь, что когда-нибудь я стану неисправимым пацифистом, а это убьет во мне солдата. Но ведь пока солдаты не нужны, а венгры особенно…

Ночь под Новый год Альби и Эрика, как и рождество, провели в узком семейном кругу. Когда ровно в двенадцать часов ночи в гостиной раздался мелодичный звон больших часов с маятником, они открыли бутылку шампанского, выпили по бокалу, обнялись и расцеловались. Сударыня после этого удалилась к себе в спальню, а Эрика снова обняла Альби и крепко прижалась к нему, словно не собиралась больше отпускать от себя.

В течение нескольких дней Эрику не покидало настроение новогодней ночи. Альби, правда, не замечал этого. Он ждал приглашения на работу в министерство, но приглашение запаздывало, видимо, из-за последних политических осложнений.

В обстановке вынужденного бездействия они с Эрикой много гуляли и во время этих прогулок как бы заново открыли для себя город и еще раз убедились в том, что уровень обслуживания в шикарных ресторанах почти нисколько не ухудшился.

Оба регулярно читали свежие газеты и обменивались мнениями о прочитанном. Оба они сошлись на том, что одобряют все шаги Каройи и симпатизируют сторонникам политической общности. Однако с настоящими новостями этой «ведьминой кухни», постоянно меняющимися и, естественно, далеко не приятными по содержанию, их знакомили Адам Истоцки и барон Гот.

Барон, будучи видной фигурой делового мира, получал информацию из первых рук, а передавая ее дочери и зятю, нисколько не скрывал, что полученные новости сильно беспокоят и его самого.

— Барта и Фридрих погорели только потому, что заглядывали коммунистам в карты, — заявил он. — С краплеными картами они никак не могут оставаться за общим столом. Оба они зарекомендовали себя дилетантами в политике. Последователь Барты, граф Фештечич, споткнулся о тот же камень. Он воспринял концепцию Барты и Фридриха, если пропагандируемую ими галиматью можно назвать концепцией, надеясь с ее помощью добиться, чтобы французские части оккупировали Венгрию. Говорят, что Батиани и Ловаси согласились со столь странным планом, а Каройи и Беринкей — нет. В результате их тяжбы партия Каройи как бы раскололась на две части. — Покачивая головой, барон повернулся к Сударыне и сказал: — Мне начинает не нравиться наша отечественная политика.

Истоцки говорил еще более откровенно:

— Все нити сейчас перепутались, Альби. Народные массы находятся в нищенском положении, не проходит ни одного дня без забастовки, участники которой требуют либо работы, либо пособия по безработице. А в это самое время чехи, румыны и сербы то и дело нарушают соглашение о прекращении огня и беспрерывно просачиваются на нашу территорию. В военном министерстве образовалась клика, состоящая из пожилых генералов и полковников, которые выступают против политики Каройи. Они восхваляют Гинденбурга, который, по их мнению, даже после страшного разгрома не дезертирует, а в наилучшем порядке отведет части рейхсвера с фронта домой… Январские холода в другие годы «заморозили» бы весь город. А январь 1919 года свидетельствует о наличии в нем порядка. На заснеженных туманных улицах бушуют политические страсти: бастуют безработные, бродят толпами голодные женщины, оборванные солдаты, вернувшиеся с фронта. Появились различные правые организации, возникли всевозможные секретные общества, Ловаси усилил свою деятельность, направленную против Каройи, а граф Бетлен тем временем создал Национальную объединенную партию, которую Истоцки назвал слепком Рабочей партии Тисы, сказав, что это та же самая собака, только ошейник на ней другой.

В дебрях этой политической неразберихи где-то застряло и приглашение Марошффи на работу в военное министерство. Ожидая его, Альби тем временем не прекращал писать заметки в свою толстую тетрадь, куда он с особой тщательностью, характерной для офицеров генерального штаба, записывал военное положение страны, подробно излагая организационные задачи, которые необходимо решить в настоящий период.

И поскольку Альби весь ушел в себя, то, естественно, он и не заметил изменений, происшедших в настроении Эрики, которая стала теперь совсем другой. Теперь она реже садилась к роялю, читала нерегулярно: то ей мешал уличный шум, то грохот трамваев, то бой часов и даже запах свежих газет. Она при первой же возможности старалась уйти куда-нибудь из квартиры. Иногда звала с собой Альби, чтобы погулять с ним по тихим безлюдным улочкам. Сейчас она делала то, чего никогда не делала раньше: заперла в большой шкатулке свой дневник, небольшую записную книжку и кое-что из своей личной переписки. Это Альби сразу же заметил, хотя они и до этого никогда не читали друг у друга чужих писем. Даже красота Эрики и та стала какой-то беспокойной. Иногда под глазами у нее появлялись темные тени, а красивые яркие губы становились бледными. Особенно нетерпимой стала она к запаху парфюмерии Сударыни.

Старая вдова снова начала душиться одеколоном, которым она во время очередного приступа мигрени терла себе лоб и виски. Эрику же этот запах выводил из себя. Нисколько не интересовали ее и политические новости, приносимые Истоцки, а Адам приходил почти ежедневно.

— Социалисты сотрудничают с Каройи! — рассказывал он. — Они наверняка получат портфели военного министра и министерства внутренних дел. По крайней мере, я так полагаю. Бем увольняет многих штабных офицеров, многие гадают о том, куда нас это заведет.

Как только начинались подобные разговоры, Эрика обычно выходила из комнаты и закрывала покрепче за собой дверь.

Во время обедов, когда за столом собирались все, иногда даже сама Сударыня делилась с присутствующими своим мнением.

— Представьте себе, — как-то начала возмущаться она, — эти пролетарии настолько обнаглели, что отказываются платить с первого февраля квартирную плату!

Марошффи, приняв это за неудачную шутку, спросил:

— А чего они, собственно, хотят?

— Они хотят все частные дома, заводы и шахты захватить в свои руки. Ну что вы скажете на это?!

Высказывания Сударыни злили Эрику, но больше всех действовал ей на нервы отец, барон Гот.

— Теперь я действительно не знаю, что и сказать относительно нашего положения, — с беспокойством сказал он однажды. — Демобилизованные солдаты выставляют свои требования, столицу наводняют беженцы, заводы один за другим прекращают работу из-за отсутствия топлива и сырья. А ну их всех к черту! До весны еще далеко, а за это время многое может перемениться. Не скрою, я уже серьезно задумываюсь над тем: не уехать ли мне из страны? Хотя бы на время…

И барон тут же спросил, не хотят ли Альби и Эрика последовать его примеру. Вместо молодых Готу ответила Сударыня:

— Мари Шлерн говорила мне, что крестьяне в селах захватывают господские земли. А в Пеште сброд, называемый народом, громит редакции газет. Патер Шоймар Кристиан рассказывал, что каждое воскресенье Прохазка читает зажигательные проповеди, направленные против масс, которые испачкали свои руки в крови богачей.

С того дня Эрика ежедневно начала ходить в собор и просила Альби сопровождать ее на воскресные службы. В битком набитой церкви она чувствовала себя хорошо, не ощущая холода, не замечая тех наивностей, которыми изобиловала проповедь.

Однажды проповедь читал сам патер Шоймар Кристиан.

— Все мы — заблудшие дети господа бога! Все мы сироты и грешники! Над всеми нами воля божья!.. — звучал под сводами собора его красивый звучный голос.

Марошффи испуганно оглянулся, услышав рядом с собой чье-то громкое рыдание. Он посмотрел на Эрику и заметил, что глаза ее наполнились слезами.

А на следующий день барон Гот напугал всех, сказав:

— Говорят, что в Вене сколачивают сильную оппозицию против Каройи, которая обвиняет его в том, что якобы он запродал всю страну большевикам! Оппозиция намерена создать террористические организации из сорока тысяч офицеров!..

— Истоцки у нас оптимист. Он говорит, что Каройи заключил выгодную сделку с социалистами. Я считаю, что Адам прав. Каройи ищет симпатии среди английских и американских кругов, а социалисты домогаются поддержки рабочих западных стран. А с помощью этих двух сил можно сдержать антивенгерскую политику Клемансо…

— Я теперь не верю ни в какие политические комбинации! — энергично запротестовал Гот. — Все они лишены реальности! Истинным остается только то, что бывшие столпы власти не побрезгуют ничем для нового захвата власти.

Проговорив это, барон еще раз повторил свое предложение выехать вместе с ним за границу, рассказав при этом довольно подробно о том, какие приготовления он уже сделал.

Сударыню предложение барона заставило задуматься, зато Альби не хотел о нем и слышать, а Эрика упорно молчала, не делясь ни с кем своим мнением.

От неприятных известий атмосфера в доме Марошффи создалась напряженная. Как бы там ни было, но стало ясно, что полностью изолировать себя от внешнего мира никому не удастся.

А в самом начале марта Марошффи наконец-то получил приглашение работать в военном министерстве. Оказалось, что с начала года там произошли большие изменения.

— Монархически настроенных офицеров и унтер-офицеров тихо и спокойно убрали, — объяснил ему Истоцки. — Новая власть намерена создать новую армию, призвав в нее лишь избранных офицеров. Солдат будут вербовать по принципу добровольного набора. На этом коньке сидит новый военный министр-социалист Бем.

В такой обстановке Марошффи оказался впервые в жизни, и в какой-то степени в этом повинен был Феньеш, который втравил его в это дело. Альбин был зачислен в управление Томбора, занимавшегося вопросами стратегического планирования. Здесь он встретился со старыми знакомыми офицерами — например, с Жулье, которого он знал с давних времен. Познакомился он и с майором Футаки и капитаном Флейшакером, Лемберковичем и Эрком, а также поручиком Карпати. Очень скоро круг друзей Альбина настолько расширился, что он затруднялся даже перечислить всех их по именам. Среди сотрудников министерства установились добрые отношения, и каждый мог свободно излагать собственное мнение по любому вопросу.

Томбор ценил Марошффи как бывшего офицера генерального штаба. Всех офицеров, которые долгое время служили под начальством Конрада и Арца, он считал настоящими военными.

На следующий день после появления Марошффи в управлении Томбор вызвал его к себе в кабинет и, оставшись с ним наедине, поинтересовался его мнением о «положении дел», как он выразился.

Марошффи коротко изложил ему свои мысли, которые он записывал в толстую тетрадь.

— Ориентации на немцев пришел конец, — заявил Альби. — Исходя из собственного опыта, могу твердо сказать, что от солдат и офицеров, воспитанных в духе идей Гинденбурга, Людендорфа и Макензена, мы не можем ждать ничего хорошего. В настоящее время интересы немцев и венгров окончательно стали полярными. По сравнению с нами Германия как государство представляет собой одно целое, которому не грозит опасность раздробления на части, более того, даже в том трудном положении, в каком немцы оказались сейчас, их позиции в тысячу раз лучше наших. Нас же из тупика может вывести лишь умная ориентация на Запад. И это возможно только в том случае, если на стороне Каройи будет не только правда, но и сила. Нам теперь необходимо, не поднимая особенного шума, провести всеобщую мобилизацию. Я твердо убежден в том, что в тот же самый момент, когда мы честно и открыто скажем венграм, что настал момент спасать свое отечество, они без долгого раздумья встанут под наши знамена. Я говорил и еще раз повторяю, что, имея за плечами новую сильную армию, Каройи тем самым придаст вес своим словам, сказанным для Парижа.

Томбор скептически улыбнулся и заметил:

— Бем объявил о наборе в армию. Его осмеяли. И к моему сожалению, никто не встает под наши знамена, никого не воодушевляет идея защиты нашего отечества. Массы спрашивают: ради кого необходимо спасать страну? Вот каково положение на самом деле!

Однако Марошффи не сдавался и горячо отстаивал свою точку зрения.

— Я считаю, что вместо набора по найму нам необходимо объявить всеобщую мобилизацию.

По своему характеру Томбор относится к числу военных, которые вместо упрашиваний и просьб предпочитают иметь дело с приказом. Однако и он усматривал в действиях Бема непонятные странности.

— Ну хорошо, допустим, мы проведем мобилизацию, — сказал он. — Допустим, что нам удастся вооружить народ. А как ты думаешь, в какую сторону он будет стрелять из этого оружия? — Немного помолчав, он добавил: — К счастью, у нас нет оружия.

Марошффи энергично начал возражать:

— В Будапеште имеется отличный оружейный завод, в Дьере мы можем делать великолепные пушки, а на Чепеле и в Леринце мы способны изготовить столько боеприпасов, сколько нам потребуется. По моим скромным подсчетам, мы и сейчас располагаем необходимым количеством военных материалов. Возможности у нас имеются! — воскликнул Марошффи. — И мы должны использовать эти возможности! Я хотел бы лично поговорить об этом с Бемом!

— Вполне вероятно, что все сказанное тобой — правда. Однако я не советую тебе рассказывать все это Бему. Ты лишишься его благосклонности и попадешь в немилость. Неужели ты этого хочешь?

Марошффи расстроился, услышав это предостережение.

— Не вешай носа, — начал успокаивать его Томбор. — Я считаю вполне возможным, что мы доживем с тобой до тех времен, когда сможем с большой пользой претворить твои планы в жизнь. Кое-кто по секрету шепнул мне, что эти времена не за горами. Не скрою от тебя, я в настоящее время и сам не знаю, что нам нужно делать. Пока что приходится приспосабливаться к требованиям момента, вот я и делаю это. — По-дружески похлопав Марошффи по плечу, Томбор продолжал: — Тебе же я советую заняться разработкой твоих планов. Изложи свои мысли на бумаге, и, по возможности, в нескольких вариантах. Я очень рад, что ты здесь и что мы можем работать вместе. Постараюсь создать тебе спокойные условия для работы и оказать в этом поддержку. Давай договоримся, что так и будем действовать. Хорошо?

*

Зима в тот год никак не желала уходить из неуютного города, однако наступивший март с бурными ветрами ежедневно начисто подметал городские улицы, шумел в почерневших и замерзших за зиму ветвях деревьев, незаметно растоплял закопченный снег на крышах домов, заставлял отзываться звонкой капелью сосульки, свисавшие скрыт маленьких домишек, разбросанных в районе Табани, Визивароша и Обуды.

Эрика постоянно требовала от Альби, чтобы под вечер, после обеда, он сопровождал ее на длительную пешеходную прогулку, и ему ничего не оставалось, как, отложив все свои дела, идти с ней. Больше всего она любила гулять по Крепостному холму, бродить по его запутанным улочкам или вдоль крепостной стены.

В тот день, когда французский отряд занял старинную казарму бошняков, Эрика и Альби, как всегда, бродили по склону холма. Отряд шел под оркестр, и этим привлек к себе большое количество зевак-прохожих. Генерал д’Эспере, видимо, приказал своим офицерам как следует напомадить своих солдат, чтобы они уже одним своим внешним видом очаровали жителей Пешта и Буды.

Марошффи, наблюдавший за этой церемонией вместе с Эрикой, особенно внимательно рассматривал французского лейтенанта, важно шагавшего впереди своих солдат, и, обратив на него внимание Эрики, сказал ей:

— Посмотри-ка вон на того лейтенанта! Не напоминает ли он тебе твоего знакомого Моне-Сюлли?

Эрика быстро и нервно ответила «нет» и в тот же момент заметила на противоположной стороне улицы Мари Шлерн, которая, как и все, смотрела на французских солдат.

Увидев Альби и Эрику, Мари приветственно помахала им рукой. Альби вежливо ответил ей тем же, но Эрика не только не сделала этого, а даже отвернулась и, взяв мужа под руку, потащила его в «Бастион рыбаков». Они долго молча смотрели вниз, на покрытый легкой дымкой расстилающийся перед ними город, жадно вдыхая в себя свежий воздух.

Первой нарушила молчание Эрика.

— Как ты думаешь, Альби, а не прав ли мой отец? Какой-то внутренний голос шепчет мне: а не лучше ли нам вместе с ним уехать в Швейцарию? Он вчера снова звонил мне и сказал, что время его торопит и нам пора укладывать вещи. Он обещал сам уладить вопрос с нашими паспортами и выездными визами. Я на всякий случай попросила его заняться этим. Ну так что же мы будем делать?

Альби постарался уйти от ответа на этот вопрос, потому что у него не было ни малейшего желания покидать родину, да еще тогда, когда ему поручили разработать ряд военных вопросов.

— Утро вечера мудренее, — уклончиво ответил он.

Подул резкий ветер, и им пришлось уйти с «Бастиона рыбаков».

Однако этот разговор не прошел бесследно: между мужем и женой появился какой-то холодок в отношениях, хотя внешне никаких поводов для этого не было. Примерно в середине марта оба они поняли, что им нужно поговорить друг с другом о том, чего они еще никогда не касались в своих беседах. Особенно страдал от недоговоренности Альби, которому хотелось кое-что выяснить, чтобы не было недопонимания. Он уже почувствовал, что в душевном настрое жены произошли изменения, хотя и не понимал, какие именно. Все эти перемены он объяснял весенней усталостью.

На самом же деле они потому не отваживались на полную откровенность, что ни один из них не хотел никаких сцен. А от этой недоговоренности оба настолько взвинтили себе нервы, что с ними стало происходить то, что было несвойственно их характерам. Временами они говорили друг другу то, о чем говорить не следовало.

Эрика обычно так начинала разговор:

— Как ты думаешь, почему твоя Мари Шлерн решила выйти замуж за старого генерала?

— Представления не имею, — отвечал Альби. — А почему это Мари Шлерн стала вдруг моей?

— Да, действительно, — с невинным лицом говорила Эрика, — как может быть твоей такая корова?

Зато следующий раз «укол» наносил Альби.

— Этот бабник Денешфаи сегодня интересовался тобой. Скажи, не надоел тебе этот противный тип в прошлом году, когда ты так часто с ним встречалась?

— Нисколечко. Такие порой очень забавляют… — сохраняя самообладание, отвечала ему Эрика.

А спустя дня два Эрика невинным тоном спросила:

— Альби, дорогой мой, кто такая Илона Туроци?

Марошффи не сразу разгадал, с какой целью был задан этот вопрос. Он давно забыл о существовании молодой художницы, а Эрика никогда прежде не заговаривала о ней. Только теперь Альбин вспомнил, что он обещал Илоне навестить ее еще раз, а сам не только не сделал этого, но даже ни разу не позвонил ей. Интересно, что за это время произошло с ней? Жива ли она или, быть может, умерла?

Однако Эрика не дала ему возможности долго раздумывать над этим.

— Илона Туроци прислала тебе в подарок свою картину и сопроводительное письмо. Вернее говоря, это не картина, а какая-то детская мазня… Молодая женщина, похожая на шлюху, которая танцует со смертью… Причем намалевано все одной коричневой краской…

Проговорив это, Эрика отдала Альби письмо, которое он тут же вскрыл и начал читать.

«Дорогой мой господин! Я выполняю печальную обязанность. Это последняя воля моей умершей дочери. Передаю Вам картину моей незабвенной Илоны, которую она дарит Вам. Недавно мы похоронили ее на Фаркашретском кладбище. Перед смертью она часто вспоминала Вас, более того, даже ждала Вас. Она очень хотела написать Ваш портрет. Она говорила, что у Вас необыкновенно привлекательное лицо военного. С уважением…»

Прочитав письмо, Марошффи почувствовал угрызения совести. На него нахлынули воспоминания о девушке, вспомнилось все, что она ему когда-то говорила. Он протянул письмо Эрике, чтобы она прочла его. Однако Эрика даже не взглянула на письмо. Она взяла прислоненную к шкафу картину и поставила ее на стул так, чтобы на нее падал свет из окна, а потом спросила:

— Что ты намерен делать с этим? Надеюсь, не станешь вешать на стену?

— Бедная девушка… — тихо проговорил Альби и, сняв картину со стула, поставил ее на прежнее место лицевой стороной к себе. Глядя на картину, он невольно подумал о том, что смерть победила танцующую девушку.

Картина в тот же день исчезла из комнаты. Эрика унесла ее на чердак. Это только увеличило образовавшуюся между супругами трещину. Если бы они объяснились, то, возможно, обоим не пришлось бы столько страдать. Однако ни один из них не хотел начинать первым, а Сударыня не собиралась помогать им в этом. Она не сделала бы этого, даже если бы захотела, так как все свое время она посвятила улаживанию финансовых дел. В Будапешт в те дни поступали дорогие картины, захваченные на оккупированных территориях, гобелены, столовые сервизы, ценная мебель, драгоценности — короче говоря, вещи, в которые можно было вложить деньги. И Сударыня вкладывала в них свой капитал.

В середине марта, появившись неожиданно в доме Марошффи, барон Гот заявил, что они должны созвать семейный совет и пригласить его.

— Я только что был на приеме у министра финансов Пала Сенде! — начал он с подъемом. — От него я и узнал то, что сейчас и расскажу вам. Сегодня в совете министров состоялось бурное заседание. Господа министры рассматривали кое-какие актуальные вопросы, по которым они долго и горячо спорили. В конце концов они признали, что близок крах. Вместе с ними во главе стола сидел Каройи, совершенно убитый. По словам Сенде, он охотно отказался бы от должности в пользу Мартона Ловаси, но положение страны настолько критическое, что даже энергичный Ловаси не согласился взять власть в свои руки. Министр внутренних дел Винце Надь потребовал отставки правительства, немедленного ухода премьер-министра и создания нового правительства, состоящего исключительно из социал-демократов, которые, быть может, еще и могут что-то сделать. При этом Винце Надь ссылался на то, что в Германии и Австрии социалисты также согласились на переход власти в их руки, пообещав в этом случае поддержать порядок в своих странах…

— Ну и что? Уйдет правительство в отставку? — перебила барона Сударыня.

— Не знаю, — ответил барон. — Думаю, что нет. Однако что касается самого Сенде, то он принял окончательное решение. Он заявил своим коллегам-министрам буквально следующее: «Буржуазия потерпела крах, а следовательно, из этого факта необходимо извлечь уроки».

Сударыня с трепетом слушала барона, опасаясь прежде всего за свои капиталовложения.

Эрика нервно расхаживала по комнате, словно дикий зверь в клетке.

Марошффи думал о разрабатываемых им планах, внутренне чувствуя, что происходящие в стране события как бы подтверждают его правоту. Он даже подумал, что Бему все же придется согласиться с его планом, так как Венгрии нужна сильная армия и создать ее нужно очень быстро, не жалея ни сил, ни нервов.

А барон Гот тем временем продолжал излагать свои взгляды, хотя и в несколько ином варианте:

— Как умно поступил Важон, вовремя уехав в Швейцарию! Уезжая, он сказал мне: «В этой богом проклятой стране вот-вот начнется нечто такое, на что лучше смотреть издалека». Я лично уже собрался. Завтра уезжаю. Вам же я советую как можно скорее ехать за мной. Вот ваши паспорта. Никаких препятствий для вашего выезда нет. Дорогие вы мои, я сыт по горло здешней неразберихой, и, хотя у меня сердце обливается кровью, глядя на Венгрию, я уже ничего не могу сделать для нее.

На следующий день барон Гот действительно уехал за границу. В тот же день Марошффи получил по почте открытку с Заводской улицы от Юци Татар. Она просила Альби в один из ближайших дней навестить их под вечер:

«…Петеру нужно посоветоваться с тобой. Я особенно жду тебя, чтобы показать тебе своего малыша».

Открытка сначала попала в руки к Эрике. Несмотря на то что открытка была адресована не Эрике, она все же прочла ее. Альби в тот день поздно вернулся из министерства. Он долго спорил с коллегами, отстаивая свой план, который все считали толковым, достойным бывшего офицера генерального штаба, но все же неприемлемым.

Дома Эрика встретила Альби с открыткой в руках.

— Завтра я поеду с тобой. Хочу познакомиться с твоими… друзьями, — не без ехидства сказала она.

На следующий день Альби, освободившись от службы, вместе с Эрикой поехал к своим друзьям на Заводскую улицу. День, как назло, выдался ненастным, казалось, вот-вот пойдет дождь, солнце лишь урывками показывалось из-за серых туч. Город производил гнетущее впечатление. Толпы народа тянулись в крепость, выкрикивали какие-то лозунги.

Марошффи заметил беспокойство Эрики. Правда, он подумал, что на нее произвели впечатление люди на улицах. На самом деле Эрику волновало совсем иное. В душе она еще не решила, намерена ли стать матерью. Об этом она еще не говорила мужу. Теперь у нее появилась скрытая, еще не осознанная тяга к «милой тайне». Альби тоже заметно изменился, обо многом он судил иначе, чем прежде.

В Кишпешт они приехали несколько раньше условленного времени. Дома оказалась лишь одна Юци.

Юци заметно похорошела, материнство явно пошло ей на пользу. Увидев жену Альби, она немного растерялась, ошеломленная красотой Эрики. Однако, призвав на помощь свою гордость, она быстро взяла себя в руки и, как гостеприимная хозяйка, засуетилась, чтобы чем-нибудь угостить их.

Эрика же вела себя непринужденно. На ее лице отражалась лишь вежливость. Постепенно осмотревшись, она начала чисто по-женски приглядываться к Юци, которая с материнской радостью показала им своего малыша, а тот сразу же потянулся ручонками к Альби. Малыш засмеялся, Альби тоже заулыбался. У обоих были голубые глаза, светлые и очень похожие.

Эрика посмотрела на Юци и увидела, что у той тоже голубые глаза. Чтобы утвердиться в своем предположении, Эрике хотелось, чтобы у Юци глаза оказались совсем другого цвета. Эрика никак не могла освободиться от своего подозрения, что когда-то Альби и эта женщина могли быть в более близких отношениях, чем сейчас.

Показав малыша, Юци усадила гостей. Она рассказала, что муж ее уехал в провинцию за продуктами, что ее отец стал членом местного комитета коммунистической партии, что один молодой скульптор делает памятник на могилу Мартона Терека.

Эрика отвечала ледяным молчанием на приветливость Юци, и это не ускользнуло от внимания Альби. Очень скоро он разгадал ход мыслей жены, и ему стало неприятно за нее, более того, он даже ужаснулся, как она могла подумать такое.

Он вспомнил о том, каким тоном Эрика говорила с ним о Мари Шлерн, а затем об Илоне Туроци, а теперь эти невысказанные подозрения по адресу Юци Татар… Альби вдруг сообразил, что жена попросту ревнует его.

Ему захотелось встать и уйти из этого дома, но, к счастью, вернулся домой старый Татар.

Казалось, само время и борьба, в которую тот включился, омолодили старого столяра на несколько лет. Он очень обрадовался приходу Альби, подивился красоте Эрики и с откровенностью, свойственной старым людям, сказал то, что думал:

— Ну и красивые же вы оба, право! — Он улыбнулся Эрике и добавил: — Словно специально созданы друг для друга. — И, обращаясь уже к Альби, продолжил: — Что ты скажешь на то, что я вышел из старой партии и вступил в новую? Знаешь, Капитан, я возмущен тем, что власти пытались сделать с Бела Куном.

— И вы смогли уйти из партии, в которой состояли всю свою жизнь? — удивленно спросил Марошффи.

— Я всю жизнь рвался к революции, — тихо и спокойно ответил столяр. — А теперь я вижу, что новая партия как раз и ведет нас к революции. У нас даже оружие есть! — похвастался он. — Осенью прошлого года мы попрятали свои винтовки и гранаты, а теперь скоро, как мне кажется, достанем их из тех тайников. У нас даже собственная Красная гвардия имеется, а выступаем мы вместо с ребятами из Кебаньи и Эржебета.

Терпению Эрики пришел конец. Свое любопытство она удовлетворила, подозрения ее, однако, так и не рассеялись, тем более что она пришла к выводу, что Альби в этом доме довольно долгое время жил как равноправный член семьи. Ее подозрения крепли от собственных мыслей о будущем материнстве. Малыш Юци, который вдруг заплакал в своей колыбельке, как бы перевернул все в ее душе. Ей показалось, что она вопреки своей воле попала в очень неудобное положение.

— Пойдем домой! — решительно сказала она Марошффи.

Он тоже не хотел больше здесь оставаться. Попрощавшись с Юци и стариком Татаром, он попросил передать Петеру, что тот может разыскать его в министерстве.

Однако, выйдя из дома, они на улице встретились с Петером. Эрика, которую совсем не интересовал незнакомый ей мужчина, медленно пошла к остановке трамвая. Петер сказал Альби, зачем он просил зайти к нему:

— Капитан, мои друзья просили спросить еще раз у тебя: можешь ли ты помочь нам? Настало время, которого мы долго ждали. Мы твердо убеждены в том, что способны сделать много полезного.

— Вы выступаете против Каройи? — спросил Альби.

Между тем Эрика медленно удалялась от них, и Альби был недоволен ее бесцеремонностью. Петер, почувствовав его беспокойство, коротко ответил:

— Акция, к которой мы готовимся, направлена не против Каройи, а против тех, кто собирается загнать в гроб и Каройи, и всех нас. Ну так что же ты нам ответишь?

Марошффи, по сути говоря, ушел от прямого и честного ответа на заданный ему вопрос, сославшись на то, что, мол, жена плохо себя чувствует, и попросил времени, чтобы подумать над этим предложением, пообещав дать ответ в самое ближайшее время.

— Через несколько дней я дам вам окончательный ответ…

Пожав Петеру руку, он заторопился вслед за Эрикой, которая отказалась ехать на трамвае.

— Пройдемся лучше пешком! — заявила она решительно. — Покажи мне этот район, где ты жил без меня. Хорошо?

Она взяла Альби под руку так, что он почувствовал, что это не просьба, а приказ. Казалось, этим движением она хотела сказать ему: «Я хочу услышать от тебя признание. Я хочу знать, как ты тут жил и что тебя забросило так далеко?»

Альби понял желание Эрики, однако он не только не был способен в тот момент на откровенный разговор, но даже не чувствовал в нем никакой необходимости. Он понимал, что в жизни бывают такие мелочи, которые моментально становятся очень важными, стоит только заговорить о них.

Он попытался помочь Эрике избавиться от дурного настроения.

— Вот там проходит железная дорога, — бесстрастно начал объяснять он. — Вон там, слева, завод Хоффера, а напротив него — Липтака, а чуть в стороне — фарфоровый завод. А сейчас мы зайдем на кладбище.

Кладбищенский сторож проводил их на могилу Мартона Терека, которая была обложена свежим зеленым дерном. Буквы на табличке, где было написано имя, заметно побледнели.

«Как быстро все стирает безжалостное время», — невольно подумал Марошффи, а потом сказал Эрике:

— Я очень любил человека, который лежит здесь…

— А кого ты еще любил? — спросила его Эрика с женской непосредственностью.

Марошффи хотел ответить ей, что он полюбил всех простых и незаметных людей, с кем свела его судьба в этом грустном мире, но так и не сказал, подумав вдруг о том, что, быть может, мир этот вовсе не такой уж и грустный, а люди, живущие в нем, не такие уж и простые и маленькие.

Затем он повел Эрику в район, где прежде работал. После него на той мусорной свалке перебывало очень много людей, но настроение было совсем иным: каждый чувствовал себя начальником.

Марошффи вспомнил Фреда, грустных военнопленных, серые, дождливые дни, и на душе сделалось тоскливо.

«Как давно все это было», — подумал он и тут же поймал себя на мысли о том, что его тянет к тому времени и к тем людям, среди которых он тогда жил. Ему попросту не хватает их.

Разумеется, Эрика не поняла душевного состояния мужа, его упорное молчание она восприняла по-своему. Чувствуя себя оскорбленной, она молча шла по свалке, содрогаясь от неприятного чувства отвращения.

— Картина ада и та, наверное, более отрадна, чем эта, — тихо заметила она. — Пойдем отсюда, Альби.

По дороге домой они почти не разговаривали друг с другом, а когда пришли, Эрика сказала:

— Какой странный вечер мы провели сегодня с тобой, не так ли, Альби?..

Марошффи хотел обнять жену, но Эрика отошла от него и холодно, всем своим видом показывая, что отнюдь не намерена идти с ним на сближение, спросила:

— Собственно говоря, что за дела связывают тебя с этими людьми? Почему они называют тебя Капитаном?

— Мне от них ничего не нужно, — устало ответил Альби. — Я довольно долгое время сам ищу себя. Что-то ушло, но оставшаяся в душе пустота все еще ничем не заполнена. Я хочу, чтобы ты правильно поняла меня…

Эрика подумала: «Я еще раз, в последний раз, попрошу его поехать со мной за границу. Ничего объяснять ему не буду. Он должен сам понять, что я приняла такое решение. Если же он не хочет ехать со мной, если для него важен этот другой мир, тогда я уеду одна, без него, без прощания, а все остальные вопросы оставим на более позднее время…»

Стало совсем темно. Альби хотел включить лампу, но Эрика попросила его не зажигать свет. Через окно с улицы в комнату проникали блики света и тени. В комнате стояла такая тишина, что было отчетливо слышно поскрипывание мебели. Из столовой донеслось три удара стенных часов, отбивших три четверти.

— Скажи, Альби, неужели тебе не хочется уехать в Швейцарию? — первой нарушила томительную тишину Эрика.

Марошффи ответил не сразу, а только после долгого раздумья:

— Нет, Эрика, я должен остаться дома.

— Почему? Объясни! — воскликнула она, удивленная той твердостью, с какой он произнес эти слова.

Альби понимал, что он сейчас не сможет убедительно ответить на вопрос жены, у него даже не было подходящих слов, а аффектированных сцен он вообще не любил.

Он не мог с пафосом сказать, например, такое: «Я должен помочь своей родине! Это внутренний приказ моей души, которого я не смогу не выполнить, не потеряв совести. Было время, когда я нарушил офицерскую присягу, а сейчас я и без клятвы чувствую свой долг».

Но он только подумал об этом, не смея выразить свои мысли словами. Сказанные обычным тоном, эти слова, несмотря на всю их чистоту, превратятся в пустую патетику и покажутся попросту смешными.

Поскольку Эрика ждала от него ответа, он сказал:

— Я должен остаться на родине.

За окном с большой силой подул мартовский ветер, и от его порыва задрожали стекла в рамах и заколыхались гардины на окнах.

Эрика про себя решила, что уедет в Вену на следующий же день. Уедет не попрощавшись, как она сначала и хотела…

*

Вскоре после ужина Марошффи лег спать. Рано утром ему нужно быть в министерстве, и он хотел хорошенько отдохнуть, чтобы набраться сил для участия в предстоящей дискуссии.

Эрика осталась у себя в комнате и всю ночь что-то писала. Об этом знала только Сударыня, которая большую часть ночи провела, сидя в кресле, потому что ее снова стала мучить бессонница.

Марошффи позавтракал один, не желая нарушать утренний сон жены. В министерстве он узнал, что состоится, собственно, не дискуссия, а самое обычное общее собрание офицерского состава, и вовсе не в крепости, а в особняке на улице Сенткирая, в купольном зале.

В Пешт Марошффи направился вместе с майором Футаки, Флейшакером и Карпати, где их уже ожидали капитан Эрк и Денешфаи.

Стоило только Альбину увидеть Денешфаи, как в душе у него, как и раньше, вспыхнула былая неприязнь и он невольно подумал: «Неужели Эрика когда-нибудь принадлежала этому человеку?» В такие моменты Альби гнал от себя даже мысль о том, что легкий флирт для светской женщины не только допустим, но и приличен, поскольку он ни в коей мере не оскорбляет супружеской верности.

Когда они вошли в зал, на трибуне уже стоял какой-то капитан с орлиным носом на круглой физиономии и, сильно грассируя, словно перекатывая во рту горошину, неприятным, почти истерическим голосом вещал:

— …Нам нужны тысячи офицеров! Мы должны сформировать из отборных офицеров и унтер-офицеров специальные полки, потому что только такие части в состоянии поддерживать порядок как в столице, так и во всей стране, а также ее основу — частную собственность! Мы не собираемся торговаться, нам не нужны люди, проводящие раздел земли, да и само понятие «республика» — тоже выдумка не венгров! Мы должны привлечь к ответственности всех тех, кто подрывает государственные устои изнутри, и если не будет другой возможности, то должны промыть кое-кому мозги хорошим свинцовым дождем.

Марошффи спросил у стоявшего рядом с ним капитана Эрка, что за человек разглагольствует сейчас на трибуне.

— Это хорват, одетый в венгерскую форму, но душа у него австрийская, — ответил Альбину Эрк. — Это очень модный оратор и к тому же любимец генерала Верти, а зовут его Дьюла Гембеш…

Вслед за капитаном Гембешем на трибуну один за другим поднимались офицеры в самых различных званиях и произносили речи, в которых так или иначе варьировали ту же самую тему, что и он.

Бесконечная вереница ораторов, произносивших длинные, нудные речи, подействовала на Марошффи как барабанный бой. У него разболелась голова, он вышел из зала и направился по улице к проспекту Ракоци, чтобы немного освежить голову на чистом воздухе.

На улице Ваци он неожиданно встретился с Мари Шлерн, которая шла ему навстречу, держа в руке какие-то мелкие покупки. Разминуться с ней было просто невозможно. Мари, как и всегда, была элегантно одета, свежий ветерок разрумянил ей щеки. Она направлялась в сторону площади Верешмарти.

Мари мило поздоровалась с Альби и начала шутливо отчитывать его:

— Почему ты не уговоришь Эрику как-нибудь зайти ко мне вместе с твоей мамашей? И сам ты почему вдруг стал избегать меня? Правда ли, что ты безгранично счастлив сейчас? Поэтому, видимо, у тебя нет времени навестить своих старых друзей!

Марошффи начал что-то говорить в свое оправдание, не называя действительной причины своего невнимания к Мари. Она, разумеется, прекрасно понимала это, но ее не смущало ничто. Как ни в чем не бывало она беззаботно щебетала:

— Знаешь, я снова свободна как птица! Неужели ты ничего обо мне не слышал? Кто-то из моих недругов настроил генерала против меня, и наш брак расстроился. — И она радостно рассмеялась, как человек, удачно пошутивший. Но тут же быстро спохватилась и продолжала: — Собственно говоря, я сама этого захотела. Неожиданно, словно удар грома, пришла мысль, что мы совсем не подходим друг другу. Я вовремя обнаружила это, не так ли? — Последние фразы она произнесла совершенно другим голосом, как-то легко и просто, как обычно говорят некрасивые, но уверенные в своей обаятельности женщины, в жизни которых бывают такие времена, когда они покоряют своих спутников и делают с ними все, что захотят. — Я никак не могу поймать фиакр, — прощебетала она. — Ты можешь проводить меня до угла улицы Фюрде, а уж там я сяду на омнибус.

Марошффи ничего не оставалось, как взять у Мари свертки и проводить ее.

По дороге Мари без умолку болтала, пичкая его самыми новыми пикантными светскими сплетнями, а сама в душе со злорадством думала о том, как было бы хорошо, если бы Эрика сейчас увидела, как они идут и мило беседуют.

Альби, идя рядом с ней, в душе злился на самого себя за то, что эта женщина до сих пор все еще тревожит и волнует его.

Стоило только Мари взять Альбина под руку, как от прикосновения ее бархатной ручки его словно током ударило. Мари же все говорила и говорила, а Альби, сам того не желая, невольно вспомнил их первую встречу.

Тогда ему было семнадцать лет. Он только что пережил пору увлечения романами Йокаи и Дюма. С героями романов «Политические люди» и «Три мушкетера» он не расставался, по ночам ему все еще снились сны, навеянные прочитанными книгами, но он уже засматривался на девушек. Зимой, прежде чем отправиться на каток, он обязательно заходил за кем-нибудь из знакомых. Весной в обществе девушек он ходил в горы за сиренью, а летом купался на Адриатике, осенью вместе с ними посещал концерты. Случалось, он переживал и любовные увлечения, которые, как правило, начинаются не без помощи подружек, а заканчиваются не без их жестоких вмешательств. Он тогда первый раз в жизни поцеловал Мари Шлерн, которой в ту пору было тоже семнадцать лет. Выглядела она вполне взрослой и считалась завидной партией, поскольку отец ее имел большое состояние.

Сударыня в душе надеялась, что она когда-нибудь увидит Мари своей невесткой. Отец девушки тоже не отвергал такой возможности, однако планам родителей с той и другой стороны не суждено было сбыться.

Однажды в самом разгаре весны — случилось это в Зуглигете, на вилле у отца Мари, — девушка сознательно отдалась Альби. Сделала она это под влиянием любовного романа, которые девушки из благородных семей обычно дают читать друг другу тайком от родителей. В этом романе некая молодая особа посвящала подругу в подробности своей любви. Пикантные истории, вычитанные из книжки, вскружили Мари голову. И хотя ее воспитывали на английский манер, она лихо танцевала с молоденькими офицериками из академии Людовики, а по секрету даже начала покуривать. Она зачитывалась книгами, стихами Бодлера, романами Золя и Мопассана, которые тщательно прятала в своих вещах, и все чаще и чаще думала о поцелуях, хотя и продолжала разыгрывать из себя недотрогу. Вскоре Альби получил от нее выстриженный локон, а затем даже подвязку.

Опьянев от счастья, он хранил эти драгоценные для него реликвии до тех пор, пока однажды летним вечером случайно не увидел Мари при свете луны с другим парнем, и как раз в их заветном месте. Альби сохранил тайну любвеобильной девушки, но после этого случая не хотел видеть ее, и так было до той странной ночи, которую он провел у нее недавно.

Юношеское увлечение давно прошло, а романтика умерла, однако любовное опьянение, волнующее кровь, все-таки брало над ним верх. А поскольку Альби не считал себя образцом, достойным подражания, то и сейчас, поддаваясь действию чар Мари, он не мог осуждать себя. Однако приятной прогулке все-таки пришел конец, стоило им только дойти до площади Эржебет, где на углу улицы Фюрде была остановка омнибуса. Мари опустила его руку и, сев в вагон, уехала.

Обедал Марошффи в «Карлтоне» вместе с Истоцки и поручиком Карпати. После обеда они вернулись в министерство, и Альби пробыл там до позднего вечера, работая над интересными материалами, полученными от Томбора. Он так увлекся работой, что даже не замечал, как бежит время.

Из министерства он ушел уже в десятом часу. К счастью, на пути ему попался фиакр, запряженный парой лошадей. Извозчик с хитрой физиономией шутливо отсалютовал ему кнутом, а узнав адрес, куда нужно ехать, весело прикрикнул на своих лошадок:

— Эй, удалые! Поехали на Кристину!

Пара худых лошадей, проработавших целый день, устало поплелась по дороге, постукивая подковами по мостовой. Извозчик почувствовал, что везет богатого господина, и, рассчитывая получить щедрые чаевые, намеревался этой поездкой и закончить свой беспокойный рабочий день. В отношении чаевых он нисколько не ошибся: Марошффи действительно расплатился с ним по-королевски.

Выйдя из фиакра и увидев окна своего дома ярко освещенными, Альбин удивился. Сударыня встретила его в гостиной. Она была явно возмущена.

— Сегодня утром Эрика уехала за границу. Ну что ты на это скажешь? Меня не было дома, когда она уехала. Она оставила мне письмо на столе и тебе тоже. — Проговорив это, вдова не сдержалась и взорвалась: — Я не знаю, когда настанет конец ее фокусам!

Марошффи поспешно прошел в свою комнату, где на столе лежало два письма. Одно письмо было написано Эрикой, а другое — кем-то неизвестным.

Первым Альби прочитал анонимное письмо:

«Госпожа, ваш супруг и Мари Ш. возобновили свои отношения, из-за которых, собственно, расстроился брак Мари с генералом Берти. Вы об этом не слышали? Наверное, нет, так как в противном случае вы, видимо, предприняли бы какие-то шаги для защиты собственной чести».

Ни подписи, ни даты в письме не было. Это письмо наверняка получила и прочла Эрика. Единственное, чего Альби никак не мог понять: зачем ей понадобилось хранить у себя этот мусор, а если ее это так задевало, то почему она даже словом не обмолвилась об этом письме?

«Видимо, порой даже самая умная женщина все же остается только женщиной», — со злостью подумал он.

Затем он взял в руки письмо Эрики, написанное мелким почерком на шестнадцати страницах, и начал читать его:

«Альби, дорогой мой, не сердись на меня, но уехать мне необходимо. Пока я не могу тебе сказать, куда именно. Возможно, что я приму предложение мисс Инвиль и уеду в Англию. Когда мы были с ней в Швейцарии, то договорились, что я проведу лето у нее в Ричмонде, на ее красивой вилле на берегу Темзы, неподалеку от хорошего парка; речка в том месте такая узкая, что можно перебросить камешек с одного берега на другой… Приглашение мисс Инвиль из тех, что следует воспринимать вполне серьезно… В девичьи годы я бывала в тех краях… Я даже представить себе не могу, что Темза, которая в Лондоне принимает океанские корабли, выше может превратиться чуть ли не в ручей. Сельская речушка, но какая! По обоим берегам ее великолепный зеленый ковер трав, растут огромные дубы. Английские виллы очень непохожи одна на другую, но все похожи на те, какие можно увидеть только во сне. И повсюду, куда ни посмотри, — на воде, на лугах, на деревьях, да и на самих зданиях, сложенных из красного кирпича, — лежит печать мира и тишины…

Правда, быть может, я остановлюсь вовсе не на вилле мисс Инвиль. Вполне возможно, что я передумаю, так как сами англичане кажутся мне порой серыми людьми, да и само небо у них вовсе не такое уж и голубое, а я так люблю солнечный свет! Но где в наше время светит солнце с ясного неба?

Возможно, что я останусь в Швейцарии, остановлюсь в каком-нибудь санатории и хорошенько отдохну. Мне так хочется отдохнуть, поверь мне, хочется побыть в одиночестве. Наверное, только поэтому я не очень старалась увлечь за собой и тебя. Особенно после того, когда ты решительно заявил, что тебе необходимо остаться на родине.

Что ж, если нужно, значит, нужно. Жаль, что ты не захотел объяснить мне, зачем тебе это. Ты не был со мной откровенен, и я платила тебе тем же. У меня было такое чувство, что мы оба в чем-то подозреваем друг друга, хотя я лично с самого начала не хотела тебя ни в чем подозревать. Это такая глупость, и к тому же недостойная нас. Правда, я ведь не должна была ревновать тебя? Помнишь, как-то мы с тобой разговаривали и согласились с тем, что ревность для любви равносильна смерти, более того, она настолько грязна, что даже страшнее смерти. И хотя мне больно и трудно писать об этом, однако во мне все-таки родилось подозрение. Когда? Я и сама не знаю. Немного раньше, чем я получила анонимное письмо. Плохое время рождает плохое настроение, правда? Факт остается фактом: что-то произошло. Особенно с того момента, как я поняла, насколько далеко судьба забросила тебя от меня. Мне нужно было решать: последую ли я за тобой? Но я не могла этого сделать, не могла разделить с тобой твои заботы, те самые, которыми ты живешь и сейчас. Но все же я тебя понимала. Я не могу, не имею права судить ту жизнь, какой живут люди на Заводской улице, ту самую жизнь, которая захватила и тебя. Я боюсь ее, потому что читала в газете «Пештер Ллойд» репортажи Осендовски из Петрограда, в которых он писал о том, как разъяренная толпа громила все под крики: «Бей буржуев!» Такой ужас может быть и у нас. Надеюсь, ты не считаешь меня трусихой. Трусость и отвращение не одно и то же. Осендовски в одном из своих репортажей писал, что богатых людей убивали за пустяк, порой за пару туфель и дорогое пальто.

Во мне кризис произошел в тот день, когда я получила известие от твоего бывшего командира в Фельтре, полковника Эгона Вильчека, в котором он извещал о твоей гибели. Мною тогда командовало само Время, которое, как ты когда-то выразился, как бы вызвало меня для отчета. И на этот отчет мне надлежало явиться при всем своем параде, на какой способна двадцатипятилетняя женщина. Полковником моим, если так можно выразиться, была моя собственная совесть, которая спросила меня: «А сможешь ли ты жить без мужа?» Понимаешь ли ты это, муж мой? А совесть продолжала меня терзать: «Сейчас твой муж стал всего лишь воспоминанием, каким становятся все, кто уходит из этой жизни и уже никогда не вернется больше. На память о нем осталась только фотография, но и она с каждым годом будет бледнеть, так как всесильное Время смывает все…» Так сказало мне Время, а я залилась слезами и запротестовала. «Альби будет вечно жить во мне!» — завопила я. А совесть мне в ответ: «Забудь его!»

В ту пору ради тебя я была готова пойти на все! Ну, не буду больше об этом. Попытайся понять меня. Письмо Эгона Вильчека как бы заморозило меня, оно убило во мне веру в то, что ты жив. Я чувствовала себя диким зверем на пустынных заброшенных улицах города. Я даже не хотела видеть людей — ни твою мать, ни своего отца, ни Истоцки, ни его коллег. В то же время я ненавидела и тех, кто молча сносил свои страдания. Чтобы укрыться от страшной действительности, я начала ходить в церковь. Но оказалось, что я и там не обрела для себя покоя, более того, в стенах храма божьего со мной однажды произошел страшный случай.

В тот день в соборе крестили пятерых малышей. Кто-то, видимо по своей доброй воле, играл на органе. В соборе было страшно холодно, и новорожденные от холода, наверное, громко плакали. А мне в голову пришла дикая мысль: «Этих крошек нужно немедленно задушить! Зачем их родили, зачем они будут жить, голодать, какая судьба ждет их? Мальчики со временем станут солдатами, а девочки превратятся в страдающих женщин!» Взглядом, полным ненависти, я смотрела на молодого священника, крестившего малюток, которых он же, когда они вырастут, будет благословлять на кровавую битву, напутствуя их жуткими словами: «Идите и убивайте!»

Я разрыдалась, чувствуя, что в голове у меня творится что-то страшное. Я тотчас же села на скамеечку для ждущих исповеди позади ужасно безобразной старухи, от которой скверно пахло. Я чуть не упала в обморок, по щекам у меня текли слезы, и, так и не дождавшись исповеди и отпущения грехов, я выбежала из собора.

Потом я пошла на кладбище. Даже не помню, было ли это в тот же день или позже. На кладбище как раз хоронили солдат, привезенных из госпиталя. Вид у них был ужасный, лежали они в жалких дешевых гробах.

Я смотрела на них и думала о том, что скоро наступит весна, растает снег на склонах Монте-Граппы, а ты будешь лежать там, как эти солдаты — здесь. На меня вдруг нашел приступ дикой злости. Мне захотелось вскочить и закричать тем, кто пришел на похороны: «Несчастные, чего вы теперь ревете, а ведь в тысяча девятьсот четырнадцатом году вы так восторженно кричали «ура». Я была в тот момент женщиной, Альби, не так ли? Или нет? Быть может, все это мне только приснилось или родилось в моем больном мозгу, было плодом больной фантазии, и все, разумеется, оттого, что не было тебя, что ты был уже мертв…

Оставаться в Пеште я не могла, теперь этот город был неприятен мне, он поминутно толкал на воспоминания; жить в нем стало для меня мукой, я медленно умирала. Если бы я не уехала, то, видимо, сошла бы с ума! Однажды я говорила с твоей матерью, сейчас даже точно не помню, о чем именно. Я сказала, что уеду из Венгрии, уеду туда, где мне не нужно будет носить траур, где никто не спросит, почему я не ношу траура. Я же не хотела надевать черное, против этого восставало мое существо. Траур означает полную безнадежность, а я не хотела терять надежды. Я не верила тому, что было написано в письме полковника Вильчека, я не верила больше ни в жизнь, ни в смерть… Мне просто нужно было куда-то бежать!..

Вместе с папой я уехала в Женеву, где бывала с тобой… Меня ужасно мучили воспоминания. Мне нужно было попасть в среду чужих людей, чтобы избавиться и от воспоминаний и от страха, который сковывал меня. Я тогда многого боялась: например, одной переходить по мосту, одной подниматься на гору, заглянуть в пропасть, держать у себя в сумочке снотворное. Я боялась тишины собственной спальни, боялась всего того на свете, что могло обернуться против меня. Ты понимаешь?

Я бежала к людям моего круга, которые жили в одном со мной жизненном ритме. Мне казалось, что рано или поздно я встречусь с тобой в их среде. Ты придешь, обнимешь меня, и все будет в порядке. А пока я разыскивала тебя, я познакомилась с лейтенантом Моне-Сюлли, а затем с Генри Питтом, английским майором, а потом с одним голубоглазым итальянским певцом-блондином. Я танцевала с ними, и каждый приглашал меня к себе на квартиру. Я ходила к каждому из них, потому что хотела проверить себя и свою совесть, проверить свою женскую волю. Кто же сильнее? Я или они? Ведь бывают моменты, когда женщина, не владея собой, дает волю своим слабостям. Искушения и соблазны действительно подстерегали меня на каждом шагу. Но постепенно выветрилось мое бурное опьянение, а на его месте возникло нечто новое, загадочное и непонятное. Однако в настоящем шоке я оказалась лишь тогда, когда узнала, что ты жив-здоров и ждешь меня дома. Собственно говоря, я даже не знаю, почему меня так потрясло известие о твоем появлении. Ведь я и не хоронила тебя вовсе. После письма от полковника Вильчека, почти одновременно с ним, я получила письмо от Берты, какой-то девушки из Вены. Это чудовище вложило в письмо две фотографии: на одной была снята она сама, а на другой — молодая потаскушка-итальянка по имени Туллия. Сопроводительная надпись была следующего содержания: «Мы обе просим вас не особенно убиваться о нем… Он этого не заслуживает…»

Понять это письмо как-то иначе было невозможно, но я терпеть не могу такого рода женскую ненависть, и потому она на меня не действует. Однако позже, когда я была уже в Будапеште, мне написали и о Мари Шлерн. Потом я узнала имена Илоны Туроци, Юци Татар… И я спросила самое себя: кто же последует вслед за этим? Я не хотела знать ни о ком. И мне удавалось держать себя в руках до тех пор, пока я не побывала вместе с тобой на Заводской улице и не увидела там ту женщину и ее младенца. Тогда мне в голову пришли такие глупые мысли, что спустя несколько часов самой стало ужасно стыдно за них. Не смейся, пожалуйста, но именно так — до ужаса стыдно. Когда мы сидели в том маленьком домишке в Кишпеште, я думала так: «Если солдата отрывают от дома и ему вот-вот нужно идти на фронт, он уже питается не калачами, а лишь суррогатными консервами. Да и все-то у него сделано из эрзаца: и ботинки, и рубашка, и штаны, и френч, и фуражка — все-все изготовлено из эрзаца, а сам он, можно сказать, живет эрзац-жизнью. Независимо от того, рядовой он солдат или офицер, он и сам постепенно начинает привыкать ко всякого рода эрзацам, запросы его становятся скромнее, вернее говоря, беднее, он теряет гордость, словом… Теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему мне было так стыдно? Но сейчас все это уже совсем неважно. После нашего совместного посещения домика твоих знакомых на Заводской улице я не раз спрашивала себя: стоит ли нам жить вдвоем, когда у каждого из нас есть какие-то тайны? Однако этот вопрос живет во мне и по сей день, он как заноза сидит во мне, и я в своем теперешнем положении не могу ни ответить на него, ни просто замолчать. Давай оставим его на более позднее время. Тебе же я могу обещать только одно: я одержу победу над собой. Я хотела бы, чтобы то же самое сделал и ты. Будь здоров…»

Ниже следовала приписка:

«Как только я немного приду в себя, я напишу тебе. Пока же я не имею ни малейшего представления о том, сколько времени мне на это понадобится, и ты можешь чувствовать себя свободным…»

Письмо Эрики повергло Альби в растерянность. Теперь ему ничего не оставалось, как ждать. Он сидел, ни о чем не думая, и тут в комнату к нему вошла мать.

— Альби, дорогой, — начала Сударыня как можно мягче, — мне нужно знать, принял ли ты какое-нибудь решение?

Марошффи встал, снял с себя френч и, бросив его на стол, демонстративно улегся на кровать. Ослепительно белая сорочка, на которой выделялись темно-синие подтяжки, контрастировала с черными брюками. Каждое движение Альбина свидетельствовало о том, как он устал.

Сударыня подошла к его кровати и сняла с сына ботинки.

— Что тебе написала Эрика? — поинтересовалась она. — Что ты намерен делать? — Альби не отвечал и только глубоко дышал, словно ему не хватало воздуха. — Сынок, я сейчас лучше, чем когда-либо, понимаю Эрику и стараюсь найти ей оправдание, — начала Сударыня. — Если хорошо подумать, то она, конечно, права. Слишком трудно стало жить у нас в стране. Это не государство, а какая-то пороховая бочка, вокруг которой суетятся фанатики. Пожалуй, лучшего и не придумаешь, чем уехать отсюда. Барон Гот умный человек и хотел нам добра, когда предлагал уехать из Венгрии. Поэтому я не имею права обвинять Эрику…

Задвинув ботинки Альби подальше под кровать, Сударыня села на стул около него. Она заговорила тихим, успокаивающим голосом, как говорила давным-давно, когда сидела у кровати больного маленького сына:

— За границу уехал и не один барон Гот и не одна Эрика. В настоящее время очень многие выехали в Вену, и сделали они это потому, что там существует порядок. После того как там утихомирили недовольных пролетариев, в императорской столице появилась и обнадеживающая конъюнктура… — Придав голосу более нежное звучание, она проговорила: — Ты помнишь, на Грабене есть такой маленький-маленький отель, где тебе было так хорошо?! Говорят, что Венская опера снова блещет, наконец-то в ней снова поют всемирно известные певцы. Рассказывают, что Мария Ярица достигла своего апогея, и, если кто хочет ее услышать, должен поторопиться побывать в Вене, откуда ее рано или поздно переманят в «Метрополитен-оперу». — Глубоко вздохнув, Сударыня продолжала: — Как бы хотелось побыть хоть немного в покое. Спокойно заснуть, спокойно проснуться и не слышать каждую минуту этих отвратительных разговоров о политике…

Она поправила подушку под головой Альби, и при этом блеснуло ее обручальное кольцо, которое она не снимала со дня свадьбы. Несколько понизив голос, она спросила:

— Ты не знаешь, как повезло Руди Шлерну? Ему удалось продать все свои шахты, да так удачно, что ему за них заплатят в Вене, и притом валютой. Умный шаг, не так ли? И знаешь, кто уговорил его на это? Мари. У нее в Вене на Хабигергассене есть особняк. Ну и умница же эта Мари!..

Альби лежал на кровати неподвижно, закрыв глаза, и Сударыня не знала, спит ли он. Но вот рука его вздрогнула, и Сударыня сразу же перевела разговор на другую тему:

— Руди намерен покинуть страну, так как не хочет компрометировать себя присоединением к какой-либо группировке. Но его жена не хочет уезжать. Боюсь, что она одержит над ним верх. А зря. Хотя мне-то все равно. В настоящее время самая лучшая политика — это нейтралитет. Самое умное, что сейчас можно придумать, — это ждать, ждать и смотреть, что же все-таки произойдет, кто же наконец победит. Ты как думаешь?..

Альби молчал: он все-таки уснул. Однако неподвижность сына беспокоила вдову, материнским инстинктом она почувствовала, что кризис у сына не прошел, а только начинается. Она тихо встала, повесила френч сына на спинку стула, а письмо Эрики решила положить в ящик письменного стола. Открыв его, она вдруг увидела пистолет. Вынув из него магазин с патронами (а вдова умела обращаться с «фроммером», поскольку имела точно такой же пистолет), она вышла из комнаты.

*

Утром, когда Альби проснулся, он не нашел на столе письма Эрики. Решив, что он его куда-то положил, Альби начал искать письмо. Он порылся в ящиках стола, но письма и там не было. Альби заметил, что магазин из пистолета был вынут, и сразу же догадался, что сделать это могла только его мать. Достав из другого ящика магазин с патронами, он вставил его в пистолет и положил оружие на место. У него и мысли не было застрелиться, так что опасения Сударыни оказались напрасными. По своему характеру он был сильным и гордым человеком и никогда не бегал вслед за повозкой, на которую его отказывались сажать.

Намерение Эрики Альби расценил неправильно. Он счел ее поступок за своеобразное проявление женской мести и, вместо того чтобы раздумывать над этим, забылся в работе. С помощью Томбора он получил доступ ко всевозможным архивным документам различных времен, очень интересующим его. Из ряда документов ему стало ясно, что кое-где на складах скопились приличные запасы снаряжения и вооружения, которого (даже по его скромным подсчетам) было бы достаточно для начала создания новой армии. Однако Марошффи не хотел спешить с выводами. Он решил до поры до времени держать эти данные при себе и без шума собирать новые сведения, чтобы постепенно у него создалась цельная картина по этому вопросу. А пока нет полной ясности, он будет помалкивать.

В один из дней Марошффи познакомился с Аурелом Штромфельдом, который попросил его высказать свое мнение по нескольким довольно сложным военным вопросам.

Перед самой встречей Истоцки следующим образом охарактеризовал Штромфельда:

— Талантливый военный, был начальником штаба дивизии. Еще в октябре Андраши и Хазаи в Вене усиленно склоняли его к тому, чтобы он из венгерских солдат, отозванных с итальянского фронта, сформировал вооруженные силы против Каройи. Штромфельд на это не пошел, он стал работать преподавателем в академии Людовики, где читал лекции офицерам, готовившимся к службе в новой армии. Еще до образования партии коммунистов он вошел в контакт с социалистами. Тогда-то он и заявил: «Ради интересов защиты родины я готов стать союзником хоть самого черта».

Штромфельд принял Альбина хорошо.

— Вас мне рекомендовал Томбор, — сказал он. — Он считает вас человеком, который служит в армии отнюдь не ради карьеры. Это похвально. Такие офицеры мне нужны. Сейчас, когда мы должны охранять демаркационную линию длиной тысяча двести километров, я считаю возможным иметь регулярную, организованную, подвижную армию… Я бы хотел, чтобы в последующем вы работали у меня. А сейчас выскажите мне свое мнение о стратегическом положении страны.

И Марошффи подробно обосновал свою точку зрения. Штромфельд, не перебивая, выслушал его, а когда тот закончил, сказал:

— Ваш рассказ очень заинтересовал меня. Я к этому вопросу еще вернусь. А пока изложите мне свою точку зрения письменно. — Когда Марошффи был уже у двери, Штромфельд добавил: — Не забудьте о том, что Бем мечтает создать такие вооруженные силы, которые будут независимы от военного совета. С этой целью он приказал разработать план по демобилизации и призыву, а это означает, что нужно распустить имеющиеся в настоящее время призывные пункты и организовать новые, необходимые для формирования будущей армии. Следовательно, вам в своих планах необходимо будет учесть это. Для нас сейчас самое главное заключается в том, чтобы мы в этот переходный период благополучно миновали неразбериху, оставив в то же время дверь открытой на случай проведения мобилизации.

Марошффи и без того хорошо знал имеющиеся трудности. Они заключались в том, что старые военачальники не хотели демобилизовываться, а новые пока еще не получили в свое распоряжение необходимого количества солдат, поскольку вербовка в армию проходила с большим трудом.

Марошффи взялся за порученное ему дело с чувством ответственности. Он выполнял одновременно две задачи: первая — это та, что поставил перед ним Штромфельд, и вторая — та, которую он решал по собственному желанию. В рабочей суматохе он забыл обо всем на свете, кроме данного ему задания. Он вновь чувствовал себя военным и потому все силы отдавал делу.

Домой в тот день он вернулся уставшим и застал у Сударыни Мари Шлерн. Обе женщины, как они выразились, беседовали о «финансовых делах», однако от Альби не ускользнуло, что одета Мари была особенно тщательно. Он отлично понял, что это не случайно, ведь ради Эрики Мари никогда не щеголяла своими туалетами. Она вообще не обладала особенно тонким вкусом, однако как всякая умная женщина умела одеться так, чтобы непременно обратить на себя внимание мужчин. Духи, которыми она пользовалась, были совсем не похожими на фабричные, но в то же время были очень женственными.

Этот вечер Мари провела в обществе Сударыни и Альби. Тридцатилетняя Мари производила впечатление цветущей, полной жизни женщины, готовой идти навстречу любовному увлечению. Что бы она ни делала: сидела, стояла или ходила, — все ее существо, каждое ее движение подчеркивало красоту здорового женского тела. Такого рода женщины в мужчине прежде всего ищут возлюбленного, они, как правило, отнюдь не желают интеллектуальных усложнений, они попросту не способны на них.

Пристрастие Мари к их дому нисколько не удивляло Марошффи. Он и без того прекрасно знал, какую игру она ведет.

Однако сейчас Мари вела себя так, что, глядя на нее со стороны, никак нельзя было подумать, что она намеревается кого-то соблазнить и разорить чужое семейное гнездышко. Она разыгрывала из себя само терпение, хотя и ее манера говорить, и оживленный зовущий взгляд, и быстрое движение пальцев, нервно поправляющих волосы, — все это как бы говорило собеседнику: «Вот я, чего же ты ждешь, глупый?» Такая манера держать себя выработалась у нее отнюдь не за четыре года войны, а была, можно сказать, впитана ею еще с молоком матери и в полной мере соответствовала морали деятельных буржуазных кругов, в которых крепость взаимных уз мужчины и женщины способствовала вопреки всем препятствиям, если таковые имелись, общим материальным интересам.

И вот теперь снова настало время, когда Мари опять могла безраздельно владеть своей первой любовью. Альбина она никак не могла забыть именно потому, что он был первой ее любовью, утраченной и завоеванной вновь.

Мари передала Альби ключ от своей квартиры, чтобы он мог приходить к ней в любое время, когда захочет.

Теперь они встречались каждый вечер. Мари вела себя очень тонко, она никогда не заводила при нем разговора о том, что было ему неприятно. Она щадила его раны и в то же время умело занимала его историями, которые происходили с их общими знакомыми. Во время каждой встречи Мари удивляла Альби своими маленькими сюрпризами: то давала ему английские, французские или итальянские иллюстрированные газеты и журналы, то дарила американские сигареты или какие-нибудь приятные безделушки, полученные ею из Швеции. Ее выдумкам, фантазии и усердию не было конца. В тот период в Пеште покупатель, имевший хорошие деньги, мог приобрести все что угодно через торговых посредников. Обедневшие господа, женщины и мужчины, за соответствующее вознаграждение нисколько не стеснялись заниматься спекуляциями в своей среде.

Мари обычно встречалась с подобными людьми либо в бассейне, либо в кафе, где она и покупала контрабандные товары. В бассейн она ходила ежедневно, для того чтобы держать свое тело в форме. Плавание не только освежало ее, но и помогало держать стабильный вес. Каждый вечер она критически рассматривала свое тело в спальне перед большим трюмо. Несколько раз она сделала так, чтобы в таком виде ее увидел Альби. А на подобные поступки, как известно, решаются лишь женщины, очень уверенные в себе.

Утомленные любовными ласками, они однажды лежали рядом, и Мари вдруг неожиданно затронула довольно экзотическую тему:

— А знаешь, самым умным глупцом на этом свете был Гоген. Это он обнаружил на Таити чудеса из чудес. Океан, крохотные островки, пальмы, знойный южный ветер, рокот волн, набегающих на пляж, — все это дурманит голову. Альби, дорогой, скажи только одно-единственное слово, и уже завтра у меня будет два билета на самый лучший английский или французский лайнер… — Альби ничего не ответил ей. — После четырех страшных лет войны нам необходимо как бы заново родиться, но сделать это в нашем парализованном городе невозможно…

Альби повернулся к Мари и долго и жадно целовал ее, а когда отпустил, она прошептала ему на ухо:

— Ты мой господин, моя радость! Но неужели ты не хочешь повидать мир?

Он упрямо молчал.

На следующий день, 20 марта 1919 года, с самого утра рабочий день в министерстве начался бурно: стало известно о новой ноте полковника Викса премьер-министру Беринкею с требованием освободить новые районы, которые надлежало передать румынским и чехословацким войскам. Точно, разумеется, никто ничего не знал, так как в министерстве ходили самые противоречивые слухи. Доподлинно было известно только то, что правительство проводит бесконечные заседания, так как на эту ноту надлежит дать ответ в течение двадцати четырех часов. Вскоре стало известно, что Беринкей не способен на это.

— Он не решается ответить, — сказал подполковник Жулье, — так как чувствует себя трусом для «да» и слабым для «нет». По-моему, он вообще человек пропащий.

Истоцки сообщил жадным до новостей офицерам о том, что Штромфельд и Томбор получили приглашение на совещание руководителей-социалистов, где они могут узнать о новых претензиях стран Антанты.

Денешфаи откровенно высказал то, что думал:

— Раз мы не способны дать ответ с помощью оружия, то нам ничего не остается, как капитулировать.

Мнения разделились. Жулье ни с кем не спорил, но сказал:

— Спокойствие, господа! Нам нужно набраться терпения и ждать.

Большинство офицеров согласились с Жулье.

А тем временем в отдел проникли новые слухи: якобы румыны получат весь Западный Куншаг вплоть до Тисы, сербам достанутся Печ, Баранья и Муракез, а на Альфельде они займут территорию до самого Кечкемета. Эти сведения принес капитан Карпати, умолчав при этом, от кого он их слышал.

Попадались и такие, кто утверждал, что они лично видели, как Каройи потерпел крах и был смещен.

Несколько офицеров, человек семь-восемь, собрались в кабинет Истоцки и говорили, перебивая друг друга.

Марошффи молча смотрел на них, а в глубине его души поднималась волна злости и горечи, мешая ему говорить. Однако он заметил, что Жулье, бывший начальник штаба одиннадцатой дивизии, с удивительным спокойствием сидит в углу и ни с кем не спорит.

Альби это понравилось.

«Великолепный офицер этот Жулье, — мысленно произнес он. — Я охотно стал бы с ним работать…»

Карпати приписывал новую ноту влиянию политики Бенеша.

— У чехов есть одна рыжеволосая семидесятидвухлетняя дама, похожая на хищную акулу. Она свободно говорит на пяти иностранных языках, шампанское пьет, как лошадь — воду. Говорят, что в любовных делах для нее нет никаких тайн… Так вот она-то и вертит влиятельными дипломатами Антанты как хочет…

— Ну на всех она вряд ли может повлиять, — перебил Карпати Истоцки.

— Ничего страшного, если несколько мелких рыбешек и выпадет из ее сети! — не сдавался Карпати. — Она играет по-крупному, ищет карпов покрупнее, а деньги у нее имеются: газета «Тан» получила от Бенеша двести тысяч франков, «Фигаро» и «Матэн» — каждая по пятьдесят тысяч. Господа из Праги не забыли и про маленькие газетенки. Помимо этого, они бьют в большой барабан, настраивают против нас массы, создают общественное мнение, тем более что делать им это не так уж и трудно, поскольку политики находятся у них в руках. Шеи они им свернут тогда, когда захотят. — И тут же выкрикнул: — Они захлебнутся в деньгах и духах!

Тут заговорил Жулье, спокойно и размеренно, словно кому-то диктовал текст:

— Бенеш не прочь потребовать коридора между Словакией и Сербией вдоль Дуная шириною по два километра от каждого берега. Цель, которую он преследует, ясна: расчленить остатки Венгрии на две части и одновременно обеспечить постоянную военную связь между северными и южными славянами. Наша разведка донесла, теперь об этом уже можно сказать, что господа из Праги основательно насолят нам в Кашше. Туда прибыла комиссия Антанты якобы для того, чтобы определить, какие национальности проживают в городе. Английские, французские и американские эксперты вот уже целую неделю, не выходя из здания, в котором они обосновались и где они постоянно забавляются в обществе избранных дам, чувствуют себя как дома. А когда время их миссии кончится, они примут решение, которое будет направлено против нас, а затем вернутся в Париж.

Марошффи снова удивился спокойствию Жулье и мысленно спросил себя, способен ли он сам на такое.

Карпати настолько разгорячился, что, видимо, даже забыл о том, что находится среди офицеров, каждый из которых старше его по званию. Стукнув по столу кулаком, он закричал:

— С ума сойти можно! — Выхватив револьвер из кобуры, он поднес его к своему виску. Однако пока он возился с предохранителем, к нему подскочил Жулье и выбил из руки оружие.

— Дружище, это глупо! — недовольно проворчал он. — Твоя молодая энергия потребуется для других целей. Успокойся!..

— Сейчас трудно успокоиться, всех нас довели до истерики! — сердито бросил Денешфаи.

— Так уж и довели? Не стоит преувеличивать! — с улыбкой произнес Жулье и осмотрелся, стараясь встретиться взглядом с каждым из присутствующих. — Господа, что касается так называемого «коридора Бенеша», — продолжал он, — то это неосуществимо. Старый Пасик, который всю свою жизнь плел против нас интриги, оказался умнее господ из Праги и отклонил этот план. Он, разумеется, переговорил с Тардье, сказав, что рассчитывать на то, что Венгрия будет нас умолять, не приходится. Мы, возможно, все же должны верить Ллойд-Джорджу, который все-таки джентльмен…

— Джентльмен-то он джентльмен, — перебил его Истоцки, — но уж слишком он заинтересован в румынской нефти, ради получения которой готов пойти на все.

— Ни Клемансо, ни Ллойд-Джордж, ни Вильсон не могут быть нашими друзьями! — снова взорвался Карпати.

— Не следует забывать и об Орландо, — заметил Денешфаи. — От этого итальянца хорошего ждать тоже не приходится…

— Один мой знакомый железнодорожник, — перебил его Карпати, — рассказал мне о том, каким образом два сербских офицера всего лишь со взводом солдат захватили город Сабадку. Эти офицеры заявили, что они будут идти в направлении на Пешт до тех пор, пока им не надоест идти. Забрались они со своими солдатами на какой-то старый паровозишко и преспокойненько прикатили в город, не встретив нигде никакого сопротивления. Из этого города они только потому не поехали дальше, что машинист сильно устал и мертвецки напился. Вот и получилось, что двое сербских офицериков, даже не вынимая пистолета из кобуры, заняли венгерский городок! Где же наша сила?! — Последние слова он не произнес, а выкрикнул.

Истоцки, как всегда, принес коньяк, и тут же все начали пить. Эти люди считали войну диким видом спорта и ничего не жалели: ни нервов, ни рук, ни ног, ни крови. Сейчас они пили как побежденные.

Майор Футаки, здоровенный мужчина в расстегнутом френче, усевшись верхом на стуле, громко распевал:

Схожу-ка я в кафе,

В маленькую кондитерскую.

Схожу-ка я в кафе,

В маленький бардачок…

Он без перерыва несколько раз подряд пропел эти строчки. Коллеги не обращали на него никакого внимания, они разговаривали друг с другом, куда-то отсылали своих ординарцев, уходили в соседнюю комнату, где было примерно то же самое, возвращались обратно, обогащенные новыми слухами, и снова беспрестанно спорили. Чем больше бутылок освобождалось, тем гуще становился дым в помещении, тем оживленнее разгорались споры.

Час следовал за часом, но новые известия почему-то не поступали.

— Каждого венгра необходимо вооружить! — с непонятным фанатизмом разглагольствовал Карпати. — И не только мужчин, но и женщин! Мы должны жить по лозунгу: «Победить или умереть!»

Марошффи молча сидел в углу, печальным взглядом наблюдая за присутствующими.

К нему подсел Жулье и тихо сказал:

— А этот Карпати говорит далеко не глупости.

— Нам еще в тысяча восемьсот сорок восьмом году следовало бы извлечь уроки, — сказал ему Альби. — Кошуту советовали то же самое, но он слишком поздно прислушался к этим советам. Не с Веной надо было договариваться, а с Прагой, Бухарестом, Загребом и Белградом.

Жулье подвинул свой стул поближе к Марошффи, чтобы лучше слышать его.

— Да, конечно, — согласился он. — Нам нужно наконец решить, что делать…

В соседней комнате находились молодые офицеры, которые время от времени слишком громко смеялись. Во время особенно сильного взрыва хохота все присутствующие в комнате Истоцки замолчали, и тогда из соседней комнаты явственно донеслось:

— Представьте себе, Ватяи уже два часа подряд «диктует» что-то машинистке Като…

В соседней комнате раздался новый, более оглушительный взрыв хохота.

— Нам теперь необходимо, — продолжал Жулье, — создать совершенно новое правительство из завсегдатаев светских салонов. А уж оно начнет крупную политическую игру в покер, раздавая карты то румынам, то северным, то южным славянам. Ты это понимаешь, дружище?

Марошффи откровенно сознался, что не понимает. В этот момент Истоцки позвали к телефону. Вернувшись после разговора, он сказал:

— Совещание в совете министров закончилось довольно-таки драматически. Сенде удалился, Винце Надь удалился, зато в число господ прорвался Фештечич и сразу же хотел захватить власть. Он предложил провозгласить военную диктатуру, опираясь на сорок тысяч солдат. Каройи было предложено уйти в отставку. С Парижем и Лондоном постоянно велись переговоры… но ничего не вышло… Проклятый день…

Несколько позднее к Истоцки зашел сотрудник из министерства, одетый в гражданское платье, побывавший в городе. Он доложил Истоцки о настроении жителей.

— Я только сейчас вернулся из Пешта. Там все спокойно. Люди снуют туда и обратно, словно ничего и не случилось. Однако поговаривают о том, что представители социалистов, прекрасно осведомленные о положении страны, выступают перед рабочими на заводах и в профсоюзных клубах. Например, на заводах Липтака в Кишпеште и на Чепельском оружейном заводе эти мероприятия называют собраниями…

После шести часов во всем здании почувствовалось заметное оживление. Вернулся Томбор, но Штромфельда с ним не было. Вид у Томбора был усталый. Он прошел в свой кабинет, а затем вызвал руководящих сотрудников управления. Собралось человек десять — пятнадцать. Одни сидели вокруг стола, другие стояли. Марошффи снова оказался рядом с Жулье.

Томбор в тот день выкурил, по-видимому, множество сигар и потому говорил хриплым голосом:

— Новая нота Викса, которую он по указанию из Парижа вручил сегодня в десять часов утра нашему правительству, — это страшный удар для нас. Клемансо требует, чтобы мы за Тисой очистили полосу сто километров шириной и пятьдесят — восемьдесят километров глубиной и отвели из нее свои войска. Этим они разорят нас. От Мароша до Верхней Тисы лежит территория двадцать пять тысяч квадратных километров, и эту территорию мы должны отдать румынским королевским войскам и французским войскам. А ведь речь идет об исконно венгерских землях. Таким образом, мы должны будем потерять Сегед, Ходмезевашархей, Орошхазу, Мако, Дебрецен и Ньиредьхазу. Помимо этого, румынские войска, двигающиеся с направления Марамарошсигеда, отрежут нас от Русинско по линии Печ, Хуст, Берегсаз, Чап, Токай, а это означает, что мы потеряем еще пятнадцать тысяч квадратных километров. Если мы до этого рассматривали раздел по демаркационной линии как убийство, то теперь должны потерять еще территорию сорок тысяч квадратных километров. Теперь-то уж фактом оказалось то, чему мы не хотели верить с первого раза, что Антанта рассматривает новую демаркационную линию окончательной границей Венгрии, которую не может изменить даже мирный договор, а если и может, то только еще больше нам во вред.

Томбор сел за письменный стол. Воцарилась полная тишина. Обхватив голову руками, Томбор долго молчал, а затем сказал:

— Кто и теперь все еще верит Вильсону, тот самый настоящий болван! Запад, выступающий под демократической маской, не больше и не меньше чем разбойничья банда!

— Теперь весь вопрос будет заключаться в том, — первым нарушил тишину Жулье, — что собирается предпринять наше правительство?

— Ничего, — ответил ему Томбор. — Оно подало в отставку.

— И передало всю полноту власти социалистам? — спросил Денешфаи.

Томбор посмотрел на него таким взглядом, словно видел впервые в жизни и теперь напряженно думал, кто же это такой. Затем он снова заговорил:

— Беринкея в этой стране уже больше ничто не интересует, меня — тоже. Но социалисты пока еще не приняли решения. Меня и Штромфельда как военных специалистов пригласили только для того, чтобы выслушать наше мнение. Первый вопрос, который нам задали, касался того, может ли в настоящий момент венгерская армия противостоять требованиям, предъявляемым нам в новой ноте Викса. Мы оба в один голос ответили, что не может. Тогда нам задали еще один вопрос: «Что же в таком случае необходимо делать?» Я молчал, не зная, что можно ответить. А Штромфельд высказал свое мнение. «План Вильсона провалился, — сказал он твердо. — Пацифизму тоже пришел конец, следовательно, возникла необходимость в новой ориентации, которая будет заключаться в том, что нам надлежит повернуться к Западу спиной. — А затем он заявил: — Я лично предлагаю заключить в интересах отечества союз с пролетариатом всего мира!» Ну и удивил же наш Штромфельд социалистов своим предложением! Он еще остался там, а я вернулся сюда. Переговоры ведутся на различных уровнях…

Жулье, впервые за весь день потеряв терпение, горячо заговорил:

— Начиная с октября в этой стране проводится политика национальной катастрофы. Третьего ноября мы заключили в Падуе всеобщее соглашение о прекращении огня. Однако французы нарушили это соглашение, посчитав, что оно их не касается, более того, д’Эспере даже сообщил командованию сербской королевской армии, что их войска должны занять новые районы. А тринадцатого ноября он появился в Белграде и с присущей ему французской заносчивостью объявил Каройи, Ясаи, Бокани и Черняку свои новые условия, согласно которым южная демаркационная линия должна проходить через верхнее течение Надь-Самоша, затем пересекать Бестерце, Марошвашархей, далее отсекать устье Мароша от Тисы и далее через Сабадку, Байу, Печ по берегу Дравы идти вплоть до старой границы. Помимо потери огромной территории все это еще означает разоружение наших войск. Всего-навсего нам разрешается иметь шесть пехотных и две кавалерийские дивизии. Одновременно с этим мы должны распрощаться с большим количеством оружия, боеприпасов, паровозами, вагонами и лошадьми. А взамен всего этого получить соглашение, которое отнюдь не гарантирует безопасность наших границ. Двадцать четвертого декабря нам вручили новую ноту, согласно которой мы должны были очистить огромную территорию на севере страны, вплоть до течения реки Инойя, которая должна отойти Бенешу. А тем временем румыны нарушили соглашение о прекращении огня и продолжают продвигаться вперед. Они так и рвутся к Тисе, а Секейская дивизия не мешает им делать это… За все кому-то рано или поздно придется отвечать! — выкрикнул Жулье.

Томбор выслушал полковника с полной апатией, а когда тот замолчал, проговорил:

— Хорошо, хорошо, дорогой Жулье, я вас прекрасно понимаю. Возмущение ваше вполне законно. Но одним возмущением делу не поможешь, необходимо же еще что-то предпринять! Посоветуйте нам, что именно.

— Мне лично в первую очередь необходимо выспаться, — не моргнув глазом, ответил Жулье, уловивший насмешку Томбора. — Теперь ясно, что мы не можем откреститься от совместной участи с немцами!..

— Вот и настало время кричать: «Всех наверх!», — истерически выпалил Денешфаи, успевший уже заметно опьянеть. — Настало время многого требовать от солдата! То, что наши политики проиграли за столом с зеленым сукном, нашим солдатам придется возвращать ценой кровавых боев!

Томбор встал из-за письменного стола. Истерический выкрик Денешфаи не понравился ему, и он, обращаясь, однако, не к нему, а к Жулье, оказал:

— Я уже говорил, что переговоры продолжаются… До полуночи вряд ли они там что-нибудь решат, так что до утра все вы мне не нужны. Делайте что хотите, я лично еду домой и ложусь спать: завтра утром голова у меня должна быть свежей. Спокойной ночи! — Козырнув офицерам, Томбор вышел из кабинета.

Марошффи последовал его примеру. Он прошел по улице Сентхарамшаг, по ступенькам спустился на улицу Мико и направился в сторону проспекта Кристины. В лицо дул свежий мартовский ветер, раскачивал фонари на столбах. На проспекте уже горели газовые фонари, а здесь было еще темно. Марошффи бросил взгляд на проходящего мимо старика и подумал: «Ну и запоздал же ты, старина!»

Взволнованная Сударыня и Мари Шлерн ожидали прихода Альби. Обе женщины сидели за столом, на котором стояли бутылка коньяку и две рюмки. Марошффи был особенно удивлен тем, что пила и мать, которая, насколько он помнил, почти никогда не употребляла алкогольных напитков, а если и выпивала когда совсем немного, то это свидетельствовало о том, что она была явно не в себе.

— Сын мой, ты давным-давно должен быть дома! Где ты ходишь? Кругом такой ералаш, и никто не знает, что произойдет с ним в следующую минуту, не свалится ли небесный свод ему на голову! — Все это она произнесла обиженным тоном, едва Альби вошел в гостиную.

Марошффи сел напротив женщин, налил себе рюмку коньяку и выпил.

— Ну, что ты скажешь нам? — спросила мать и, не дождавшись ответа, начала выкладывать свои новости: — Мари слышала от Шоймара Кристиана ужасные вещи! А сам натер узнал об этом, так сказать, из достоверных источников… Короче говоря, Каройи ушел в отставку. Наш дорогой и уважаемый духовник пожелал нам сохранять спокойствие, но в то же время посоветовал предпринять необходимые меры.

— Какие именно подразумевал под этим бравый иезуит? — спросил Альби у Мари.

Ей ничего не оставалось, как дословно передать слова патера:

— Нужно спасать то, что еще можно спасти! Это его первый совет. Спасать деньги, ценности, ценные бумаги. Он сказал, что своими новыми территориальными требованиями Антанта задушит Венгрию. Мы потеряем шахты и рудники, леса и вообще все запасы полезных ископаемых. Венгерская промышленность будет связана по рукам и ногам, из нее высосут все жизненные соки, и нам не останется ничего другого, как задохнуться. Шоймар еще сказал, что он пока еще не ругает Каройи, но своим уходом в отставку Каройи сделал самое малое, на что был способен. Однако, по мнению святого отца, самый важный вопрос заключается в том, кто придет на его место. В настоящий момент это пока загадка. Социалисты тоже якобы не решаются связываться с народными массами, этим абсолютным банкротом. Не было бы никакой беды, если бы кое-кто из них не начал вести переговоры — а именно такие ходят слухи — с коммунистами, и в первую очередь с Бела Куном.

Марошффи улыбнулся. Он не особенно доверял сведениям патера Шоймара.

— Вести переговоры с Куном?! Где? Уж не в тюрьме ли, в которой он сидит?!

— Именно там! — Мари закивала головой. — А если они еще договорятся, тогда социалисты могут пойти даже на то, чтобы открыть ворота коммунистам.

Желая развеять неверие Марошффи, Мари начала более подробно рассказывать о том, что слышала от священника.

— Шоймар Кристиан твердо уверен, что нота Викса равносильна для нас смертному приговору, а ориентация Каройи на Запад — гибель. Он говорит, что сейчас уже нет такого наивного человека, который не понимал бы, как много на себя взял Каройи. Он по рукам и ногам связал себя с Западом, с идеями демократии, народной свободы и пацифизма. Шоймар Кристиан все это называет искусственным жемчугом, изготовленным белыми неграми, или, проще говоря, политической залежью. Он говорит, что, видимо, Тиса был все же прав, называя Каройи предателем родины, шпионом Антанты и безумцем-фанатиком.

— Шоймар Кристиан — член иезуитского ордена, и он не может вести себя иначе. Я же, несмотря ни на что, считаю Каройи великим человеком и очень сожалею о том, что ему пришлось отойти от политической деятельности. Однако скажу твердо: тот, кто пачкает его, именно тот и является настоящим пособником Антанты и предателем родины!..

— Шоймар Кристиан считает Каройи дилетантом. Он сказал, что честный венгр ни в коем случае не принял бы ноты Викса. Однако если коммунисты придут у нас к власти, тогда настанет конец частной собственности. Я, как ты знаешь, ненавижу политику, но непросвещенной в этом вопросе себя не считаю. Я довольно много слышала о том, какими способами действовали в России большевики, когда они шли к власти. Они национализировали банки, наложили арест на сейфы, конфисковали вклады и золото, находившееся в частном владении, а также серебро и платину. Они конфисковали все ювелирные украшения, ценные картины, скульптуры, ковры и меха…

— Это еще далеко не все, — перебила ее Сударыня. — Они собрали всех талантливых людей, или, как они говорят, буржуев, и погнали их на принудительные работы.

— Альби, дорогой, — снова заговорила Мари, — нам нужно бежать отсюда, и притом немедленно. Я, к счастью, заблаговременно переправила все свои ценности в Вену, в Пеште же у меня останется только недвижимое…

— Мои ценности тоже хранятся в Вене, — перебила Мари Сударыня, — слава богу, я вовремя послушалась совета барона Гота. Я взяла напрокат сейф в банке «Кредитанштальт банкферайн» — а это очень надежная фирма — и вложила в него несколько тысяч швейцарских франков, золото, драгоценные камни. Если нам придется быстро уезжать из Пешта, можно будет еще кое-что забрать с собой.

— Если нам не удастся уехать легальным способом, — горячо говорила Альбину Мари, — то из Шапрона нас переправят нелегально. У меня есть надежные адреса. Эбергард вчера дал мне даже гарантийное письмо.

— Сынок, не тяни время, — снова заговорила Сударыня. — Я уже все необходимое упаковала. Завтра утром я вместе с Мари отправляюсь в путь. Это самое умное, что мы можем сделать…

— Теперь мы уже мало чем рискуем, — перебила Сударыня Мари Шлерн. — Какая бы власть ни объявилась здесь завтра или послезавтра, за несколько часов она ничего не сумеет сделать, и тем более навести порядок в стране, а мы за это время уже будем по ту сторону границы…

Молчание сына беспокоило Сударыню, и она нервно обрушилась на него:

— Что же ты молчишь? Ну скажи хоть что-нибудь! Надеюсь, ты не собираешься оставаться здесь, на этой военной свалке?..

В глазах Альби засветился злой огонь, и Мари сразу заметила это. Она тут же встала из-за стола и, чтобы не дать разгореться семейному скандалу, подошла к Альби и попросила его:

— Альби, проводи меня домой, хорошо?

Про себя же она решила, что дома, в своем любовном гнездышке, она наверняка уговорит его уехать из Венгрии. Она была уверена, что добьется согласия, а уж если Альби даст слово, то он никогда не отступится от него. Однако помимо уговоров у нее в запасе было и еще кое-что, во что она твердо верила. Она потащила Марошффи за собой, а он и не думал сопротивляться.

Когда они пришли в ее квартиру, Мари на несколько минут открыла все окна, чтобы проветрить помещение, а потом, закрыв их, зажгла какие-то благовонные травы, полученные с Востока, и поставила на стол бутылку вина. Сделав все это, Мари вышла в другую комнату, чтобы переодеться. Освежившись дорогой туалетной водой и накинув на голое тело легкий шелковый халатик, она вернулась к Альби. Он все еще не прикоснулся к бутылке. Мари быстро открыла ее и, отпив глоток прямо из горлышка, налила бокал Альби, но он не притронулся и к бокалу.

— Что с тобой стряслось, дорогой? — ласково поинтересовалась Мари и увлекла его за собой на кушетку. Тесно прижавшись к нему, она взяла его руку в свои и еще ласковее сказала: — Если ты хоть капельку любишь жизнь и тебя хоть чуть-чуть интересует твое будущее, ты поедешь со мной. В Вене мы заживем великолепно, а если хочешь, поедем куда-нибудь еще. Неужели тебе нужно это объяснять? — Говоря это, она все крепче прижималась к нему. — Ты все время молчишь, а я даже не знаю, о чем ты думаешь. Неужели ты не хочешь уехать со мной? Со своей матерью?! Что тебя здесь держит?

Альби обнял Мари, поцеловал в губы, а затем сказал:

— Останься здесь, Мари, вместе со мной… Я так хочу этого…

Эти слова он произнес так горячо, что она даже ужаснулась. Высвободившись из его объятий, Мари запахнула полы халатика и выпрямилась.

— Альби, ты сам не знаешь, что говоришь! — с некоторой холодностью произнесла она. — Остаться здесь, в стране, где так сильна коммунистическая угроза? Уже сегодня почти с полной уверенностью можно сказать, что всякий сброд, живущий по окраинам, захватит наш район, наши дома и квартиры! Это невозможно и равносильно сумасшествию. Ты очень хорошо знаешь, что я не занимаюсь политикой, я просто ненавижу ее. Однако я прекрасно усвоила, что правда и все права на нашей стороне, а нарушение этих прав — само по себе смертный грех, которому нет прощения. Все это я говорю тебе только для того, чтобы ты, чего доброго, не заблудился…

Она подошла к Альби, рывком подняла его с кушетки и, обхватив горячими руками за талию, продолжала:

— В Вене ты сможешь сделать сказочную карьеру. Через Регину Баркоци я получила для тебя от герцога Черноха рекомендательное письмо к проживающим в Вене влиятельным венграм, клуб которых размещается во дворце Шенборн. Там, на Ренгассе, четыре, куется будущее Венгрии. Если у тебя есть хоть какая-нибудь политическая или военная гордость, то ты найдешь в том дворце средства для ее удовлетворения. Там и власть, и деньги, и звания, и почести. Члены этого клуба олицетворяют собой старую империю, а без них не может быть и Венгрии!

В этот момент Марошффи невольно вспомнил свою поездку в Коложвар и все то, что рассказал ему там капитан Андорнаки. Еще и речи не было о крахе политики Каройи, однако уже тогда трансильванские землевладельцы и аристократы пытались заключить союз с румынским королем, чтобы столкнуть Каройи. На Альби, как и тогда, нахлынула волна возмущения. Ему захотелось узнать, какую именно цель преследует Мари. Однако он понимал, что то самое будущее, которое ему сулит Мари, основывается на идеях, высказанных патером Шоймаром Кристианом, и это будущее, которое ожидает всех тех, кто, собственно говоря, вверг страну в катастрофу. И если случится так, что они снова окажутся наверху, тогда псе начнется сначала…

— Послушай меня внимательно, Своенравная, — твердым голосом произнес Альби. — В Вену я не поеду! И вообще я отсюда никуда не поеду. Я, правда, пока еще окончательно не решил, чем займусь, но, чем бы я ни занялся, я останусь на родине!

Эти слова Альбина вывели Мари из себя, и она рассерженно спросила:

— Это твое последнее слово, Альби? Если ты не поедешь со мной, то я уеду одна, без тебя. — Не в силах сдерживаться, она почти закричала: — Так поступит каждый, кто не лишился разума! Шоймар Кристиан тоже не останется в Пеште. Если хочешь знать, я финансирую его поездку. Он в свое время помог мне, дав целый ряд ценных финансовых советов! — От былой привлекательности и нежности Мари не осталось и следа.

После всего этого Альби ничего не оставалось, как расстаться с ней. Он хотел уйти как истинный кавалер, что, однако, сделать было нелегко, и только потому, что Мари так необузданно взорвалась.

Марошффи был уже в передней, когда Мари крикнула ему вслед:

— Не забудь оставить ключ от моей квартиры!

Марошффи, не сказав ни слова, вышел на улицу. Он понимал, что разговор с матерью будет гораздо тяжелее. Когда Альби вернулся домой, Мари Шлерн уже разговаривала с Сударыней по телефону. Мари, видимо, рассказала о крахе собственной миссии и о том, что ее сын вел себя так глупо, что это до добра не доведет. Мари спрашивала Сударыню, согласна ли та ехать без сына. Однако, поскольку Сударыня колебалась, боясь ответить определенно, Мари со злостью швырнула трубку.

Все это Сударыня рассказала Альби, когда она немного успокоилась.

— Сын мой, неужели ты не можешь объяснить мне понятным языком, почему не хочешь поехать в Вену? — начала Сударыня деликатно. — Ты еще не захлопнул за собой дверь, ты еще можешь уговорить Мари. Подумай как следует и реши по-умному.

Марошффи хотел поскорее закончить этот разговор и потому решительно заявил:

— Мама, я остаюсь дома! Если ты решила уехать с Мари, пожалуйста, я не возражаю, только меня оставьте в покое.

Сударыня потеряла дар речи, услышав эти слова. Она не ругалась, не пыталась уговаривать сына и вообще больше ни словом не коснулась этого вопроса, так как хорошо знала, что ее сын сначала тщательно все обдумывает, а уж потом принимает решение, которого никогда не меняет.

Вдова уложила наличные деньги и драгоценности в миниатюрный сейф, документы она разорвала и клочки высыпала на стол. Эта гордая и решительная женщина признавала себя побежденной. С этого момента она все на свете считала бесполезным: и имущество, и деньги, и дела. Даже сын больше не интересовал ее. Он умер для нее. Неожиданно Сударыню охватило одно-единственное желание — последовать на кладбище вслед за своими именитыми предками. Ей захотелось очутиться в тишине фамильного гранитного склепа, на котором были выбиты слова: «Семейство Марошффи и Нитш». У нее уже не было желания изменить то, что случилось. Правда, в глубине души Сударыне хотелось найти такие слова, которые могли бы все переменить. Но время шло, а нужные слова не приходили в голову. Она обошла всю квартиру, осмотрела каждую вещь, словно прощаясь с нею. Особенно долго она разглядывала семейные портреты, как бы соизмеряя настоящее с далеким прошлым. Немного позже она сожгла какие-то письма, несколько фотографий, напомнивших ей о днях молодости.

Все это она сделала не потому, что Альби толкал ее на это. Нет, конечно, Сударыня и не собиралась кончать жизнь самоубийством. Просто в тот момент она вообще ничего не хотела, и это было плохо.

Марошффи, хотя, разумеется, и не в полной мере, понимал состояние матери и от души жалел ее. Однако помочь ей он ничем не мог. В жизни бывают минуты, когда пути людей расходятся в разные стороны, и нет такой силы, которая могла бы что-то изменить. Теперь такой момент наступил в жизни Альби и его матери.

«Может быть, мне все-таки попробовать как-то объясниться с ней?» — подумал Марошффи, но понял, что это ничего не даст, потому что в жизни человека бывают решения, которые невозможно объяснить, само объяснение делает их бессмысленными. Иное решение приходит к человеку буквально под воздействием догадки или предчувствия, которые трудно выразить словами. Вот и сейчас Альби никак не мог высказать все те впечатления, которые накопились у него за четыре года войны. Язык его словно парализовало, и бесчисленные мысли и воспоминания, пришедшие ему в голову, было невозможно выразить словами. Тут для ясности нужно было бы процитировать и кое-какие сводки генерального штаба, раскрыть списки потерь, рассказать о глупостях, высказываемых разными генералами, пролить свет на диверсии, совершаемые военными и политиками, и на многое-многое другое.

Совершенно неожиданно для самого себя Марошффи вспомнил 1915 год, когда он был в Белграде.

Тогда перед ним стояла задача узнать, каким воздухом дышит сербская столица после того, как по ней прошли войска империи и рейхсвера. Тогда в Белграде жило пятнадцать тысяч несчастных граждан, война превратила город в огромную мусорную свалку.

Сопровождал Альби один серб из Бачки, который одновременно служил ему и переводчиком. Этот серб все показал Альби: и разрушенные дома на берегу Дуная, и опустошенный центр с его еще недавно веселыми улицами, по которым теперь толпами ходили немецкие и венгерские солдаты.

— Вот цитадель, которую сербы защищали до последнего патрона, — объяснял Альби его провожатый. — А вон там находится Цыганский остров, на котором четыре тысячи могил сербских солдат. А вот это отель «Крагуевац», где обычно останавливались скотопромышленники. Вот там — улица Сава, а там — улица Балкан, на которых никто не живет. Это отель «Бристоль», некогда самая фешенебельная гостиница в городе. Из кафе теперь высовывают головы лошади, потому что там устроены конюшни для армии стран-победительниц. Писатели и поэты, художники и скульпторы раньше проживали в отеле «Салоники», где теперь дом терпимости для военных. Вот посмотрите внимательно вон туда: там улица Терезии и улица Милан, в мирное время это были веселые улицы. На площади герцога Шандора шрапнель изуродовала деревья… — Он был слишком смелым, этот переводчик-серб. — Извините меня, господин офицер, — продолжал он, — но я должен сказать, что война — паршивое и бессмысленное дело.

Марошффи пропустил замечание переводчика мимо ушей.

Они пошли дальше по разрушенному городу, но где бы они ни появлялись, Марошффи чувствовал, что население ненавидит его, потому что видит в нем чужого, заносчивого оккупанта-офицера, солдаты которого отправляли естественные потребности в королевском дворце, превратив королевскую спальню в клозет. Эти же солдаты разрушили и разобрали памятник сербским героям.

В одну из оставшихся целыми комнату отеля «Москва», где до войны обычно устраивали встречи представители высшего белградского общества, к Марошффи привели сербского социалиста, руки которого были связаны за спиной. Ему было приказано откровенно сказать, что он думает о современном положении.

Марошффи записал его слова:

«Вы отняли у нас свободу, нашу демократию, которая отличается от вашей. Наш король мог остановиться на улице и вести разговор и даже спор с представителями народа, а ваш может только приказывать открыть огонь по забастовщикам. Мы не любим ни русского царя, ни австрийского или немецкого императора, мы просто-напросто хотим остаться сербами. И пусть сейчас вы здесь, но не думайте, что вы нас победили! Запомните раз и навсегда, паршивые иностранцы, пролитая нами кровь обернется против вас и вы захлебнетесь в ней!»

Эти слова были сказаны Миланом Драговичем, Его вскоре приговорили к смертной казни и расстреляли.

К тому времени Марошффи уже освободился от той эмоциональной грязи, которой в Галиции многие запачкались. Альби видел непролазную грязь польских полей, видел крохотные деревушки, разрушенные войной, где среди развалин домишек встречались на каждом шагу убогие солдатские могилы.

Он видел труп молодой польской учительницы Ядвиги Гниздил, изнасилованной изголодавшимися по женскому телу немецкими солдатами и брошенной среди развалин сожженной ими же школы. Она так и лежала, прижав к груди ученические тетрадки. Там же они расстреляли одного украинского крестьянина, у которого солдаты забрали корову и которому нечем было кормить четверых, детишек.

Марошффи с ужасом воспринимал все это. Во время этой войны в долине реки Ипр были применены отравляющие газы, танки давили гусеницами лежавших на земле раненых, а самолеты бомбили полевые госпитали. На отдельных участках фронта на один квадратный метр приходилось по сто десять килограммов железа в виде пуль и снарядов, дальнобойные пушки типа «большая Берта» сеяли массовую смерть.

А полевой священник Задравец в своих проповедях наставлял солдат:

— Жизнь наша — это вечное рождение и вечная смерть! Миллионы людей лежат в могилах, и даже в благословенные дни мира умирает множество людей — таков порядок жизни. Так не бойтесь же смерти и не щадите врагов своих: только бесчестная смерть может быть преступлением перед господом богом!

Невольно возникал вопрос: что же это за господь бог, который считает богоугодной подобную проповедь? Немецкие генералы не возражали против этого, как не возражали и австрийские. Те и другие после каждой кровавой бойни пили вино, курили дорогие сигары и греховодничали с толстозадыми проститутками. Пусть течет кровавая вода в Буге, пусть никто не оплакивает солдат, геройски павших в двенадцати боях на берегах Исонзо: смерти нет, есть только слова.

«Поднимите свой взор на гору Монте-Сан-Микаель, — говорил эрцгерцог Йожеф вдовам и сиротам, — посмотрите на ее ущелья, над которыми витает дух погибших наших героев!» Какие слова! И принадлежат они не кому-нибудь, а Йожефу Габсбургскому. На самом же деле по склонам этой горы во все стороны разбегаются окопы и траншеи, а солдат двух враждующих армий разделяет узкая, в тридцать метров, полоса ничейной земли. В норах, вырытых на склонах горы, словно дикие звери, жили эти люди, которых каждую минуту поджидала верная смерть. Повсюду одни голые скалы. За долгие двенадцать месяцев венгерским войскам удалось на каком-то участке продвинуться шагов на сто, зато на соседнем участке ровно на столько же продвинулись итальянские солдаты. Артиллерийский огонь здесь был уничтожающим, но еще страшнее была так называемая «подземная» война. Противники рыли подкопы, и нередко случалось, что на воздух взлетали целые роты. Каждый час, днем и ночью, из месяца в месяц находившиеся здесь люди, называвшиеся солдатами, с ужасом ожидали собственной смерти. Единственным, что еще позволяло им в этих условиях жить, была солдатская демократия. Больше ни в одной монархической армии нельзя было увидеть такое. Марошффи прекрасно помнил каждую строчку военных донесений того периода. Офицеры, до капитана включительно, лично ходили в первую траншею и оставались там в отделениях до конца.

Офицеры, до полковника включительно, должны были лично присутствовать при артиллерийских обстрелах. Командиры дивизий каждый день общались с командирами полков и не имели права отлучаться с территории, даже если она обстреливалась вражеской артиллерией. Каждую ночь воюющие стороны обстреливали одна другую из пушек, и никто из воюющих не знал, доживет ли он до утра. Четыре венгерских полка — Будапештский, Дебреценский, Надьварадский и Секешфехерварский — истекали кровью на том участке. Но ради чего?

«Какую бы цель ни преследовало наше командование, — думал в ту тяжелую ночь Марошффи, наблюдая за тревожной бездеятельностью матери, — пролить столько человеческой крови — настоящее преступление!» А человек, который вдруг додумался до такой мысли, уже не может остановиться и обязательно произнесет последний приговор: «Довольно этого». Эти слова его звучат уже как приказ! Приказ, который заставляет сделать что-то хорошее, что-то исправить, отыскать правду! Зачем? Как? Нужно действовать согласно приказу времени, и тот, кто услышит этот приказ, превращается в фанатика, одержимого, в совершенно другого человека, каким он не был до сих пор. Но когда Марошффи дошел до этого, сомнения охватили его: «Выйдешь ли ты из того круга, в который тебя забросила судьба? Сможешь ли пойти против тех, с кем ты связан, так сказать, общими интересами? Считаешь ли ты себя в настоящее время демократом? Хочешь ли ты из толпы господ перейти в толпу слуг? Веришь ли ты, что способен на такое? Учись на уроках истории. Наполеон был сыном простого чиновника, и великим он стал не тогда, когда уложил в кровать королевскую дочь, а тогда, когда сумел подчинить себе толпу! Если ты хочешь изменить то, что считаешь плохим, тогда проводи реформы! Возможно, ты хочешь создать что-то новое? Например, новое мудрое правительство, которое не станет совершать старых ошибок…»

Пока Марошффи был занят своими мыслями, Сударыня ушла в спальню и легла спать. В ту ночь и она и ее сын видели тяжелые сны, полные кровавых сцен…

*

21 марта 1919 года.

Марошффи, Истоцки и все остальные офицеры остались в отеле до восьми часов вечера. Томбор регулярно информировал их о самых важных событиях, происходивших как в стенах министерства, так и за его пределами.

Одиннадцать часов. Соцдемовские бонзы заседают вот уже целый час. Они обсуждают вопрос: входить им в правительство или не входить? Спрашивается, что случится, если произойдет переворот? Посоветовавшись, они решили, что голодные и измученные массы народа набросятся на богачей, начнут грабить и убивать.

Ровно час. Гарами срочно уехал из Будапешта, остальные капитулировали и договорились с коммунистами о совместных действиях.

Это известие еще больше подогрело страсти: одни принимали происходящее за самую настоящую трагедию, другие говорили, что все будет зависеть от программы нового правительства.

Три часа. Военный совет принял решение о провозглашении диктатуры пролетариата. Погани отдал приказ убрать с будапештских улиц полицейских. Общественный порядок в городе должны поддерживать военные патрули.

Четыре часа. Состоялось последнее заседание правительства Беринкея, которое, по сути дела, уже пало. Министрам и государственным секретарям увеличили зарплату, ответа на ноту Викса не было дано, коммунистов, находившихся в тюрьмах, выпустили на свободу… На семь часов вечера назначено очередное заседание рабочего Совета…

Пять часов. Коммунисты собрались на массовый митинг в своей старой резиденции… По городским улицам ходят военные патрули с красными повязками на рукавах… Агитаторы оживили деятельность партийных организаций…

Восемь часов вечера. Рабочий Совет с фанатическим воодушевлением приветствовал провозглашение диктатуры. Гарами следующим образом сформулировал программу:

«Начинается период господства народа… Образован революционный правительственный совет… То, чего мы не получили от Запада, теперь мы хотим получить от Востока…»

Собираясь уезжать из министерства, Томбор сказал:

— Господа, с завтрашнего дня все министерства преобразуются в наркоматы… Тот, кто солидарен с новым режимом, завтра, как и обычно, приходит на службу. Спокойной ночи… — Повернувшись кругом, Томбор ушел. После него начали расходиться и остальные.

Здание министерства быстро пустело. Истоцки уходил вместе с Марошффи. Оба хотели пройти по улицам и посмотреть, что происходит в городе. В Буде было тихо, но в Пеште, куда они прошли по мосту, все улицы заполнены народом.

— Мне кажется, что сейчас народные массы настроены активнее, чем когда-либо, — заметил Истоцки. — В октябре такого не было.

Марошффи, не обращая внимания на двусмысленность сказанного, заметил:

— Тогда вслед за событием началась глубокая осень, — теперь — весна…

Обоих удивляло огромное количество людей на улицах. Повсюду можно было видеть ораторов, которые к чему-то призывали собравшихся, во многих местах люди пели «Марсельезу» и «Интернационал». Правда, «Марсельеза» звучала намного чаще, чем «Интернационал», и коммунисты старались научить собравшихся петь «Интернационал».

На площади Берлина какой-то оратор говорил:

— Бесхребетному буржуазному строю пришел конец, власть рабочих не пойдет на поклон к Западу, она защитит свои границы. Венгры, немцы, словаки, румыны, хорваты, рабочие и крестьяне — все честные люди сплотятся в борьбе за новую родину, в которой народ на протяжении тысячи лет жил в рабстве.

— Видишь, Альби, — тихо заметил Истоцки, обращаясь к Марошффи, — как народ воспринимает такие слова! Они, видите ли, защитят границы государства! Спрашивается, каким образом, чем и какими силами? — Немного помолчав, он добавил: — Но все же ж готов идти вместе с ними, если они способны на решительные действия.

Марошффи, слушая Истоцки, наблюдал за людьми на улице.

— А как ты себе это представляешь? — спросил Альби.

— Так, как это представляет Томбор, — не задумываясь ответил Адам. — Он человек очень умный и смотрит далеко вперед. Мне он сказал так: «Нам необходимо удержать в штате как можно больше офицеров. Если коммунистам удастся расшевелить народ и направить его в армию, тогда нам нужно быть там же. Наша задача — спасти как можно большую территорию. Необходимо поглубже укорениться в армии, оставить за собой все руководящие должности. А рано или поздно наступит момент, когда…

Истоцки не договорил фразы, но Марошффи и без этого прекрасно понял, что он хотел сказать. Точку зрения Томбора Марошффи знал хорошо. Сейчас они оба неслись по воле волн.

Вскоре начал накрапывать дождь, но поднявшийся ветер быстро разогнал тучи. Людей становилось все больше, и Марошффи казалось, что они появляются из каждой боковой улицы или переулка. Люди с воодушевлением выкрикивали какие-то лозунги, пели. Вскоре он понял, что народ переживает такие часы, которые вряд ли повторятся в жизни одного поколения. Возникал вопрос: это революция? Да, конечно, но только революция, так не похожая на все предыдущие: не льется кровь, не слышно стрельбы, толпа никого не грабит, ничего не поджигает, никого не убивает.

Марошффи, будучи человеком думающим, рассуждал вполне логично. Он мысленно сравнивал случившееся с событиями прошлого, а также с тем, что он знал о революциях вообще, и видел заметные перемены: старый режим добровольно отказался от власти, просто его принудили к этому, он оказался не способным управлять государством. Он уступил свое место другой силе, которая обязательно должна была появиться на исторической арене, а воодушевление, охватившее народные массы, на самом деле не что иное, как одобрение новой жизни.

К полуночи Марошффи и Истоцки вышли на улицу Вишегради, где спрессовалась самая плотная толпа и где выступавшие ораторы беспрерывно сменяли один другого.

Марошффи и Истоцки стояли в самых задних рядах, не в силах пробиться вперед, такой плотной была людская стена. Они видели выступающих. Ораторы, чтобы их было лучше видно, говорили из окон здания, но разобрать их слова было трудно, сюда, в последние ряды, долетали лишь обрывки фраз: из толпы все время кто-нибудь что-то выкрикивал, раздавались аплодисменты, и все это мешало слушать.

Лучше всего было слышно молодого солдата с сильным голосом. Он говорил торопливо, словно из пулемета строчил.

Истоцки толкнул Альби локтем в бок и шепнул:

— Сколько высокопарных фраз! Сколько шума! А толпа бушует… радуется…

— Народ все воспринимает по-иному, не так, как мы с тобой, Адам, — заметил Альби. — Народ следит не за словами, а за смыслом сказанного, выбирает то, что он хотел бы услышать… В таком состоянии он любую речь, даже плохо произнесенную, воспримет как самое лучшее ораторское выступление, стоит только ему найти в ней что-нибудь созвучное с его мыслями…

Истоцки не стал спорить с Марошффи. Прощаясь с Альбином перед самым рассветом, Адам сказал ему:

— Подождем несколько дней, верно?.. А там видно будет… Правда, мне очень жаль Каройи, вместе с ним оказались погребены мои самые лучшие иллюзии…

Истоцки направился в центр города, на улицу Куриа, где он жил. Шум, доносившийся со стороны Пешта, был слышен даже тогда, когда он дошел до середины моста.

В ту ночь огромный, взбудораженный событиями город не спал. Не спали и в Буде, только там господа, закрывшись в своих особняках и квартирах, взволнованно обсуждали со своими близкими, что может ждать их завтра.

Марошффи медленно брел домой по проспекту Маргит. Перед собором он неожиданно встретился с Феньешем. Бывший правительственный советник читал только что вывешенное воззвание, которое начиналось словами:

«Ко всем гражданам!..»

Марошффи подошел к нему и за руку поздоровался. Лицо у Феньеша было печальное. Желтым от никотина пальцем он показал строчку воззвания, напечатанного жирными черными буквами:

«…Власть рабочих и беднейшего крестьянства».

Затем он ткнул пальцем в другую строчку:

«Принято решение о национализации крупных земельных имений, шахт, заводов, банков и транспорта…»

Феньеш несколько раз подчеркнул ногтем еще одно место:

«…Провозглашаем свое полное единство с правительством Советской России».

Прочитав эти слова, он уже не стал интересоваться тем, что было написано ниже. Взяв Марошффи под руку, он повел его в сторону площади Сена.

— Ну и как ты относишься ко всему этому? — спросил он Альби и, не дождавшись ответа, продолжал: — Если хорошо подумать, то я смело могу сказать, что, собственно, всю свою жизнь я боролся за правду… За право маленьких простых людей… — Он тяжело вздохнул: — Вот ты, Марошффи, можешь объяснить, почему я такой грустный? Что именно мне не нравится? Почему я не могу вместе с другими радоваться и восторгаться? Ведь восторгается не только пролетариат… — Он вдруг заговорил быстро-быстро: — Я несколько часов провел в многочисленном обществе за закрытыми дверями. Их всех можно охарактеризовать так: все они без исключения честные граждане, никто из них никогда не занимался нереальной политикой. Сейчас они все до одного покорились коммунистам. Они ругают Антанту, хвалят Ленина и говорят, что Клемансо вполне заслуживает хорошего урока. Свою буржуазную беспомощность они заменили на безудержную жажду мести, а сами тем временем впитывают в себя новые идеи. Один из тех, кто был в той компании, учитель истории, красивый молодой человек, сказал: «Бывает историческое привлечение к ответственности и бывает историческое правосудие. В тысяча пятьсот четырнадцатом году крестьяне, вставшие под знамя Дьердя Дожи, хотели земли, ради нее они и убивали своих феодалов. Шедший за Ракоци народ желал свободы. Венгерские якобинцы сражались за республику, но кончили на Кровавом поле. Поколение Кошута похоронило феодализм, оно стремилось к созданию промышленного государства. А в настоящее время народ выступает за свободу труда! И все, чего он не добился и не получил раньше, то есть земли, свободы, республики, сильной промышленности и свободного труда, — все это он получит сейчас! В том, разумеется, случае, если его снова не продадут! Я же, внимательно присмотревшись к людям, которых Запад, бросив, откинул от себя тем самым в объятия Востока, желаю только одного: чтобы они не разочаровались. Я же, к сожалению, остался буржуа, хотя мои родственники и прокляли меня за это.

Он глубоко вздохнул и продолжал:

— Думаю, я потому чувствую себя таким язычником, что мое время прошло: толпа больше уже не нуждается во мне, так как буржуазный либерализм умер вместе с Каройи, Ясаи, Гарами! — И тут же он напал на Марошффи: — Господин капитан, самая большая наша вина заключается в том, что мы не можем жить разумно, а та трагедия, которая обрушилась на нас, вызвана не чем-нибудь, а нашим собственным поведением. Мне сейчас, откровенно говоря, даже жить не хочется…

Марошффи стало жаль столь мрачно настроенного публициста, и, чтобы хоть немного отвлечь его, он попытался перевести разговор на другую тему.

— Я никак одного не могу понять, откуда у народа взялась такая активность и такое воодушевление? У коммунистов никогда ранее не было столько приверженцев, сколько их появилось в настоящее время!

— Еще в тысяча девятьсот третьем году, — сказал Феньеш, — в Париже я прочитал воспоминания одного русского революционера. Это были мемуары Кропоткина. Так вот, по его мнению, идеи можно лишь на время затоптать. В такие моменты на борьбу против реакции выступают всего лишь несколько сот человек, а представители власти рассматривают их как ограниченных фанатиков. А между тем время идет, и их идеи тайно, исподволь оказывают влияние на массы, медленно-медленно скапливаются силы, и идеи, которые до этого считались мертвыми, вдруг овладевают миллионами…

Он замолчал на несколько мгновений, как бы обдумывая сказанное, а затем продолжал:

— Вот и сейчас происходит то же самое, только в размерах, которые превосходят все представления. Пролетарии и непролетарии кричат на улицах, превратив за короткое время «голодный» город в «пьяный». Жители жаждут активных действий!

Проговорив все это, Феньеш снова пошел дальше, делая маленькие шажки и цепляясь острыми носками ботинок за выступающие камни мостовой. Его, видимо, охватила усталость, потому что о совместной поездке в Трансильванию он заговорил с Марошффи совсем бесцветным голосом:

— Я из той поездки вынес одно: без примирения ни здесь, у нас, ни там люди не будут счастливы. Если бы только маленькие народы поняли наконец, что их натравливают друг на друга! До тех пор пока они этого не поймут, они будут проливать кровь своих врагов, будут испытывать ненависть и зависть к другим народам. Я теперь уже не стану ни из-за чего волноваться. Буду молиться за то, чтобы коммунистам удалось сохранить остаток наших земель. Наша северная граница должна проходить где-то между Пожонью и Ужоком. А если наше положение на юге не станет хуже, то граница пройдет от Муракеза до самого Верецке и тогда от Австрии до Галиции ее протяженность составит километров семьсот и в ширину километров двести, а на такой территории уже можно начинать жить по-новому.

До Вермезе они шли вместе, обсуждая стратегические возможности армии.

— Я лично не завидую коммунистическим руководителям, — откровенно признался Феньеш. — Хотя власть сейчас и находится в их руках, но, однако, и у них забот хватает. Со всех сторон им угрожает смертельная опасность. Беринкей упрекает Каройи в том, что тот не смог создать сильную армию. В октябре тысяча девятьсот восемнадцатого года в армию были призваны пять возрастных категорий, а в январе следующего года осталось только две категории. И какие?! Уставшие, деморализованные солдаты, не способные к серьезным боевым действиям. Они не выдерживали никакой критики: ни по количеству, ни по вооружению, ни по моральному духу. Беринкей хотел создать немалую армию, управляемую кадровыми офицерами старого закала. С ее помощью он предполагал справиться как с внешними, так и с внутренними врагами. Однако вместо запланированных семидесяти тысяч набралось всего лишь пять тысяч солдат, короче говоря, его план полностью провалился. Линдер, Барта, Фештечич и Бем, занимавшие прежде пост военного министра, и коммунистам предсказывали полный военный крах. Я лично считаю, что Бела Куну ни в коем случае не удастся вытащить страну из пропасти. Да и времени у него на это не будет.

Феньеш замолчал, потому что они подошли уже к Вермезе. Ветер как раз переменился и теперь дул не с севера, а с юга, он разогнал облака и принес с собой далекие весенние запахи. Устало попрощавшись с Марошффи, Феньеш скрылся на улице Дьердя Рата.

Марошффи поспешил домой. Войдя в квартиру, он потихоньку заглянул в комнату матери. Старая вдова крепко спала, лежа на спине, руки она словно для молитвы сложила на груди, а лицо ее при свете ночника казалось похожим на лицо мертвеца.

Альби на цыпочках прошел в свой кабинет и там на письменном столе увидел письмо.

Читать письмо Мари Шлерн было нелегко: видимо, она писала его в сильном нервном возбуждении, растягивая не только отдельные слова, но и целые фразы.

«Альби, дорогой, я была груба с тобой и слишком настойчива. Я полагала, что все будет совсем не так, и очень прошу тебя, чтобы ты простил меня.

Альби, милый, если ты вдруг все же передумаешь и вместе со своей матерью приедешь в Вену, то все между нами быстро переменится к лучшему. В Вене я остановлюсь у Загера, где тебе и сообщат мой адрес.

Вся твоя Мари».

Скомкав, Марошффи бросил письмо в печку и тут же забыл о нем. Приготовив себе ванну, он долго лежал в воде, затем лег в постель и быстро заснул.

Утром он проснулся от грохота духового оркестра, который проходил под окнами дома. Быстро вскочив на ноги, Альби подбежал к окну и увидел, как за гремящим оркестром валит огромная толпа взбудораженных людей.

Кто-то, выглянув из окошка третьего этажа, громко выкрикнул:

— Куда вы идете?

И почти в тот же миг хор голосов ответил:

— К парламенту!

*

В первые дни после большого переворота Петер работал в наркомате внутренних дел, где так пригодились его знания немецкого и словацкого языков. Когда же возникла необходимость освежить и дополнить сведения управления военной разведки, Петер вместе со многими товарищами перешел в наркомат по военным делам, получив назначение в отдел, которым руководил Стоянович. Вместе с одной молодой и красивой девушкой Петер работал в группе Бертоти, капитана старой армии.

Скоро Бертоти полюбил обоих молодых людей, от его внимания не ускользнуло и то, что они душевно потянулись друг к другу. Никаких возражений против этого у него не было. Их взаимоотношения он считал сугубо личным делом, которое к тому же нисколько не мешало ни тому, ни другому безупречно выполнять свои служебные обязанности.

Возлюбленную Петера звали Юлией Ач. Родилась она в Трансильвании, в Марошвашорхейе. В Будапешт она переехала в последний год войны и работала на оружейном заводе. Юлия превосходно говорила по-румынски. В наркомате по военным делам Петера хорошо знали, потому что он еще до этого, в период нелегальной работы, поддерживал связь со многими людьми, работающими теперь в наркомате.

При первой же встрече с Марошффи Петер представил ему девушку.

А встретив Марошффи через несколько дней, когда Петер основательно осмотрелся на новом месте, как он сам выразился, он поделился с ним своими первыми впечатлениями.

— Бертоти мне нравится, он, по-видимому, очень порядочный человек. Что же касается Стояновича, то этот мне как-то не очень пришелся по душе, и, быть может, только потому, что он слишком часто и подолгу шушукается с офицерами старой армии.

Марошффи поинтересовался, с кем именно.

— Ну, например, с Флейшакером, Хаутзингером, Кнаусом, Бельди, Доманицким, Лемберковичем, — ответил Петер. — Все эти люди очень отличаются от полковника Шрайнера, который и сам, как известно, вырос далеко не в рабочей среде.

Марошффи не понравилась подозрительность Петера.

— Браток, — сказал он Петеру, — люди со временем меняются. Вспомни-ка, в Бадене и я был милитаристом, побывав под Монте-Граппой, стал пацифистом, а под воздействием идей Каройи превратился в демократа. Было время, когда я верил Вильсону, его обнадеживающим обещаниям, а вот теперь, когда все немного прояснилось, я вместе со Штромфельдом и Томбором говорю: все в сторону, в первую очередь необходимо оказывать всяческую помощь диктатуре пролетариата, потому что только она со своей ориентацией на Восток может спасти нашу страну.

Слушая восторженную речь друга, Петер застенчиво улыбнулся и спокойно заметил, что, несмотря ни на что, опасность остается очень серьезная.

— Более того, — перебил его Марошффи. — Маловеры боятся, что тиски Антанты вот-вот сожмут их. — Обняв Петера, Альби по-дружески похлопал его по плечу. — Однако у нас еще есть время для того, чтобы прорваться на север! — с уверенностью проговорил он. — А если нам удастся соединиться с русской Красной Армией, тогда все будет хорошо!

— А почему не удастся?! — восторженно воскликнул Петер. — Пролетарии есть и у чехов, и у словаков, и у румын, и у, хорватов. Рано или поздно они присоединятся к нам, и тогда волна революции прокатится по всей Европе!

Эта встреча как бы освежила Марошффи, еще больше улучшила его настроение, навеянное наступающей весной, когда обновление природы радует всех. А хорошее настроение было необходимо Альби и для работы. Наркому по военным делам (им сначала был Погани, а затем стал Бем), да и всем членам военной коллегии, то и дело требовались какие-то справки и бумаги, которые готовил Марошффи. Он же подготовил подробный доклад о состоянии армии на данный момент, осветив в нем все самые важные вопросы, касающиеся численности армии, ее вооружения, снабжения, настроения солдат и командиров, управления.

Марошффи работал по шестнадцать — восемнадцать часов в сутки. Его начальники не переставали удивляться его работоспособности. Они еще не знали, что помимо выполнения рабочих заданий он в полной тайне от всех много работает и над особым заданием: с помощью Петера он усиленно разыскивал «беспризорное» военное имущество. Каждый день ему в руки попадали все новые и новые данные, и это улучшало его настроение.

Правда, Томбор догадывался о тайных делах Марошффи, который, однако, пока еще не посвящал его в свои секреты. Марошффи целиком и полностью поддерживал идею создания сильной венгерской Красной армии.

— Путем набора наемников нам такой армии не создать, — говорил он. — Армию, созданную в октябре, мы можем сколько угодно называть Красной армией, но она от этого не станет ни сильной армией, ни тем более Красной. Необходимо добиться закона о всеобщей воинской повинности.

Однако с такой точкой зрения не согласились ни Бем, ни многие другие руководители, и Марошффи остался в одиночестве. Лишь только Штромфельд держался с Альби по-братски, понимая его, но в конце марта его уволили в отставку.

Встретив после этого известия Петера, Марошффи пожаловался ему:

— Отставка Штромфельда лишь усугубила положение. Пока он находился в армии, многие из ее противников не осмеливались громко подавать голос. Теперь же они кричат во всю глотку: «Необходимо капитулировать!» Они, конечно, преувеличивают опасность, это уж точно!

Петер прекрасно понимал опасения Марошффи и, хотя он серьезно воспринимал сказанное им, однако ответил ему с улыбкой:

— Собака лает, Капитан, а караван идет!

В те дни Истоцки ушел в запас, и ушел как раз тогда, когда в армию призвали бывших кадровых офицеров и унтер-офицеров, а большая часть венгерской интеллигенции присоединилась к пролетарской диктатуре.

— Дружище, чего это ты вдруг решил? — удивленно спросил его Марошффи. — Осмотрись кругом: большая часть офицеров старой армии и солдат, забыв об идеологических противоречиях, изъявила желание защищать демаркационную линию. Молодежь из кружка Галилея взялась за оружие, многие из сторонников Каройи просят предоставить им работу, народ путем тайного выбора сказал свое «да» всему тому, на что мы отважились. А ты вдруг ни с того ни с сего решил уйти в запас!

— Я не противник нового, но, скажу откровенно, не очень-то верю… — смущенно пробормотал Истоцки.

У Марошффи не было ни времени, ни желания разбираться в его сомнениях. Домой он приходил только поспать да привести себя в порядок. Даже собственную мать он видел редко, которая, как Альбину казалось, и сама старалась не попадаться ему на глаза. Она замкнулась в себе, стала молчаливой, ее состояние было близко к патологическому. Она всячески старалась избегать людей, из дому выходила редко, а если ей все же нужно было выйти на улицу, то она выходила вся в черном и шла, низко опустив голову. Те, кто знал ее по светскому обществу, с сожалением смотрели ей вслед.

Ежедневно несколько часов Сударыня проводила в церкви. Она садилась на скамью первого ряда и сидела тихо, но не молилась, а лишь предавалась воспоминаниям о старых счастливых временах, о знакомых, о муже и родственниках. За целый день она только один раз готовила себе пищу, а поев, запиралась в своей комнате и там продолжала вести мысленный разговор с тенями давно умерших предков.

В тот день, когда трудящиеся Пешта факельным шествием отмечали провозглашение народной власти в Баварии, Альби нашел дома у себя на столе записку, написанную матерью:

«Утром, прежде чем уйти на работу, обязательно разбуди меня. Я хотела бы поговорить с тобой об очень важном».

На следующее утро, когда Альби вошел в комнату матери, она была уже одета и ожидала его. Она, видимо, только что приняла ванну, и от нее не пахло духами, да и комната была хорошо проветрена.

— Вчера вечером к нам заходил надсмотрщик из тюрьмы с улицы Марко. Он рассказал мне, что Истоцки арестовали, и если не вмешаться, то скоро его переведут в пересыльную тюрьму и там казнят.

Разговаривая с сыном, Сударыня смотрела ему прямо в глаза, и на какое-то мгновение она показалась ему, как и прежде, спокойной.

— Мир сейчас такой странный! — проговорила она, и в тот же миг огонь в ее глазах погас и она снова превратилась в немую, не отвечая на вопросы Альби.

Марошффи был изумлен как самим известием об аресте Истоцки, так и состоянием матери. До него вдруг дошло, что ему нужно заняться ею, что без врача мать оставлять нельзя. Именно поэтому Альби в первую очередь направился к доктору Барлаи, чтобы попросить его навестить Сударыню. Барлаи он знал давно, его в свое время представил их семье барон Гот, который считал доктора замечательным специалистом.

Что же касалось Истоцки, то Марошффи даже представить себе не мог, что могло случиться с ним. Он попросил Петера узнать о нем подробности и довольно скоро получил ответ.

— Не беспокойся за своего родственника, Капитан, у него все в порядке. За ним ничего не водится, а в обществе Фельнера, Сурмаи, Рубинека, Телески и им подобных он оказался случайно, их же арестовали как заложников. Истоцки освободят, но ты при случае посоветуй ему держаться подальше от подобных господ, потому что если он еще раз попадет в тюрьму на улице Марко, то помочь ему будет нелегко. Видишь ли, Капитан, нам тоже необходимо защищать себя.

Марошффи не удержался и рассказал Петеру то, что он слышал от матери о якобы проводимых в городе арестах и казнях.

Выслушав его, Петер только махнул рукой:

— Никто не собирается казнить заложников, более того, с ними обходятся очень хорошо, даже следят за тем, чтобы их никто не обижал. Что же касается контрреволюционеров, то, разумеется, все они получат по заслугам. В стране в ответ на белый террор объявлен красный террор.

Марошффи сказал, что он противник любого террора, на что Петер заметил, что революционный террор означает не что иное, как прекращение всякого террора.

— Жаль очень, что Белый дом, антибольшевистский комитет и верные сторонники старого режима: священники, монахи, фабриканты, банкиры и земледельцы — придерживаются иного мнения. Сейчас в стране полно спекулянтов, распространителей ложных слухов, дезертиров, а в Задунайском крае один за другим вспыхивают контрреволюционные мятежи. — Более строгим голосом он продолжал: — Их поддерживают различные миссии Антанты. Здесь, в Пеште, английский профессор по фамилии Эдди Браун задумал провести целую серию политических убийств. Предпринимается попытка разложения дисциплины в армии, срыв работы военных заводов. Вспомни-ка сам о собственных открытиях, которые ты сделал, работая с документацией. Кое-кто хочет убедить нас в том, что военные склады пусты, а на самом деле выяснилось, что имеющимися в наличии вооружением и снаряжением мы до августа можем вооружить двести тысяч человек.

Марошффи понимал, что Петер прав, тем более что он и сам как раз заканчивал свой доклад об обнаруженных материальных ценностях и о том, как их можно использовать. Этот доклад Марошффи намеревался на днях лично передать Бему. Раздражало Альби то, что Томбор, узнав об этом докладе, предупредил его, что он не потерпит нарушения субординации, и потребовал ознакомить его с материалами, подготовленными для наркома. А это уже не понравилось Марошффи, поскольку он хорошо знал, что все, что известно Томбору, быстро станет достоянием других. Марошффи считал это дело совершенно секретным и потому сам обращался с этими документами как с секретными. Он намеренно затягивал передачу доклада, надеясь как-нибудь «случайно» встретить Бема и вручить ему документы.

Пятнадцатого апреля — этот день Альби хорошо запомнил — Сударыня набросилась на него с самого утра.

— Как ты смел присылать ко мне врача-психиатра?! — закричала она. — Я не потерплю этого! Оставь меня в покое! Не трогай меня!

Альби был удивлен этим неожиданным взрывом, его даже нисколько не обидело ее возмущение, так как он рассматривал это как добрый знак ее выздоровления. Он надеялся, что установившиеся теплые весенние дни окончательно поставят мать на ноги. Дождливые мрачные дни кончились, а солнечная погода радовала людей. Улицы Пешта заметно оживились, когда на них стали появляться нарядные женщины и девушки.

Иногда Марошффи невольно вспоминал Эрику. Часто он спрашивал себя: где она может быть сейчас? как живет? почему не пишет?

Чтобы не думать о ней, Альби старался уйти с головой в работу. В свой темно-зеленый блокнот в кожаном переплете он, если позволяло время, кое-что записывал. В тот день он записал:

«В казармах большие изменения. Отменены телесные наказания. Запрещено петь непристойные солдатские песни. Зато теперь солдаты по-настоящему занимаются спортом, ходят в кино и даже в театры. Сегодня, например, они смотрели фильм «Откровенная женщина». Офицеры уже привыкли, обращаясь друг к другу, говорить: «Товарищ начальник». Короче говоря, я могу назвать себя очевидцем рождения новой армии…»

Под вечер Томбор пригласил после работы нескольких своих подчиненных выпить по стаканчику доброго вина, что при тогдашнем запрете на спиртное было воспринято приглашенными с радостью.

Среди приглашенных оказались Жулье, Денешфаи, Карпати, Бертоти и Марошффи.

— Приглашаю вас всех на квартиру к моему другу, который живет на проспекте Мартонхеди. Будет великолепное жаркое из поросенка и доброе вино, — сказал Томбор.

Поручик Карпати поинтересовался, приглашены ли на вечер дамы.

— Из женщин там будут супруга хозяина дома и две их взрослые дочери, — ответил Томбор. — Обе девушки веселые и разговорчивые, а одна из них к тому же еще и очень красива.

Марошффи охотно отказался бы от этой попойки. У него, на столе скопилось множество журналов, и он с большей охотой просмотрел бы их. Большинство журналов были присланы из Вены, так как блокада пока не сказывалась на пересылке книг из-за границы. Тем не менее он принял это предложение с надеждой, что, как только представится случай, он по-английски, ни с кем не прощаясь, уйдет домой.

Еще до наступления темноты машина из наркомата, сделав две ездки, доставила всех приглашенных на виллу. В саду, куда они вышли полюбоваться природой, цвели желтые цветы, своим роскошным видом напоминая нарядных невест. Сад был хорошо ухожен, из него открывался прекрасный вид на гору Шашхедь, на широкую долину, позади которой серебрилась лента Дуная.

Глядя на Дунай, Марошффи невольно подумал о том, что где-то в районе Байи на реке, подобно хищным акулам, рыщут в эту минуту английские мониторы.

Хозяин виллы, у которого собирались гости, Ролланд Алторяи, радушно принял приехавших к нему офицеров и любезно предложил пройти в дом. Его супруга и две дочери были не менее гостеприимны и так веселы, что их настроение сразу же передалось и гостям. Ролланд работал начальником отдела переводов наркомата по иностранным делам. До Будапешта он жил в Вене, поэтому его супруга и дочери охотнее говорили по-немецки, чем по-венгерски. В Пешт он перебрался после октября и начал работать в министерстве иностранных дел, являясь в нем доверенным лицом Беринкея. К его огромному удивлению, смена режима не отразилась на его карьере. Одна из его дочерей, по имени Эдит, была удивительно красива, а другая, наоборот, даже непривлекательна. Жена Ролланда, умело пользуясь косметикой, выглядела так, что ее можно было принять за старшую сестру обеих девушек. Женщины в своих нарядах выглядели несколько экстравагантно, что не совсем гармонировало с обстановкой виллы, с тяжелой резной мебелью. На окнах виллы висели массивные бархатные шторы, на стенах — картины, писанные маслом, в массивных золоченых рамах, на паркетном полу лежал огромный темный ковер, а под потолком сверкала роскошная хрустальная люстра.

Гости пили вино, курили кто сигареты, а кто сигары, а три женщины искусно поддерживали приятную беседу. Разговор шел о возможной высылке Карла и Вильгельма, об интимных похождениях английских придворных, о странностях Клемансо и о закулисных сплетнях венгерского театрального мира.

Затем хозяйка дома начала потешаться над профессором Рингвальдом, которому власти обещали спокойную работу, а теперь к профессору в квартиру подселили две рабочие семьи.

— Рингвальд, естественно, — продолжала она, — начал протестовать, но это ему нисколько не помогло. Правда, вскоре удалось выяснить, что произошло досадное недоразумение, оказалось, что есть еще и крупный торговец по фамилии Рингвальд, к которому, собственно, и намеревались подселить рабочих. Однако дело сделано, и теперь уже ничего нельзя исправить…

Алторяи со смехом запротестовал:

— Оставим разговоры о политике, доктор Радо хотя и либерал, но человек остроумный. Он говорит: «Существует такой вид спорта, который намного опаснее воздухоплавания, он обходится намного дороже, чем игра на скачках, и захватывает больше, чем рулетка. Этот спорт называется политикой». Я предлагаю сегодня этим не заниматься.

Однако хозяйка дома не восприняла совета супруга и сказала, что десятки тысяч рабочих семей, проживающих в пригороде, хотят переехать в новые, лучшие квартиры.

Младшая дочка хозяев, та, что была некрасива, захватив с гусарской лихостью поручика Карпати, потащила его в соседнюю комнату, села за рояль и начала ему что-то играть.

С этого момента разговор в гостиной принял мелодраматическую окраску. Хозяйка дома непременно хотела знать, будет ли новая война или нет.

Эдит подсела к Марошффи и начала его атаковать с вызывающим кокетством:

— Ну а как вы думаете? Будет новая война?

Вместо Марошффи ей ответил капитан Бертоти.

— Я глубоко убежден, — сказал он уверенно, — что очень скоро против нас начнется новое наступление со всех сторон.

Пятидесятилетний Бертоти говорил хриплым басом. У него была большая лысина, однако он не носил парика, хотя в то время это было в моде у пожилых лысых господ.

Супруга Алторяи, вопреки ожиданию Денешфаи, восприняла этот ответ абсолютно спокойно.

Однако Жулье вступил в спор с капитаном Бертоти.

— Люди, которые задают тон в правительственном совете, такие, как Кун, Бем, Ландлер, настроены довольно оптимистически. По их мнению, некоторое время вооруженного конфликта не будет, так как Совет четырех стран Антанты не смог прийти к единому мнению. Парижская «Фигаро» откровенно выболтала точку зрения американского генерала Таскера Г. Близа, который считает, что нельзя спровоцировать военный конфликт до тех пор, пока не будут испытаны сила блокады, искусство дипломатии и решимость внутренней оппозиции. Клофац, разумеется, охотно предпринял бы наступление, но среди пражских рабочих начнутся беспорядки. Что же касается Братиану, то он хоть завтра готов предпринять новое наступление, однако опасается русских со стороны Бессарабии. Ну а сербы? У них полно своих забот, они все еще спорят о своих границах с итальянцами, болгарами, албанцами, более того, даже с греками и румынами.

Все это было произнесено спокойным и несколько дидактическим тоном.

— Пока войны не будет, — продолжал он.

Старшая дочь хозяина дома, красивая Эдит, еще ближе подсела к Марошффи и спросила:

— А вы какого мнения об этом?

— Я не знаю, когда начнется новая война, — ответил ей Альби, — однако нет никаких сомнений в том, что и до нее дойдет очередь.

— Я же настроен оптимистически, — не соглашался с ним Жулье.

Бертоти, как и Жулье, говорил спокойным, даже бесцветным тоном:

— Секреты Антанты выбалтывают не только «Фигаро» и английские и французские газеты, о них чирикают на каждом дереве даже наши воробьи. Французский министр иностранных дел каждый божий день стучит по столу Совета четырех и требует: «Необходимо наступать, пока еще не поздно!» Американский представитель в Вене Халстет говорит то же самое. Ллойд-Джордж делает вид, что выступает против войны, но, идя навстречу требованиям Черчилля, передает Братиану сто тысяч орудий, и незамедлительно. Еще не принято окончательное решение, будет война или не будет, однако Франше д’Эспере уже разработал вместе с начальником генерального штаба румынской армии план наступления. Клофац тоже готов к этому. Сто два батальона противника готовы к наступлению. А сербские солдаты больше уже не братаются с нашими солдатами, что они охотно делали до этого. Населенные пункты, расположенные в пограничных районах, отрезаны от внешнего мира. Жители их сообщают красным войскам о том, чтобы те открывали огонь по любым войскам, какие будут приближаться к ним. Это, так сказать, мелкие наблюдения, но они очень о многом говорят.

И все-таки Жулье оставался при своем мнении.

— Они даже морально не готовы к наступлению, — сказал он. — В румынском генеральном штабе хорошо знают, что в комитате Бихар в тридцать одном селе все мужчины, румыны по национальности, просили записать их в Красную армию. Довольно красноречивым фактом является и то, что возвращающиеся из Италии чешские и словацкие легионеры, вернее говоря, значительная часть, а их набралось до двух батальонов, вступили в венгерскую интернациональную бригаду. В довершение всего необходимо учесть еще два обстоятельства: русины готовы повернуть оружие против румын, а из Австрии в Пешт отправились несколько групп красных добровольцев, чтобы вступить в ряды венгерской Красной армии. Все эти события отнюдь не свидетельствуют о том, что Антанта считает благоприятным момент для начала наступления. Англия, Америка и Италия с ревностью взирают на территориальные притязания Франции в Центральной Европе.

Марошффи с интересом слушал Жулье и мысленно делал кое-какие выводы. Ему не все было понятно. Однако он так ни до чего и не додумался, тем более что Эдит, наклонясь к нему, спросила:

— Ну как?

На помощь Жулье пришел Томбор.

— Дорогой мой, — сказал он, — я присоединяюсь к тебе, поскольку тоже не верю в возможность скорого наступления на нас. Оно вряд ли сможет начаться раньше конца августа или начала сентября. — Затем, повернувшись к Бертоти, добавил: — Наша разведка работает из рук вон плохо. И виновен в этом не ты. А между тем ходят всевозможные слухи. Я нисколько не удивлюсь тому, что правительственный совет не верит им.

Бертоти неподвижно сидел на своем месте и невозмутимо слушал его, и это раздражало Томбора. Начальник отдела чувствовал, что капитан просто-напросто не согласен с его мнением и тем не менее не находит нужным спорить с ним.

Томбору ничего не оставалось, как попробовать объяснить свои слова:

— Когда Смитс приезжал в Пешт, он выдвигал более легкие требования, чем те, с помощью которых Викс загнал в угол Каройи. Тогда я узнал, что Бела Кун пользуется большим авторитетом. Доводя до правительства свои условия, он демонстрировал силу: требовал снятия блокады, прекращения преследования левых на оккупированной территории, требовал оставить в нейтральных странах в действии законы Советов и тому подобное. Говорят, что на Смитса произвело впечатление это единство, а возможно, и то, что Бела Кун известил его о том, что пролетарская диктатура не остановится на неприкосновенности территории, она примет во внимание международные требования, но решительно отвергнет грабительский мир. Военные принципы всегда импонируют военным, а Смитс военный.

— Военный-то он военный, — заметил Бертоти, — но такой, который трясется, когда слышит о русских, и не хочет, чтобы венгерская Красная армия встретилась с русской Красной Армией. С помощью войск Антанты он хочет выстроить стену от Черного до Белого моря, чтобы отгородить русских красных от Европы. А Прага и Бухарест хотят территориальных добавок, вот почему они, собственно, и выступают за войну. Еще позавчера румынский генштаб распространил в районе Силадшоймо листовки следующего содержания: «Мы придем и освободим от венгерского ига всю территорию, где живет хоть один румын!» Имеет значение и то, что французские генералы уже обрабатывают офицеров из Трансильванской дивизии. Об этом вполне официально сообщила из Надьваради местная директория. Все это не что иное, как военные приготовления.

— Бем приказал разобраться в деле Кратохвила, а когда разобрались, то ни одно из обвинений не подтвердилось, — заметил Жулье.

— У меня на этот счет другое мнение, — пожал плечами Бертоти. — Очень жаль, что никто не верит даже фактам…

— Давайте остановимся на том, что в ближайшее будущее войны не будет. А будет ли она позже — это совсем другой вопрос. Пока же все мы можем спать спокойно, — как бы подвел итог спорам Томбор.

Хозяйка дома пригласила гостей к накрытому столу. Ужин был простым, но обильным, а вино — очень приятным.

Марошффи только не понравилось, что супруга Алторяи сочла необходимым рассказать им, каким образом на столе оказался поросенок. По ее словам, они взяли поросенка у старого, верного их семье крестьянина. Кушанье всем пришлось по вкусу, вино хорошо пилось, а соответственно улучшилось и настроение гостей.

Когда хозяин дома начал все чаще и чаще подливать в бокалы вино, Альби встал и вышел на террасу. Он глубоко вдыхал свежий влажный воздух, пропитанный весенними ароматами. Шум далекого города не долетал сюда, и лишь от горы Швабхедь доносилось усталое пыхтение паровозика, тащившего вагончики вверх. Откуда-то издалека долетал собачий лай. Мысли Марошффи лихорадочно перескакивали с одного на другое. Он хотел бы отгадать, с какой целью Томбор пригласил их сюда, но не мог. Его очень удивило то, что офицеры развязали языки и без всякого стеснения выбалтывают военные секреты. Все это несколько сглаживалось гостеприимством хозяев дома и приветливостью их дочек, одна из которых — Эдит, — как показалось Альби, заинтересовалась им.

Облокотившись на широкие перила террасы, Альби наслаждался тишиной, которую нарушал лишь звон трамвая, шедшего по низу долины. Судя по времени, с конечной остановки в депо отправлялся последний трамвай.

Словно легкое облачко, мимо Альби порхнула Эдит. На плечах у нее белела вязаная шаль, а в руке светился огонек сигареты.

Марошффи по своему характеру принадлежал к числу мужчин, которые не любят, когда за ними охотятся женщины.

Коснувшись локотком Альби, Эдит томным голосом произнесла:

— Великолепный вечер, не правда ли? — и, не дожидаясь от него ответа, продолжала: — Собственно говоря, в настоящее время все красивое какое-то не такое, потому что всей этой красоте угрожают новые опасности. Когда закончилась война, я сначала почувствовала себя счастливой, я надеялась, что после этого начнется веселая жизнь. Теперь же я все время думаю о том, что новое правительство со своими устремлениями убьет даже остатки радости. Не правда ли, вы очень удивились, когда я спросила, какого вы мнения о войне? Вы, наверное, подумали, что я боюсь ее? На самом же деле я желаю ее.

Марошффи был ошарашен такой откровенностью Эдит.

— Пусть она начнется как можно скорее! — продолжала Эдит. — Пусть будет самой жестокой, но чтобы после нее по-настоящему наступил конец!

Марошффи удивленно уставился на красивое лицо девушки.

— Чего будет стоить жизнь, — с чувством продолжала Эдит, — если у власти останутся те, кто мог так беспардонно распоряжаться судьбой профессора Рингвальда?! Так пусть же поскорее налетит очистительный вихрь, и пусть он снесет все ненужное! — Она схватила своими горячими руками руку Альби. — Я слышала о вас много хорошего. Знаю, что вы сражались в Трансильвании, где взорвали румынский эшелон с боеприпасами! Вы сильный и смелый человек!

Марошффи выпрямился, а Эдит, оказавшись как раз напротив него, придвинулась к нему. Ее горячее дыхание достигало его лица, а развевающиеся локоны касались его френча.

— Я обожаю сильных и смелых мужчин, — откровенно и с чувством сказала девушка. — Я готова на все ради тех людей, которые могут и хотят навредить этим подонкам!

Альби взял Эдит за подбородок и, приподняв его, попытался заглянуть ей в глаза, насколько это было возможно в темноте.

— Кого вы имеете в виду, дорогая? — спросил он.

— А как вы полагаете, кого я могла иметь в виду? — удивилась девушка. — Это вы прекрасно знаете! — Затем она обняла Альби за талию и продолжала: — Я уверена, что вы это знаете. Я знаю вашу семью. Патер Шоймар с восторгом отзывался о вашей матушке. Ваше место здесь, вместе с нами!

Марошффи не мог сердиться на девушку, однако ее откровенность заставила его задуматься. Прежде всего он освободился от рук Эдит и бесстрастным, твердым голосом сказал ей:

— Я сожалею, дорогая, но у меня есть причины идти вместе с теми, кого вы так ненавидите!

При этих словах Эдит, казалось, на какое-то мгновение задохнулась, так она была удивлена сказанным. Затем из глаз у нее потекли слезы, и она заговорила уже плачущим голосом:

— Вы сердитесь на меня? Но почему? Чем я вас обидела?

Марошффи обхватил лицо девушки ладонями и тихо сказал:

— Я вовсе не сержусь на вас, скорее мне жаль вас.

Сквозь открытую дверь из гостиной донесся громкий голос Жулье:

— Я считаю, уважаемая, что войны нам не следует бояться! Разве что осенью. Вот когда наступят тяжелые дни…

На следующий день в три часа пятнадцать минут на фронте шириной четыреста километров румынские войска начали наступление…

*

Вторая половина апреля, вплоть до тридцатого числа, была для Марошффи какой-то особенной. Спал он не более четырех часов в сутки, а остальное время, потеряв ему счет, работал. В те дни вся тяжесть дел наркомата лежала на плечах тех, кто хотел работать. Жулье и Томбор относились к их числу. Те же, кто пожелал «скомпрометировать» себя, постарались уйти в тень.

Однажды Марошффи написал в своем блокноте:

«Каждый день сейчас не что иное, как кровавое испытание… Восточный фронт дрогнул, войска в беспорядке отступают, и нет возможности остановить их… Самые понятные донесения поступают от Петера и Юлии Ач. Произошел как бы прорыв плотины… Действия Томбора я считаю правильными. Особенно мне нравится, что он настаивает на скорейшем возвращении в армию Штромфельда… Мардареску потому так распоясался, что чувствует за своей спиной силу французской армии… Лемберкович заявил: «Нам пришел конец!» Я начал с ним спорить, сказал ему, что мы пропадем, если нам не удастся остановить румын на берегах Тисы, а на севере пробить «ворота». А для этого нам необходимо упорно оборонять линию фронта в верховьях Тисы…»

Чем печальнее были поступавшие донесения от командиров и секретных агентов, тем больше Марошффи погружался в работу.

В один из дней от Петера и Юлии была получена телеграмма, а затем последовала телефонограмма с ужасающими новостями. Офицеры Кратохвила и командиры подразделений и частей Трансильванской дивизии выступили против решений директорий Надькароя и Сатмара. Оба эти города очень быстро пали, в то время как уставшие, полностью деморализованные солдаты 39-й бригады, побросав личное оружие и пушки, обратились в бегство, спасая собственные жизни.

Марошффи снова сделал в своем дневнике невеселую запись:

«Пала и Надьварада… С лица Денешфаи почти не сходит ехидная усмешка, он даже спросил меня: «Можем ли мы еще говорить о создании Красной армии?» Карпати ведет себя как циник… Томбор начинает терять самообладание… А ведь я знаю, что у нас есть возможности изменить положение, если мы проявим свою энергию и не упустим время… Сейчас же смело можно говорить о предательстве Кратохвила: судя по его поведению, он хотел бы вместе с румынскими войсками войти в Пешт, только Мардареску вряд ли станет делиться с ним славой…»

Однако население Будапешта не знало действительного положения. Коллегия по военным делам приняла ряд действенных мер для укрепления воинской дисциплины в армии. Части и подразделения 6-й дивизии временно остановились на участке Кюртец — Талиаш, а Погони предпринял ряд мер для обороны Ньиредьхазы и Дебрецена. После падения Надьваради добрая половина членов Советов ушла на фронт, а оставшаяся половина имеете с членами правительственного совета отправилась на крупные промышленные предприятия или в провинциальные города.

Тетрадь Марошффи в кожаном переплете обогатилась новыми записями:

«Наконец-то начался призыв в армию! Но мы все еще не ведем разговоров о всеобщей мобилизации, хотя теперь к этому склоняется и Томбор… Правительственный совет принял решение о создании командования Восточной армии. Но почему так поздно? Бем назначается командующим армией, а Штромфельд, который уже снова находится в армии, — начальником генерального штаба! Вот это хорошо! Кривая постепенно выпрямляется!.. С необыкновенной быстротой идет формирование Красной дивизии…»

Последнюю строчку Марошффи дважды подчеркнул. Написана она была твердым крупным почерком и вся как бы светилась уверенностью.

В воскресенье, двадцатого апреля, вся бригада металлистов провела первый смотр на площади Керенд. Чтобы посмотреть эту церемонию, на обеих сторонах проспекта Андраши и вокруг самой площади собралось много народу. Жители города уже почувствовали, что им угрожает серьезная опасность, а те из них, кто знал немного больше других, лихорадочно следили за развитием событий.

Смотр проводил Хаубрих, который выступал на нем в двух ипостасях: как член правительственного совета и как член коллегии по военным делам.

Небо в тот день было безоблачным, а удушающая теплота предвещала грозу. Большая часть металлистов (все они были вооружены) встала в строй в гражданской одежде. Из-за отсутствия винтовочных ремней оружие пришлось держать «у ноги». Вооружение было самым разнообразным: карабины, маузеры, винтовки системы Верндля и русские трехлинейки. Снаряжение самое пестрое, но зато на лицах солдат застыло выражение исключительной решительности. Хаубрих произнес короткую речь, но Марошффи не столько слушал оратора, сколько внимательно рассматривал лица солдат.

Об этом событии он оставил в своем дневнике такую запись:

«Солдаты не кричали, как в 1914.году. Они вели себя тихо, были серьезными, дисциплинированными, даже немного мрачноватыми. В душе я ликовал. Такие люди будут сражаться против врагов до последней капли крови».

Когда смотр приближался к концу, небо неожиданно затянули тучи, подул сильный ветер и запахло грозой.

В толпе зевак Марошффи увидел Эдит Алторяи в обществе Денешфаи и Карпати. На голове у девушки была шляпа с широкими полями, на плечах — длинное пальто.

Заметив Марошффи, Эдит мгновенно придала лицу гордое, надменное выражение и отвернула голову в сторону.

Вскоре после этого начался дождь. Его первые крупные капли забарабанили по асфальту тротуара и каменной брусчатке площади и проспекта Андраши.

Марошффи подземкой доехал до площади Гизеллы. За это время ливень закончился, и Марошффи пешком перешел через мост и направился в крепость.

Поздно вечером в военном министерстве появился Штромфельд. С собой он привез из Дьера Самуэли. Нужные офицеры к утру получили соответствующие назначения. Марошффи, Жулье, Денешфаи, Флейшакер и Карпати получили назначение в Восточное командование и на следующее утро специальным поездом Бема выехали в Сольнок.

В пасхальный понедельник Марошффи сделал в дневнике следующую запись:

«И вот мы уже в Сольноке, где расположились в отеле «Националь», заняв в нем сорок номеров, а наш спецпоезд стоит на запасных путях под парами… Я с удовольствием наблюдаю за Штромфельдом. На его плечах лежит большая ответственность, о многом ему ничего толкового не могут доложить, многие потеряли всякую надежду, так как охвачены ужасом, с фронта то и дело поступают сообщения о все новых и новых потерях… А Штромфельд как ни в чем не бывало старается внести во все порядок… Сейчас самый важный вопрос заключается в том, удастся ли нам создать очаги сопротивления или плацдармы…»

Положение Штромфельда осложнялось не только отходом войск за Тису, но и контрреволюционными акциями в Задунайском крае. Двадцать второго апреля пал Дебрецен, а затем Надькалло и Ньиредьхаза, потому что двадцать шестого апреля Кратохвил сложил оружие.

Записи, которые об этом оставил в дневнике Марошффи, даже сам вид их, а они были написаны неровными торопливыми буквами, как бы свидетельствовали о его чрезвычайной усталости.

Двадцать седьмого апреля началось наступление чешских и словацких легионов… Штромфельд был вынужден отдать распоряжение очистить районы за Тисой. Тридцатого апреля окончилось страшное бегство: войска Мардареску на всем фронте вышли к берегам Тисы, а продвигающиеся вперед чешские легионы в Бодрогкезе встретились с румынами. Северные «ворота» закрылись: Мункач и Шаторальяуйхей пали. Бем на свой страх и риск отдал приказ о прекращении огня. Штромфельд разозлился и в сердцах воскликнул:

— Теперь абсолютно ясно, что Антанта и ее шакалы хотят загнать в гроб не коммунистов, а саму Венгрию!..

Прошло едва ли две недели с тех пор, как Марошффи уехал из Пешта, а когда он на том же спецпоезде вернулся в столицу, то ему показалось, что он не был в этом городе несколько долгих месяцев. Он чувствовал себя измотанным и издерганным. Постоянное нервное напряжение, недосыпание и огромное количество выпитого крепкого кофе плюс частое курение доконали его.

С вокзала домой он шел как пьяный. В два часа после полудня ему снова нужно было прийти на вокзал, чтобы этим же спецпоездом вместе со всеми офицерами штаба выехать в Геделле, где в бывшем королевском дворце должен разместиться штаб ставки. Несколько свободных часов, которые были у Альби, он хотел провести вместе с матерью. После отъезда Эрики, кроме матери, его не интересовал никто. Он пешком прошел до конца проспекта Липота, по мосту Маргит перешел в Буду. Было 1 мая. Альби удивили украшенные улицы и площади столицы, лес флагов, транспарантов, воззваний. Он видел толпы ликующего народа. В голове его билась тревожная мысль о том, что все эти люди, запрудившие улицы, танцующие, поющие и выкрикивающие призывы и лозунги, не имеют ни малейшего представления об опасности, которая угрожает их стране.

В Буде на улицах было значительно тише, но когда, идя по проспекту Кристины, он свернул к своему дому, со двора на улицу высыпала беспокойная стайка детей. Поднявшись по лестнице, Альбин позвонил у входной двери. Ему открыл Руди Шлерн. Оба от неожиданности вытаращили друг на друга глаза. Руди был высоким худым мужчиной с волосами соломенного цвета. Он носил очки с толстыми стеклами. Этот наполовину теоретик, наполовину инженер-практик горного дела по образу мыслей был идеалистом. Он любил свою профессию и никак не мог поверить, что на шахте могут обойтись без него. Он смотрел на Альби немного испуганно.

Марошффи не мог понять, что может означать появление Руди в его квартире. Беспорядок в прихожей еще больше расстроил Альби. На вешалке висели чьи-то чужие вещи, на полу стояли и валялись различной формы и цвета чемоданы, коробки, баулы, а в углу стоял свернутый рулоном ковер.

«Что случилось?» — думал Альби, идя за Руди Шлерном в свой кабинет, где повсюду были раскиданы какие-то чужие вещи. В комнате было тесно, как на мебельном складе. Альби, не говоря ни слова, уселся в старое кресло, с которого Руди сбросил на пол валявшиеся на нем газеты.

— Не удивляйся, Альби, я сейчас живу здесь, разместился в твоей комнате, — начал объяснять ему инженер. — С тех пор как ты уехал, и у вас и у нас произошло много изменений. Мари поступила очень умно, вовремя переселившись в Вену. Если я не ошибаюсь, ты двадцать первого апреля уехал из Пешта, а в состоянии твоей мамаши как раз наступил кризис. Ей вручили постановление о вселении в квартиру двух рабочих семей. Ты можешь себе представить ее душевное состояние! Она сломя голову прибежала ко мне, чтобы попросить совета. В тот момент у меня сидели Кристиан Шоймар и Регина Баркоци, зашедшие ко мне по подобному же делу. Я и сам получил такое же постановление. К нашему счастью, Кристиан Шоймар не уехал с Мари в Вену. Он посоветовал мне вместе с Региной Баркоци съехаться с твоей мамашей. Ваши большие комнаты показались нам вполне подходящими. Мы послушались совета умного патера. Итак, я передал свою квартиру властям, Регина Баркоци — свою, а твою квартиру мы таким образом спасли от заселения посторонними. Альби, дорогой, ты себе даже представить не можешь, какие вандальские штучки вытворяют эти пролетарии, переселившись в квартиру господ: они рубят мебель, пачкают помещения, уносят то, что можно унести. Если в квартиру поместить лошадей, то даже они не натворят такого. Ну да теперь все равно, в тяжелые времена — тяжелые испытания. Для того чтобы перенести все это, нужна душевная сила, а она у нас имеется.

В это время из соседней комнаты послышался детский крик, на который Руди Шлерн даже не обратил внимания.

— К сожалению, — продолжал он, — у нас кончились запасы продовольствия, а приобрести продукты нет возможности. Правда, у меня есть две знакомые женщины-швабки, которые каждую неделю доставляют нам кое-что из продуктов, но только за золото, но этого нам не хватает. А к тому, что едят эти пролетарии — квашеной капусте, картошке и жалкой баланде, — мы не привыкли. Короче говоря, жизнь наша сильно осложнилась. Кроме всего прочего нас каждый божий день притесняют: появляются какие-то типы, которые переписывают наше имущество, задают вопросы, на которые мы не в состоянии ответить. Например, они спрашивают: «Почему вы не работаете?» Или: «На что вы живете? Сколько драгоценностей припрятали? Куда вы их спрятали? До каких пор вы намерены вести паразитический образ жизни?» А затем прямо в глаза тебе говорят: «Честным порядочным людям, переселившимся в этот дом, не нравится ваш образ жизни. Попытайтесь в конце концов понять, что в стране установлена народная власть». Слышал ли ты что-нибудь подобное? Представь себе, как все это подействовало на твою мать. Но пока старый Таус был у нас в доме портье, мы могли быть уверены в том, что он отведет от нас много неприятностей. Но нам и тут не повезло: его убрали с этой должности, а на его место поставили толстую бабу. У нее не язык, а бритва. Ей все нипочем, потому что у нее муж красноармеец, а их-то уже снабжают продуктами. Так вот эта женщина сделала нашу жизнь настоящим адом. То она сердится на нашу собаку, то кидает камнями в кошку, то требует, чтобы мы сами выносили мусор и мыли лестницу. Я даже не могу тебе перечислить всего, что свалилось на наши плечи. Ну скажи, можешь ты представить Регину Баркоци с ведром и тряпкой в руках моющей коридор. Более того, эта товарищ дворничиха даже осмеливается заходить к нам в квартиру. Зайдет и сразу же начинает распоряжаться: «Почему вы не проветрили помещение? Почему не делаете уборку?» Вот так и поучает. Ну, не буду тебе все рассказывать — нет никакого смысла, да и во мне одна ненависть против нынешнего режима…

На какое-то мгновение Руди Шлерн затих, удивленный молчанием Марошффи, на месте которого он стал бы оплакивать свою квартиру. Он не понимал, почему Альби так спокоен. Возможно, Руди Шлерн и сам поступил бы иначе, если бы и ему было суждено пережить то, что пережил Альби после пребывания в Бадене: прятался бы у прачки Анны Шнебель, жил бы на Заводской улице… Теперь же родным домом Альби Марошффи стал спецпоезд командующего армией. Альби беспокоила сейчас не квартира, а положение матери.

— А что с матерью? — с тревогой спросил он.

Руди всплеснул руками и сказал:

— Не хочу тебя пугать, но думаю, что ты вовремя приехал домой. Бедняжка заперлась в своей комнате, сейчас она не желает разговаривать ни со мной, ни с моей женой, а шум, который поднимают дети, расстраивает ее. Она даже Регину Баркоци теперь видеть не желает, и все после того, как эта святая женщина сказала ей, что настала ее очередь убирать коридор и ванную… Ты же понимаешь, что убирать все же нужно… Да что я тебе рассказываю! С тех пор Сударыня обиделась и молчит, как в рот воды набрала… Но ведь и мы же не слуги ее! Ни я, ни моя жена, ни Регина Баркоци! — Руди огорченно продолжал: — Все это я рассказал патеру Шоймару Кристиану, который время от времени навещает нас, главным образом Регину. У него очень доброе сердце, и он всегда утешает нас. Короче говоря, облегчает, как может, нашу жизнь. Он привел к твоей матери молодого, но очень способного врача. Тот ее внимательно обследовал, а потом сказал: «Положение старой дамы безнадежно». Представь себе, как мы все перепугались! Разумеется, нас интересовало, что с ней, не заразна ли ее болезнь. Но то, что сказал нам святой отец, прямо-таки ошарашило нас. Он сказал: «Старая дама не хочет больше жить. Вот и вся беда». Попытайся сам поговорить с ней, повлияй на нее. Ведь ты ее сын, и, возможно, тебе удастся сделать чудо, быть может, ты еще можешь вернуть ее к жизни. — Понизив голос до шепота, он продолжал: — Не собираюсь учить тебя, но должен сказать, что твоя мать где-то прячет ценности, и очень большие. И хотя нам, казалось бы, до этого нет никакого дела, но… Жаль будет, если твоя мать умрет и унесет свою тайну с собой.

Однако Марошффи нисколько не интересовали опасения Руди Шлерна; он хотел увидеть мать, чтобы помочь ей.

Подойдя к массивной дубовой двери, ведущей в комнату матери, Альби постучал, но не получил ответа. Он постучал еще раз, уже громче, но опять безрезультатно. И тут Альби вспомнил, что из ванной в комнату матери ведет небольшая дверь, которая тоже запирается, но, если надавить на нее, она сразу же откроется. Так он и сделал.

Он вошел в темную комнату матери. Шторы на окнах были опущены. В нос ему ударил неприятных запах, а когда Альби включил свет, взору его представилось ужасное зрелище. Мать в старом домашнем халате сидела в кресле, ноги ее были укрыты пледом, а руки с крепко сцепленными пальцами лежали на коленях. Сударыня была жива, но она не обратила на сына никакого внимания, и ее можно было принять за мертвую.

Альби позвал мать, однако она ничего не ответила. Он позвал ее еще несколько раз, но все безуспешно. Тогда он распахнул окна, чтобы проветрить комнату, и вышел из нее.

Регина Баркоци и Руди Шлерн ожидали его за дверью в соседней комнате.

— Ну что ты скажешь? — спросил его Руди.

— Нужно немедленно отправить ее в больницу, — посоветовала Альбину Регина, которая за то время, пока он не видел ее, сильно состарилась, хотя все еще старалась держаться бодро. Говорила она быстро-быстро, словно на исповеди, но негромко: — Мы, к сожалению, ничем не можем ей помочь, все наши старые связи потеряны. Быть может, только генерал Берти что-нибудь мог бы сделать для нее, так как у него есть несколько хороших знакомых, которые служат в теперешней армии, из патриотических соображений, разумеется… Но бедняжку Берти хватил апоплексический удар… Зайдемте ко мне на минутку, хорошо?

Не дожидаясь ответа, Регина взяла Марошффи за руку и потянула за собой в свою комнату, где было светло и чисто, но воздух и здесь был немного затхлым. Усадив Альби в кресло, она быстро затараторила:

— Знаете, этот воздух проник сюда из комнаты Сударыни, а я так от этого страдаю! Лучше было бы мне остаться в своей квартире, но теперь уже ничего не сделаешь. Если бы человек мог заранее знать, что его ждет… — Она тяжело вздохнула, на глазах у нее показались слезы. — Какой ужасный удар постиг нас всех! — Она опять вздохнула. — Жизнь наша стала ужасной, и все это, видимо, за наши старые грехи! И ваша жизнь далеко не сладка, господин капитан. Знакомые моей хорошей подруги рассказывали мне, что их, как и вас, насильно забрали в армию; как им приходится страдать из-за этих серых неотесанных мужланов! Если бы они не любили так горячо свою родину и не преследовали бы далеко идущих целей, то… Надеюсь, вы меня понимаете?..

Марошффи жестом руки хотел прервать болтовню Регины, но она приняла этот его жест за поощрение и продолжала говорить еще торопливее:

— О, я понимаю, очень хорошо понимаю ваше положение! Утешает нас только сознание того, что у нас много таких бравых офицеров, которые, подобно вам, испытывают такие же муки. Если не ошибаются мои осведомители, то недалек день, которого мы все так ждем. Вы, господин капитан, наверняка знаете, что вам тогда придется делать, да это хорошо знает каждый порядочный человек…

Не дослушав Регину, Марошффи встал, объяснив, что ему пора идти. Прежде чем выйти из комнаты, он сказал, что сам позаботится о матери, а если возможно, то увезет ее в больницу.

Когда Альби вышел в прихожую, Руди Шлерн сунул ему в руку два письма.

— Одно письмо прислала из Вены еще десять дней назад твоя жена, а второе на днях бросили в почтовый ящик.

Первый взгляд Альби бросил на письмо Эрики.

— Мы могли бы переслать тебе его, но, извини, не знали твоего адреса, да и боялись, как бы оно не затерялось где-нибудь. Письмо Эрика отдала одному знакомому банковскому служащему из Вены, который хотел лично встретиться с тобой, но сделать это ему не удалось, и он просил передать тебе, чтобы ты ни в чем не винил Эрику. Живет она недалеко от Вены, где у нее есть все необходимое, а ведет себя скромно и порядочно. — Глубоко вздохнув, он продолжал: — Да, в Австрии никакой диктатуры пролетариата нет и в помине.

Письмо Эрики Альби распечатал, выйдя на улицу.

«Альби, дорогой мой, сейчас я живу в Бадене, — быстро пожирая строчки глазами, читал Марошффи, — и каждый день хотя бы раз езжу к отцу в Вену, который занимает видный пост в Дунайском банке. Не знаю, как получилось, но я живу на вилле фрау Родерих, и как раз в той самой комнате, которую ты занимал, когда находился в Бадене.

Фрау Родерих, впустив меня в свой дом, очень быстро выяснила, что я фрау Марошффи, то есть жена капитана генерального штаба Марошффи. А выяснив это, хозяйка преподнесла мне много различных безделушек, которые остались после тебя в ящиках. Были среди них и несколько писем, которые ты наверняка получил от женщин, но скажу тебе откровенно, что я ни одного из них не прочитала, а все оставила для тебя.

Я жива и здорова. Живу жизнью затворницы, целыми днями читаю и подолгу играю на фортепьяно. Правда, меня то и дело приглашают на различного рода встречи и вечера, так как в Вене светская жизнь бьет ключом. Здесь собралось прямо-таки фантастическое международное общество, но меня сейчас такая жизнь нисколько не прельщает. Особенно земляки-венгры, которые много хвастают, скандалят и шумят. Причем все до одного графы. Один друг моего отца, почтенный венский господин старого закала, утверждает, что у меня талант пианистки и, по его мнению, мне необходимо учиться дальше.

Твоя фотография в серебряной рамке стоит у меня на рояле. Когда я играю, а я уже говорила, что играю много, то постоянно смотрю на тебя. Порой на меня нападает тоска, я на чем свет тогда ругаю себя за то, что уехала из дома без тебя. Я очень сожалею, что тогда стремление уехать из Пешта было сильнее, чем желание остаться…

Это мое письмо в Пешт взялся доставить один из служащих Дунайского банка, который едет туда по служебным делам. Он порядочный человек, его здесь очень уважают, мою просьбу он воспринял как награду. Жаль только, что в Пеште он пробудет всего два дня. Не знаю, удастся ли ему встретиться с тобой. Если он тебя увидит, то очень прошу тебя, выслушай его терпеливо. Он тебе много чего расскажет, в том числе и о моей тайне, узнав которую, тебе, возможно, легче будет принять окончательное решение…

Я же теперь на этой бесчувственной бумаге могу и хочу написать тебе: люблю тебя, обожаю тебя и невероятно скучаю по тебе…

Передай мне весточку с податчиком сего письма… Чего не можешь написать, скажи ему словами. Умоляю тебя: ни на минуту не забывай, что я жду тебя, скучаю по тебе, если можешь, приезжай поскорее…

Эрика».

Прочитав письмо, Альби точно истолковал отдельные места письма и был твердо уверен в том, что он понял их совершенно правильно.

Затем он принялся за чтение второго письма. Написано оно было в тот же день, о чем свидетельствовала дата.

«Капитан Марошффи! Наш дорогой друг! В настоящее время веди себя так, как должен себя вести офицер, принявший присягу! Ты наверняка знаешь, что бывшие твои боевые друзья, венгерские офицеры королевской и императорской армии, остались прежними и готовятся к завтрашнему дню. Исполняй свой долг, и твое будущее будет обеспечено, а за старое никто тебя и упрекать не станет (имеется в виду твоя деятельность после пребывания в Бадене). Самое же главное для тебя будет заключаться в следующем: в указанное время ты обязан лично явиться к людям, которых тебе назовут. С приветом. Твой старый боевой товарищ».

Марошффи задумался, стараясь отгадать, кто же мог написать это письмо. Руди Шлерн? Патер Шоймар Кристиан? Или кто-нибудь другой? На какое-то мгновение у него появилась мысль передать это явно провокационное письмо в наркомат по внутренним делам, но он тут же передумал и, разорвав письмо на мелкие кусочки, выбросил его.

Альби не мог сразу написать Эрике ответ, но поскольку он теперь знал ее адрес, то решил, что при случае сделает это.

Идя по направлению к Западному вокзалу, он ломал голову над тем, к кому обратиться с просьбой помочь его матери. Через несколько минут этот вопрос был быстро решен, когда в вагоне-ресторане спецпоезда командующего он встретился с Петером и Юлией. Альби рассказал Петеру о своем, деле, и тот взялся помочь ему.

Затем Петер рассказал ему о своем отце, о Юци и ее муже Тиборе Шароше.

— Отец и Юци работают в военном комиссариате. Шарош записался в тридцать вторую бригаду. Должность ему подыскали подходящую: назначили политкомиссаром.

— Ну и как, люди идут добровольно в армию? — поинтересовался Марошффи.

— Толпами! И молодые, и пожилые! — ответила ему Юлия и с чувством продолжала: — Я даже удивляюсь им, ведь большинство из них все четыре года находились на войне, а теперь снова намерены взять в руки оружие. Я встречала и таких, кто еще в тысяча девятьсот четырнадцатом году прослужил в армии три года на действительной службе, но из-за войны протрубил еще целых четыре года. Скоро вся наша молодежь окажется в армии. Какая судьба!.. Какое поколение!..

*

«В необычно тревожном состоянии мы ехали в Геделле, — записано в дневнике Марошффи. — Всех нас занимал вопрос, действительно ли правительственный совет одобрил приказ Бема о прекращении огня. А вдруг власть Советов капитулировала? Нет, они не капитулировали! Только за два дня девяносто тысяч рабочих взяли в руки оружие. Так, например, 117-й батальон, разгромленный за Тисой, вновь был сформирован. И случилось чудо. Ничего подобного я еще никогда ранее не видел!..»

Марошффи ликовал. Сам факт, что рабочие крупных промышленных предприятий проголосовали за вступление в армию, по сути дела, означал не что иное, как признание ими необходимости всеобщей мобилизации. И хотя закона о создании новой армии правительство не издавало, армия практически уже формировалась.

Свои соображения об использовании спрятанных запасов военного снаряжения Марошффи письменно изложил Штромфельду, а тот сообщил об этом Бела Куну. Однако об этом в дневнике Альби не было записано ни одной строчки. Зато имелась запись о других событиях:

«Маловеры на каждом шагу постоянно твердят: мы очень слабы, надеяться на помощь русских вряд ли можно, а рабочий класс стран Европы хочет мира… Агенты же контрреволюции нашептывают вступающим в армию: «Вы идете на верную смерть! Ради чего? Поймите же наконец, что через две недели, это самое позднее, румынские королевские войска будут уже в Будапеште!..» Если Мардареску с востока, а Летовски с севера одновременно начнут наступление, то наше положение станет более чем критическим…»

Марошффи оценивал теперь создавшееся положение уже не с хладнокровием кадрового военного. С ним произошло то же самое, что и с массами народа: четыре долгих года войны как бы сплотили людей в отношении национальной цели. Это нашло новое отражение и в образе их мышления. Теперь людей оценивали совсем по-иному, чем раньше. Подобное происходило и с Марошффи, хотя этому он не всегда радовался. Особенно тогда, когда он начинал что-нибудь подозревать. Например, он провел резкую грань между Стояновичем и Бертоти. Стоянович остался начальником разведывательного отдела наркомата, а Бертоти перевели в генеральный штаб. Однако донесения каждого из них в центр, как правило, сильно отличались одно от другого. Об этом Марошффи так записал в своем дневнике:

«Все донесения Стояновича носят негативный характер, они мрачны и деморализуют того, кто их читает. У Бертоти такого не наблюдается. Кто же из них прав? Очень важно бы узнать это, так как они дезориентируют Штромфельда…»

С удовлетворением Марошффи заметил, что новое командование становится хозяином положения в стране. Он начал защищать тактику Штромфельда перед Денешфаи и Флейшакером, говоря, что тактику ведения наступления отдельными батальонами необходимо заменить тактикой контрнаступлений, проводимых в большом масштабе.

Вот что он записал по этому поводу в своем дневнике:

«Бем часто придирается к мелочам. По моему же мнению, правым всегда остается Штромфельд… Штаб командования войск, расположенных в районе между Дунаем и Тисой, переместился в Цеглед, а в Секешфехервар — штаб войск, расположенных в Задунайском крае. Все офицеры, пришедшие в армию по принуждению, начинают разлагаться. Когда я заговариваю с кем-нибудь из них о преимуществах революционной армии, они хотя уже и не сомневаются в этом, но все же порой считают нас чудаками… Хаутзингер, например, как-то спросил меня, почему я считаю армию Советов революционной. Я ему ответил: хотя бы потому, что ее боевой дух вполне соответствует классическим требованиям — наступать, наступать и еще раз наступать! А затем добавил, что, пожалуй, две трети боевого состава этой армии состоит из солдат, пришедших с заводских окраин Будапешта или из рядов бедного крестьянства. Они-то и принесли с собой в армию революционное самосознание, более того, они способны увлечь за собой и остальных. Революционной эта армия является еще и потому, что она родилась в результате революционного воодушевления масс, а также потому, что она хочет и умеет воевать…»

Однако то, что Марошффи казалось понятным, для Хаутзингера оставалось неясным.

— Еще далеко не известно, действительно ли хочет воевать эта армия, — сказал он Марошффи. — Это покажет только будущее.

В те дни мысли каждого офицера, находящегося в ставке, были заняты одним: на что именно решится Штромфельд? По сообщениям Стояновича, он не намеревался предпринимать наступления на Мишкольц и Кашшу, с тем чтобы в ходе его пробить северные «ворота», поскольку на юге, с направления Загреба, замечено сильное передвижение французских войск в направлении Декенеша и из Уйвидека на Сегед. Не могли они выставить достаточно сил и для обороны Шалготарьяна, так как находящиеся в том районе войска нужно было направить в район между Дунаем и Тисой и в Задунайский край. Однако сообщения, поступившие от Бертоти, явно противоречили донесениям Стояновича:

— Нам стало известно о том, что Ллойд-Джордж, Вильсон и Орландо ревностно относятся к продвижению вперед войск Клемансо. Это в какой-то степени сдерживает алчность «Арме д’Орьян». Бертело и Гондрекур тщательно скрывают от них румынских солдат, которым со стороны Бессарабии угрожают русские. На основании этих сведений в ближайшее время нельзя ожидать наступления ни с юга, ни с востока. Следовательно, нам необходимо решить, куда направить наши усилия: то ли прорываться из района Шалготарьяна, то ли предпринять попытку освободить Мишкольц, который с первого мая находится в руках чехов.

После выступления Бертоти начался жаркий профессиональный спор. Штромфельд слушал молча. Марошффи своим предложением вызвал одобрения собравшихся:

— В восточном направлении мы наступать не можем, это привело бы в движение весь южный фронт. В настоящее время мы не можем ждать неожиданностей от противника ни со стороны Дуная, ни со стороны Дравы. Вдоль Тисы мы можем ожидать наступления румынской армии. Все это говорит о необходимости проведения наступления в северном направлении, хотя бы еще и потому, что там находится самый слабый наш противник. В довершение всего правда на нашей стороне, так как не мы первыми нарушили демаркационную линию, а наемники Клофаца. Следовательно, мы с полным правом можем утверждать, что ведем справедливую войну, войну оборонительную. И наконец, за наступление в северном направлении говорит то обстоятельство, что в Кашше, Пожони, Брюне и Праге многие революционно настроенные рабочие симпатизируют нам…

Офицеры, склонные к сомнениям, энергично напали на Марошффи, критикуя предлагаемую им тактику и стратегию, однако бывший полковник Шрайнер, который также добровольно присоединился к революционной армии, поспешил на помощь Марошффи.

— Сравнительно близкое расположение наших северных и южных границ друг от друга делает возможным быстрое передвижение войск к опасным пунктам. Если нам удастся быстро открыть северные «ворота» навстречу русским войскам, то мы тем самым создадим условия для нашей окончательной победы.

Марошффи, сам того не желая, мысленно сравнил дух, царящий в ставке Штромфельда, с духом штаба Конрада и Арца, причем победа оказалась за Штромфельдом. Он выслушивал всех, разрешая спорить кому сколько вздумается. Ставка командования в Геделле походила в те дни на вулкан. Все офицеры ставки были охвачены жаждой кипучей деятельности, все спорили, ища лучшее решение той или иной проблемы, споры не прекращались даже в столовой, в спальных комнатах и в парке под вековыми деревьями, где иногда прогуливались офицеры.

«День ото дня улучшается настроение офицеров, — записал Марошффи в своем дневнике. — Почти каждый день и даже каждый час поступают сведения о больших или малых наших успехах. Особенно радовались офицеры успеху Красной армии в районе Шалготарьяна. В настоящее время я чувствую себя истинным военным, так как армия выполняет благородную задачу, солдаты полны непреклонной решимости, командование относится к ним по-человечески… Успехи, число которых множится, и надежда на более крупные победы окрыляют офицеров. Уже появились в их среде даже завистники и «добывальщики» привилегий, а это уже нехорошо. Бем это терпит, Штромфельд презирает. К счастью, политкомиссары начинают выполнять свои обязанности, особенно те, кто принимал участие в гражданской войне в Советской России…»

Нетерпение Марошффи достигло кульминационного момента. Оттяжку решения на наступление или оборону он считал ошибкой и прямо заявил об этом на военной конференции:

— Основная сила любой революционной армии состоит в наступлении. Если же армия отказывается от наступления, то она не достигает своей цели и неизбежно придет к гибели.

В конце концов в штабе все-таки пришли к мнению о необходимости наступать. Флейшакер вместе со своими сторонниками требовал взятия Фюлека и Лошонца, то есть, говоря другими словами, предлагали расчленить группировку противника на восточную и западную. По мнению Марошффи, а с ним соглашались и другие, важно было овладеть Мишкольцем и Кашшей. Марошффи так записал об этом в дневнике:

«В ставке командующего теперь ужасное напряжение. Вот-вот должно что-то произойти: дальше тянуть с принятием решения просто нельзя. Если будет принято предложение Флейшакера, то случится ужасное несчастье, таково мое личное мнение. Нам во что бы то ни стало необходимо пробиваться на север. Я внимательно наблюдаю за Штромфельдом: лицо его кажется высеченным из мрамора, его выражение ничего не выдает. Успокаивает то, что он приказал проверить данные, поступающие от Стояновича, расходящиеся с данными, полученными от Бертоти. Я очень доверяю сведениям, полученным от Петера и Юлии. В конце концов пора принимать решение — и немедленно!»

В секретном заседании военного совета в Геделле принимают участие Кун, Санто и Ландлер. Все чувствуют, что там рождается важное решение, но о нем никому ничего не известно. Однако ход мероприятий и подготовительные работы позволяют догадываться, о чем именно пойдет речь.

«Судя по всему, мы предпринимаем наступление в северном направлении, — напишет Марошффи позднее. — Жаль, что для обороны южного участка фронта нам необходимо направить туда целую дивизию. Я бы лично пошел на риск. Флейшакер явно не прав, опасаясь, что Летовски за несколько дней пройдет от Тарьяна до Будапешта. Нам необходимо наступать на северном направлении всеми силами, и только в этом направлении. Ради этого я готов пожертвовать жизнью, так как этот путь ведет к победе!»

Убеждение Марошффи основывалось на цифрах, фактах, а кроме того, на безграничном спокойствии Штромфельда. А тем временем чешские легионы успешно продвигались вперед, овладев Фюлеком, Феледом, Петервашаром. Они вели огонь по позициям венгерской Красной армии в Шомошке, Речке и Сарвашке. Одновременно с этим генералы Клофаца начали наступление на Бюкк между Шалготарьяном и Мишкольцем.

Сторонники Флейшакера обсуждали эти события чуть ли не в паническом настроении. Они ясно видели, что правы и что все силы необходимо сосредоточить против Словакии. Но Штромфельд не прислушивался к ним. С удивительным спокойствием он разработал новый план, который удивлял, восхищал и воодушевлял. Окопов и траншей, согласно этому плану, нигде не отрывали. Командующий самым решительным образом отказался от старой системы инженерных сооружений, принятых в королевской и императорской армии. Это был чрезвычайно смелый шаг. Успех операции зависел от скорости маневрирования и быстроты реакции на условия обстановки. Подразделения и части должны будут нанести удары по важным городам, железнодорожным и дорожным узлам. Главное заключалось во внезапности нанесения удара по противнику. Для этой цели были выделены 20 аэропланов и 12 бронепоездов. По-боевому настроенные солдаты революционной армии, хотя их было и не так уж много, должны, по мнению Штромфельда, сделать чудеса. Венгерские солдаты снова должны продемонстрировать миру свои способности!

Точку зрения Марошффи относительно управления войсками в ставке разделяли все, но много находилось и таких, кто считал отдельные его предложения целесообразными лишь для достижения, так сказать, национальных целей, отдельные же его требования, классовые, отвергали открыто или же, чаще, скрыто. Из-за этого вокруг Марошффи образовался невидимый круг, в котором он порой чувствовал себя стесненно. О событиях, которые произошли 18 мая, Марошффи записал:

«Из Сегеда, минуя сеть аппарата Стояновича, прибыло сообщение от Юлии Ач: «Все ранее поступившие сообщения о приготовлениях противника в южных областях ложны. Французские войска минируют демаркационную линию от Тисы до Дуная. Передвижения войск не замочено». Само собой разумеется, что армия, готовящаяся к наступлению, не будет минировать местность перед своим передним краем.

Петер сообщил из Северной Венгрии: «Большая часть местного населения ожидает прихода венгерской Красной армии!» События развертываются так, как я и предполагал: нам необходимо наступать в северном направлении!»

Поздним вечером следующего дня в дневнике Марошффи появились страстные строки. Те самые, которые позднее на суде зачитает прокурор и на основании которых на Марошффи обрушатся строгие и безжалостные судьи. Запись была сделана 19 мая 1919 года:

«Штромфельд принял решение! Он отдал приказ овладеть Мишкольцем. Завтра на рассвете заговорит наша артиллерия, которая обрушит свой огонь на врага. Поднимутся в воздух боевые аэропланы, вперед пойдут бронепоезда, а утром в семь часов ринется в наступление пехота! Для меня это самый счастливый день, сейчас я чувствую себя настоящим солдатом. Сегодня я впервые в жизни подумал о том, что с того дня, как я надел военную форму, истинной моей целью, целью солдата, является защита своего отечества. Но защита отечества — это не только защита его границ, это прежде всего защита интересов народа. До сих пор мне никогда не приходилось думать об этом, о чем я не перестану сожалеть до последнего дня своей жизни…»

После освобождения частями венгерской Красной армии Мишкольца и разгрома контрнаступления легионеров Марошффи рассматривал северный поход как победоносное шествие, которое полностью реабилитирует венгерских и других солдат революции за их неудачную эвакуацию из-за Тисы.

Марошффи записал донесение, поступившее от Петера:

«В штабе итальянского генерала Пиччионе срочно обсуждается случившееся. Там считают непонятным чудом то, что Советская власть в Венгрии за такой короткий срок и так успешно стала на ноги, особенно после апрельского и майского кризиса. По мнению Пиччионе, революционная романтика венгерского трудового народа является настоящей движущей силой, которую ничто не в силах остановить».

Тот подъем и воодушевление, которые итальянский генерал охарактеризовал как революционную романтику, стали быстро расти после взятия Мишкольца. Начиная с этого дня Марошффи уже ежедневно делал записи в дневнике, в которых были увековечены факты и мысли солдата, его заботы и радости. Человек, пишущий хронику, может добавить лишь то, что метаморфозы, происшедшие с Марошффи, не будут поняты без этих записей. То, что это действительно так, позже покажет борьба Марошффи с прокурором. Прокурор Фрик со своей стороны использовал эти заметки для того, чтобы доказать, что офицер генерального штаба бывшей императорской армии перешел на сторону диктатуры пролетариата. В дневнике Марошффи на последней странице было написано:

«21 мая. Мы отбили Мишкольц. Большая заслуга во взятии города принадлежит вооруженным рабочим Мишкольца и Диошдьера. Все население города от мала до велика с радостью встретило венгерских красноармейцев. Если бы это зависело от меня, то я присвоил бы Мишкольцу звание города-героя.

22 мая. Штромфельд явился инициатором похода на север. Он отдал приказ на взятие Феледа. В своем очередном донесении Юлия Ач сообщила: «Мардареску посылает свои войска в Бессарабию». Советские войска наступают! Их наступление является для нас огромной помощью! Я укрепился в сознании того, что нам необходимо дойти до Карпат!

23 мая. На Мишкольц обрушилось сильное совместное наступление чешских и румынских войск. С севера на город наступают части Пиччионе, с востока — свежие силы Ольтенау. Жулье уже готов сдать город. Ландлер наконец-то решил прислушаться к Штромфельду и запретил эвакуацию. Население города решило бороться до последнего за каждую улицу и каждый дом. Наше положение несколько улучшает введение в бой резервов. Ценой огромных усилий Мишкольц остался в наших руках.

24 мая. Петер прислал новое донесение: «Соединения Пиччионе деморализуются. Растет число дезертиров». Это очень важно.

26 мая. От Стояновича сообщают: итальянских генералов Пиччионе и Росси отозвали на родину. На их место назначены французские. Мителхаузер и Енок остаются. Это провал. Вот только Стоянович настроен отнюдь не пессимистично!

27 мая. Русские войска успешно продвигаются в Бессарабии!

28 мая. Недостаток в превосходстве сил Штромфельд заменяет своей гениальной тактикой, которую когда-нибудь будут изучать в военных академиях.

29 мая. Мителхаузер обороняет от нас западную часть Северной Венгрии, Енок — восточную. Мы их истязаем.

30 мая. Ипойшаг и Банреве в наших руках! Мы продолжаем наступление!

31 мая. Мы заняли Лошонц, направляемся к Римасомбату. 39-я бригада полностью переформирована, Она сражается с мужеством, которое превосходит все представления!

1 июня. Юлия Ач доносит из Сегеда: «Здесь образовано контрреволюционное венгерское правительство, которое могло бы быть свергнуто самим населением, но его защищают французы». Ленин прислал приветствие венгерскому пролетариату. Мы продвигаемся вперед по долине Горнад по направлению к Серенчу. К северу от Лошонца мы приближаемся к Жойому. В Задунайском крае бушуют забастовки железнодорожников. Это измена, удар в спину национальным интересам.

2 июня. Петер сообщает: «Клофац приказал оборонять Кашшу и Пожонь». Наши части приближаются к Эршекуйвару!

3 июня. Всех удивляет мужество наших солдат. Только теперь я по-настоящему начинаю понимать, что думал Петефи, когда писал: «Уважайте рядовых солдат! Они значат больше, чем полководцы». Беспроволочный «телеграф» действует безотказно. Наши части овладели Левой и Эршекуйваром. Бронепоезд номер 9 через Жарноц ворвался в Жойом. Майор Бонне оставил Комаром, но намеревается снова занять Эршекуйвар. Румыны взорвали Токайский мост — явно из боязни.

4 июня. Петер сообщает: «34 свежих батальона Клофац бросает против нас. Наши наступательные операции вносят сумятицу в планы противника. Штромфельд произнес в Цегледе революционную по характеру речь».

5 июня. Мы ведем бои за Кашшу. Штромфельд бросил в бой 26 батальонов, а 16 оставил в резерве. В районе Надьиды нам удалось прорваться. Шаторальяуйхей, Корпона, Шелмецбанья находятся в наших руках.

Юлия доносит: «Присоединившиеся к румынам части, состоящие из солдат иной национальности, восстали из-за плохого обращения с ними. Мятеж был жестоко подавлен». Вот она, награда за измену. Об этом нужно сообщить в приказе, который надо довести до каждого солдата.

6 июня. Кашша освобожден. Все мы опьянели от радости. Все население Восточной Словакии — венгры, словаки, русины воодушевлены! Под красным знаменем их приняли как братьев!

7 июня. В Австрии готовят десять тысяч венгерских контрреволюционеров, которые будут бороться против нас. Население Пешта узнает о наших победах. Говорят, что в Пеште получена новая нота Клемансо. Мы же продолжаем преследовать разбитого противника в северном и западном направлениях, Штромфельд разработал план форсирования Тисы. Он намеревается попасть в долину Вага, а затем — в долину Нитры.

8 июня. Из донесения Петера: «Мителхаузер информировал Шнейдерека, что тот должен наступать на Леву. Он намерен разгромить 80-ю интернациональную бригаду. Штромфельд подтвердил слухи о получении новой ноты от Клемансо, который снова угрожает и требует от нас капитуляции. И именно сейчас?

9 июня. Всех нас очень радует то, что Штромфельд не обращает никакого внимания на ноту Клемансо. Эперьеш и Бартфа в наших руках. Овладеть снова Левой нам не удалось.

Из донесения Бертоти из Вены: «Наш посол Цобель говорит, что нам не следует опасаться французских угроз, потому что у них и своих трудностей хватает». Наши успехи окрыляют каждого нашего солдата. В боях они закаляются!

10 июня. Штромфельд все еще не отказался от проведения операции против румын. Помимо этого, он планирует освободить Западную Словакию. Я это одобряю.

11 июня. Мы передислоцируем свои силы. Штромфельд настроен на редкость оптимистично, так как считает, что передвижение наших войск невозможно остановить. Внешнеполитическая обстановка тоже способствует нам: Германия и Австрия не подписывают грабительского мира.

12 июня. Штромфельд всех нас сильно удивил. Он сказал: «Мы быстро овладели Пожонью, Надьсомбатом и Тренченом, затем последовал Брюн».

13 июня. Заседает партийный конгресс от имени семисот тысяч членов партии. Поговаривают, будто в партии нет единства. Секретное донесение от внутренних органов: «Запасы продовольствия быстро тают, нет керосина, соли, сахара, спичек, топлива, текстиля; процветает «черный рынок». Все это еще больше подталкивает нас к ускорению военного похода».

14 июня. Военная деятельность бьет ключом. Мы получили известие о том, что в Араде схвачена и казнена Юлия Ач. Это дело рук предателя по имени Харшани. Бедная Юлия! Бедный Петер!

15 июня. Ужасный день. Правительственный совет серьезно воспринял вторую ноту Клемансо. Неужели придется отходить? Оставить две трети освобожденной нами территории? И все за одно обещание, которое ничем не гарантировано, что румыны отведут свои войска из-за Тисы? Когда они это сделают? Со временем? К нашему счастью, Штромфельд после небольшого колебания занял отрицательную позицию по отношению к этому ультиматуму. Он сказал: «У нас есть силы для продолжения борьбы». И действительно, у нас имеются 168 боеспособных батальонов, 127 пулеметных рот, 10 кавалерийских эскадронов, 308 орудий различного калибра, небольшое количество боевых аэропланов, бронепоездов и Дунайская флотилия.

16 июня. До глубины души меня потрясло великолепное событие: в Эперьеше провозглашена Словацкая советская республика! Я собственными глазами видел, с каким воодушевлением воспринял это известие народ. Я представляю, какая судьба ожидает этих счастливых сейчас людей, если наши части отойдут и бросят их на произвол судьбы. А что будет с воодушевлением наших солдат? Говорят, будто Кун хочет мира по образцу мира в Брест-Литовске. Это может привести только к капитуляции.

17 июня. В голову пришла страшная мысль: Бем снова отдает приказ о прекращении огня так же непродуманно, как он сделал это в конце апреля под Сольноком. Штромфельд же сказал: «Если мы подчинимся требованиям Клемансо, то через шесть недель у нас уже не будет Советского государства». Мителхаузер и Енок продолжают наступать. Это к счастью, так как в такой ситуации невозможно отдать приказ о прекращении огня, следовательно, будем продолжать сражаться.

18 июня. В Эперьеше я встретился с Петером. Он прибыл из-за линии фронта и привез важное сообщение: «Мителхаузер уходит из Пожони и снова занимает Брюн. В Пожони двадцать тысяч революционно настроенных венгров, словаков и немцев рабочих готовы повернуть оружие против буржуазной власти. Пожонь опустела, порядок в городе поддерживают отряды милиции…» Петер только сегодня от меня узнал о смерти Юлии. Он твердо решил поехать в Румынию, чтобы покончить там с изменником, который ее выдал. Удержать его просто невозможно. Увижу ли я еще когда-нибудь этого замечательного человека?

19 июня. Завтра я провожу смотр частей, стоящих на границе…»

На этом записи в дневнике обрываются. Дальше идут чистые страницы. Все события, случившиеся после этого, Марошффи хранит в своей памяти.

20 июня он действительно попадает в Карпаты. Оказавшись в Бескидах, он все еще не терял надежды, так как решения на отход армии еще не было.

В горах дули сильные ветры, с вершины горы было далеко видно все вокруг. Марошффи сознательно не готовился к подведению итогов.

Сам того не желая, он как бы вспомнил все, что с ним случилось начиная с 1914 года. Мысленно он снова побывал в Сербии, Галиции, Буковине, Албании, Румынии, Италии, Бельгии и Франции. Чем закончились ужасные военные приготовления целого ряда стран? Остались только солдатские кладбища да печаль в сердцах вдов. Затем перед его мысленным взором возникли жирные, хитрые физиономии жадных торговцев, которые повсюду охотятся за добычей. Те же, кто оказался способным сохранить чистыми свои сердца после всех кровавых побоищ, могут сказать те же самые слова, которые мысленно выкрикнул Альби в Карпатах: «Люди, любите друг друга!» И тут же мысленно задал себе вопрос: «Существует ли на земле такая власть, которая в состоянии усмирить в человеке его звериные инстинкты?» А затем без всякого пафоса сам же и ответил: «Сделать это способен только социализм. Сделать это могут люди, осененные идеей, с помощью которой можно победить и дикие инстинкты, и националистический угар, и стремление господствовать над другими народами. Это и есть та самая одна-единственная сила, с помощью которой человек на самом деле становится человеком, а на троне его царствует гуманизм».

ЭПИЛОГ

БОРЬБА С ПРОКУРОРОМ

В середине августа Эрика получила разрешение на возвращение домой, а в начале сентября 1919 года она приехала в Будапешт. Приехать раньше она не могла из-за родов, а теперь оставила малыша у кормилицы в Вене. Та борьба, которую она вела с собой: рожать ей или не рожать, — в конце концов закончилась в интересах ребенка. В критический для Эрики момент ей помогли принять это решение ее большая любовь к Альби и одиночество, в котором она оказалась. Жизнь затворницы в Пеште, появление на улицах столицы чужих войск и бесчисленные погромы, известия о которых доходили до нее, испортили ей настроение.

В своей квартире на проспекте Кристины она нашла совершенно чужих людей. Руди Шлерн и Регина Баркоци к тому времени уже вернулись в свои квартиры. Эрика разыскала Руди, и он с сожалением сообщил ей о том, что 8 августа румыны арестовали Марошффи и с того дня след его пропал. Затем Руди рассказал Эрике, что Сударыня умерла и похоронена в своем фамильном склепе. Мари, сестра Руди, вышла замуж в Вене и теперь вовсе не собирается возвращаться на родину. В заключение он посоветовал Эрике сходить к районному начальству и поговорить с ним. Возможно, ее квартиру сразу же освободят, выбросив из нее на улицу «тот сброд, который ее самовольно занял». Однако Эрику не интересовали ни квартира, ни мебель. Она остановилась жить у отца. Все свое время она тратила на розыски Альби. Все, что можно было сделать с помощью денег, старых связей и собственного обаяния, она сделала. Барон Гот очень помог ей, подсказывал, к кому обратиться. Однако, несмотря на все старания, она так и не добилась своего, потому что после падения так называемого профсоюзного правительства министры внутренних дел очень быстро менялись: Шомашу сменил Перени, а последнего — Фридрих, который в довершение всего был и премьер-министром. Вскоре стало ясно, что без личного вмешательства министра внутренних дел напасть на след Альби ей не удастся. И лишь в середине сентября появилась слабая надежда, когда министром внутренних дел стал Одон Бенецки, который вне всякой очереди принял Эрику и, восхищенный ее красотой, внимательно выслушал. Барон Гот ради дочери был готов поступиться даже своими политическими взглядами. Поскольку же он не намеревался чересчур афишировать себя, то лишь давал ей ценные советы.

— Моя госпожа, — подчеркнуто вежливо заговорил министр, — румынский генерал Панатеску угнал из Пешта несколько тысяч венгров. В этой связи начальник столичной полиции Маттяшовски и сеть его тайных агентов, да и многие агенты органов госбезопасности, сыграли на руку оккупантам. Разумеется, обвинять их за это вряд ли можно. В настоящее время румыны располагают двадцатью семью лагерями для перемещенных лиц, и все они один другого хуже. К сожалению, я не имею возможности установить, в каком из них содержится ваш муж. Однако, к нашему счастью, у румын процветает система взяток, с помощью которой мы, видимо, сможем кое-что сделать. Правда, необходимо спешить, так как в середине ноября, по-видимому, румынские войска отойдут назад, а до того момента они, безусловно, попытаются освободиться от многих своих узников. Кое-кого «унесет» эпидемия, другие погибнут «при попытке к бегству». Методы, к которым прибегают румыны, нам хорошо известны…

Прошло несколько томительных недель, а Эрике за это время удалось узнать только то, что фамилия Альби не фигурировала ни в одном из крупных лагерей для перемещенных лиц. Не оказалось его следов и во многих мелких лагерях. Информаторы Эрики опасались, что Марошффи мог попасть в одно из особых мест, которые находились в Дебрецене, Ньиредьхазе и Бекешчабе, откуда узников направляют на работы в Регату. Получилось как-то так, что никто не подумал о лагере, находившемся в Чепеле, где румынский генштаб устроил так называемый особый политический карантин для лиц, которые «очень много знали». Это был секретный лагерь, и к тому же самый страшный. Марошффи попал в него из-за мести, которой отплатили ему Эдит Алторяи и Шоймар Кристиан за то, что он отказался участвовать в организации контрреволюционной группы. И хотя не было никаких доказательств вины Марошффи, его все же не освобождали. До 14 ноября его держали в лагере в Чепеле и передали в руки правительства Фридриха только тогда, когда румынские войска начали отходить из Пешта.

Тогда-то Марошффи и попал в военную тюрьму на проспекте Маргит. Второго декабря Флейшакер побывал в этой тюрьме с целью инспекции, в тот момент он выступал под фамилией полковника Андорка. Ему стало жаль Марошффи, когда он увидел его.

— Дружище, я считаю несправедливым твое нахождение здесь и от души хочу тебе помочь, — сказал он, подойдя к Альби. — Ты талантливый офицер, мужественный солдат, и будет очень жаль, если ты пропадешь здесь. Стоит тебе сказать всего несколько слов, как тебя немедленно освободят. Согласись служить в новой национальной армии! Стоит тебе только заявить об этом, как я сразу же все сделаю для твоего освобождения. А от тебя всего-навсего потребуется подписать заявление, согласно которому ты никогда не был красным, ради отечества делал все возможное, а сейчас хочешь помочь делу национального возрождения. Так поступали и поступают все, кто служил на стороне Штромфельда. Твои старые знакомые все до одного продвинулись по служебной лестнице: Денешфаи, Карпати, Лемберкович, Футаки, Стоянович. Упорствует лишь один Штромфельд. Я же надеюсь, что ты не собираешься в этом отношении брать с него пример. Послушайся меня, и тогда тебе не нужно будет ничего опасаться, твоя безопасность и карьера будут обеспечены.

Однако Марошффи отверг предложение Андорки. Спустя несколько дней после этого разговора делу Марошффи был дан ход, о чем в газете «Пешти елет» была помещена небольшая заметка.

Делом Марошффи занимался военный прокурор Фрикк, который быстро провел расследование, забрав к себе в руки протоколы допросов, к нему же попал и дневник Альби в кожаном переплете.

Когда Марошффи впервые привели в кабинет прокурора, там было так жарко, что стены, казалось, готовы были рассыпаться от жары. Во дворе было туманно, два воробья клевали кусок хлеба, положенный кем-то на подоконник. Трусливые воробышки нет-нет да и поглядывали на оконное стекло и на тех, кого они видели за ним, считая их своими заядлыми врагами.

Прокурор Фрикк являлся воспитанником королевской и императорской армии, и, хотя он с 16 ноября носил национальный мундир, а на его головном уборе красовалось журавлиное перо, в глубине души он все же продолжал оставаться монархистом. В нем укоренилась напыщенность, свойственная австрийским и чешским судебным чиновникам, и это, в свою очередь, усиливалось его относительной молодостью и недостаточной профессиональной опытностью. Ему было тридцать лет, он мечтал о блестящей карьере и потому из кожи лез, чтобы выслужиться.

Когда он первый раз вызвал Марошффи к себе на допрос, то уже многое знал о нем. Первого мая 1919 года Альби в анонимном письме предупредили о верности военной присяге, позднее выяснилось, что автором этого письма был Кристиан Шоймар. Но до поры до времени прокурор не использовал против Марошффи этот козырь. Согласно полученным распоряжениям он решил всего лишь немного прощупать бывшего капитана генерального штаба и обратился к нему с безупречной вежливостью:

— Разрешите мне, поскольку вы пока еще не осуждены, называть вас вашим старым званием, господин капитан. Насколько мне известно, господин полковник Андорка сделал вам определенное предложение, не так ли? Скажите, почему вы отклонили его предложение? Быть может, теперь, выспавшись, вы изменили свое решение? Отвечайте!

— Нет, я не передумал, — ответил прокурору Марошффи.

— Это ваше личное дело, — продолжал прокурор. — Если вы решили навсегда вычеркнуть себя из национального и христианского общества, то пожалуйста, но тогда пеняйте на самого себя! — Холодные глаза прокурора блеснули за стеклами очков в металлической оправе. Он смотрел на Марошффи с любопытством. — Я не могу понять вашей точки зрения! — с удивлением произнес он. — Ведь вы же родились в старинной знатной семье, ваш образ жизни, ваши связи, ваша военная карьера, ваш брак, наконец, — все это отнюдь не соответствует тому, что вы делаете. Вы очень богатый человек, могли бы жить себе припеваючи в своем огромном родовом имении, и, насколько мне известно, ваша супруга располагает еще большим состоянием. — Голос прокурора стал тверже: — Мне хотелось бы знать, почему вы выбрали путь позора?

Марошффи замолчал, но ненадолго. В конце концов агрессивные вопросы Фрикка вынудили его заговорить. С этого момента они вступили друг с другом в словесный бой. Вернее говоря, схлестнулись даже не они, а два противоположных мира — мир прокурора и мир, который отстаивал Марошффи, защищая в своем лице нового человека.

— Молчите? Хорошо! — набросился прокурор на Марошффи. — Но я и без этого знаю ваше душевное состояние. Вы чувствуете себя оскорбленным! Вы сами испортили себе карьеру, а ведете себя более чем странно. Скажите мне, почему вы не пошли тридцатого июня на кладбище хоронить родную мать? Как вы могли забыть о сыновнем долге? Почему?

Марошффи этот вопрос задел за живое, и он быстро ответил:

— В день похорон матери в штабе Красной армии был получен приказ оставить освобожденные нами районы. В частях, находившихся на фронте, началась самая настоящая неразбериха. Мне нужно было немедленно выехать на фронт. Некоторые солдаты плакали, другие проклинали все на свете, более того, были даже такие части, солдаты которых вместе с офицерами хотели с оружием в руках идти на Будапешт. Я опасался того, что если командиры не укрепят воинскую дисциплину, то будет нанесен ущерб духу революционной армии. Именно поэтому я и остался на своем посту.

Фрикк быстро записал показания Марошффи. Он, казалось, остался доволен таким объяснением. Затем он вынул дневник Марошффи в зеленом кожаном переплете и, помахав им, резким голосом спросил:

— Следовательно, вы решили держаться до конца! Не так ли?

Марошффи не видел никакого смысла отпираться и потому сказал:

— Действительно, так оно и было. Я решил держаться до конца и не последовал за капитулянтами. На основании наших военных побед я верил, что чешское государство вот-вот рухнет, если мы продолжим наступление на Пожонь, Брюн, Прагу.

Покачав головой, Фрикк спросил:

— Почему вы верили этому?

— Наша разведка доносила, что рабочие Праги и Вены хотят поддержать нас, начав восстание. Я мог верить этому, так как собственными глазами видел, с каким воодушевлением встретили известие об установлении у нас народной власти трудящиеся Кашши, Эперьеша и Бартфы.

Фрикк ехидно рассмеялся и сказал:

— Что вы говорите?! Они могли воодушевиться собственными поступками, когда осенью тысяча девятьсот восемнадцатого года так подло нанесли Венгрии удар в спину и, опьяненные успехом, присоединились к чехам?

— Да, такое было! — решительно сказал Марошффи. — Мне в Эперьеше объяснил суть дела один молодой учитель, словак по национальности.

— Вот как? — удивился Фрикк. — Вы, возможно, сможете процитировать то, что услышали от него? Ну хотя бы самое главное? — Говоря это, прокурор рукой поглаживал дневник Марошффи. — Об этом вы в своем замечательном дневнике и словом не обмолвились. — В голосе Фрикка послышалась открытая насмешка.

— Я не люблю писать о вещах, хорошо известных и без того, — небрежно бросил Марошффи ему в ответ. — Я даже не уверен в том, что вы поймете суть дела, ведь в ходе битвы могут меняться цели, а нередко даже союзники. Чешские чиновники и чешские рабочие в своем желании освободиться от оков монархии хотели одного и того же. Следовательно, в тот момент они являлись нашими союзниками. Однако положение изменилось, когда чешское население захотело иметь нового союзника. Тогда наши союзники превратились в наших противников. Чешский буржуа вместе с французским буржуа пошли дальше русских буржуа в своей борьбе против венгерских и русских рабочих. Чешские и словацкие рабочие руководствовались собственным инстинктом, когда признали в русских и венгерских рабочих своего нового союзника. Это было великим словом в тот период, когда у многих чешских и словацких пролетариев еще не погасло первое опьянение освобождением.

Фрикк сердито махнул рукой и выкрикнул:

— Оно и сейчас еще не угасло!

— Как же, есть такие, которые остались до сих пор пьяны от него. Однако это не распространяется на тех словаков, которые установили в Эперьеше Советскую власть. Таких много было и в Пожони, и в Брюне, и в Праге. Наша ошибка состоит в том, что мы не боролись за них и дальше. Но не все еще упущено…

— Замолчите! — грубо оборвал его прокурор. — Меня сейчас не интересуют ни чехи, ни словаки! Меня интересуете вы. Ваши заметки свидетельствуют о том, что вы продали нашу нацию. Уже тогда, когда восхищались Каройи. Мне жаль, но я должен сказать, что уже тогда вы продали свою родину!..

— Неправда! — выкрикнул Марошффи. — Я поддерживал Каройи в интересах родины. Нас довел до гибели союз с немцами. Каройи провозгласил новую ориентацию, и я поверил в то, что ориентация на Запад может спасти нашу страну.

— Ну и как, помогло? Вы добились обратного, потому что приняли Каройи за красного.

— Клемансо не желал вести переговоры с Ловаси, в интересах которого Каройи ушел в отставку, а ведь Ловаси отнюдь не красный, иначе белый Фридрих не взял бы его в свое правительство министром иностранных дел.

— Вы можете говорить что угодно, а Каройи продал Венгрию, он передал вожжи красным! — выкрикнул прокурор Фрикк, с силой стукнув кулаком по столу.

— Ошибаетесь, господин прокурор, — не сдавался Марошффи, — не Каройи передал вожжи, а беспомощная венгерская аристократия вместе со слабой буржуазией. Никто из них не осмеливался, да и не решался, взять на себя ответственность за защиту границ. Народ поддерживал не их. В самый трудный момент на политической арене появились целеустремленные и смелые коммунисты.

— И поэтому вы стали красным? — спросил его прокурор.

— Вы лучше бы спросили меня о том, могу ли я стать настоящим демократом? — сказал Марошффи, сохраняя спокойствие. — Или о том, был ли я согласен с требованиями народа? Хотел ли я отождествлять собственные взгляды с национальными интересами, чтобы одновременно отказаться от всякого рабства? Если вы меня спросите об этом, я дам вам положительный ответ. Народ хочет жить, и страна — тоже. После четырех лет войны рабочие и крестьяне снова взялись за оружие. В борьбе за родину народ проявил чудеса храбрости, а ведь совсем недавно представителей народа называли негодяями без родины. Но народ сохранил веру в собственные силы. Вот почему приказ об отступлении я считаю катастрофой…

— Отход был необходим, так как Красная армия развалилась, — перебил его прокурор.

— Ошибаетесь! Красная армия развалилась только потому, что ей было приказано отступать!

— Напрасно вы утверждаете это! — сердито воскликнул Фрикк. — Красная армия разваливалась уже тогда, когда ее командование начало подтачивать так называемое национальное движение. Разве я не прав?

— Нет. — Марошффи пожал плечами.

— Я ждал от вас такого ответа, — заговорил Фрикк менторским тоном, — ведь вы возражали против патриотического воодушевления красноармейцев. Я внимательно просмотрел ваши показания, которые вы давали румынам. Вы признались в том, что выступали против того, чтобы красное знамя было оторочено национальной лентой!

— Это неправда! — сердито сказал Марошффи. — Я не протестовал против национальных цветов. Не делали этого ни Штромфельд, ни Ландлер. Более того, они даже считали это вполне уместным. Однако мы не могли молча наблюдать за происходящими событиями. Время начала движения совпало с периодом контрреволюционного подполья. Старые офицеры, настроенные националистически, притаились по своим норам в тылу. Они мечтали о том, чтобы под национальными знаменами пойти на Будапешт, против народных комиссаров, добиваясь падения диктатуры.

— Следовательно, вы являетесь упрямым сторонником диктатуры! Это так? — опросил его прокурор.

— Я являюсь сторонником порядка, дисциплины, в военное время я выступаю за их слияние, а если нет ничего иного, то и за диктатуру тоже! По крайней мере до тех пор, пока она необходима. — Повысив голос, он продолжал: — Вся подлость контрреволюции в том и состоит, что в то время, как солдаты Красной армии сражались за национальные и государственные интересы Венгрии, небольшая кучка богачей и мерзавцев ради достижения собственных шкурнических интересов нанесла армии удар в спину.

— Как вы можете говорить о любви к родине, когда, находясь вместе с Феньешем в Секейчарде, вы действовали на руку румынам, — не без ехидства проговорил Фрикк.

— Господин прокурор, вы клевещете и на меня, и на Феньеша, — с достоинством сказал Марошффи. — Он в тот исторический момент выполнял важную миссию, сберегая венгерскую нацию от бессмысленного кровопролития. Поступить именно так мы должны были потому, что верили: рано или поздно народы поймут друг друга…

— Какое воображение! — вызывающе воскликнул Фрикк. — Надеюсь, что теперь вы уже разочаровались в этом!

— В сознании румын, проживающих в Трансильвании, на протяжении многих веков копились многочисленные обиды. И было бы нереальным верить в то, что об этих обидах они забудут.

— Уж не хотите ли вы сказать, что мы, согласно библейской легенде, должны были кидать хлебом в тех, кто в нас кидал камнями?

— Мир и примирение — вот что отвечает интересам народа, — хладнокровно ответил Марошффи. — И кто-то должен первым проявить инициативу. Я двадцать первого марта тысяча девятьсот девятнадцатого года, мог выставлять требования, потому что, находясь в Карпатах, взял на себя смелость выступить инициатором. То же самое сделали ученые, поэты, писатели, артисты, врачи, инженеры. Среди военных такой пример всем показал Штромфельд…

— На Штромфельда вы не ссылайтесь, — снова перебил Марошффи прокурор. — Он хотя и поздно, но все же ушел от красных: третьего июля он отвернулся от них! Так почему же вы не последовали его примеру?

— Я потому и не последовал примеру Штромфельда, что был не согласен с его уходом в отставку, — решительно заявил Марошффи. — В те тяжелые для страны дни ему нужно было оставаться на своем месте. Если бы он остался на нем, тогда Жулье не смог бы изменить армии и подготовить бойню на Тисе.

— Однако предателя Жулье, как вы его называете, вы сами поддерживали до конца, — съехидничал прокурор.

— Нет, не до конца. К сожалению, изменники хорошо знают свое дело. Об их измене мы обычно узнаем только тогда, когда они уже совершили гнусность. Что же касается наступления на Тисе, то сначала я одобрял его, так как считал, что для его успеха достаточно будет восстановления веры в свои военные силы и воодушевления. После ухода Штромфельда в отставку, когда начальником генерального штаба стал Жулье, очень многие ждали от наступления на Тисе того же самого. Если бы не случилось измены и если бы мы осуществляли наступление достаточными силами, то мы, безусловно, одержали бы победу. С того времени я много мучился и часто ругал себя за то, что раньше не познакомился поближе с намерениями Жулье.

— Ну а если бы познакомились, что тогда? — засмеялся Фрикк. — Хорошо, если не хотите, то можете не отвечать. И все же Штромфельд оказался самым честным венгром. Он, по крайней мере, вовремя порвал с коммунистами…

Тут Марошффи уже не выдержал, хладнокровие покинуло его, и он воскликнул:

— Это неправда! Как только Штромфельд узнал о провале наступления на Тисе, он немедленно поспешил в ставку. Он ворвался к Жулье и обвинил его в этом позоре. Жулье чуть не сгорел от стыда. Но было уже поздно. Исправить положение, в котором войска оказались в результате предательства, было невозможно. Нас разгромили не румыны, а белая и венгерская контрреволюция. Вот и вся правда.

— Штромфельд показал совершенно иное… — ехидно проговорил Фрикк.

— Не клевещите на Штромфельда! — строго оборвал его Марошффи. — Не лгите!

— Довольно! — Фрикк сделал обиженный вид. — Все ваши высказывания я рассматриваю как признание своей вины. Вы как были предателем и изменником, так им и остались, и не осуждайте действия румын, чехов или южных славян!

— Каждый народ имеет право на национальную самостоятельность, это в равной степени относится как к венграм, так и к румынам, и к словакам, и к чехам. Время безжалостно сотрет тех, кто попирает любые национальные права. Вы это еще не знаете, господин прокурор, но если будете жить долго, то узнаете.

Прокурор приказал увести Марошффи. Оставшись один, он задумался над указанием, которое получил сверху, относительно того, чтобы привлечь жену обвиняемого, с помощью которой, быть может, все же удастся склонить Марошффи на свою сторону. Он отдал несколько распоряжений в связи с этим.

На следующее утро в камеру к Марошффи вошел конвойный и сказал:

— Пошли, господин капитан, к вам пришли на свидание.

В комнате для свиданий Альби увидел Эрику. Они не виделись с марта. Тогда стояла весна, а сейчас была сырая и туманная зима. От Марошффи пахло затхлым воздухом камеры, а от Эрики исходил тонкий аромат духов.

Альби похудел, мундир на нем болтался, как на вешалке. Он стойко выносил все трудности арестантской жизни: и скудное питание, и холод в камере, и отсутствие элементарных санитарных условий. Волосы у него отросли, лицо заросло щетиной, глаза воспалены от бессонных ночей. Эрике показалось, что она видит не Альби, а его тень. Она не верила собственным глазам. Ей стало стыдно оттого, что она так хорошо выглядит, элегантно одета, здорова.

Марошффи, конечно, вовсе не думал об этом: он смотрел на чудо, которое предстало его глазам, и хотя он прекрасно понимал, что все это наяву, однако собственная жена казалась ему восхитительным видением. Их разделяло небольшое пространство, но ни один из них не мог полностью понять другого. Сердце Эрики переполнилось жалостью.

— Альби, дорогой мой, — прошептала она, — я так долго тебя разыскивала… и все безрезультатно… Я уже решила, что тебе удалось бежать в Россию, как некоторым другим… Но теперь стало ясно, что… Поверь мне, я все ради тебя сделаю…

Прочитав в глазах Альби немой вопрос, она сразу же ответила:

— Я люблю тебя… Поверь мне, люблю даже сильнее, чем раньше… Разреши мне рассказать тебе об этом… Ты должен выслушать меня… Как у меня изболелось сердце за тебя!..

Марошффи схватил руку Эрики и, прижавшись к ней лицом, вдыхал ее аромат и ошеломленно молчал.

— Поторопитесь, время свидания заканчивается, — предупредил Эрику конвойный.

— Тебя будут защищать самые лучшие адвокаты, — поспешно заговорила Эрика. — Папа разговаривал с Фридрихом, который сейчас занимает пост военного министра, и тот пообещал помочь тебе. Мы тебя спасем. Альби, дорогой мой, однако и тебе нужно вести себя умно. Иначе, не дай бог, тебя могут засудить на несколько лет…

За все время, пока Эрика говорила, Альби не произнес ни слова, считая излишним как-то объяснять свое поведение, так как прекрасно понимал, что есть поступки, правоту которых защищают не словами, а делами.

Эрика же чувствовала необходимость продолжать сражаться за этого человека, без которого жизнь ее теряла всякий смысл.

— Дорогой мой, у тебя родился сын! — Это был самый сильный аргумент Эрики. — Подумай о сыне!

Услышав эти слова Эрики, Альби низко опустил голову, да так и не поднял ее.

Конвойный нервно заходил по комнате, показывая свое нетерпение. Эрика, пришедшая в отчаяние, почти физически ощущала, как быстро несутся последние минуты свидания. А Марошффи в этот момент вел свой последний бой со старым миром.

«У меня есть сын! — билась в его голове мысль. — В таком случае мой долг возрос вдвое. Теперь я должен думать не только о настоящем, но и о будущем».

— Я и ради него не могу поступить иначе, — тихо прошептал он Эрике. — Я не хочу пачкать свое имя позором!

И с этого момента его уже не мучили больше ни сомнения, ни опасения. Он вдруг примирился с собой, как примирится через много лет в Испании, в Андалузии, где его настигнет смертельная пуля.

Но сейчас, находясь в стенах старой тюрьмы, он закончил свои счеты с данным периодом жизни. По одну сторону невидимой стены стоял он сам, человек, который нашел свою цель в жизни, а по другую сторону — любящая его жена, молодая мать, которая никак не может понять, что же случилось с ее мужем.

Еще не вырос его сын, еще не унижали в нем человека, еще не познакомился он с «новым» страшным режимом, который позднее на протяжении многих ужасных лет будет терзать его, обрушит на его голову много-много горестей.

Марошффи все еще стоял посреди камеры, полный решимости, зная, что ему делать дальше.

Однако конвойного все это нисколько не трогало.

— Прошу пройти: время свидания окончилось! — холодно бросил он.

Эрике ничего не оставалось, как уйти.

Действительность редко создает такие трагические ситуации, а если и создает, то летописец застывает на месте, так как он не в состоянии описать и обосновать их. Альби не мог объяснить своего поступка, и Эрика не обвиняла его за это. Вместо этого она прильнула лицом к лицу любимого мужа и со слезами в голосе прошептала:

— Мы ждем тебя, Альби, мы оба очень ждем тебя…

Примечания

1

Все населенные пункты даны так, как они назывались во время описываемых в романе событий. — Прим. ред.

Content

Приказ

Примечания