Нуала Эллвуд

Тайны моей сестры

Этот роман я посвящаю моему отцу – человеку великой души.

Когда настанет тишина

И наводнит весь мир покой,

О, тихий голос мертвецов,

Ты не зови меня с собой.

Альфред Теннисон

Пролог

Теперь она в безопасности. Свободна от своих демонов. Ее последнее пристанище тихое и спокойное – маленькое озерцо безмятежности. Ей бы понравилось, думаю я, наблюдая, как в бухту заходит прогулочный катер. Она бы сочла это правильным.

Сложно поверить, что после такой жестокой смерти она сможет обрести покой, но я очень на это надеюсь.

Моя сестра. Моя прекрасная сестра.

– Покойся с миром, – шепчу я. Развеивая ее прах над водой, я глубоко вздыхаю. Видимо, это конец.

Катер наполняется туристами, и их радостные голоса разносятся вокруг нас, трех сломленных душ, пришедших сюда попрощаться. Однако когда я отправляю ее в последний путь, мне не дает покоя мысль, не покидающая меня с самой ее смерти.

Как вышло, что из нас двоих выжила я?

Часть первая

1

Полицейский участок Херн Бэй

Воскресенье, 19 апреля 2015 года

10:30 утра

– Мне повторить вопрос?

Доктор Шоу что-то говорит, но из-за гула голосов ничего не разобрать.

– Кейт? – Доктор ерзает на стуле.

– Прошу прощения, можете повторить? – Я пытаюсь сосредоточиться.

– Закрыть окно? На улице довольно шумно.

Она приподнимается со стула, но я протягиваю руку, чтобы ее остановить. Она вздрагивает, и я понимаю, что доктор, возможно, приняла мой жест за проявление агрессии.

– Нет, – говорю я, когда она неловко садится на место. – Все нормально. Мне просто показалось, что я услышала… Ничего. Все нормально.

Не стоит рассказывать ей про голоса.

Она кивает и слегка улыбается. Это ее конек. Слуховые галлюцинации, голоса в голове. Она клинический психолог и знает об этом не понаслышке. Доктор берет блокнот и ставит ручку на чистую страницу.

– Хорошо, – говорит она. Ручка скользит по бумаге, и блеск серебра сливается с лучами утреннего солнца. – Кейт, можете описать голоса, которые вы слышите? Вы различаете, что они говорят?

– Я не понимаю, о чем вы, – отвечаю я.

– Ничего не разобрать?

– Послушайте, я знаю, чего вы добиваетесь, – обрываю я ее. – Но у вас ничего не выйдет, потому что я не такая, как вы думаете.

– А что я думаю?

– Что я сумасшедшая, которая слышит голоса, видит галлюцинации и что-то себе воображает. Вы думаете, это все у меня в голове.

Но пока я говорю, они снова появляются, то усиливаясь, то затихая, как радио при переключении частот. Шоу что-то говорит, но ничего не слышно из-за криков. Где-то завывает старуха; вот молодой отец бежит через улицу, а в руках у него окровавленное тело его маленькой дочки. Они всегда со мной, и стоит мне перенервничать, они тут как тут.

Я ничего не могу с собой поделать. Закрываю уши руками и так держу. Голоса переходят в приглушенный рокот, похожий на тот, что возникает, когда прислоняешь к уху ракушку. Я вижу маму; она прижимается своей щекой к моей. Прислушайся, милая, слышишь? Это с тобой говорит океан. И я ей верила. Я верила, что внутри и правда прячется море, хотя на самом деле это всего лишь эхо. Верила, потому что не могла по-другому. Это же мама; она никогда меня не обманывала.

– Кейт?

Я вижу, что губы Шоу шевелятся. Она произносит мое имя. Мгновение я смотрю на нее, а она на меня. Глаза у нее мутно-зеленого цвета, как зимнее море у меня в голове. Гул нарастает, волны бьются о скалы.

– Кейт, пожалуйста. – Шоу приподнимается со стула. Хочет позвать на помощь.

Я заставляю себя оторвать руки от головы и сжимаю их вместе. Браслет из хризолита, подарок от Криса на нашу восьмую годовщину, скользит по руке и застревает на запястье. Я поглаживаю пальцами поверхность камней, словно хочу вызвать джинна из лампы. Загадай желание. Я хорошо помню ночь, когда Крис подарил мне этот браслет. Мы отдыхали в Венеции. Был сезон карнавалов; мы петляли по туманным улочкам, восхищаясь причудливыми костюмами местных гуляк, и тогда он положил что-то мне в карман. «За следующие восемь лет», – прошептал он, пока я застегивала браслет на запястье. Я закрываю глаза. Пожалуйста, пусть он вернется.

– Вы хорошо спите? – спрашивает доктор Шоу. – Кошмары не мучают?

Я качаю головой и пытаюсь сосредоточиться, но все мои мысли только о Крисе и той поездке в Венецию. В воздухе витает запах воды венецианских каналов.

– Красивый, – замечает Шоу, кивая на браслет.

– Говорят, хризолит отгоняет дурные сны, – шепчу я.

– И как, помогает?

Я продолжаю поглаживать камень указательным и большим пальцами. В этом есть что-то странно успокаивающее.

– Вам помогает, Кейт?

Так просто она не отвяжется. Я делаю глоток воды из пластикового мерного стаканчика, который мне дали час назад. Она теплая и пахнет какой-то химией, но все лучше, чем вонь каналов.

– Мне и правда снятся плохие сны, – отвечаю я, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Что в этом странного? Непростые выдались недели.

Шоу продолжает что-то записывать, а я смотрю в пол, и на секунду кажется, что я вижу части тел, застывшие в грязи, словно зловещий кровавый пазл. Она спросила меня о кошмарах, но я даже не знаю, с чего начать. Рассказать ей, как я стояла у неглубоких могил, чувствуя, что ноги проваливаются в землю, а пальцы вязнут в биологических жидкостях? Рассказать, как просыпалась в череде бесконечных черных ночей, моля о звуках, о разговорах, о чем угодно, кроме непрестанного безмолвия мертвых? Нет, рассказав, я всего лишь подтвержу ее подозрения. Нужно оставаться начеку и все время быть на шаг впереди. Я потираю хризолитовый браслет в надежде, что он меня защитит, когда Шоу прекращает писать и поднимает голову:

– С тех пор, как вы вернулись в Херн Бэй, ситуация с кошмарами ухудшилась?

Я ставлю стаканчик на стол и выпрямляюсь. Хватит витать в облаках; нужно сохранять бдительность. Любое мое слово может быть использовано против меня.

– Нет, не ухудшилась, – отвечаю я, пытаясь, чтобы голос звучал уверенно. – Просто кошмары стали реальностью.

2

Воскресенье, 12 апреля 2015 года

Неделей ранее

Зябко поеживаясь, я выхожу из вагона на безлюдный перрон. Морской ветер злобно бьет меня по лицу; я закидываю за спину громоздкий рюкзак и направляюсь к выходу. На вокзальных часах 11:59. Мне немного не по себе от всепоглощающей тишины вокруг. Правильный ли выбор я сделала? Замерев, я подумываю, не вернуться ли в поезд, но локомотив уже остановился, и проводник в сигнальном жилете открывает двери, чтобы запустить уборщиков. Это конечная, дальше поезд не идет.

Кутаясь в тонкую куртку, я проклинаю себя, что положила теплое пальто на дно рюкзака. Я и забыла, какими холодными бывают ночи в Херн Бэй, хоть сейчас и апрель. Холод пронизывает до костей, как говорила мама.

Шагая по перрону, я осматриваюсь в поисках признаков жизни, но вокруг ни души. Я тут одна. Надеюсь, он получил мое сообщение. Хоть судьба меня и потрепала, никогда еще я не чувствовала себя настолько неуютно, как сейчас. Херн Бэй. Здесь рано темнеет, и жизнь настолько же предсказуема, как время приливов и отливов. Чувствую, мне потребуются все оставшиеся силы, чтобы пережить следующие несколько дней.

Войдя в полутемный кассовый зал, я чувствую, как в кармане вибрирует телефон, и останавливаюсь в красном свете торгового автомата, чтобы ответить.

– Привет. Хорошо. Сейчас подойду.

На улице моросит; я выхожу с вокзала и вижу серебристый седан, припаркованный на пустой стоянке такси. Помахав мужчине на водительском сиденье, я шагаю к машине; тяжеленный рюкзак впивается в ключицу. Муж моей сестры машет в ответ, но не улыбается. Он знает: мой приезд в Херн Бэй добром не кончится. Однако я все равно благодарна за то, что он согласился меня встретить. Из всей семьи он единственный до сих пор со мной разговаривает.

– Привет, Пол, – вздыхаю я, открывая дверь. – Спасибо, что приехал в столь поздний час, ты очень меня выручил.

– Не вопрос, – отвечает он. – Кидай рюкзак на заднее сиденье. Там больше места.

Я бы и сама не против залезть на заднее сиденье и притвориться, что я в Лондоне, еду домой в каком-то безымянном такси, чтобы заснуть в собственной кровати. Однако сейчас поездка будет недолгой, говорю я себе, бросая рюкзак не заднее сиденье и залезая на пассажирское кресло. Пристегнувшись, я откидываюсь назад и закрываю глаза. Я дома, что бы это ни значило.

– Уверена, что хочешь остановиться в доме матери? – спрашивает Пол, когда мы выезжаем с парковки. – Можешь спокойно пожить недельку у нас.

– Спасибо, Пол, – отвечаю я, разглядывая знакомые пейзажи за окном. – Но я правда не хочу вам мешать.

– Ты нам ничуть не помешаешь, – возражает он. – Мы только рады.

– Ага, – одергиваю его я. – Особенно Салли рада. Представляю ее лицо, если я вот так заявлюсь.

– Тут не поспоришь, – соглашается он. – Как насчет отеля? На набережной как раз открылся новый, стильный и уютный; тебе понравится.

– Честно, я не против остановиться в мамином доме, – твердо говорю я. – Тем более я здесь лишь на несколько дней. После всего, что произошло, будет неплохо провести там какое-то время, чтобы все как следует осмыслить.

– Ладно, – говорит он. – Но, если передумаешь, мое предложение в силе.

– Спасибо, Пол.

Оставшуюся часть пути он молчит, а я разглядываю очертания улиц, названия которых расплываются у меня перед глазами, как чернила в воде. У меня сводит живот и внезапно начинает кружиться голова. Со мной всегда так, стоит сюда приехать. Словно у меня аллергия на это место.

– Можно я открою окно? – спрашиваю я Пола, а сама молюсь, как бы меня не вырвало прямо на безукоризненно чистую приборную панель.

– Конечно, – отвечает он, кивая на кнопку рядом с дверной ручкой.

– Так лучше, – выдыхаю я, когда порыв холодного воздуха ударяет мне в лицо, обдавая едким запахом рыбы.

Я кладу руку в карман и провожу пальцами по идеально гладкой поверхности моей счастливой ручки. Эту именную серебряную ручку подарил мне Крис на нашу первую годовщину. С тех пор она всегда со мной – в Сирии, Афганистане, Ираке. Стоит к ней прикоснуться, я чувствую себя в безопасности.

– Здесь так тихо, – шепчу я, пряча ручку в карман, когда машина въезжает на холм, ведущий к Смитли Роуд.

Я и забыла, как ночью на город опускается покрывало молчания. Глядя в окно, я представляю жителей Смитли Роуд, закутанных в одеяло и потерявшихся во снах, словно в «тонких ломтиках смерти», как герои рассказов Эдгара По, которыми я зачитывалась в детстве. Глядя на этот застывший мир, трудно поверить, что когда-то он был моим домом.

– Приехали, – говорит Пол и глушит мотор.

Подпрыгнув от звука его голоса, я смотрю на дом, у которого мы остановились. Номер 46: безжизненный двухквартирный дом 1930-х годов с сереющей штукатуркой, когда-то сверкавшей белизной. До сих пор помню домашний номер телефона – 65–43–45 – и мою детскую скороговорку: Меня зовут Кейт Рафтер; я живу на Смитли Роуд в доме номер сорок шесть с мамочкой, папочкой и сестрой Салли. На глаза наворачиваются слезы, но я гоню их прочь, напоминая себе, что первый шаг всегда самый трудный.

Открыв дверь и выйдя на тротуар, я ощущаю покалывание в легких, словно вот-вот закашляюсь, и, чтобы успокоиться, опираюсь на капот.

Всего неделя, не больше, говорю я себе. Подышу пару дней морским воздухом, подпишу мамины бумаги и назад на работу, в нормальный мир.

– Все хорошо?

Пол стоит у меня за спиной. Он снимает рюкзак у меня с плеч и ведет меня к дому.

– Все нормально, Пол, просто устала.

– Уверена, что не хочешь забронировать отель?

– Нет, – отвечаю я, пока мы идем к дому. – Мне просто нужно хорошенько выспаться, только и всего.

– Здесь уж точно выспишься, – беспечно отвечает он. – Тут тихо и спокойно. Не понимаю, как тебе это удается, из огня да в полымя. Я бы с ума сошел.

Я печально улыбаюсь. Большинство людей тревожатся только о том, как бы хорошо выспаться. Так и представляю, как Пол похрапывает где-нибудь в Хомсе или Алеппо, пока все вокруг только и делают, что пытаются выжить.

Я стою на пороге и пялюсь на дверь. До сих пор не могу поверить, что мамы нет за этой дверью, что она ушла, оставив после себя лишь запах выпечки. Мама жила этим домом, другой жизни она попросту не знала.

– Ну, я пошел, – прерывает мои мысли Пол. – Вот ключи. Этот от передней двери, а этот от задней. Если вдруг замерзнешь, на кухне над чайником есть термостат. Приеду утром тебя проведать.

– Спасибо, – отвечаю я, взяв ключи и потирая острый металл указательным и большим пальцами. – Передавай привет Салли.

При звуке ее имени он вздрагивает.

– Она все еще моя сестра, – говорю я ему. – Несмотря ни на что.

– Знаю, – отвечает он. – Глубоко внутри она тоже это знает.

– Надеюсь, – говорю я, подрагивая от холода.

– Давай, заходи, – говорит Пол, похлопывая меня по плечу. – На улице холодина.

Чтобы потянуть время, выхожу на тротуар и смотрю, как машина растворяется в призрачной мгле залива. Стоит открыть дверь, и все станет реальностью. У меня не останется выбора, кроме как признать, что мама умерла. Эта мысль почти невыносима. Но мне нужно это сделать, убеждаю я себя, неохотно плетясь к дому, иначе я не смогу двигаться дальше. На пути к двери я останавливаюсь, заметив, что в верхнем окошке соседнего дома горит свет. Этот свет, признак жизни посреди темноты и смерти, придает мне сил, и, приободренная, я вставляю ключ в замочную скважину и открываю дверь.

Спотыкаясь о рюкзак, растерянно шарю по лакированным стенам, облицованным ДСП-панелями, в попытке нащупать выключатель. Когда я его наконец нахожу, у меня перехватывает дыхание от вспыхнувшего тусклого света. Я и забыла, как сильно мама ненавидела яркий свет. Свету нельзя доверять. Он показывает слишком многое. Поэтому мама установила по всему дому слабые лампочки и отступила в тень.

Шагая по коридору, я вспоминаю, как провела первые восемнадцать лет своей жизни в полутьме, пугаясь каждого шороха. Я иду от комнаты к комнате, зажигая свет, и при виде каждой беспомощно загорающейся лампочки мое сердце сжимается от тоски.

Останавливаюсь на кухне. Здесь что-то изменилось. Видно, что Пол и Салли начали готовить дом к продаже. Когда-то темно-красные стены перекрашены в кремовый, а линолеум заменен на невзрачный бежевый ковролин. Но это к лучшему, думаю я, заходя внутрь. Каким бы скучным он ни был, бежевый – как раз то, что мне сейчас нужно; его блеклая нейтральность поможет не скатиться в бездну воспоминаний.

Заглянув в кухонный шкаф, вижу, что Пол подготовился к моему приезду. На полке стоят новые упаковки кофе и чая, буханка свежего белого хлеба, суп и фасоль в консервных банках. В холодильнике я нахожу пакет молока, сливочное масло, яйца и упаковку копченого бекона – сто лет такого не ела. И все же утром я буду ему благодарна.

Также он оставил пару бутылок белого вина. Я беру одну и наливаю себе огромный бокал. Я знаю, что не стоит. Ведь до событий последних нескольких месяцев я вообще почти не прикасалась к алкоголю. Я поклялась себе, что никогда не стану как отец или Салли. Но после Алеппо только алкоголь помогает мне привести мысли в порядок.

Алкоголь и снотворное.

Я похлопываю себя по карманам и вытаскиваю пачку таблеток. Проглотив две, запиваю вином и поднимаюсь наверх в надежде, что они подействуют быстро.

Однако, дойдя до лестницы, замираю. Мгновение стою перед закрытой дверью, ведущей в спальню матери, и чувствую, как в горле зарождается комок. Она все еще здесь. Давняя трещина в деревянной панели. Чувствую, что вся дрожу. Словно и не было этих тридцати лет. Почему она так и не заменила эту панель?

Я уговариваю себя не заходить в комнату, подождать до утра, когда мозг будет готов, но бесполезно: руки уже толкают дверь. Я делаю вдох. Воздух здесь насквозь пропитан отцовским гневом; у меня возникает ощущение, что в любой момент он может на меня напасть с расспросами, что я тут забыла. Но меня встречает лишь тишина, и я делаю шаг во тьму.

Здесь все по-прежнему. Не веря своим глазам, я рассматриваю пыльную мебель. Все тот же комод из красного дерева, тяжелые бархатные занавески, обои противного коричневого цвета, усеянные колючими одуванчиками. Я вижу, как мамина голова врезается в стену, снова и снова, как отец держит ее за волосы и бьет о золотистые цветы. В комнате пахнет сыростью и дешевым освежителем воздуха. Пол явно пытался придать ей товарный вид, но она насквозь пропитана маминой кровью. Хоть внешне все чисто, в воздухе до сих пор витает затхлый запах страха.

Прикрыв за собой дверь, я возвращаюсь на лестницу. Из рамки на стене на меня зловеще смотрит Пресвятое Сердце. Бородатый Иисус протягивает руку, а в груди у него бьется пламенное сердце. В детстве я ненавидела эту икону, видеть ее не могла. Она олицетворяла все плохое в нашей семье: слепая вера, смешанная с несчастьем и жестокостью; служение высшему разуму. «Благословенный Иисусе, моли Бога о нас», – читаю я вслух, стоя перед выцветшей иконой. Под этими словами тонким почерком синей ручкой мама написала имена своих детей – двух живых и одного мертвого, – мужа и, как всегда последнее, свое.

– Ты хоть раз чем-нибудь нам помог? – кричу я, и голос эхом разносится по пустому дому.

Я свирепо разглядываю блаженное лицо человека в рамке. Что это за Бог, если он может убить ребенка? Снова читаю имя моего маленького братика и на секунду задумываюсь, каково это – утонуть, задыхаясь и барахтаясь, зовя маму, которая так и не пришла. Мне вспоминается история о другом мальчике, который тоже не выбрался, и я закрываю глаза, пытаясь отогнать воспоминания. Хватит, останавливаю я себя, и одним движением переворачиваю икону лицом к стене.

Ужасно уставшая, открываю дверь в бывшую комнату Салли. Кто-то – скорее всего, Пол – застелил кровать свежими простынями и оставил на комоде аккуратно сложенное махровое полотенце. Вот бы полежать сейчас в горячей ванне, но учитывая, что я приняла снотворное, лучше с этим повременить. А вот душ точно не помешает.

Я беру полотенце и спускаюсь в ванную. Включив свет, я вижу нечто настолько шокирующее, что по коже пробегают мурашки, – мое отражение в огромном зеркале. Вот она я: выгляжу на все свои тридцать девять, а то и старше. Одутловатое лицо бороздят морщины, на голове лохматый пучок седеющих волос. Включая воду, я делаю мысленную пометку, что как только вернусь в Лондон, надо записаться к Антону на мелирование.

Вода обжигает кожу; умывая лицо, я посмеиваюсь, что меня до сих пор беспокоит внешний вид. Что такое пара седых волос по сравнению с ужасами последних нескольких недель? Моя жизнь рухнула, а все мысли только о стрижке и укладке.

Однако затем я вспоминаю Бриджет Хеннесси, мою подругу, наставницу и одного из самых бесстрашных журналистов, которых я когда-либо встречала. Когда мы познакомились, она только-только вернулась из поездки в Косово, где пережила инсценировку смертной казни группировкой боевиков. Десять дней ее держали в заложниках с мешком на голове, а из соседней комнаты доносились выстрелы. Террористы сказали ей, что убили ее водителя и фоторепортера и она следующая. Многие сошли бы с ума от такой психологической пытки, но она выдержала и дождалась освобождения. Помню, после всего этого она сидела в редакции и спокойно печатала свою историю, стуча по клавиатуре ухоженными ноготками с идеальным маникюром. Рядом сидела я, с неопрятными волосами и обкусанными ногтями, и удивлялась, как после всего произошедшего она все еще может думать о ногтях.

– В этом вся суть, моя дорогая Кейт, – сказала она потом, когда я ее об этом спросила. – Жизнь продолжается, иначе эти ублюдки победили.

Я выхожу из душа и закутываюсь в огромное белое полотенце. Тело обволакивает теплом; закрыв глаза, представляю, что нахожусь в нашем любимом отеле в Венеции и в спальне меня ждет Крис. Идя по коридору, я ощущаю тепло его грубых ладоней, его пальцы внутри, вкус глинтвейна на губах. Но в комнате пусто и холодно, и чувство быстро улетучивается; я проскальзываю под синтетическое одеяло и закрываю глаза.

Несколько мгновений спустя я стою посреди магазина. Все вокруг в пыли: она витает в воздухе, забиваясь во все щели, словно ядовитый газ. Продвигаясь дальше, не могу ничего разглядеть из-за плотной завесы пыли. Во рту пересохло от страха, но останавливаться нельзя.

Когда-то здесь было полно покупателей, кипела жизнь. На полках красовались кипы туристических буклетов и контрабандные сигареты, а между рядами бегал мальчонка и рассказывал всем свои истории, однако сейчас здесь лишь руины и тишина.

Земля тут другая, скользкая и влажная; взглянув под ноги, я вижу, что мои ботинки все в темно-красных пятнах. Я больше не перешагиваю через булыжники, а продираюсь сквозь вязкую, липкую кровь.

Слышу щелчок камеры; вспышка освещает помещение. От неожиданности я оступаюсь и падаю прямо лицом в кровь. Подняв голову, вижу кучу камней, крошечный лучик света в океане крови; я ползу к ней, заранее зная, что меня там ждет. Я слышу, как там, внизу, бьется его сердце, и начинаю рыть. Как крот, откидываю булыжники, ногти врезаются в землю. На камнях алеют кровавые пятна, я осознаю, что расцарапала руки до крови, но не чувствую боли. Вот он – лежит на спине, глаза распахнуты, руки подняты к небу – малыш, зовущий маму.

Пытаясь не смотреть на его лицо, наклоняюсь, чтобы его поднять. Вдруг позади меня срабатывает вспышка и освещает лицо мальчика резким белым светом. Хватит, кричу я мужчине с фотоаппаратом, это нельзя фотографировать; голос эхом разлетается по разрушенному зданию, земля сотрясается. Мальчик умоляюще смотрит на меня; я пытаюсь взять его за руку, но она ускользает. Он превращается в пыль и возвращается к земле. Но в последний момент я слышу крик.

– Помоги мне!

Это последнее, что я слышу, перед тем как проснуться.

Я лежу, скрючившись, на полу, вцепившись ногтями в ковер, и хотя знаю, что все позади, что это всего лишь очередной кошмар, во рту до сих пор ощущается привкус пыли. С трудом поднявшись, замечаю, что комната залита холодным голубоватым светом. Я так устала, что даже забыла задернуть занавески.

Подхожу к окну. Небо ясное и чистое. Совсем не похоже на привычное лондонское небо, затянутое смогом. Глядя на луну и мерцающие приморские звезды, я думаю о Сирии. Там всегда темнело очень быстро. Быстро, как опускается гильотина, говорил Крис. Я сбита с толку. Словно все это – Сирия, Лондон, Крис – произошло с кем-то другим, а вся моя жизнь сомкнулась вокруг этого городка на берегу моря. Нет больше бесстрашного журналиста, осталась лишь напуганная девчонка, прячущаяся за занавеской, не в силах закрыть глаза в ожидании кошмаров.

3

Полицейский участок Херн Бэй

10 часов под арестом

– Давайте вернемся чуточку назад, – говорит доктор Шоу, – к тому моменту, когда вы приехали в Херн Бэй. – Она бросает взгляд на лежащий перед ней листок бумаги. – Давненько вы тут не были. Что вас сюда привело?

Я сижу и наблюдаю, как Шоу скрещивает и выпрямляет ноги, потягивает чай из одноразового стаканчика, вытирает рот и ставит стаканчик на пол. Тишину нарушает только мерное тиканье огромных овальных настенных часов, висящих у нее за головой; одна из нас обдумывает вопрос, другая – ждет ответа. Ответа, который ей уже известен.

Через пару месяцев мне стукнет сорок, и, сидя в этой тесной, освещенной люминесцентными лампами комнате, я вижу торт с начинкой из масляного крема, покрытый лимонной глазурью. Вижу, как мама носится по крошечной кухне, разбивая яйца в миску размером больше ее головы. Мне четыре года, я балансирую на краешке кухонного стола и не отвожу от нее глаз. «Хочу торт цвета солнца», – заявляю я. И мама исполняет мое желание: после всего, что мы с ней натерпелись, она не в силах меня огорчить. Раз мне хочется солнечный торт, она из кожи вон вылезет, но его мне достанет.

Я слышу, как Шоу покашливает, и поднимаю голову; мамино лицо растворяется в деревянной стене.

– Захотелось подышать морским воздухом, – отвечаю я.

Шоу наклоняется вперед и достает из сумки картонную папку.

– Мы пообщались с Полом Шевереллом, – начинает она, вытаскивая из папки лист бумаги. – Он ведь ваш зять?

Я киваю. У меня сдавливает грудь. Что Пол им наговорил?

– Он сказал, что вы вернулись, потому что в семье случилась беда, – говорит она, читая свои записи. – Ваша мать?

– Да.

Уставившись на стену за головой Шоу, я отчаянно пытаюсь выкинуть из головы мысли о маминой могиле, но тщетно.

– Вы с матерью были близки?

Я перевожу взгляд на Шоу и говорю себе, что чем быстрее отвечу на ее вопросы, тем быстрее отсюда выберусь. Надо притвориться, что я на работе, что сижу не в полицейской камере, а в переговорной, и мы обсуждаем кого-то другого – какую-то абстрактную маму, которая не печет торты, не называет дочку «душечкой» и не плачет над стихами Элизабет Барретт Браунинг. Надо представить, что мы говорим не о моей маме, а о какой-то другой женщине, и тогда я смогу это выдержать.

– Да, мы были близки, – отвечаю я с улыбкой. Улыбайся своим противникам. Вотрись в доверие.

– Вы часто ее навещали?

– Не так часто, как хотелось бы.

– Почему?

– Ну, из-за работы я редко остаюсь в Великобритании больше чем на пару дней, но даже когда я здесь, дел невпроворот.

Знаю, как неубедительно звучит мое объяснение, но не могу же я сказать Шоу, что у меня не хватало сил заставить себя приехать; что мне было невыносимо видеть мою любимую мамочку в доме престарелых.

– Она ведь страдала старческим слабоумием?

– Да.

Я стараюсь думать о какой-то абстрактной женщине, чьей-то гипотетической матери, но этот образ дает трещину, и я вижу, как мама склонилась над кучей разложенных на кухонном столе бумажек в попытке найти ту, на которой записан номер телефона тети. Эти бумажки заменили ей память, стали спасательным кругом, но рано или поздно она их теряла и приходила в еще большее замешательство. Дошло до того, что я прислала ей диктофон; помню, как она сидела на диване в полном недоумении, не в силах разобраться с кнопками. Она никак не могла взять в толк, что делать с этой штуковиной.

– Как долго она находилась в доме престарелых?

– Недолго, – отвечаю я. – Всего пару месяцев.

– Значит, ей быстро стало хуже.

– Да, – говорю я. – Но Пол сказал, что она не мучилась – умерла во сне.

– От сердечного приступа, так?

– По крайней мере, мне так сказали, – пожимаю я плечами. Мне хочется сменить тему.

– Ваш зять сказал, что вы не смогли приехать на похороны.

Голос Шоу, холодный и бесстрастный, пронзает меня насквозь, только усиливая страдания и чувство вины.

– Все верно.

– Почему так вышло?

Ее слова словно пули, и требуется все мое самообладание, чтобы не вскочить и не атаковать в ответ.

– Я же сказала: из-за работы меня неделями не бывает дома. Я была в Сирии.

– И не могли вернуться?

– Нет. Я хотела, но… не получилось.

– И в итоге пропустили похороны матери. Несладко вам пришлось, а?

– Да, несладко.

Я пытаюсь не думать о том дне: о мужчинах, о крови и о зовущем на помощь ребенке – и вместо этого вспоминаю поездку в Великобританию. Сидя в аэропорту в ожидании самолета, я ощутила, как что-то внутри меня треснуло; даже показалось, что я почувствовала щелчок где-то в районе груди. Я вздрогнула от боли, физической боли, похожей на ту, что возникает, когда натягиваешь до предела канцелярскую резинку, а затем отпускаешь, и она ударяет по руке. К горечи утраты примешивалось жгучее чувство вины – осознание, что я сама отчасти виновата в несчастьях, от которых так старалась убежать. Я совершила нечто ужасное, за что никогда не смогу себя простить.

Но Шоу я говорить об этом не собираюсь, ее это не касается.

– Наверное, странно вернуться в Херн Бэй после стольких лет?

Голос Шоу резко возвращает меня в реальность.

– Да.

– Насколько мне известно, вы остановились в родительском доме, – продолжает она.

Я киваю и непроизвольно дотрагиваюсь до руки. Кровь уже запеклась, осталась лишь саднящая боль. Закрыв глаза, я мечтаю о таблетке обезболивающего и о большом бокале «Шабли», но ни того, ни другого явно не предвидится. Заметив мое движение, Шоу хмурится при виде резаных ран, зигзагами расчерчивающих руку.

– Выглядит не очень, – сетует она.

– Ерунда, – говорю я и прижимаю руку к груди.

– Что произошло?

– Я же сказала – ерунда.

Несколько мгновений она смотрит на меня и, видимо, решает не настаивать.

– А ваш отец – он еще жив?

Ответ на этот вопрос она тоже знает.

– Нет, – отвечаю я. – Слава богу, нет.

– Почему слава Богу?

– Потому что он был жестокий алкаш, – говорю я. – Я ненавидела его, а он ненавидел меня.

– За что вы его ненавидели?

– За то, что он обращался с мамой, как с боксерской грушей. – Я останавливаюсь. Снова сказала слишком много. –   Послушайте, спасибо, конечно, за психологическую консультацию, но при чем здесь это? Я знаю, как это делается, доктор Шоу. Я допросами на жизнь зарабатываю. Но проблема не во мне, а в ней.

– Кейт, просто постарайтесь честно отвечать на вопросы, – говорит она, скрестив руки на груди. – Это поможет нам разобраться, как вы здесь оказались. Понимаете?

Я неохотно киваю.

– Можем сделать перерыв в любой момент, – мягко говорит она, словно обращаясь к непослушному ребенку. – Только скажите.

– Нет, – резко отвечаю я. – Все нормально. Давайте продолжим.

– Хорошо, – соглашается она, ерзая на стуле.

Она немного сбита с толку, и меня это радует. В эти несколько мгновений я владею ситуацией.

– Вы говорите, ваш отец был жестоким и вас ненавидел. За что?

– Понятия не имею, – отвечаю я. – Может, за то, что я напоминала ему маму, которую он тоже ненавидел. Мои родители потеряли ребенка, моего младшего братика, и это их сломило. Мама, чтобы как-то справиться с горем, с меня пылинки сдувала, а отец обозлился на весь мир. Он винил маму в смерти брата. Пристрастился к бутылке, а пьяному ему под руку лучше было не попадаться.

– Почему он винил вашу маму в смерти ребенка?

– Без понятия. Наверное, ему так было легче.

– Что случилось с вашим братом?

– Несчастный случай, – коротко отвечаю я. Я годами тренировалась отвечать на этот вопрос, задаваемый из лучших побуждений. – Он утонул.

– И ваша мать была рядом?

Я слышу крики. Из коридора? Не уверена. Смотрю на Шоу, но она ничего не слышала. Сердце колотится с бешеной скоростью; я пытаюсь вспомнить, что мне велели делать в таких случаях. Дышать. Нужно сосредоточиться на дыхании. Закрыв глаза, я медленно выдыхаю, а сама знаю, что Шоу ждет ответа.

– Кейт?

Я открываю глаза и глубоко вдыхаю липкий воздух.

– Прошу прощения, – выдыхаю я. – Я не хочу об этом говорить. Дело было давно, и к нашему сегодняшнему разговору оно не имеет никакого отношения.

– Ладно, – соглашается Шоу. – А на вашу сестру – жену Пола, Салли, – отец тоже руку поднимал?

Я качаю головой.

– Нет.

– Почему же?

– А я откуда знаю?

– Вы с сестрой близки?

– Не особо.

– Почему?

– Да не знаю я, почему. Сестры вообще бывают близки? Вот вы близки со своей сестрой?

– Я единственный ребенок, – говорит Шоу.

– Повезло, – язвительно заявляю я.

– Речь сейчас о вашей сестре, Кейт.

– Ладно, ладно! – кричу я, мотая головой. – Почему мы не близки? Понятия не имею. Наверное, мы просто слишком разные.

Шоу кивает и что-то строчит. Глядя на нее, я вспоминаю нашу последнюю встречу с Салли: лицо искривлено, и она на меня орет. Столько лет от тебя ни слуху ни духу, а теперь ты вдруг появляешься и указываешь мне, что делать? Мы уже не дети, Кейт. Я сама решу, как мне жить.

– В каком смысле? – продолжает Шоу. – В каком смысле – разные?

– Во всех смыслах.

Я думаю о сообщении, которое пришло мне, когда я сидела, скорчившись в подвале в Сирии: Мама умерла. Решила, что надо тебе сказать.

Одна строчка. Все, что Салли пожелала мне сообщить. Одна короткая строчка о том, что мама, которую я любила больше всех на свете, умерла.

Тварь.

– Что-что, Кейт?

Я поднимаю взгляд на Шоу, а в голове вертится то сообщение. Я сказала это вслух?

– Понимаете, доктор Шоу, моя сестра – далеко не самый приятный человек, – говорю я. – Мы не ладим. Может, хватит об этом?

4

Понедельник, 13 апреля 2015 года

Пол стоит на пороге и широко улыбается. В руках у него бумажный пакет.

– Рыба с картошкой фри, – говорит он, – Лучшая в Херн Бэй. Ты явно по ней соскучилась.

Ни капельки, однако ведя его по коридору, я чувствую странное воодушевление. Впервые за долгие годы я проснулась со светлой головой. Никаких голосов. Пока.

– Я тут выбил себе долгий обеденный перерыв и забежал в «Телливерс». Уверен, ты просто мечтаешь о настоящей еде после… Напомни, где ты была?

– В Алеппо, – говорю я. – Это в Сирии, – добавляю, заметив его отсутствующий взгляд.

– Ага, ну как бы там ни было, такой вкуснотищи у них точно нет, – отвечает он и ставит пакет на стол.

«Там идет война, черт возьми», – думаю я про себя, стоя в кухонном проеме и наблюдая, как Пол накрывает на стол. Разве не ясно, что там вообще есть нечего, и люди умирают от голода? И проклятая рыба с картошкой фри – это последнее, о чем я думала в Алеппо.

– Знаешь, Пол, я не голодна, – заявляю я. – Только что позавтракала.

– Да ладно тебе, – уговаривает он, показывая на деревянный стул напротив. – Поешь еще – тебе не помешает. Одна кожа да кости.

Он просто пытается быть милым, говорю я себе, неохотно садясь за стол.

– Ну вот, другое дело, – говорит он и накладывает мне в тарелку гору жирной картошки. – Налетай.

Я кладу ломтик картошки в рот и медленно жую. На удивление вкусно.

– Я связался с маминым юристом из Кентербери, и она записала нас на среду на час дня, чтобы подписать бумаги, – говорит Пол. – Много времени, думаю, не займет. Только не забудь захватить удостоверение личности. У тебя ведь есть паспорт?

Я не могу поверить своим ушам.

– Пол, неужели ты думаешь, что я могла бы работать без паспорта?

– Ой, извини, – смеется он. – Конечно, есть. Прости, все мысли о работе.

Он открывает кухонный шкаф и достает пыльную бутылку солодового уксуса.

– Хочешь?

Я качаю головой и наблюдаю, как он макает картофель фри в жгучую коричневую жидкость.

– А Салли придет? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит он, опустив вилку. Его лицо мрачнеет.

– Что такое?

– Да ничего, Салли есть Салли. Ей снова хуже.

– Имеешь в виду – снова начала пить?

– Да, пару раз сорвалась, – говорит он, растерянно сминая пальцами кусочек картофеля.

– Вы не пробовали обратиться в Общество анонимных алкоголиков?

Он мотает головой:

– Она и слышать об этом не хочет. Считает, что у нее все нормально. Поговори с ней. Может, хоть ты ее вразумишь. Меня она не слушает.

– Да брось, Пол, во время нашей последней встречи она прямым текстом заявила, что не желает меня больше видеть. И выставила за дверь.

– Да, но это было давно; к тому же сама знаешь, как она переживает из-за Ханны. Она решила, что ты винишь ее в произошедшем.

– Я пыталась ее образумить, – говорю я, отодвинув тарелку. – Мне плевать, обиделась она или нет; она должна была узнать правду. Если бы она бросила пить, Ханна до сих пор была бы здесь – вот и все.

– Знаю, – говорит Пол. – Хорошо хоть с Ханной все нормально. Спасибо, кстати, что помогла ее найти. Мы наконец вздохнули спокойно.

– Она моя племянница, – отвечаю я. – Я хотела убедиться, что она в безопасности, чего не скажешь о Салли.

– Слушай, я знаю, что ты на нее злишься, – говорит Пол. – Но Салли правда становится хуже. Неужели так сложно забыть о вашей глупой кровной вражде и помочь ей?

– Прости, Пол, но мне кажется странным, когда мать так легко сдается, – говорю я, сваливая недоеденную рыбу с картошкой в мусорное ведро. – Такое чувство, что ей вообще все равно.

– Перестань, Кейт, это несправедливо, – говорит он, вытирая губы бумажной салфеткой. – Как ей может быть все равно? Уход Ханны ее подкосил. Она стала больше пить, потеряла работу. Стала как в воду опущенная. Глубоко внутри она знает, что Ханна сбежала из-за нее – из-за пьянства и ругани, – и эта мысль разъедает ее изнутри.

Склонившись над мусорным ведром, я вижу испуганное лицо сестры в родильной палате много лет назад. Ей было всего четырнадцать, когда родилась Ханна; она сама еще была ребенком. Я помню, как сидела на краешке ее кровати; в маленькой пластмассовой люльке посапывал младенец, когда Салли посмотрела на меня и спросила: «И что мне теперь с ней делать, Кейт?»

– На самом деле они любили друг друга, – говорил Пол, прерывая мои мысли. – Видела бы ты ее в наше первое Рождество без Ханны: она была сама не своя. Но откуда тебе это знать – тебя ведь никогда не было рядом.

Он берет свою тарелку и кладет в раковину.

– Она твоя сестра, Кейт. Она нуждалась в тебе. И сейчас нуждается.

– Я пыталась, – говорю я, наблюдая, как он носится по кухне, словно огромный, сбитый с толку птенец. – Но она меня не слушает.

– Нет, ты общалась с ней как журналист, – говорит он, – наводила справки, кому-то звонила. Что тоже здорово, ведь ты помогла нам найти Ханну. Но Салли не нужен журналист – ей нужна сестра. Ты нужна ей, Кейт.

– Хорошо, Пол, но давай не все сразу, – соглашаюсь я, открывая заднюю дверь. Дом провонял прокисшим уксусом, и мне нечем дышать. – Давай разберемся с мамиными бумагами, а потом я об этом подумаю, но ничего не обещаю.

– Спасибо, Кейт. Мы с Салли будем очень рады, если ты закопаешь топор войны, – говорит Пол и хватает куртку со столешницы. – Ладно, мне пора на работу. Я тут подумал: ты ведь еще не была на могиле матери. Если хочешь, могу тебя завтра отвезти во время обеденного перерыва.

Слова «мать» и «могила» звучат странно; мне хочется потрясти его за плечи и сказать, что он явно что-то напутал, что мама ушла в магазин и вот-вот вернется.

– Кейт, все хорошо?

Мои глаза затуманиваются от слез, и я отворачиваюсь. Он не должен видеть, что я плачу.

– Все нормально, – говорю я, моргая. В дальнем конце сада цветет одинокая розовая роза. Надо не отрывать от нее глаз, и слезы отступят.

– Но да, я бы хотела съездить на могилу, – добавляю, не отводя взор от цветка. – Если для тебя это не слишком хлопотно.

– Ни капли, – мягко говорит он. – Тогда заеду завтра. В двенадцать тридцать пойдет?

– Идеально, – отвернувшись, отвечаю я. – И спасибо тебе за все, что ты делаешь. Я очень это ценю.

– Мне не сложно, – говорит он. – До завтра.

Я слышу, как за ним закрывается дверь, и вздыхаю с облегчением. Наконец-то я осталась наедине со своими мыслями.

Выйдя на улицу, смотрю на сад. Он совсем запущен: повсюду сорняки и разбитые цветочные горшки. Мама обожала копаться в саду. Ее детство прошло на ферме, и думаю, какая-то ее часть тосковала по деревенской жизни. Этот огород был ее маленьким раем, воспоминанием о детстве. Она могла часами возиться с картошкой, морковью и фасолью. Иногда во время летних каникул я ей помогала, и мы петляли от грядки к грядке, набив рот сырой фасолью. «Одну кидай в горшок, а другую – в рот», – говорила она; ее глаза сияли, ведь на несколько часов она была свободна. Когда отец уходил на работу, она могла быть собой: смеяться, петь и снова чувствовать себя молодой. Иногда она доставала сборники стихов, и мы сидели на террасе и читали. Именно мама привила мне любовь к слову. Она мечтала стать учителем английского, но встретила моего отца и забеременела, и о работе пришлось забыть. «Раньше никто не совмещал карьеру и детей, – как-то объяснила мне она. – Либо одно, либо другое. Третьего не дано».

Опустившись на колени там, где раньше цвел розовый куст, я провожу рукой по твердой, высохшей земле. При маме сад утопал в цветах; чего здесь только не было: чайные розы с крупными, лохматыми соцветиями; душистый горошек, который, словно стая хрупких бабочек, обвивал заросли кудрявого ивняка; настурции с огромными лапчатыми листьями и ярко-медными цветами; алые пионы с белыми переливами. И высокий дельфиниум вдоль дорожки – отсылка к Эдвардианской эпохе с девушками в белых платьях и мужчинами в соломенных шляпах. В Херн Бэй такие цветы встретишь нечасто; возможно, поэтому мама их и любила. Они отличали ее от соседей.

Но сейчас в саду пусто, остались лишь сорняки да сухая земля. Эта розовая клумба преследует меня всю мою взрослую жизнь. Я вижу ее, когда иду по улице в Сохо или когда отсиживаюсь в каком-нибудь разбомбленном отеле. Я вижу ее, когда закрываю глаза и пытаюсь заснуть. Эта клумба – горько-сладкая аллегория моего детства; я трогаю землю и вспоминаю, как лежала здесь, скрючившись от холода.

Мне было тринадцать, и провинилась я тем, что осмелилась вмешаться в очередную отцовскую тираду. В тот день мама испекла куриный пирог, а отец пришел домой пьяным и устроил скандал, что пирог получился сухой. Я, как всегда, заступилась за маму, в то время как Салли просто сидела и поддакивала: «Да, папочка, и правда суховат». Боже, она была невыносима. Той ночью он сильно избил маму, и я не выдержала. Помню, как я на него бросилась, заслонив маму от его гнева.

На мгновение он застыл, и я подумала, что у меня получилось, что он одумался, но вместо того, чтобы остановиться, он схватил меня за руку и потащил на кухню. Ударив меня ремнем по ногам, он открыл заднюю дверь и вышвырнул меня на улицу, в темноту. Стоял конец ноября, холодина, и хоть я и была полностью одета, погода к прогулкам явно не располагала. Рядом с забором валялся пустой мешок из-под удобрений, который я разорвала по швам и обмотала вокруг себя, как платок. Но у меня все равно зубы стучали от холода. Я долбилась в дверь, умоляя его меня впустить. Звала маму, Салли, но никто не вышел. Я лежала, как мне показалось, несколько часов, наблюдая, как огни в доме один за другим гаснут, свернувшись клубком на самом мягком месте в саду – на маминой розовой клумбе.

Затем происходит нечто странное. Оказавшись в саду спустя столько лет, я чувствую, как на меня обрушивается воспоминание, настолько яркое, что дух захватывает. В окне мелькает чья-то маленькая тень. Салли. Дрожа от холода на цветочной клумбе, я заметила, что Салли стоит у окна своей спальни. Я позвала ее и помахала рукой.

– Спустись и открой мне дверь! – умоляла я. – Прошу тебя, Салли, открой дверь. – Она не могла слышать, что я говорю, но видела, что прошу ее о помощи.

Она продолжала смотреть на меня с отсутствующим выражением лица.

– Пожалуйста, Салли.

Но она лишь помотала головой и задернула занавески. Через несколько минут я услышала, как отец отпирает дверь. Он добился своего, и мне позволено было вернуться в дом. Мне понадобилось несколько часов и вся моя одежда, чтобы согреться. Помню лицо Салли на следующее утро за завтраком; она таращилась на меня, как на привидение, словно не веря, что я выжила.

Вздрогнув, я направляюсь к дому за мусорными мешками и щеткой. Как так получается, что воспоминания дремлют столько лет, чтобы потом обрушиться в самый неподходящий момент? Но нельзя позволять себе об этом думать. Не сейчас. Это всего лишь воспоминания, осколки прошлого, которым не место в настоящем.

Вместо этого я пытаюсь сосредоточиться на моей задаче. Я не особо сильна в садоводстве, но могу прополоть клумбы и убрать мусор; этого хватит, чтобы скоротать несколько часов и привести сад в некое подобие порядка. Я хватаю из шкафа под раковиной мусорные мешки и нахожу в кладовке старую деревянную щетку. Денек выдался погожий, и настроение у меня улучшается.

Мне приятно находиться на свежем воздухе; работа в саду хоть и утомительная, приносит облегчение. Чем больше сорняков я кидаю в черный мешок, тем спокойнее мне становится. Спустя пару часов сад не узнать, а я хоть и ужасно вспотела, чувствую себя гораздо лучше.

Выкидывая содержимое последнего мешка в мусорный контейнер у стены, я вдруг слышу детский смех. Этот приятный звук заставляет мое сердце трепетать. Он так похож на… Я иду на звук и, остановившись у розовой клумбы, вижу мальчика: он лежит на животе и читает свой любимый комикс – из старых, зачитанных до дыр. Читает и смеется что есть мочи над нелепыми шутками.

Я поднимаю голову и вижу женщину, сидящую в саду у дома напротив. Молодая, чуть за тридцать, волосы покрыты синим платком. Подойдя ближе, я замечаю на платке узор из красных розочек и улыбаюсь. У мамы был очень похожий; она накидывала его на плечи, когда ходила в церковь. Мы называли его «мамин цветочный платок».

– Здравствуйте! – окрикиваю я ее, выглядывая из-за забора.

Немного испуганная, она ставит стакан с напитком на траву.

– Я Кейт, – дружелюбно говорю я. – Я тут на пару дней.

– Вы дочь миссис Рафтер? – спрашивает она, поднимаясь с кресла.

– Она самая, – отвечаю я, когда она подходит к забору.

– Меня зовут Фида, – говорит молодая женщина. – Ваша мать много о вас рассказывала.

– Приятно это слышать, – отвечаю я. – Я очень по ней скучаю.

– Я тоже, – кивает женщина, глядя мимо меня на мамин сад. – Она была очень добра ко мне. Давала… как же они называются? Пирожки… Круглые такие, с вареньем…

Наблюдая, как молодая женщина пытается подобрать верное слово, я чувствую запах пончиков. Моя мама любила печь – в этом ей не было равных. Когда отец меня избивал, она всегда пекла пончики; до сих пор не могу их есть: их вкус ассоциируется у меня одновременно с маминой виной и моим собственным горем.

– Пончики, – говорю я. – Пончики с вареньем.

– Да! – радостно вскрикивает женщина. – Точно, пончики с вареньем. Вкуснятина. Она оставляла их у меня на пороге в маленьких коробочках, как… как Санта Клаус.

– А ваш сын любит пончики? – спрашиваю я, вытягивая шею в поисках мальчика.

Улыбка на лице женщины вдруг блекнет, и я беспокоюсь, что сказала что-то не то.

– Я только что слышала детский смех. Очень приятный.

– У меня нет детей, – говорит женщина, и я вижу в ее глазах знакомую боль. – Это, наверное, ребятишки на заднем дворе. Они иногда срезают там, когда возвращаются из школы через поле.

– Наверное, или мне уже мерещится, – хихикаю я, пытаясь разрядить обстановку.

Молодая женщина смеется, но в глазах ее печаль.

– Значит, вы живете одна? – спрашиваю я, не в силах задушить в себе журналиста.

– Периодически, – говорит она. – Моего мужа часто нет дома. – Она показывает рукой на небо.

– Он работает за границей? – пытаюсь угадать я.

– Да, – отвечает она. – За границей.

– Тяжело вам, наверное, – говорю я. – Столько времени проводить одной.

– Все хорошо. Я счастлива, – заявляет она, но ее голос счастливым не назовешь.

– Откуда вы, если не секрет?

– Из Ирака, – с облегчением в голосе отвечает она. – Из Фаллуджи.

– Я знаю этот город, – говорю я. – Была там в две тысячи четвертом.

Она кивает и смотрит куда-то вдаль. Я видела этот взгляд бесчисленное множество раз – взгляд человека, вынужденного покинуть родину, – грустный и обескураженный.

– В две тысячи четвертом, – шепчет она. – Значит, вы были там во время Битвы?

– Да, – отвечаю я.

– Я уехала сразу после, – говорит она, скрестив руки на груди. – Мой двоюродный брат уезжал, и родители сказали – отправляйся с ним. Сказали – так будет лучше…

Она замолкает, и на платье ей капает большая слеза. Она торопливо вытирает ее рукой.

– Прошу прощения, – говорит она.

– Все хорошо, – утешаю ее я. – Я понимаю. Я была в Фаллудже по работе, а для вас этот город был домом. Представляю, как вам тяжело.

– Ирак мне больше не дом, – тихо говорит она. – Мой дом теперь здесь.

Она улыбается, но глаза у нее до сих пор грустные. Я столько всего хочу спросить, но знаю, что сейчас не время.

– Ирак всегда будет вашим домом, – говорю я. – Он часть вас. Как Херн Бэй – часть меня, хоть я и не живу здесь уже много лет.

Она кивает.

– Иногда Фаллуджа мне снится, – говорит она. – Какой она была в моей юности; я просыпаюсь в надежде туда вернуться, но знаю, что теперь все по-другому.

Я уже собираюсь рассказать ей о моей недавней статье об этом городе, когда вдруг раздается оглушительный грохот.

– Что это за звук?

Я смотрю на женщину. Улыбка на ее лице поблекла, руки дрожат.

– Мне пора, – выпаливает она.

– Все в порядке? Может, вам помочь?

– Нет, спасибо, все хорошо, – дрожащим голосом отвечает она. – Мне пора.

Она натягивает платок так, что он почти скрывает ее лицо, и трусцой бежит к дому. Несколько мгновений я смотрю на место, где она только что стояла, и думаю, что заставило ее так себя повести. Уже собираясь возвращаться, я вижу, как мама читает, сидя в потертом кресле, когда в замке поворачивается ключ, входит отец, и счастье на ее лице сменяется ужасом; я думаю о молодой женщине из соседнего дома, о страхе в ее глазах, и по телу пробегают мурашки.

5

Полицейский участок Херн Бэй

13 часов под арестом

– Как долго вы принимаете снотворное, Кейт?

Я стою у крошечного квадратного окна и кончиком пальца рисую на стекле круги. За спиной я слышу дыхание Шоу. Ей не нравится, что я встала со стула, вырвалась из-под ее взгляда.

– Вид тут у вас так себе, – замечаю я, глядя на узкую полоску парковки. – Весь этот серый асфальт – выглядит угнетающе.

– Кейт, отвечайте, пожалуйста, на вопрос.

Хотя ее голос звучит все так же спокойно, я чувствую, что она начинает терять терпение.

– Извините, – говорю я, поворачиваясь. – Можете повторить вопрос?

– Я спросила, как долго вы принимаете снотворное.

– Пятнадцать лет, – отвечаю я, слишком вымотанная, чтобы лгать.

Глаза Шоу самую малость расширяются. Я научилась подмечать такие мелочи.

– Приличный срок.

– Послушайте, доктор Шоу, – медленно говорю я, словно обращаясь к маленькому ребенку. – Вы когда-нибудь пробовали заснуть во время минометного обстрела?

Она мотает головой и что-то записывает в блокнот. Я улыбаюсь, представляя, как, написанные ее аккуратным почерком, на странице кружатся слова: снотворное, минометные обстрелы… диагноз.

– И дело не только в бомбежках, – продолжаю я. – Тут и смена часовых поясов, и сжатые сроки. Бывает, я не сплю по сорок восемь часов, а когда пытаюсь, наконец, уснуть, мозг просто не может остановиться. Мы все принимаем снотворное, доктор Шоу. Это такая же часть работы, как бронежилет или хороший переводчик. Это нормально.

– А как же другие лекарства?

Она кладет ручку на стол и смотрит на меня в упор. Я отворачиваюсь к окошку и наблюдаю, как грузный полицейский пытается залезть в машину.

– Я не принимаю никаких других лекарств.

Она прочищает горло.

– Разве вам не прописывали ничего от галлюцинаций? Например, нейролептики?

Повернувшись, я вижу в ее руках фирменный бланк.

– Что это? – в ужасе спрашиваю я.

– Нейролептики? – спрашивает она, поднимая голову. – Это такие препараты, которые назначают при различных заболеваниях. В основном при шизофрении, но также при биполярном расстройстве, депрессии…

– Я знаю, что такое нейролептики, – говорю я, возвращаясь на стул. – Что это за бумага у вас в руке? Откуда вы ее взяли?

Шоу прячет документ обратно в синий файл и скрещивает руки на груди.

– Кейт. Спрашиваю еще раз, – настойчиво говорит она. – Вы принимаете какие-нибудь лекарства, кроме снотворного?

Я смотрю на нее, пытаюсь расшифровать выражение ее лица. Хочет ли она, как и я, чтобы все это быстрее закончилось? Хочет ли прийти домой вовремя, попить чаю с мужем и детьми, расслабиться и посмотреть телик? Конечно, хочет. Я решаю говорить начистоту. Я готова на все, лишь бы скорее вырваться отсюда.

– Мне выписали кое-какие лекарства несколько месяцев назад, – говорю я. – Но, похоже, вам это и так известно.

– Ясно, – отвечает Шоу. – И вы до сих пор их принимаете?

– Да, – лгу я.

– Помогает?

Я вздрагиваю, вспоминая падение, привкус крови во рту и ощущение, что мозг вот-вот взорвется. Вижу изможденное лицо врача «неотложки», который протянул мне пачку таблеток, словно это леденцы, и восстанавливаю в памяти странное чувство невесомости, накрывшее меня, когда я лежала в кровати и ждала, пока таблетки подействуют. Побочные действия тех лекарств были хуже любых галлюцинаций, любых кошмаров. Я потеряла способность ясно мыслить, с трудом могла составить предложение, не говоря уже о том, чтобы написать отчет или провести интервью. За какие-то пару недель я превратилась чуть ли не в овощ. Мне хотелось только спать, есть и ни о чем не думать. В итоге я смыла оставшиеся таблетки в унитаз. Голоса вернулись на следующий же день, но после нескольких недель тишины я была им даже рада.

– О да, помогает, – говорю я Шоу.

– А галлюцинации? Когда вы начали принимать таблетки, они прошли?

– Да, – отвечаю я. – Полностью. Хотя таблетки я принимала в первую очередь для борьбы с тревожностью.

В этот самый момент, словно издеваясь, старуха решает заорать, и я резко дергаюсь на стуле. И тишина. Заметила ли Шоу? Она смотрит на меня с отсутствующим выражением лица и задает следующий вопрос:

– Можете ли вы сказать, что ваша работа усиливает тревожность?

– Безусловно, – отвечаю я. – Я же не робот. Если бы все происходящее оставляло меня безучастной, я не могла бы как следует делать свою работу. Покажи, что у тебя есть чувства, что ты человек…

Шоу кивает. Я смотрю ей в глаза в попытках прочесть ее выражение лица, но безуспешно.

– Так, – продолжает она, снова заглядывая в свои записи. – Сколько раз вы ездили в Сирию и обратно за последние два года?

– О боже, не знаю, – отвечаю я. – Раз восемь-девять.

– Восемь-девять, – повторяет она. – И каждый раз видели нечто ужасающее, так?

– Да, – отвечаю я. – Но то же самое видели все остальные журналисты, гуманитарные работники и местные жители. Мой опыт не уникален.

– Нет, но он довольно экстремален, – говорит она. – Настолько частое посещение горячих точек явно отрицательно сказывается на психическом здоровье. Если бы я так работала, точно бы не выдержала.

– Может, я более стойкая, – бурчу я. Ее тон начинает меня раздражать.

– Ваши поездки, – продолжает она, не обращая внимания на мой комментарий, – сколько примерно они длились?

– По-разному, – отвечаю я. – В зависимости от задания.

– Ну, например, последняя поездка в Алеппо. Как долго вы там находились?

– Три недели.

– Вы проживали с семьей?

Я киваю.

– Три недели в одном месте, – говорит Шоу. – В экстремальных условиях. Достаточно, чтобы сблизиться с людьми, которые вас приютили. Согласны?

Теперь я понимаю, к чему она клонит; я не могу об этом думать.

Я мотаю головой:

– В вашем последнем репортаже вы рассказываете о маленьком мальчике, – говорит Шоу. – То, что с ним произошло в Алеппо, сильно на вас повлияло, не так ли, Кейт?

Мое тело деревенеет. Почему она решила спросить именно об этом? Почему нельзя вернуться к порезам? О них говорить было бы куда проще. Я смотрю на дверь и вижу с другой стороны тень полицейского. У меня нет выбора, я в ловушке.

– Кейт. Можете, пожалуйста, о нем рассказать? Его ведь звали Нидаль?

Она наклоняется вперед, и я улавливаю запах ее духов, приторных и дешевых, как все в этом городишке. Запах застревает в горле, и я не могу сделать вдох.

– Извините, – говорю я, поднимаясь со стула. – Это зашло слишком далеко. У меня голова раскалывается, мне надо домой.

– Кейт, я сказала вам в самом начале разговора, что вы задержаны в соответствии со статьей 136 Закона о психическом здоровье. Мы можем держать вас здесь в течение семидесяти двух часов, пока не будет принято решение о вашем психическом состоянии.

– Я не могу просидеть здесь три дня. – Я пытаюсь говорить спокойно, но перехожу на крик.

Шоу сидит совершенно неподвижно; я встаю и начинаю расхаживать по крохотной комнате. Глядя на ее безучастное лицо, мне хочется влепить ей пощечину, вправить мозги. Вздрогнув, я вспоминаю, что отец говорил то же самое, когда набрасывался на маму с кулаками. Я делаю глубокий вдох и сажусь. Сейчас не время злиться. Надо взять себя в руки.

– Кейт, хотите сделать перерыв или продолжим?

– Продолжим, – говорю я. – Но о Сирии мне сказать нечего. Совсем.

6

Понедельник, 13 апреля 2015 года

В девять тридцать я падаю на кровать, убаюканная таблетками и двухчасовым документальным фильмом про Маргарет Тэтчер. Голос Железной Леди – последнее, что я слышу, прежде чем провалиться в сон, спрятав подбородок под одеяло и свернувшись в позе эмбриона, словно некое древнее окаменелое создание.

– Туда, где раздор, позвольте привнести гармонию. Туда, где заблуждение, позвольте привнести истину. Туда, где сомнение, позвольте привнести веру. И туда, где отчаяние, позвольте привнести надежду.

Кровать пахнет 1979 годом. Годом, когда родилась Салли. Годом, когда мне выделили «взрослую кровать». Это дерево, синее бархатное изголовье и пружины матраса хранят память о моем горьком детстве; закрыв глаза, я следую за запахом и проваливаюсь в кроличью нору. Мне снова четыре; я сижу на диване рядом с мамой и младенцем, а отец двигает кресло поближе к телевизору, чтобы слышать каждое слово из речи премьер-министра. Я что-то говорю, но он на меня шикает. «Заткнись, зараза. Я пытаюсь услышать, что она говорит». Голодная Салли начинает орать, и крики перекрывают голос Тэтчер. Мама подскакивает, чтобы ее успокоить, но уже слишком поздно: он не расслышал несколько слов, и кто-то за это заплатит. «Что за тупая баба! – орет он, набрасываясь на маму с кулаками. – Валяется на диване вместо того, чтобы за ребенком следить. Тебе нельзя заводить детей».

Я слышу мамины крики и заползаю поглубже в нору. Закрыв уши руками, чувствую, как воздух вокруг становится теплее, и ощущаю знакомый запах. Запах пыли и смерти. Я снова в Алеппо. Знаю, что ждет меня впереди: пустынные улицы, кровь и руины, горы булыжника, что мне надо разгрести, чтобы до него добраться. Мое наказание.

«Тебе нельзя заводить детей».

Голос моего отца, визгливый и пронзительный, проходит через воздушный карман, связывающий прошлое с исковерканным настоящим бесконечной чередой событий, которые я переживаю заново ночь за ночью. Я пытаюсь ему ответить, рассказать о наследии, которое она нам оставил, полном горя и вины, но мой гнев не находит выхода. Враг смотрит на меня пустыми глазницами. Мертвые не могут дать отпор.

Я добираюсь до самой темной части тоннеля, и его голос постепенно затихает. Я снова в магазине; только что взорвался первый снаряд, и еще есть время. Если потороплюсь, успею до него добраться, но каждый раз что-то меняется. Сегодня улицы залило водой; нырнув, я чувствую неимоверное облегчение. Я хорошо плаваю, и к тому же вода смывает пыль и кровь. У меня получится, я успею. Подплыв, я чувствую тепло его кожи, и в сердце загорается надежда… туда, где отчаяние, позвольте принести надежду… Но стоит мне взять его на руки, воздух вдруг разрезает наводящий ужас крик, идущий откуда-то изнутри меня.

Выпустив его из рук, я просыпаюсь в спальне, залитой бледным лунным светом. Тонкой пленкой комнату окутала тишина; время застыло; окрестные дома и улицы словно затаили дыхание, и я вместе с ними, в ожидании, что пленка вот-вот лопнет.

Тишина. Я переворачиваюсь на другой бок и начинаю считать. Мне сказали, что это помогает при панических атаках.

– Раз, два, три, четыре…

Крик повторяется, резкий и неожиданный, и я вскакиваю в кровати с трясущимися руками. Звук похож на вой раненого зверя, борющегося за жизнь, и это совсем не голоса у меня в голове.

– Кто это? – кричу я.

Встав с кровати, подхожу к окну. На горизонте брезжит свет, окутывая пустой сад розовой дымкой. Я окидываю взглядом соседские дворы. Ничего. Вдруг, уже собираясь задернуть шторы, замечаю тень. Она выходит из сарая в саду, принадлежащем Фиде. Постепенно тень приобретает более четкие очертания, и в зыбких лучах рассвета я вижу, что она принадлежит мужчине.

Он одет во все черное; лицо скрыто под козырьком кепки. Прислонившись к окну, я наблюдаю, как он идет по темной тропинке. Нужно предупредить Фиду.

Затем я вижу ее.

Она стоит в халате у задней двери. Мужчина что-то кладет ей в руки, и они вместе заходят в дом. Но, закрывая за собой дверь, она замирает и смотрит в мою сторону. Я непроизвольно отскакиваю назад. Она меня видела? Возможно, но какая разница? Я не сделала ничего плохого. Возвращаясь в кровать, я вспоминаю о муже, работающем за границей. Вероятно, он вернулся домой. «Все хорошо, говорю я себе, – к соседке вернулся муж, он пришел к себе домой. Сегодня она будет засыпать в его объятиях».

Однако стоит мне закрыть глаза – в голове эхом разносятся крики; проваливаясь в сон, я уже не могу определить, откуда они исходят.

7

Полицейский участок Херн Бэй

17 часов под арестом

В комнате для допросов темнеет; я наблюдаю за тем, как Шоу щелкает выключателем, и помещение наполняет тусклый желтоватый свет.

– Другое дело, – говорит она, возвращаясь на стул. – От чтения в полутьме у меня сильно устают глаза. Так, Кейт, я бы хотела задать вам еще несколько вопросов о вашей работе.

Ее губы складываются в слабую, едва заметную улыбку. Я не улыбаюсь в ответ.

– Я же вам сказала, – возражаю я, перекрикивая гудение люминесцентных ламп. – Я не хочу говорить о Сирии. Разве не ясно?

– Ясно, – отвечает Шоу, глядя на свежую стопку бумаг. – Но мой вопрос не о Сирии. Я бы хотела спросить о вашем последнем рабочем дне. Что произошло в редакции, Кейт? Можете рассказать?

Я смотрю, как она шелестит бумажками, и сердце у меня обрывается. Откуда она все это знает? С кем разговаривала? С Гарри? Рэйчел? Пытаюсь что-то ответить, но слова застревают в горле, и я закашливаюсь. Шоу поднимает голову.

– Все хорошо? – спрашивает она, вскочив. – Может, воды?

Я киваю и смотрю, как она идет к кулеру. Налив воды, она протягивает мне стаканчик.

– Спасибо, – шепотом говорю я, делая глоток слегка теплой жидкости. Она отдает пластиком, и я морщусь.

– Готовы продолжить? – спрашивает Шоу, когда я ставлю стаканчик на стол.

– Да, – мямлю я, а сама смотрю на часы у нее за головой. Мне нужно отсюда выбраться. Мне нужно к нему.

– В тот день вы устроили себе долгий обеденный перерыв?

– Довольно долгий, – отвечаю я.

Она кивает и что-то записывает в блокнот. Я смотрю в пол, но перед глазами у меня лицо Криса, состоящее из отдельных кусков, словно части тел, которые он выкапывает из земли. Я вижу его красивый рот с чуть приподнятой верхней губой, острый подбородок, темные, коротко подстриженные волосы, голубые миндалевидные глаза, но не могу собрать картинку воедино. Мне нужно это сделать.

– В приятном месте?

– Да, в ресторане в Сохо, – отвечаю я, и перед глазами встает улица. Я вижу знакомые места, мимо которых проходила сотни раз: бар «Италия», «Ронни Скотт», «Собака и Утка» – все мои старые пристанища. Вот и он. Я вижу его сквозь окно ресторана: руки сжаты перед собой, он ждет и репетирует свою речь.

– Во сколько вы вернулись в редакцию?

Резкий голос Шоу вязальными спицами впивается мне в мозг.

– Не знаю… Наверное, около пяти.

– Ничего себе обеденный перерыв, – покровительственно улыбается Шоу. – Вы работали или отдыхали?

Я пялюсь в стену, вспоминая тот день. Как мы сидели друг напротив друга, словно чужие.

Поднимаю взгляд на Шоу.

– Работала, – отвечаю я. – Это была деловая встреча.

– Но вы ведь выпивали, так?

Я киваю и думаю о вине, которое на вкус было невероятно кислым. Мой первый бокал вина за много лет. Потом, попрощавшись с ним, я сидела в моем любимом клубе на Фрит-стрит и наливала себе бокал за бокалом.

– Вы были пьяны?

– Нет.

– Разве?

– Я выпила всего пару бокалов.

– По словам вашей коллеги Рэйчел Хэдли, когда вы вернулись в офис, видок у вас был изрядно потрепанный.

Она читает записи. Не веря своим ушам, я мотаю головой. Черт бы ее побрал, эту Рэйчел Хэдли. Она на все готова, лишь бы мне насолить.

– Почему вы трясете головой?

– Потому что эта девушка – дармоедка, мечтающая заполучить мое место.

Если бы, зайдя в офис, я увидела не ее, а кого-нибудь другого, спокойно бы доработала до конца дня, закончила статью и ушла домой. Но нет – ей обязательно надо было перегородить дорогу, встав, как сотрудник патрульно-постовой службы, у моего стола, и ляпнуть своим ноющим, гнусавым голосом: «Что-то долгий у тебя сегодня обед, Кейт».

– Рэйчел Хэдли, – говорит Шоу. – Это на нее вы набросились?

– Да.

Мне так же стыдно, как и несколько недель назад; припоминая, что произошло дальше, я чувствую, что щеки горят от стыда.

Я попыталась ее обогнуть, но она выставила руку поперек прохода, громко объявила на весь кабинет, что я едва держусь на ногах, и предложила сварить крепкий кофе. Затем положила руку мне на плечо, и в голове у меня помутнело. Я видела только преграду, препятствие, которое надо преодолеть.

Шоу смотрит в записи. Там это есть, все подробности того злополучного дня.

– Вы ударили ее по лицу, – говорит Шоу.

Я не отрываю взгляда от стола.

– И вашим коллегам пришлось вмешаться?

– Полагаю, что так. Я была немного не в себе.

Я видела, что остальные бросились ей на помощь, но для меня они были как муравьи, крохотные точки на периферии сознания.

– Гарри Вайн говорит, что вы – одна из лучших журналисток, с кем ему доводилось работать.

Я смотрю на нее. Значит, она и с ним поговорила. С Гарри, моим редактором.

– Он очень хорошо о вас отзывается, – продолжает Шоу. – Несмотря на все, что вы тогда натворили.

– Да, – бормочу я. – Он хороший человек. Один из лучших.

Я пытаюсь привести мысли в порядок. Гарри знает, что меня задержали в соответствии с Законом о психическом здоровье. Жизнь кончена. Карьере конец. Что мне делать?

– Как давно вы с ним знакомы?

– Примерно пятнадцать лет.

– Пятнадцать лет, – вскинув брови, говорит Шоу. – Столько же, сколько вы принимаете снотворное.

Я печально улыбаюсь.

– Да, – отвечаю я, – Я об этом не думала.

– Что Гарри сказал по поводу вашего срыва?

Я вздрагиваю, вспоминая лицо Гарри, когда он подал мне чашку свежесваренного крепкого кофе. Руки у него дрожали, и на секунду мне показалось, что он меня боится.

– Он… он просто спросил, все ли нормально.

Я умалчиваю, что он пригрозил отложить предстоящую поездку в Сирию и что я умоляла его этого не делать. Мне повезло. У него были связаны руки. Он знал, что, кроме меня, в Алеппо никому не пробраться. У него не было выбора.

– Рэйчел Хэдли могла вызвать полицию.

Глядя на Шоу, я вдруг замечаю, как они с Хэдли похожи: те же светлые короткие волосы, тот же шипящий голос. Они могли бы быть сестрами.

– Да, могла, – отвечаю я. – Но не вызвала.

– Гарри говорит, что дал вам отгул до конца недели.

– Да, дал, – подтверждаю я. – И ни слова не сказал. Мне очень стыдно за то, что произошло с Рэйчел. Она мне не нравится, но это не повод на нее нападать. Я это понимаю.

– А теперь можете рассказать, что случилось после того, как вы вышли с работы?

Я смотрю на бумаги у нее в руках, и во рту у меня пересыхает. Она не может этого знать. Это невозможно.

– Кейт?

– Прошу прощения… Голова кружится. Сейчас…

Я вскакиваю со стула и, подойдя к крохотному окошку, прижимаю ладонь к стеклу. Слышу, как доктор Шоу ерзает на стуле у меня за спиной. Я смотрю, как парковка погружается во мрак, и пытаюсь отогнать воспоминания о той ночи.

– Кейт, все в порядке?

Ее голос сливается с голосами у меня в голове; глядя на бетонные просторы и холодное море вдали, я вспоминаю, как мама заклинала меня уехать из этого города и строить жизнь в другом месте. Что я и сделала. Я уехала так далеко, насколько это вообще возможно. Но вот я снова попалась в его лапы. И я знаю, что на этот раз мне не выбраться.

8

Вторник, 14 апреля 2015 года

На кладбище ни души; пропустив Пола вперед, я замираю у изящных кованых ворот.

– Сюда, – слышу я его голос, стоя на тропинке и прижимая к груди букетик цветов.

– Да, я знаю, – отвечаю я и прохожу в ворота, чувствуя, как внутри все сжимается от ужаса. –   Ненавижу это место, – говорю я, догоняя Пола. – С самого детства.

Он улыбается и похлопывает меня по плечу.

– Нам не обязательно оставаться надолго, – приободряет он меня. – Можем уйти, как только пожелаешь.

– Я просто хочу ее увидеть, – отвечаю я, петляя вокруг могильных плит. – Хочу увидеть маму.

Как же много здесь могил. Сложно представить, что в таком маленьком городке достаточно людей, чтобы заполнить настолько огромное пространство, но вот они все раскинулись перед нами – все величайшие люди Херн Бэй начиная с девятнадцатого века и до наших дней.

Я вздрагиваю при виде приземистой, неказистой церкви и вспоминаю тошнотворный запах ладана, от которого мне с детства становилось дурно. Все в этом здании, от склизких чаш со святой водой у входа, куда все суют руки, до винно-красного ковра, змеящегося по проходу до алтаря, на меня давило. Когда священник, наконец, произносил «Идите, месса совершилась», я расталкивала прихожан и, хватаясь за грудь, бежала к двери. В этой церкви я чувствовала себя похороненной заживо. Однако для моей матери это место было спасением и утешением; тихие слова молитвы и перебираемые в такт строгие белые четки смягчали ее горе. Никогда этого не понимала.

Пол замечает, куда направлен мой взгляд.

– Я приводил твою мама сюда, – говорит он. – До того, как она переехала в дом престарелых.

– Она обожала это место, – с усмешкой отвечаю я. – Приводила нас сюда каждую неделю. Только не в воскресенье утром вместе со всеми, а в субботу вечером, когда священник принимает исповедь.

– Да, всегда в субботу вечером, – говорит Пол. – Я ждал ее в машине по несколько часов. Никогда не мог понять, что за страшный грех она совершила, чтобы каждую неделю исповедоваться. Я к тому, что твоя мама была одной из самых кротких и добрых женщин из всех, кого я знал. За что она так себя винила?

Я пожимаю плечами:

– Кто знает, но натерпелась она немало. Может, в разговорах со священником она находила утешение.

– Да, может быть, – кивает Пол.

Мы идем дальше, и нашему взору открываются ряды могильных плит. Среди них много старинных надгробий девятнадцатого века, крошащихся и покрытых лишайником.

– Не знаю, как ты, – хмурится Пол, глядя на старые могилы, – но я бы хотел, чтобы меня кремировали. И никаких проблем.

– Я тоже, – говорю я. – Я уже указала это в своем завещании.

– Надо мне тоже указать, – отвечает Пол. – Чтобы не возникло недоразумений.

Шагая мимо старых могил, я замечаю знакомое имя, и по коже пробегают мурашки.

– Александра Уэйтс, – говорю я, остановившись у заросшего мхом надгробия. – До сих пор здесь.

– О чем ты? – спрашивает Пол. – Что еще за Александра Уэйтс?

– Девочка с крыльями ангела, – говорю я, указывая на изысканную скульптуру на могиле. – В детстве я часто представляла, будто вижу на этом кладбище призраков. Эту могилу я любила больше всего из-за крыльев и из-за того, что девочке было столько же лет, сколько и мне. Я сидела тут и рассказывала ей о своих бедах.

– Звучит немного странно, Кейт, – неловко посмеиваясь, говорит Пол.

– Наверное, это все из-за готических рассказов, которые я читала, – говорю я, пробегая пальцами по грубой поверхности крыльев. – Но мне действительно всегда становилось спокойнее, когда я приходила к Александре. Мне казалось, что она правда слушает.

– Как священник слушал твою маму, – говорит Пол.

– Думаю, да. Я часто здесь пряталась во время службы. Иногда даже курила, пока никто не видел.

– Бунтарка, – говорит Пол.

– Едва ли.

– Сколько тебе тогда было?

– Лет одиннадцать, – отвечаю я. – Я могла часами тут сидеть, представляя, как Александра жила, как она выглядела. Я решила, что у нее были темные волосы, как у меня, и что она мечтала стать писательницей, но поскольку она была всего лишь маленькой девочкой и жила в начале девятнадцатого века, никто не воспринимал ее всерьез. Поэтому она бросилась в море, ведь иначе жизнь не имела смысла. По крайней мере, такую историю я придумала.

– Хорошая история, – говорит Пол. – Хотя скорее всего она умерла от туберкулеза, как и большинство людей в то время.

– Ага, скорее всего, – соглашаюсь я. – Помню, когда я в последний раз сюда пришла, чуть не умерла со страху. Не знаю, что на меня нашло, но я решила вызвать ее дух и твердила без конца: «Александра Уэйтс, Александра Уэйтс». А потом вдруг услышала, как кто-то произнес мое имя. Мое полное имя.

– Серьезно? – нахмурившись, спрашивает Пол. Видно, что такие разговоры ему не по душе.

Я киваю и, глядя на крылья ангела, вспоминаю, как тогда перепугалась, как бежала всю дорогу к церкви, оглядываясь, не преследует ли меня Александра.

– Реально жутковато, – поеживаясь, говорит Пол. – Терпеть не могу такие истории. Мне от них не по себе.

Когда мы оставляем старые могилы позади, он выглядит сбитым с толку, и я улыбаюсь. Не думала, что его так легко напугать.

– Не волнуйся, – говорю я, направляясь в сторону новых могил. – Салли сказала мне много лет спустя, что проследила за мной от церкви и спряталась за деревом. Это она испугала меня до полусмерти.

– На нее похоже, – тихо говорит Пол. – Она до сих пугает нас до полусмерти.

Я киваю, и мы идем дальше; перед глазами проносятся имена и цифры: Хелен Стамп, 56 лет; Джуди Тернер, 78 лет; Морган Хает, 6 месяцев; Иэн Сент Клэр, 30 лет. На некоторых надгробиях размещены фотографии, а те из них, где похоронены дети, украшены воздушными шарами и картинками мультяшных персонажей. Над белым надгробием, зловеще улыбаясь, болтается на ветру шарик с Микки-Маус.

– Ты только посмотри, – замечает Пол, когда мы проходим мимо крохотной могилки. – Шесть месяцев. Не время умирать, а? Совсем не время.

Я мотаю головой, пытаясь не думать о той ужасной ночи, но стоит сделать шаг, и я снова куда-то проваливаюсь. Чтобы не упасть, хватаюсь за плечо Пола; подняв голову, я замечаю куст шелковицы и чувствую, что мама где-то рядом. Она пришла меня поддержать.

– Похороните меня под кустом шелковицы, – шепчу я.

– Что это значит? – спрашивает Пол.

– Так, ничего особенного, – отвечаю я. – Просто воспоминание о маме.

Эти слова она написала на последней странице своего молитвослова. Я никогда не понимала их значения, но запомнила навсегда. Теперь все стало на свои места. Она хотела, чтобы ее похоронили рядом с сыночком.

– Как это место на тебя действует, – говорит Пол. – Будит воспоминания.

– Да, – отвечаю я, проходя мимо надгробных плит, ведущих к шелковице.

Мимо Риты Мазерс, которая «покоится здесь с миром» с 1987 года, и мимо Джима Картера, «маленького ангела, улетевшего на небеса» тридцать лет назад, и вот мы на месте. Простой прямоугольный кусок гранита, скромный и неприметный – последнее пристанище моих родителей и брата.

Я вижу имя отца, и внутри все леденеет. Почему она пожелала покоиться рядом с ним? Но затем я вспоминаю о шелковице. Здесь похоронен Дэвид. Чего еще она могла желать?

– Вот мы и пришли, – говорит Пол, пропуская меня вперед. – Слава богу, каменщики успели все закончить до твоего приезда.

– Ага, – бормочу я, крепко сжимая в руках букетик душистого горошка.

На траве у надгробия лежат засохшие, увядшие цветы, оставшиеся с похорон. Отложив их в сторону, я кладу на землю свежий душистый горошек. Вдыхая запах земли, смешанный с нежным ароматом цветов, я сажусь на колени и читаю надпись на надгробии. Вот и все. Мамина жизнь и смерть в трех коротких строчках.

Джиллиан Луиз Рафтер

14.11.1945–26.03.2015

Навсегда в наших сердцах

Я пропускаю строки, посвященные отцу, и читаю надпись в самом низу надгробия.

Светлой памяти

Дэвида Роберта Рафтера

18.01.1977–23.08.1978

Обрети покой в объятиях Христа, дитя

Закрыв глаза, я пытаюсь представить, как бы выглядел мой брат, когда вырос, чем бы он занимался. Однако, как и Александра Уэйтс, это просто имя, выгравированное на камне. Если бы только я могла его вспомнить. Вдыхая аромат душистого горошка, сажусь на траву и провожу пальцами по буквам его имени.

Только я собираюсь подняться, раздается крик.

– Что это? – спрашиваю я Пола.

Он стоит надо мной; лица не разглядеть из-за солнца.

– Что именно?

– Этот… шум, – отвечаю я, прикладывая палец к губам. – Слушай.

– Ничего не слышу, – говорит Пол. – Если это только не твоя подружка, как там ее? – нервно смеется он.

– Это… – начинаю я. – Забудь. Наверное, чайка.

Но я знаю, что это не чайка. Это старуха. Когда же она оставит меня в покое? Я снова опускаюсь на колени около могилы.

– Салли рассказывала мне немного о вашем брате, – говорит Пол, опускаясь на колени рядом со мной.

– А что рассказывала?

– Совсем чуть-чуть; просто что у нее был братик, который умер еще до ее рождения. Что произошел несчастный случай.

– Да, – говорю я. – Я его не помню. Мне было всего три, когда его не стало. Он был совсем малыш. Однажды мама взяла его с собой на пляж, и он начал тонуть. Она пыталась его спасти, но море штормило, и его унесло. Это все, что я знаю. Мама не любила об этом говорить.

– Твоим родителям, наверное, пришлось очень тяжело.

– Очень. Они так и не оправились. Все наше детство мы с Салли пытались их помирить. Но не вышло.

– Непросто быть родителем, – говорит Пол. – Или, в моем случае, отчимом.

– Да, но это не одно и то же, – возражаю я. – Ты знаешь, что однажды увидишь Ханну снова. Но когда твой ребенок умирает…

Я проглатываю слова. Это место начинает действовать мне на нервы.

– Ты никогда не хотела остепениться, ну, там, завести семью? – спрашивает он.

Я мотаю головой.

– Даже на примете никого нет? – шутливо спрашивает он. – Неужели никто не ждет тебя в твоей роскошной лондонской квартирке?

– Я тебя умоляю, Пол, – говорю я, поднимаясь. – Ты же знаешь, что я – заядлая холостячка. Расскажи мне лучше про похороны. Много народу пришло?

– Немало, – отвечает он.

– Правда? – давлю я.

– Да, – отрезает он. – Я твою маму не подвел, ясно? Проводили ее как надо.

Вздохнув, он смахивает с лица упавшую прядь волос. Он вдруг выглядит опустошенным.

– Прости. Ляпнула, не подумав. Я знаю, как нелегко тебе пришлось в последние пару недель, и я очень благодарна за все, что ты сделал для мамы.

Я кладу руку ему на плечо, и он улыбается.

– Правда было непросто, – говорит он. – Но мы справились. Все позади.

Я смотрю, как он поднимает букет душистого горошка и ставит его в каменную вазу у могилы.

– Пришли все давние знакомые твоей мамы, – говорит он, поправляя цветы в вазе. – Твоя тетя Мэг из Саусенда и несколько приятелей твоего отца из паба.

– А Салли? Она была?

Он опускает руки на камень и закрывает глаза.

– Пол?

– Она… она неважно себя чувствовала, – говорит он. – К тому же…

– Что такое, Пол? Скажи мне.

Он сдается:

– Узнав, что случилось с мамой, она словно с катушек слетела. Заперлась на веранде с ящиком алкоголя и выходит, только когда я на работе, чтобы купить еще. Не моется и почти не ест. Я уже не знаю, что делать, Кейт. Мне страшно. – Он закрывает лицо руками.

Я сажусь на колени рядом с ним и кладу руку ему на плечо.

– Все хорошо, – утешаю я его. – Ты не один. Я постараюсь помочь.

– Правда? – спрашивает он, глядя на меня. – Не шутишь? Я уже все перепробовал: был с ней мягким, строгим, даже пытался записать ее в Клуб анонимных алкоголиков, но все впустую. Ты ей нужна; пусть она тебя и отталкивает, ты ей нужна.

Я поднимаюсь и смотрю на мамино имя на надгробии. Она бы хотела, чтобы я сделала все что в моих силах и помогла Салли.

– Я проследил, чтобы прозвучали все ее любимые псалмы, – тихо говорит Пол, вставая на ноги. – «Восход солнца», «Королева мая» и, когда ее вносили, «Пребудь со мной».

Закрыв глаза, я слушаю рассказ Пола о похоронах и представляю мамин гроб, стоящий у алтаря; крохотное вместилище, парящее в воздухе, словно хрупкая птичка.

Рядом со мной Пол запевает начальные строки «Пребудь со мной». Слушая, как он поет о сумерках, я смотрю на проклятую шелковицу и жалею, что мама столкнулась в жизни с такой жестокостью. Она была хорошим человеком и совсем этого не заслуживала.

Пол затихает и смотрит на меня.

– Салли выбрала текст для траурной речи, – говорит он. – Хоть она и не смогла присутствовать на похоронах, она все же хотела внести свой вклад.

– И что за текст она выбрала?

– Отрывок из Библии, – отвечает он. – Сказала, он звучал у ваших родителей на свадьбе. Как там? «Любовь все покрывает, всего надеется, все переносит». Вот этот.

Внутри у меня все каменеет, и от сочувствия к сестре не остается и следа. Зачем она выбрала эти строчки? Это же чушь и огромная пощечина нашей матери, женщине, перенесшей столько горя из-за этого мужчины.

– Видишь, Салли не все равно, – говорит Пол. – Она не хотела оставаться в стороне.

– Пол, ты отлично знаешь, что Салли терпеть не могла маму.

– Да ладно тебе, – одергивает меня он. – Это уж ты слишком. Да, они не всегда находили общий язык, но они любили друг дружку.

– Поэтому именно ты договаривался с домом престарелых, возил маму в церковь и ездил с ней на пароме по магазинам, – отвечаю я, чувствуя, как в висках пульсирует гнев.

– Я тоже беспокоился за твою маму, – отвечает он. – Она была прекрасная женщина, и я не мог ей отказать. Когда моя мама умерла, твоя приняла меня в семью с распростертыми объятиями. Мне было в радость ей помочь.

– Я знаю, – мягко говорю я. – Ты всегда хорошо к ней относился. Гораздо лучше нас с Салли. Я жалею, что не навещала ее чаще.

Мне вдруг вспоминается Граунд-Зиро, где мы познакомились с Крисом. Эксперты-криминалисты в защитных костюмах вытаскивают тела из неглубоких могил. От этой безумной неестественности происходящего, когда тело достают из могилы вместо того, чтобы опускать, к горлу подкатывает тошнота.

– Пойдем, – говорит Пол, замечая мое состояние. – Отвезу тебя домой.

Взяв за руку, он ведет меня назад, мимо шарика Микки-Маус, Александры Уэйтс и церкви, хранящей мамины тайны, но уже слишком поздно; дойдя до ворот, я отпускаю его руку и сажусь на газон. Слезы, которые я сдерживала последние несколько недель, вырываются наружу; я обхватываю голову руками и оплакиваю маму, которой больше нет.

9

Полицейский участок Херн Бэй

17 часов 30 минут под арестом

– За время вашей деятельности вы повидали немало кошмаров, так ведь, Кейт?

Я не хочу отвечать. Ее вопросы меня утомили. Вместо этого я перевожу взгляд на браслет и представляю, что Крис рядом. Я ощущаю тепло его ладоней на своей обнаженной коже, нежные поцелуи, покрывающие шею, и во мне вспыхивает желание. Прикосновение – одна из основных человеческих потребностей, думаю я, глядя, как Шоу перелистывает страницы. Я скучаю не по любви и даже не по сексу, нет, больше всего на свете я скучаю по прикосновению чьей-то кожи. Его кожи.

После двадцати лет раскапывания могил руки Криса загрубели и покрылись шрамами. Но прикосновение его ладоней, когда он приходил под утро и без единого слова прижимал меня к себе, придавало мне сил, чтобы собрать вещи и отправиться на новую войну, и так раз за разом. Именно воспоминание о его коже и надежда вновь ощутить тепло его объятий помогали мне не сойти с ума все эти годы. А теперь мне придется учиться жить без него.

– Кошмаров, которые многих бы сломили.

Голос Шоу резко обрывает мои мысли. Чувствую себя уязвимой. Но я знаю, что нужно не отвлекаться и отвечать на вопросы. Даже если они мне не нравятся.

– Но я не сломалась, иначе какой от меня толк, – отвечаю я. – Первое правило журналиста: будь беспристрастен.

Она что-то записывает, и я задумываюсь, не перестаралась ли в своих попытках сохранять спокойствие, не слишком ли холодно и отчужденно звучит мой голос. Вдруг отсутствие эмоций это признак психического расстройства? Я решаю сменить тактику и немного сгладить углы, чтобы расположить ее к себе:

– Но мне запомнилась одна девочка, Лейла. В ее дом попал снаряд, и она лишилась обеих ног.

Шоу поднимает глаза, явно озадаченная моей внезапной разговорчивостью.

– Какая же она была храбрая, – продолжаю я. – Улыбалась, несмотря на боль. Помню, она взяла меня за руку и что-то сказала, но я не поняла. Она повторяла эти слова снова и снова, и когда пришел доктор, я попросила его перевести. Он сказал, она спрашивает, куда я положила ее ноги и когда ей можно будет их забрать.

Шоу качает головой и делает долгий, глубокий вздох, вздох матери, которая знает, что ее дети сейчас дома, в безопасности.

– Ей было четыре, и она осталась круглой сиротой в одном из самых опасных мест на земле. Все ее родные погибли. Никто не знает, как ей удалось выжить. Я сидела рядом с кроватью и слушала ее рыдания.

Комнату заполняют стоны Лейлы, и я делаю глоток воды, чтобы успокоиться. – Обезболивающих не хватало, и ей прижигали культи без анестезии. В какой-то момент я порылась в рюкзаке и достала три упаковки дешевого парацетамола. Когда я протянула их доктору, он посмотрел на меня так, словно я изобрела лекарство от рака. Я смотрела на Лейлу и думала, какое будущее ждет сироту без ног в стране, кишащей…

Стоны становятся громче и заглушают мои слова. Зажав уши руками, я пытаюсь их унять, но они только множатся.

– Кейт.

Голос Шоу тонет в гуле других голосов.

– Пожалуйста, хватит! – кричу я голосам. – Прошу вас!

Я чувствую руку Шоу у себя на плече и поднимаю взгляд.

– Что такое, Кейт? – мягко говорит она. – Скажите мне.

Я мотаю головой. Нельзя допустить, чтобы она узнала.

– Все нормально? – не отступает она.

– Мне просто… – начинаю я, руки у меня дрожат. – Мне просто нужен перерыв. Можем, пожалуйста, сделать перерыв?

– Конечно, – говорит Шоу. – Прервемся на пять минут.

Она садится на свое место, собирает вещи и выходит из помещения. Через мгновение ее сменяет коренастый полицейский. Он стоит у двери и сверлит меня взглядом.

Стоны все усиливаются и усиливаются, и, сидя под пристальным взглядом полицейского, я чувствую себя такой же беспомощной, как маленькая Лейла, потерявшая ноги.

10

Среда, 15 апреля 2015 года

Прошлой ночью никаких голосов. Я решаю, что это хороший знак, хотя они стали такой неотъемлемой частью меня, что я уже даже привыкла. Но вместе с тем спокойным мой сон не назовешь. Мне снился Алеппо, и это был один из самых реалистичных снов, что я когда-либо видела. Я помню все настолько четко, что даже сейчас, стоя у окна с чашкой кофе в руках и глядя на залитый дождем мамин сад, чувствую, что меня немного трясет. Закрыв глаза, я ощущаю затхлый запах спальни и слышу тихое тук, тук, когда маленький мальчик катает по коридору игрушечную машинку.

В коридоре играет Нидаль. Стоит мне к нему приблизиться, он забрасывает меня вопросами:

– Англия – она какая, Кейт? Какие там люди?

– Даже не знаю. Есть милые, есть угрюмые.

– А угрюмые – это какие?

Я строю гримасу и морщу губы.

– Вот такие. Которые никогда не улыбаются.

– А-a-a, грустные, – нахмурившись, говорит он – А чего они грустят?

– Ну, в Англии люди часто жалуются. В основном на всякую ерунду.

– Например?

– На задерживающиеся поезда и некачественное обслуживание в ресторанах, а, и на погоду – все в Англии жалуются на погоду.

– А в Англии холодно?

– Бывает. Но мы жалуемся не только на холод, но и на жару.

– Англичане какие-то смешные, – говорит он, и его лицо расплывается в улыбке.

– Да, есть такое. Но ты сам однажды все увидишь. Когда приедешь ко мне в гости.

– Может быть, – говорит Нидаль. Он пожимает плечами и отворачивается.

– Что такое, Нидаль? Скажи мне.

Сев на колени рядом с ним, я кладу руку ему на плечо.

Он поворачивается, и я вижу его глаза, полные слез.

– Вот что! – кричит он, показывая на промозглый коридор. – Раньше я ходил в школу. Играл в футбол, ездил с классом на экскурсии. Делал что-то настоящее, интересное. А теперь я сижу здесь вот с этим. – Он хватает игрушечную машинку и швыряет об стену. –   Я не хочу жить понарошку, хочу жить по-настоящему! Не хочу сидеть тут взаперти, как в тюрьме.

Я беру его за руку. Она дрожит.

– Нидаль, я знаю, тебе страшно, но это не навсегда.

Он отталкивает мою руку.

– Тетя хочет, чтобы мы поехали в Турцию, – говорит он. – Она знает человека, который помог бы нам уехать, но папа против. Он говорит, надо оставаться здесь и ждать, пока все закончится, потому что он не хочет становиться беженцем.

Халед – гордый, думаю я, всем сердцем желая, чтобы он последовал совету тети и направился в Турцию.

– Мама говорит, надо ехать, – дрожащим голосом продолжает Нидаль. – Говорит, там мы будем в безопасности и я снова смогу играть в футбол.

Глядя на его искрящиеся надеждой глаза, я вспоминаю лагерь для беженцев на турецкой границе, где я была полгода назад. Там царили хаос и антисанитария; лагерь был битком набит отчаявшимися людьми, чьи мертвые глаза говорили мне, что они видели такое, чего я даже представить не могу. Там далеко не так прекрасно, как кажется Нидалю, но они бы нашли там приют и безопасность, а Халед и Зайна могли бы начать все сначала. Но я знаю, что Халед уже все решил.

– Твой отец знает, что для тебя лучше, – говорю я Нидалю, пытаясь его подбодрить.

– Думаешь, так лучше? – кричит он, показывая на промозглый коридор. – Я терпеть не могу это место. Хочу отсюда выбраться.

– Ты выберешься, – ласково говорю я. – И тогда сможешь приехать ко мне в Англию и познакомиться со всеми ворчунами, о которых я тебе рассказывала.

Он поднимает глаза. Лицо его распухло от слез.

– Нет! – кричит он. – Хватит так говорить. Хватит говорить, что они грустят. Они должны быть счастливы. Они живут в Англии.

– Нидаль, милый, – я кладу руку ему на плечо, – не расстраивайся, прошу тебя.

Но он меня не слышит. Он закрыл уши руками и яростно мотает головой.

– Не хочу больше с тобой разговаривать, – говорит он. – Ты говоришь глупости. Уходи. Оставь меня.

Мягко коснувшись его плеча, я поднимаюсь и иду к выходу. Дойдя до конца коридора, я оглядываюсь и вижу, что он все еще трясет головой, и понимаю, как бестактно я себя повела. Зачем я стала рассказывать ему, что англичане грустные? Разве не ясно, что маленькому мальчику в горячей точке невыносимо думать, что кто-то может грустить в такой безопасной стране, как Англия?

Мои воспоминания прерывает стук в дверь; я встаю и ставлю пустую кофейную чашку в раковину. Это, наверное, Пол, приехал отвезти меня к юристу.

Я открываю дверь, и он меня обнимает.

– Выглядишь лучше, чем вчера, – говорит он. – Выспалась?

– Ага, – лгу я. – Хотя чайки очень шумят.

– Один из минусов жизни у моря, – посмеиваясь, говорит он и заходит внутрь. Но что-то не так. Он не отводит взгляда от дороги, и у глаз его залегли морщинки.

– Все в порядке, Пол?

– Да, все нормально, – отвечает он. – Просто немного спешу. У нас на работе не хватает людей, и я пообещал парням, что вернусь максимум часа через два.

– Что же ты раньше не сказал? Доехала бы на такси.

– Вот еще! Даже слушать не хочу, – отвечает он. – Парни – те еще нытики, а я и так постоянно сверхурочно остаюсь.

– Ну, если ты уверен.

– Уверен, – говорит он. – А теперь хватай свое пальто и бегом.

Я достаю пальто из шкафа, по пути опрокинув чемодан.

– Черт!

– Давай помогу. – Пол приседает рядом со мной и начинает собирать с пола всякие мелочи. Он протягивает мне пачку таблеток и прищуривается, когда я торопливо кидаю их в чемодан.

– Неужели все зашло так далеко? – спрашивает он, поднимаясь на ноги. – Это ведь очень вредно. Даже опасно. Ты же можешь умереть от передозировки.

– Я знаю, что делаю, – отвечаю я, пока он открывает дверь. – Я теперь большая девочка. Знаю, что можно, а что нельзя.

– Да, но даже большие девочки могут попасть в беду, – мотая головой, говорит Пол. – Таблетки-то серьезные.

– Честное слово, Пол, со мной все нормально, – говорю я, выходя на улицу. – Тебе не о чем волноваться.

Но, уже собираясь закрывать дверь, я кое-что вспоминаю.

– Я мигом, – говорю я, забегая обратно в дом. – Забыла свою счастливую ручку.

– Счастливую ручку? – кричит он с первой ступеньки. – Вот те на! Теперь я знаю о тебе все.

Зайдя в гостиную, я смотрю на кофейный столик, где в последний раз видела ручку, но ее там нет.

– Странно, – удивляюсь я. – Я уверена, что утром оставила ее тут.

– Да ладно тебе, – говорит Пол, заходя в комнату. – Мы опаздываем. Если хочешь, я одолжу тебе мой счастливый Bic.

Улыбаясь, он сует руку в карман и вытаскивает старую шариковую ручку с обгрызенным колпачком. Я беру ее и кладу в карман. Но идя к двери, я чувствую странную тревогу. Куда она подевалась? Я четко помню, что положила ее рядом с блокнотом, в котором писала.

– Не представляю, что делать, если она не найдется, – говорю я Полу, когда мы выходим на улицу.

– Найдется, – уверяет он меня, запирая дверь. – С ручками всегда так.

Я киваю, но, пока мы идем к машине, меня не покидает беспокойство.

– Вспомни, что ты сегодня делала, – говорит Пол, показывая брелком сигнализации на водительское сиденье. – Мне обычно помогает.

Пока он суетливо поправляет зеркало и проверяет, пристегнут ли ремень, я достаю телефон и смотрю, нет ли сообщений. Пусто. Я начинаю писать, но мне так много хочется сказать, что я не знаю, с чего начать. Пол заводит машину; я удаляю написанное и убираю телефон.

– Что-то важное? – спрашивает Пол, медленно трогаясь.

– Нет, – отвечаю я. – Отвечу позже.

Пол включает радио, и машину заполняет громкий голос ведущего, но все мои мысли только о счастливой ручке. Это плохой знак, говорю я себе. Может быть, это значит, что удача меня покинула.

На предзакатном небе мрачно висит солнце. Сидя на скамейке, я наблюдаю, как слабые солнечные лучи скользят по водной глади, а в гавань возвращаются последние рыбацкие лодки.

Я попросила Пола высадить меня у набережной, когда мы возвращались из юридической конторы, где я целый час пила остывший чай и читала завещание моей матери. После того, как все документы были подписаны, приятная молодая женщина по имени Мария протянула мне конверт – письмо от мамы. Я оторопела. Не ожидала, что мама оставит письмо.

Пол предложил составить компанию, но я знала, что мне будет легче услышать мамины последние слова в одиночестве, и решила отправиться с письмом на Руку Нептуна, каменный мол длиной около полутора километров, куда мы с мамой часто приходили еще до рождения Салли смотреть на входящие в гавань лодки. Мне почему-то показалось, что лучше места не найти.

Я сижу с запечатанным конвертом на коленях, и ледяной ветер хлещет меня по лицу. В метре от меня орут и ругаются рыбаки, вытаскивая на берег тяжелые сети, полные камбалы и серебристого угря, и отгоняя чаек, учуявших запах смерти и свирепо кружащихся у них над головами.

Крики птиц перемежаются с завыванием ветра. Этот резкий утробный звук всегда напоминает мне крики грифов, пикирующих на повозки с трупами умерших от голода 1984 года в Африке, клюющих остатки плоти с истощенных детских тел. Помню, как я лежала на полу в гостиной, и эти ужасающие кадры, которые показывали по телевизору, навсегда отпечатывались у меня в памяти, в то время как за спиной у меня играла в куклы ничего не подозревающая Салли. В какой-то момент она замерла и показала пальцем на экран, где маленький мальчик с тощими ногами и распухшим животом отгонял с лица мух. «Где его мама?» – не унималась она, на что я как ни в чем ни бывало ответила, что его мама скорее всего умерла. «А что с ней случилось?» – спросила Салли. Я ответила, что она умерла от голода; что солнце иссушило землю, долго не было дождя, и весь урожай, который они выращивали, чтобы выжить, засох. «А мамочка тоже голодала? – спросила она. – Когда умер малыш Дэвид. Наш урожай тоже засох?» Услышав в коридоре шаги отца, я заставила ее замолчать и переключила канал на телевикторину, в которой ведущий в блестящем костюме показывал плачущей женщине, что она могла бы выиграть.

Волны подо мной ударяются о камни, как крохотные взрывы. Бум, пауза. Бум, пауза. Этот звук меня убаюкивает. Здесь я чувствую себя в безопасности. Наконец я разрываю конверт и расправляю на коленях лиловый лист бумаги; когда я вижу характерный мамин почерк с завитушками, чувствую, как волны бьются в такт ударам моего сердца.

30 сентября, 1993

Моя милая Кейт,

Я пишу это письмо в нашем любимом месте – на большом старом зеленом кресле, где я качала тебя маленькую на руках и где ты любила сидеть с книжкой в руках, когда стала постарше. У меня до сих пор перед глазами твое задумчивое, неподвижное, как у статуи, лицо. Иногда твое молчание пугало, и мне приходилось тебя окрикивать, чтобы убедиться, что ты все еще здесь, что не уплыла в далекие края.

Смерть твоего отца побудила меня привести дела в порядок и составить завещание, но помимо этого я хотела написать тебе письмо, которое ты прочтешь только после моей смерти.

Его больше нет, Кейт, и сейчас я хочу попросить у тебя прощения. В детстве ты насмотрелась такого, чего ни один ребенок не должен знать. Мы никогда об этом не говорили, и твое молчание меня пугало не меньше его кулаков. Я волновалась, что все произошедшее потрясло тебя настолько сильно, что ты никогда не оправишься.

Кейт, пусть он был чудовищем, но у него была на то причина. Он потерял ребенка, своего любимого Дэвида, и хотя мы сказали вам с сестрой, что произошел несчастный случай, это неправда. Дело в том, что Дэвид умер по моей вине, и я живу с этим всю жизнь.

Ветер теребит края бумаги, и слова плывут у меня перед глазами; я прищуриваюсь, чтобы их разглядеть. Вот она – старая рана, которая так и не затянулась. Объяснения и мольба, вина и горе – все это здесь, в мамином письме; долгие годы раскаяния, записанные бирюзовыми чернилами.

Как ты знаешь, мы были на пляже в Рекалвере. Ты, я и Дэвид. Он увидел лодку. Все кричал и кричал: «Лодка, лодка!» Я тоже ее увидела – рыбацкая лодка далеко в море. «Да, Дэвид, красивая лодка», – сказала я. Через десять минут он о ней забыл. Строил замок из песка. Ты копошилась у моих ног, собирая ракушки. Я в тот день чувствовала себя выжатой как лимон: отношения с твоим отцом совсем накалились. Стояла ужасная жара, и я так устала, что решила присесть в тенечке у скал. Клянусь, я не думала засыпать, но задремала, а когда проснулась, Дэвида нигде не было. Я побежала по пляжу, крича его имя.

Я поднимаюсь, все еще держа в руках письмо. Широкий край мола выступает над водой, и мгновение я смотрю на его молочную поверхность, осмысливая прочитанное. Моя мама заснула? Моя осмотрительная, гиперопекающая мама заснула, когда должна была следить за двумя малышами. В голове не укладывается.

Ты сидела у воды. Пробежав мимо тебя, я зашла в воду, не переставая звать Дэвида. Несколько мгновений спустя я его увидела. Он покачивался на поверхности воды лицом вниз. Я хотела побежать к нему, но ноги меня не слушались. Все словно замедлилось. Я слышала твой крик и мужской голос, но не могла пошевелиться.

Следующее, что я помню, – рыбацкая лодка, а в ней машет руками мужчина. Дэвид у него. Он вытащил его из воды. Ты тоже сидела в лодке. Этот мужчина сделал то, чего я не смогла. Спас моих детей. Но достигнув покрытого галькой берега, он посмотрел на меня и покачал головой. В этот момент мои ноги наконец заработали, и я побежала к лодке, но было уже поздно. Дэвид умер.

Это моя вина, Кейт. Я заснула, когда должна была следить за моими детьми. В тот день я не справилась со своими материнскими обязанностями, и я хочу попросить у тебя прощения за всю боль и страдания, которые тебе пришлось пережить из-за моей халатности.

Я не смогу простить себе этого до самой смерти.

Последнее предложение я читаю словно в тумане.

Аккуратно сложив письмо, кладу его в карман. На солнце наползла рваная туча, сквозь которую просачивается солнечный свет, на время засвечивая имена рыбацких лодок.

Схватившись за голубые перила, я всматриваюсь вдаль. Стоило мне прочесть письмо, как побережье обрело иное значение: из островка счастья и уединения оно превратилось в нечто мрачное, пугающее. Я смотрю вдоль берега на возвышающиеся на утесе рекалверские башни-близнецы, руины римской крепости, и, поеживаясь, вспоминаю, как мама каждое воскресенье тащила меня гулять по тонкой полоске пляжа под руинами. Чуть повзрослев, я думала, что мама приходит сюда, чтобы скрыться от отцовского гнева, но сейчас я осознаю, что все было куда менее радужно.

Свесив ноги, я сижу на краю Руки Нептуна. Чего я ждала от матери? Утешения? Чашку горячего чая, который бы избавил меня от кошмаров?

Прислонившись к краю стены, я достаю письмо из кармана. Подо мной бесцельно качается на волнах старая рыбацкая лодка. Глядя на пустую деревянную оболочку, я думаю о маме и пытаюсь представить ласковую, похожую на воробышка женщину, которая подарила мне жизнь, но не могу. Я ее не нахожу.

Смяв письмо в комок, я разжимаю кулак и смотрю, как ветер подхватывает лист бумаги и поднимает над стеной гавани; он летит все выше и выше, словно чайка, бьющаяся на соленом ветру.

Когда солнце заволакивает тучами, и на рыболовных судах в море зажигаются огни, я вдруг вижу пустынную, сумеречную улицу и стелющиеся по асфальту тени двух солдат с автоматами наготове. Я снова в Алеппо, оцепенело смотрю в бездну. Закрыв глаза руками, я начинаю считать, пытаясь прогнать видение.

Нужно отсюда убираться.

На пути к набережной я на мгновение останавливаюсь, чтобы посмотреть на входящие в гавань рыбацкие лодки. На краю мола курят рыбаки. Вдруг один из них, коренастый мужчина в синем свитере крупной вязки, поднимает голову и смотрит на меня. Он кивает, и я его узнаю.

Это Рэй Моррис. Старый друг отца.

– Рэй, – машу я ему рукой.

Затушив сигарету, он шагает через валуны мне навстречу.

– Неужто дочка Дэнни? – говорит он. – Малышка Кейт. Как поживаешь?

У него блестящая красноватая кожа, а в стеклянных светло-серых глазах отражаются последние лучи послеобеденного солнца. Он снимает шляпу и пожимает мне руку. Ладони у него грубые и покрытые мозолями, словно он провел в соленой воде целую вечность. В последний раз я видела его перед отъездом в университет. Он привез рыбу, и мама пригласила его остаться на ужин. Со смерти отца годом ранее мы ни разу не собирались за обеденным столом: слишком много плохих воспоминаний. Но в тот вечер мама сделала над собой усилие и даже достала лучший фарфор. Это был первый раз за долгие годы, когда мы сидели за столом, как нормальные люди. И мой последний в этом доме.

– Хорошо, – отвечаю я, вдруг чувствуя себя маленькой.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает он. – Слышал, ты была на какой-то войне.

– Я здесь всего на несколько дней, – говорю я ему. – По маминым делам.

– Очень сожалею по поводу твоей матери, – говорит он, глядя куда-то вдаль. – Очень. Прекрасная была женщина.

– Да, – шепотом отвечаю я, пытаясь не думать о письме. – Это правда.

– Прости, что не пришел на похороны, – говорит он, снова надевая шляпу. – Я только… В общем, не люблю я церкви и все такое.

– Все нормально, – отвечаю я. – Меня тоже не было.

– Да? – удивляется он.

– Я была в Сирии.

Он кивает.

– Мы все читаем твои статьи, – говорит он, показывая на своих приятелей на пляже. – Та еще работенка.

Он улыбается, и я изо всех сил пытаюсь не заплакать. Что-то в его голосе напоминает мне о маме.

– Иногда приятно от нее немножко отдохнуть, – говорю я. – Пожить нормальной жизнью.

– Как дела у твоей сестры? – спрашивает он. – Салли, так ведь? Она тоже переехала?

– Нет, – отвечаю я. – Просто она сейчас не любит появляться на людях.

– Она ведь раньше работала в банке на главной улице?

– Да, работала, – отвечаю я. – Уволилась пару лет назад. Наверное, захотелось чего-то новенького.

– Ее можно понять, – нахмурившись, говорит Рэй. – Не думаю, что я еще долго тут продержусь. Мне уж скоро стукнет полтинник. За убийство меньше дают. Зато хоть жить есть на что.

– Которая ваша? – спрашиваю я, кивая на перевернутые на камнях лодки.

– Вон та дальняя, у валунов, – говорит он, показывая на небольшое черно-белое суденышко.

Я прищуриваюсь, пытаясь разобрать наклонные буквы, но не могу.

– Как она называется? – спрашиваю я.

– Ахерон, – слегка улыбаясь, говорит он.

– Река скорби! – восклицаю я. – Мрачновато.

– Да, – говорит он. – Зато правдиво. Люди забывают, насколько зловещим может быть море.

Он замолкает, и я наблюдаю, как он смотрит на воду. Крепкий и плотный, он всем своим существом напоминает изваяние, высеченное из скалы много веков назад и оставленное на растерзание соленым ветрам.

– Тяжелая, должно быть, работа, – говорю я.

– Временами, – отвечает он. – Главное, что бы ни случилось, помнить, что этого зверя не приручишь. – Он показывает на море. – Последнее слово всегда за ним.

Я собираюсь ответить, но ветер уносит мои слова. Один из рыбаков зовет Рэя, и тот поднимает руку.

– Иду, Джек! – Он поворачивается ко мне. – Мне пора, – говорит он. – Рад был тебя повидать, милая.

Он треплет меня по плечу и улыбается.

– Я тоже, Рэй, – отвечаю я, вдруг чувствуя себя маленькой девочкой.

– Передавай привет Салли, – говорит он. – Берегите друг дружку. Теперь, когда вашей мамы не стало, вам надо держаться вместе. Нет ничего важнее семьи.

Мгновение он смотрит на меня, а затем кивает и шагает к своим приятелям.

Нет ничего важнее семьи.

Я прохожу мимо группы ребятишек, ловящих крабов на удочку у края мола. Две маленькие девочки начинают спорить из-за запутавшейся лески, но тут вмешивается девочка постарше и начинает ее распутывать. В этот момент я понимаю, что нужно делать. Достав телефон, я торопливо набираю короткое сообщение:

Скоро загляну.

Убрав телефон в карман, я ловлю такси. Я знаю, что будет непросто, но мне нужно с ней поговорить. Рэй прав: кроме нее, у меня больше никого нет.

11

Полицейский участок Херн Бэй

18 часов под арестом

– Не хотите стакан воды?

Отвернувшись от окна, я пытаюсь взять себя в руки.

– Нет, спасибо, все в порядке, – отвечаю я, но стоит усесться на синий пластмассовый стул, как перед глазами у меня, словно фильм в перемотке, проносятся картинки. Голова раскалывается, но я пытаюсь не показывать Шоу свое состояние. Нужно выглядеть спокойной, иначе мне конец.

– Хорошо, – говорит Шоу, сложив руки вместе. – Мы говорили о вашем последнем рабочем дне в редакции. Правильно ли я понимаю, что через два дня вы уехали в Алеппо?

Внутри у меня все сжимается, но я пытаюсь не подавать виду. Это интервью, а я журналист. Я справлюсь. Надо просто оставаться начеку, и тогда я смогу ответить на все каверзные вопросы и перехитрить ее.

– Да, все верно.

– Это ведь было крайне опасное задание, – продолжает Шоу. – Как я понимаю, вы нелегально пересекли сирийскую границу со стороны Турции.

Она не отстанет. И хотя я меньше всего на свете хочу говорить о Сирии, чувствую, что придется. Но я скажу ей ровно столько, сколько хочу, ни словом больше.

– С чего вы взяли, что нелегально?

Открыв рот, чтобы заговорить, она смотрит в записи. Несколько мгновений листает страницы, после чего поднимает взгляд на меня.

– Гарри Вайн рассказал полицейским, когда с ним связались, – говорит она, держа в руке лист бумаги. Распечатка моего последнего репортажа. Видимо, Гарри поделился.

– Вижу, Гарри вам очень помог, – с невеселым смешком говорю я. Смотрю ей в глаза так долго, насколько возможно. Она не должна знать, что я разваливаюсь на куски.

– Насколько мне известно, округ, в который вы приехали, находился в блокаде, – говорит она, выдерживая мой взгляд. – И был под минометным огнем.

Я киваю.

– И почти каждую ночь вы отсиживались в подвале, принадлежавшем хозяину магазина и его семье.

– Да.

– У хозяина магазина был сын, – продолжает она. – Маленький мальчик.

Я хочу, чтобы она замолчала. Хочу на нее накричать, но нужно сохранять спокойствие. Я должна.

– Вы сильно привязались к этому мальчику, не так ли, Кейт?

Я вижу его маленькое личико, смотрящее на меня из дверного проема; в руках у него клочок бумаги. Я принес тебе подарок, чтобы рассмешить всех угрюмых людей в Англии.

– Я находилась там по работе, доктор Шоу.

Это называется книга улыбок. Смотри.

– Но с детьми все иначе, – продолжает она. – Они более ранимые, чем взрослые. Их нужно защищать.

Мама сказала, тебе грустно. Я тебя развеселю.

Я прочищаю горло, и его голос умолкает.

– Да, нужно.

– Вы ведь в работе часто делаете акцент на детях?

– Да, – отвечаю я.

– Почему?

– Потому что они жертвы, невинные свидетели происходящего, – отвечаю я. – Когда видишь ребенка, пережившего войну, понимаешь, насколько все это бессмысленно. Дети не видят границ и барьеров. Им чужды племенные устои и политика; они просто хотят играть, ходить в школу, быть в безопасности.

Мгновение Шоу молчит, а затем склоняет голову набок, смотрит на меня и улыбается.

– У вас есть дети?

– Нет. И вы это знаете.

– Просто забавно, что вы любите детей, но матерью не становитесь.

– Дело не в том, чтобы быть матерью, доктор Шоу, – отвечаю я. – А в том, чтобы быть человеком.

– А вы хотели бы стать матерью?

– Нет.

И хотя мой голос остается спокойным, мне хочется кричать от боли. Хватит. Пожалуйста, хватит.

– Вы ведь не замужем?

Я мотаю головой.

– У вас есть кто-то?

– Боже, какое это имеет отношение к моему аресту? – вырывается у меня. Затем, взяв себя в руки, понижаю голос:

– Почему вы не воспринимаете меня всерьез? Я понимаю, что у меня определенные… проблемы, но вам нужно обыскать тот дом.

– Пожалуйста, просто отвечайте на вопрос, Кейт. Вы сейчас в отношениях?

– Нет, – говорю я, спрятав руки под себя, чтобы они не тряслись. – Нет, я не в отношениях.

12

Среда, 15 апреля 2015 года

В начале четвертого я подъезжаю к дому Салли. На улице ни души. Она живет в одном из тех новых микрорайонов, где каждый дом похож на соседний. Улица заканчивается тупиком, и дом Салли расположен прямо посередине, с обеих сторон окруженный зданиями. Я стучу в дверь и жду, чувствуя, что на меня будто уставились тысячи глаз.

Никто не отвечает, но я знаю, что она там. Где ей еще быть – Пол говорит, она не выходит из дома. Я стучу повторно, на этот раз громче, но ответа все нет. В конце концов, наклонившись, я кричу ее имя в отверстие для почты:

– Салли, это Кейт. Можно войти?

В коридоре тишина; никаких признаков жизни. Захлопнув отверстие для почты, я выпрямляюсь и замечаю женщину, идущую к соседнему дому.

– Она не ответит, – приблизившись, говорит она. – Можете сколько угодно долбить в дверь и орать, она не выйдет.

Я смотрю на нее. Тучная женщина с коротко подстриженными опрятными седыми волосами. Ее блузка с ярким орнаментом напоминает мне мамину, но в этой женщине нет ни капли маминого добродушия. Скрестив руки на груди, она смотрит на меня оценивающе.

– Я ее сестра, – говорю я ей. – Она знает, что я приду. Я могу подождать.

– Она выходит только ночью, когда темно, – продолжает женщина. Качает головой и вздыхает, словно нет страшнее греха, чем выходить на улицу ночью. – Выглядывает, когда думает, что ее никто не видит, – говорит женщина. – Но я вижу. До чего же она себя довела. Одежда грязная, на голове бардак; еще и за руль садится в таком-то состоянии. Говорят, она только и делает, что пьет. Я даже с ее партнером разговаривала, как там его?

– Пол, – подсказываю я, не отрывая глаз от двери.

– Пол, точно, – кивает женщина. – Но его дома-то почти не бывает, и он не знает того, что знаю я. Говорит, у нее депрессия, но он не видит, как она возвращается на машине с полными сумками бутылок. Депрессия? В мое время это называлось по-другому и добром это не заканчивалось. Говорите, вы ее сестра? Что-то я вас тут раньше не видела.

– Я живу в Лондоне, – объясняю я, пытаясь скрыть нарастающее раздражение. – Я часто в командировках. Ладно, извините, что потревожила вас своим стуком, все нормально. Обойду дом с другой стороны – может, она в саду.

Но женщина не замолкает. Она начинает рассказывать мне, в каком состоянии находится сад последние пару месяцев.

– Извините, но мне пора, – прерываю я ее на полуслове. – Я нужна сестре.

Она что-то ворчит себе под нос, а я иду по тротуару и открываю боковую калитку. Когда я захожу в сад, у меня перехватывает дыхание. Женщина была права. Состояние то еще. Все заросло сорняками, повсюду валяются обломки мебели. Не понимаю, почему Пол не приведет все в порядок? Он ведь тоже тут живет. Ему же явно такое не по душе? Но, похоже, Пол не вмешивается. Я вспоминаю его бледное, уставшее лицо, когда он приехал, чтобы отвезти меня к юристу. Сейчас, когда я вижу это запустение, все становится на свои места. Это не дом.

С трудом отыскав тропинку, ведущую на задний двор, я иду по ней до веранды. Салли внутри. Сидит в кресле с неестественно прямой спиной и смотрит в сад.

Она так изменилась, что мне становится не по себе. С нашей последней встречи прошло несколько лет, и сестра подурнела. Очень сильно.

Немного помедлив, я поднимаю руку.

Она меня замечает, и ее рот открывается от удивления.

– Салли, – стучу я по стеклу. Я жестами прошу впустить меня, но она не двигается с места. Просто сидит и смотрит, словно не в силах поверить своим глазам. Я снова барабаню по стеклу, и наконец она произносит одними губами: «Открыто».

Я открываю дверь, и в нос мне ударяет крайне неприятный запах – смесь перезрелых яблок и пота. Салли сидит в грязном белом плетеном кресле в углу веранды. Ее сильно отросшие жирные светлые волосы сосульками свисают на плечи. На ней неряшливый розовый халат, и, подойдя ближе, я понимаю, что запах исходит от нее.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она, когда я закрываю дверь.

– Пришла тебя навестить, – отвечаю я. – Я только что была у юриста… по поводу мамы.

– Мама умерла, – бросает она, смотря мимо меня в окно. – Это ведь он тебя отвез?

Решив, что она имеет в виду Пола, я отвечаю, что да, он меня отвез. – А еще он отвез меня к ней на могилу и рассказал о похоронах, – добавляю я.

– Он всегда питал к ней слабость, – сухо говорит она. – Никак не возьму в толк, почему. Она говорила, что терпеть его не может, но она ненавидела все, что я люблю, не так ли?

– Не знаю, Салли, – отвечаю я. – Мама любила Ханну.

Она фыркает и подгибает колени к груди.

– Опять двадцать пять, – вздыхает она. – Так вот зачем ты пришла? Почитать мне нотации, как правильно воспитывать детей? Как же сильно ты заблуждаешься, Кейт. С самого детства.

Не обращая внимания на ее выпад, я оглядываюсь по сторонам в поисках места, куда бы присесть, но кроме старого облупленного кофейного столика здесь больше ничего нет. Поборов отвращение, я сажусь на краешек стола. Меня все еще немного мутит, а от запаха внутри веранды кружится голова.

– Ты же знала, что маме оставалось недолго. Почему не сказала мне об этом раньше, Салли? Почему ограничилась письмом по электронке? Могла позвонить, и я бы успела приехать.

Салли лишь пожимает плечами. Минуту мы сидим в тишине, после чего она отвечает низким голосом, еле ворочая языком от утреннего похмелья:

– Я не позвонила, потому что ты была в проклятом Тимбукту или черт знает где. Я знала только твою электронку.

– В Сирии! – со злостью говорю я, разом вспоминая все наши старые обиды. – Я была в Сирии.

– В Сирии. Как же я могла забыть, – язвит она. – И да, я понятия не имела, что она возьмет и откинет коньки, так что не могла тебя заранее предупредить. К тому же я знала, что на похороны ты все равно не приедешь, так к чему разглагольствовать? Ты сто лет тут не была. Все наше с тобой общение сводится к тому, что я вижу твое имя в газетах.

– Это несправедливо, Салли, – отвечаю я. – Да, из-за работы я часто куда-то уезжаю, но знай я, что маме становится хуже, я бы все бросила и приехала с ней увидеться. Ты знаешь, что это правда.

Она кивает, и я вижу в ее взгляде – она понимает, что зашла слишком далеко. Выпив, она всегда становится остра на язык, но действие алкоголя уже заканчивается, и скоро ее будут мучить угрызения совести. Все время одно и то же.

– Как вообще дела? – наконец спрашивает она. Молчание стало слишком гнетущим, и она пытается меня задобрить. Вероятно, скоро попросит купить ей выпить. – Выглядишь не очень.

Я смотрю на нее, на мою младшую сестренку, которую я все детство защищала, и на мгновение испытываю острое желание все ей рассказать. Слова почти слетают с языка, но затем я вижу ее дрожащие руки и передумываю.

– Все нормально, – отвечаю я. – Просто недавно переболела простудой.

– Это все твои поездки не пойми куда, – скривив губы, говорит она. – Кто знает, что ты могла там подцепить? Вечно по новостям что-то такое крутят. Что там недавно было? Эбола? Нужно быть осторожнее.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь не раздражаться. Запах становится нестерпимым.

– Я здорова, – говорю я. – Просто немного устала.

Она пожимает плечами, и несколько мгновений мы сидим в неловкой тишине.

– Надо еще выпить, – говорит она, вставая с кресла. – Будешь?

– Мне бы стакан воды, – отвечаю я. – Если не сложно.

Я стараюсь сохранять дружелюбие, но голос звучит грубо. Однако Салли, похоже, не замечает.

– Пошли, – зовет она, шагая к двери.

Я следую за ней в гостиную. Здесь чище; на камине стоят вазы со свежими цветами, а на подлокотнике дивана лежит небольшая стопка бумаг. Видно, что Салли превратила веранду в свое логово, в укрытие. За всем остальным домом, похоже, следит Пол, и проваливаясь в мягкое кресло, я испытываю к нему прилив жалости. Как же ему, должно быть, одиноко в этом большом доме без детей и привидением вместо жены.

– Есть новости от Ханны? – спрашиваю я, когда Салли возвращается с напитками. Я заранее знаю ответ, но чувствую, что должна спросить. Она протягивает мне стакан воды, берет свою кружку с чем-то, по запаху подозрительно похожим на вино, и садится на диван напротив меня. Трясущимися руками подносит кружку к губам и жадно глотает.

– Есть только одна причина, почему Ханна могла бы выйти на связь или вернуться, – говорит она, прижимая кружку к груди. – Чтобы увидеть бабушку. Теперь, когда мама умерла, можно сказать, что Ханна тоже.

– Но Ханна не знает, что мама умерла, – говорю я ей. – Откуда?

– Это первое, что она спросила, когда позвонила в прошлый раз, – не слушая меня, с горечью продолжает Салли, – «Как бабуля?» Не «как у тебя дела? Извини, что заставила волноваться». Нет, ее интересовала только ее проклятая бабуля.

– Они были очень близки, – говорю я. – Ее можно понять. Она должна знать, что произошло. Мама бы хотела, чтобы она знала.

Салли трясет головой.

– Если бы ты только знала женщину, которую знала я, – говорит она. – Такое чувство, что у нас с тобой разные матери. Она превратила мою жизнь в ад. Что бы я ни делала, все плохо. Ты сдала все экзамены и стала известной журналисткой. Ты была ее любимицей. В то время как я только и смогла, что родить, но даже тут, по ее мнению, я умудрилась налажать по полной.

– У тебя есть Пол, – говорю я ей. – Он хороший человек.

– Да что ты знаешь?! – вспыхивает Салли. – Мы с Полом? Все кончено. Он теперь и дома-то не бывает. Видеть меня не может.

Я не могу больше смотреть, как она себя жалеет.

– Разве можно его в этом винить, Салли? Не так-то просто жить с алкоголичкой. Тебе ли не знать. Ты ведь в курсе, что есть места, куда можно обратиться за помощью?

– Ох, не наседай на меня, – говорит она, резко вставая с кресла. – Ты заявляешься спустя столько лет и думаешь, что можешь указывать мне, что делать? Мы уже не дети, Кейт. Я могу сама решить.

Взяв кружку, она идет на кухню. Я слышу, что она наливает себе еще, и сердце у меня сжимается.

– Так что насчет Ханны? – спрашиваю я, когда она возвращается. – Если бы ты попыталась с ней связаться, протянула оливковую ветвь, может, вы бы и помирились.

– Ха, – говорит она с ухмылкой, так похожей на отцовскую, что у меня по коже пробегают мурашки. – Думаешь, Ханне есть до меня дело? Не смеши меня. Она терпеть меня не могла. Заявила, что я сломала ей жизнь. Только этого мне не хватало, чтобы эта девчонка вернулась и начала все усложнять. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

– Но она же твоя дочь, – возражаю я, делая глоток воды, чтобы успокоиться. – Ты ведь наверняка хочешь знать, что с ней все в порядке.

– Ох, не начинай! – кричит она, ударяя кулаком по диванному подлокотнику. – Все с ней нормально. Греется на солнышке на каком-нибудь проклятом острове. Мы знаем, что с ней все в порядке благодаря твоему большому расследованию, помнишь? Вот любишь ты совать нос куда не надо, Кейт.

Я делаю глоток воды; между нами снова повисает молчание. Она права: когда Ханна уехала, я и правда решила все разузнать, потому что, в отличие от Салли, я волновалась. Характер у Ханны, конечно, не сахар, но ей было всего шестнадцать, и она только начинала жить. Чтобы успокоиться, мне нужно было выяснить, где она. Салли и слушать меня не желала, поэтому я попросила Пола расспросить ее друзей. Сначала никто не соглашался с нами разговаривать – как это свойственно подросткам, они не хотели ее выдавать, – но потом кто-то одумался и дал нам адрес Ханны. Она жила в заброшенном доме в Брикстоне, поэтому я сказала Полу, что хочу поехать ее навестить, убедиться, что все в порядке. Когда я приехала, она выглядела довольно неопрятно, и к тому же сильно поправилась, но она заверила меня, что счастлива, что живет с друзьями и что рада уехать подальше от Салли. Ее можно было понять. Я дала ей сто фунтов и попросила быть на связи, но с тех пор больше ничего о ней не слышала. Я даже еще пару раз приезжала к этому дому, но они, вероятно, переехали. Когда я уже начала было волноваться, мне пришло письмо от Ханны, что она уехала на Ибицу работать торговым агентом.

– Но ты же могла промолчать, правда?

Я смотрю на Салли. Алкоголь начинает действовать, и из ее рта брызжет слюна.

– Обязательно надо было сказать, что это я во всем виновата со своей выпивкой, что это из-за меня она уехала. Ты просто копия нашей мамаши. Парочка двуличных лицемерок.

Резко встав, она идет на кухню. Возможно, мне пора. Я смотрю на часы: уже почти пять. Скоро вернется Пол.

– Мама сказала, что это все из-за меня, – говорит она, возвращаясь с новой порцией спиртного. – Что это из-за меня ее драгоценная внучка сбежала из дома, что я плохая мать. Ха, вот это смешно. Я ответила ей, что всему научилась у нее, у женщины, которая позволила своему ребенку утонуть. Я сказала, что это она – позор нашей семьи и что я никогда больше с ней не заговорю, до самой ее смерти. Что я и сделала.

– Как ты могла? Смерть Дэвида ее подкосила! – восклицаю я, глядя, как Салли плюхается на диван. – В ее письме…

– Каком письме?

– Мамином письме, – с заминкой отвечаю я. – Адвокат передал.

– Серьезно? Как мило, – невнятно говорит она. – А для меня было письмо?

– Не знаю. Думаю, раз тебе ничего не передали, значит, нет. – Я делаю еще один глоток воды, думая, как было бы славно, если бы мама сделала хорошее дело и оставила что-нибудь и для Салли тоже, хоть что-нибудь.

– Что ж, почему-то я не удивлена, – говорит она. – Боже, даже после смерти она ставит тебя на первое место. Невероятная женщина.

Она замолкает, чтобы хлебнуть из своей кружки.

– И что она написала в этом письме?

– Она написала, что хочет все объяснить, – отвечаю я, руки у меня дрожат. – Про смерть Дэвида, и почему именно она в этом виновата. Но я не понимаю, почему она захотела объяснить это только мне. Почему не написала письмо нам обеим?

– Потому что ты была ее любимицей, – говорит Салли, глядя на меня из под ободка своей кружки. – Она хотела, чтобы ты ей посочувствовала. А что я про нее думаю – на это ей было плевать. Я не оправдала ее ожиданий: еще бы, мать-подросток. Ты была для нее чертовой отдушиной, идеалом. Примером. Господи, ее драгоценная Кейт никогда бы не допустила смерти ребенка.

Она не отводит от меня глаз, словно обо всем знает.

– Мама была лгуньей, – продолжает она. – Это я знаю наверняка. А еще она была отвратительной, невнимательной матерью.

Пока она делает очередной глоток вина, я обхватываю голову руками. Терпеть становится невыносимо.

– Ох, прости, – говорит она. – Я тебя расстроила?

– Просто это все сейчас ни к чему, Салли, – отвечаю я, глядя на нее. – Вся эта злоба и язвительность. Да, мама совершила ошибку, но, боже, она за это поплатилась. Отец годами ее избивал, ночь за ночью, а ты видела все это и молчала.

Вдруг резко подавшись вперед, она мотает головой.

– Почему ты мотаешь головой? – спрашиваю я. – Это же правда. Я всегда за нее заступалась, сопротивлялась, а что делала ты? Просто молча наблюдала за происходящим, и это, я считаю, хуже всего.

– Знаешь что? – с угрозой в голосе говорит она. – Думаешь, ты идеальная, святоша хренова, которая ездит по горячим точкам и спасает людей? Не смеши меня. Понимаешь, Кейт, я кое-что о тебе знаю. Я знаю, на что ты способна.

– О чем ты?

Откинувшись назад, она закрывает глаза.

– Салли, о чем ты говоришь?

– Пошла вон из моего дома, – невнятно говорит она, не открывая глаз.

– Но…

– Оставь меня в покое. Слышишь? Отвали.

– Хорошо. – Я встаю и иду к выходу. – Я сдаюсь. По крайней мере, скажу Полу, что я пыталась.

Я выхожу через главную дверь и заплетающимся шагом иду по тротуару, прижав сумку к животу, словно щит. Не могу дышать. Мне нужно уйти отсюда, подальше от Салли и ее яда. Я пытаюсь выкинуть ее из головы, подумать о чем-то приятном, но ее голос звенит у меня в ушах, все громче и громче, и наконец я чувствую, что голова вот-вот взорвется, и я слышу только эти слова:

Кейт никогда бы не допустила смерти ребенка.

13

В тот же день

Вернувшись домой, я обнаруживаю на коврике у двери стопку писем. Я просматриваю их по пути на кухню. Ридерз дайджест, письмо из Лиги защиты кошек, флаер от компании по страхованию жизни, обещающий бесплатную серебряную ручку каждому, кто купит полис в течение следующих десяти дней. Вот и все, что осталось от маминой жизни.

Я пытаюсь не думать о Салли и о нашей ссоре, но ее злые слова прочно засели у меня в голове. Ты заблуждаешься. Вот что она сказала. Заблуждаюсь? Я смотрю на письма и думаю о моей счастливой ручке и о том, как Крис признавался мне в любви. Я всему этому верила: верила, что ручка меня защитит, что мы с Крисом родственные души, которым суждено всегда быть вместе. Я хваталась за эти убеждения, наплевав на здравый смысл, потому что не хотела взглянуть правде в лицо. Может, Салли права, думаю я, выкидывая флаеры в мусорное ведро; может, я и правда заблуждаюсь.

Голова раскалывается; сняв пальто, я открываю шкаф в поисках обезболивающего. Я слышу голос старухи. Сейчас ее крики звучат словно откуда-то издалека, но я знаю, что ближе к ночи станет хуже. Нужно сделать дыхательные упражнения, которые вроде как помогают бороться с тревогой, но я слишком напряжена. Я просто хочу успеть заснуть до того, как крики станут громче. Но еще рано – снотворное можно будет принять только через несколько часов. Поэтому я наливаю в чайник воды и, пока жду, когда вода закипит, глотаю две таблетки болеутоляющего. Таблетки застревают в горле; открыв кран с холодной водой, я подставляю голову и жадно глотаю. Поднимая голову, я чувствую, что рядом кто-то есть – за окном что-то движется. Выглянув наружу, я вижу у забора человека. В саду кто-то есть.

Стряхивая с рук воду, я подбегаю к задней двери. Меня пробирает дрожь. Дверь не заперта. Как такое возможно? Я была уверена, что закрыла ее, когда уходила, но я отвлеклась на поиски ручки.

Однако когда я выхожу на улицу, вокруг тишина, зловещая тишина, какая бывает перед взрывом. С бешено колотящимся сердцем я осторожно ступаю по дорожке, вглядываясь в кустарники.

– Эй, – зову я, дойдя до края сада, где у стены свалено в кучу множество разбитых цветочных горшков. – Кто здесь?

Но никто не отзывается. Кто бы здесь ни был, его уже нет. Встав на кусок старого кирпича, я выглядываю за ограду. На задней аллее, обрывающейся за домами, ничего не видно, кроме нескольких бесхозных мусорных контейнеров чуть вдали.

Спрыгнув на землю, я направляюсь к дому; по пути мне приходит в голову мысль позвонить в полицию, но все произошло так быстро, что я не смогу предоставить им никакого описания. Я даже не знаю, кто это был – мужчина или женщина.

Нет, лучше не заморачиваться с полицией, решаю я, лучше просто вернуться в дом и убедиться, что все заперто. Наверное, кто-то из детей. Но когда я уже подхожу к задней двери, что-то попадется мне под ноги. Посмотрев вниз, я вижу маленький стеклянный шарик. Точь-в-точь как те, которыми мы с Салли играли в детстве. Помню, у меня была припасена целая куча таких шариков в старой жестяной банке. Я наклоняюсь, чтобы его поднять. Он очень красивый, и мой внутренний ребенок на секунду засматривается на окруженный стеклом нежно-голубой узор в форме глаза. Рассматривая шарик, я чувствую, что в кармане вибрирует телефон.

Вытащив его, я вижу на экране имя Пола. Сообщение. Щелкнув на него, читаю:

Слышал, ты навестила нашу пациентку. Как насчет выпить? На случай, если вдруг захочешь присоединиться, я буду в Корабле на набережной в 8. И спасибо, что попыталась, Кейт. Я знаю, это много значит для Салли, даже если она сама этого не осознает. П.

С шариком и телефоном в руках я захожу в дом и тщательно запираю за собой дверь, раздумывая, хочу ли присоединиться к Полу. Он точно захочет поговорить о Салли, а мне нечего ему сказать. Но затем я представляю, как проведу целый вечер в этом паршивом доме, и идея выйти прогуляться уже не кажется такой уж плохой. Положив шарик в чемодан, я поднимаюсь на второй этаж, чтобы переодеться во что-нибудь более подходящее. Хватит на сегодня привидений. Бокал прохладного вина, дружеский разговор и несколько часов обычной жизни мне сейчас точно не повредят.

Пол сидит за низким деревянным столом спиной к залу и, запрокинув голову, пьет пиво. Я пересекаю залитый теплым приглушенным светом бар и легонько похлопываю его по плечу.

– Привет, – поворачивается он. Поднявшись со стула, приветственно целует меня в щеку. – Что будешь?

– Нет-нет, – отвечаю я. – Сегодня я угощаю.

Улыбнувшись, Пол садится обратно за стол; я направляюсь к барной стойке за напитками и чувствую, что он на меня смотрит. Наверняка все его мысли сейчас о Салли, о том, как мы с ней поговорили; он волнуется. Даже не сомневаюсь.

Когда я возвращаюсь с напитками, он выглядит задумчивым.

– Не переживай, я не собираюсь выпить всю за раз, – говорю я, ставя на стол бутылку белого вина. – Просто дешевле купить целую бутылку, чем заказывать бокал за бокалом.

Я протягиваю ему пинту пива.

– Все хорошо, Кейт, – заверяет меня он, глядя, как я наливаю вино. – Тебе не нужно оправдываться. Просто кто-то умеет пить, а кто-то, не будем уточнять кто, – нет. За наше здоровье.

– За наше здоровье.

Отхлебнув немного пива, Пол ставит стакан на стол.

– Класс, – говорит он и, закатав рукава, подается вперед.

– Ага, – отвечаю я, делая глоток вина. Ноги покалывает. Наверное, это все морской воздух.

Когда Пол снова поднимает стакан, на его руку падает свет. Кожу покрывают ярко-красные неровные рубцы, словно кто-то полоснул его ножом. Заметив, куда я смотрю, он резко опускает рукава. Я решаю не спрашивать.

– Так странно снова здесь очутиться, – говорю я, окидывая взглядом бар у него за спиной. – Ничего не изменилось.

Из-за низкого потолка и тусклого света мне кажется, словно я оказалась в жилище отшельника где-то глубоко под землей. Корабль – самое старое здание в Херн Бэй, построенное еще в период Наполеоновских войн, тогда оно служило убежищем для моряков, скрывающихся от французов. Я представляю, как они прятались в темных расщелинах, пытаясь хоть на время убежать из этого жестокого мира. Мой отец любил здесь выпивать. Я представляю, как он каждое воскресенье сидел в этом баре, сжимая мускулистой рукой, привычной к разделке туш, кружку пива, пока в нескольких минутах ходьбы его жена и дочери играли на пляже в старую игру. Это было папино укрытие, думаю я про себя, глядя, как официантка за барной стойкой зажигает толстую восковую свечу и ставит на окно. Его мавзолей.

И затем я вижу Рэя. Сидит спиной к стене на месте отца, в самом конце бара. Он кивает мне и поднимает кружку пива. Улыбнувшись, я машу ему.

Пол смотрит на меня.

– Кто это?

– Да так, просто старый друг моего отца.

Пол прищуривается:

– Никогда его раньше не видел. Он из местных?

– Да, рыбак, – отвечаю я. – Он уже много лет здесь постоянный посетитель.

Повернувшись к нам спиной, Рэй болтает с молодым барменом; глядя на него, я чувствую, как меня пронзает резкая боль. Почему папа меня не любил, думаю я, за что он меня так ненавидел?

– Хочешь об этом поговорить? – прерывает мои мысли Пол. – О встрече с Салли? Когда я вернулся, она была вся на взводе.

– Тут не о чем говорить, – отвечаю я, радуясь возможности отвлечься. – Я попыталась обсудить с ней ее пьянство, но она и слушать не желает. Только злится и ругается. Боюсь, у меня не получится до нее достучаться.

Он вздыхает, и я чувствую, что он разочарован. Я ему искренне сочувствую. Он явно был не готов связать свою жизнь с такой семейкой: со всеми нашими зависимостями, горем и тайнами.

– Знаешь, какой невероятной она была, когда мы только познакомились, – повернувшись ко мне, улыбается он. – Веселой и жизнерадостной. Мне нравилось, как легко она шла на контакт. Потому что сам я всегда был тихоней. Она помогла мне преодолеть мою застенчивость.

– Да, она была настоящая оторва, – отвечаю я, вспоминая, как звонкий голос Салли разносился по дому, когда она шумно возвращалась из школы. – Она никогда не унывала и всегда видела в людях только хорошее, даже в нашем отце. Точнее, в первую очередь в нем.

Пол кивает.

– При этом она никогда о нем не говорит, – замечает Пол. – Ни разу. Стоит мне поднять эту тему, она сразу замолкает.

– Они были очень близки, – говорю я. – Когда он умер, она очень убивалась. Тогда-то ее и понесло. Спустя всего пару месяцев после его смерти она забеременела.

– Нелегко ей пришлось, – тяжело вздохнув, говорит он. – Трудно заботиться о ребенке, когда ты сама еще ребенок. Она пытается спрятаться за маской холодности, но я вижу ее насквозь. Я знаю ее, как никто другой, и вижу, что она сломлена. Моя старая матушка говорила мне, что в детстве я всегда пытался все починить, всем помочь, и то же самое с женщинами. Меня всегда привлекали женщины, которых нужно спасать.

Вдруг кто-то роняет стакан, и от грохота мы оба вздрагиваем. Тяжело дыша, Пол прижимает руки к груди. В кои-то веки я не чувствую себя слабачкой.

– Все хорошо, – говорю я, касаясь его предплечья. – Всего лишь стекло.

– Знаю. – Он выдергивает руку и потирает ее. – Я сейчас весь на нервах. Извини.

– Тебе не за что извиняться, – говорю я, делая глоток вина. – Я понимаю, насколько тебе сейчас тяжело.

– Спасибо, Кейт, – отвечает он. – Спасибо, что вернулась. Кроме тебя у нее никого больше не осталось.

– У нее все еще есть Ханна, – замечаю я, поставив бокал на стол. – Что бы там ни случилось, она не должна сдаваться. Для этого ей и нужно поправиться, не для тебя или меня, а чтобы помириться с дочерью.

Его лицо бледнеет.

– Прости, Пол. Я знаю, как тяжело тебе об этом думать. Ведь у вас с Ханной тоже были хорошие отношения.

– Ха. Настолько хорошие, насколько это вообще возможно с неугомонным подростком, – отрешенно смеется он. – Ей было тринадцать, когда мы с Салли начали встречаться. Помнишь, они тогда жили с вашей мамой?

– Да, – улыбаюсь я. – Помню, как Салли позвонила мне и сказала, что познакомилась с офигенным парнем, которого увидела из-за решетки сада; я тогда решила, что у нее поехала крыша, потому что, насколько я помнила, единственным нашим соседом был чувак по имени мистер Мэттьюз, и ему было за девяносто.

Пол смеется.

– Твои родители ведь купили этот дом? – спрашиваю я.

– Ага. Старика Мэттьюза отправили в дом престарелых, и его сын продал дом нам, – говорит он. – Это было в девяносто четвертом, почти сразу, как ты уехала. Родители несколько лет там пожили, а потом умерли почти сразу друг за другом.

– Мне жаль.

– Они прожили долгую и счастливую жизнь. Этот дом был для меня одновременно радостью и проклятием. Мне никогда не нравился Херн Бэй. Он всегда наводил на меня тоску. Родители каждый год тащили меня сюда на праздники, а мне просто хотелось остаться дома в Бетнал Грин и потусоваться с друзьями. Но мама с папой обожали это место. Они всегда говорили, что хотели бы здесь состариться, и вот их мечта сбылась.

– Странно, что ты решил тут остаться, если тебе здесь так не нравилось, – говорю я, наливая себе еще вина. – Мог бы продать дом. Что заставило тебя осесть?

Он улыбается и чуть подается вперед; его взгляд затуманен алкоголем и тусклым светом.

– Салли, – тихо говорит он. – Салли все изменила. Я уже решил, что дом буду сдавать, а сам остановлюсь в лондонской квартире, но затем, показывая агенту по недвижимости сад, услышал свист. Я повернулся и увидел ее. И все мои планы полетели в тартарары.

Он делает глоток пива. Я вижу, что ему непросто об этом говорить.

– Она так радовалась, – вспоминаю я. – Сказала, что ты похож на Лиама Нисона, только поменьше ростом.

Поперхнувшись, он вытирает рот рукой.

– Лиама Нисона? Она издевалась?

– Думаю, она просто была счастлива.

– Да, мы были счастливы, – кивает он. – Но я с самого начала видел, что у нее все мысли о Ханне. Ох, чего уж только эта девчонка ей не говорила. Помню, как я впервые пришел к Салли на воскресный обед. Мы только-только добрались до второго, когда между ними разразился бурный спор. Не помню, из-за чего все началось – может быть, Ханне показалось, что в картошке слишком много соуса, не знаю, но я такого не ожидал. Знаю только, что если бы я назвал мою маму так, как Ханна называла Салли, мне бы не поздоровилось. Но она была не моя дочь, не мне было ее отчитывать.

– Как думаешь, может, всему виной алкоголь?

– Возможно, – отвечает он. – Хотя мне кажется, проблема была немного другого плана.

– Выпив, люди становятся вспыльчивыми, – говорю я, вспоминая, каким разгневанным становился отец после попойки.

– Оглядываясь назад, я понимаю, что смотрел на все сквозь розовые очки, – говорит Пол. – Думаю, я просто хотел видеть в Салли самое лучшее.

– Мы все хотели. – Я опустошаю бокал и, не задумываясь, наливаю еще.

– Именно твоя мама в конце концов и сказала мне, что Салли пьет. Думаю, она решила, что я должен знать, – говорит Пол. – Она рассказала, что, когда Ханна была маленькой, Салли таскала ее с собой по пабам и заставляла ждать на улице, пока сама напивалась.

Я киваю, вспоминая мамины лихорадочные звонки, когда она испуганным голосом говорила, что Салли с Ханной опять пропали. И потом перезванивала, чтобы сообщить – они нашлись и Салли опять напилась.

– Но это было до того, как она встретила меня, – говорит Пол. – Я убедил себя, что я ее вытащил, что она не примется опять за свое. С Ханной это помогло. Узнав, что ей пришлось пережить, я стал относиться к ней менее строго. И Салли сказал сильно на нее не наезжать. После этого все наладилось. Мы с Ханной хорошо поладили и даже начали жить, как нормальная семья. Это было прекрасно.

Его голос обрывается, и он сжимает руки вместе.

– Я помог им съехать от твоей мамы, и мы купили дом в Уиллоу Эстэйт. Салли на тот момент еще работала в банке, и денег нам более чем хватало. Но потом все пошло наперекосяк.

– Что произошло? – Я вдруг осознаю, что никогда не спрашивала Пола, как он все это видит. Я знала об этом только от мамы.

– Ну, Ханна начала спрашивать про своего настоящего отца, но Салли и слушать не желала. Думаю, она боялась, что вся эта история разобьет Ханне сердце. Но я говорил ей – это вполне естественно, что она хочет увидеть своего отца. Будь я на ее месте, тоже хотел бы знать, кто мой отец. Я думал, все устаканилось, но однажды вечером вернулся домой и застал Ханну в слезах. Видимо, Салли увидела, как та вбивает имя отца в поисковой строке. Она взбесилась, наорала на Ханну и наговорила ей кучу всяких гадостей.

– Каких гадостей?

– Ой, ты же знаешь Салли, если ее накроет, – отвечает он, вскинув брови. – Она сказала Ханне, что этот парень, ее отец, хотел, чтобы она сделала аборт. Наверное, так и было, но не стоило этого говорить. Ханна была безутешна. Понятное дело, любому человеку было бы неприятно узнать, что отец хотел от него избавиться.

– Он же был еще ребенком, когда все это произошло, – говорю я. – Всего лишь подросток, того же возраста, что и Салли. Вскоре после этого его семья переехала. Думаю, на аборте настаивали его родители.

– Хороша семейка, – замечает Пол, делая глоток пива. – Как можно быть таким бесхребетным?

– Наверное, они думали, что поступают правильно, – отвечаю я. – Как я уже сказала, он был еще ребенком. Как бы там ни было, они не оставили адреса, чтобы Салли не могла с ними связаться, когда родится Ханна. Сомневаюсь, что Ханне удалось бы найти его по Интернету.

– Да, но Салли здорово перепугалась, – говорит Пол. – Ей засело в голову, что Ханна найдет отца и уедет от нее. В ней проснулась ревность. Она снова стала много пить, и тогда-то и начала проявляться ее темная сторона.

– Темная сторона?

– В ней словно умещались два разных человека, – заплетающимся от алкоголя языком отвечает Пол. – Сейчас она говорит мне, как сильно меня любит, а потом раз – и ведет себя как чокнутая.

– Имеешь в виду – начинает буянить?

– Что? Нет, не совсем, – коротко отвечает он.

– Пол, мне нужно знать правду, – наклоняюсь я к нему. – О Салли и о том, что с ней происходит. Я видела твою руку. Это она сделала?

Обхватив голову руками, он вздыхает.

– Пол, прошу тебя.

– Ладно, да, – поднимает он голову. – Да, она. Теперь довольна?

– Конечно же, не довольна. Это ужасно.

– А теперь представь, каково мне? – говорит он. – Я мужчина. Я должен быть в состоянии за себя постоять. – Избегая моего взгляда, он смотрит в стакан.

– Что произошло?

– В этом нет ее вины, – понижает он голос, чтобы никто из окружающих не слышал. – Это случилось пару недель назад. У нее закончилось вино, и я застукал ее с ключами от машины в руках, когда она возвращалась из винно-водочного. Я выхватил ключи и сказал, что она сошла с ума ездить в таком состоянии, что она могла кого-нибудь задавить. Она была так пьяна, что уронила бутылки, и тогда у нее сорвало крышу. Она схватила одну из бутылок и набросилась на меня, не выставь я руки, попала бы по лицу.

– Боже, – выдыхаю я. – Почему ты мне не сказал?

– Я думал, что справлюсь, но если честно, той ночью я здорово перепугался. Мне до сих пор страшно. Я не знаю, на что она способна, когда пьяна.

Пока Пол опустошает стакан, я непроизвольно смотрю на его руку и думаю, что еще он от меня скрывает.

– Пол, думаешь, она могла тронуть Ханну? Физически?

Поставив стакан на стол, он мгновение смотрит на меня.

– Только честно.

– Не знаю, – вздыхает он. – Если бы ты задала мне этот вопрос год назад, я бы над тобой посмеялся и ответил, что Салли никогда не обидит своего ребенка. Но после той ночи с бутылкой… Она была словно другой человек, Кейт, как чудовище. Я еще никогда не видел такого гнева.

Я киваю. Он, может, и не видел, а вот я видела. Он словно описывает отца. Я вспоминаю, как сжималась от страха у себя в комнате после очередной порки, слушая, как он избивает напуганную до смерти маму. Это могло длиться часами. А на следующий день я спрашивала Салли, слышала ли она, и она смотрела на меня так, словно я несу чушь.

– Тебе нужно еще выпить, – говорю я Полу, касаясь своей рукой его. – Повторить?

Когда я возвращаюсь от барной стойки, Пола нет, но его пальто все еще висит на спинке стула. Поставив стакан с пивом на стол, я делаю долгий глоток вина. Бутылка почти опустела. Забавно, как быстро выпивка может снова войти в привычку. Я думаю о Салли и обещаю себе, что завтра же брошу. Подняв голову, вижу Пола, петляющего между столиков.

– Прости, – садится он на место. – Отошел в уборную.

– Будем здоровы, – поднимаю я бокал.

– Будем, – отвечает он. – Спасибо за пиво.

Я опустошаю бокал и наливаю еще. Я хорошенько захмелела. Завтра завяжу, a сегодня буду наслаждаться этим теплым, приятным ощущением. Такое чувство, словно я спряталась в коконе, где меня ничто не достанет: ни кошмары, ни голоса, ни воспоминания о нем.

Пол рассказывает что-то про свою работу, но я уже не слушаю. Я ухватываю лишь обрывки фраз – Кале, документы, мигранты – и издаю сочувствующие звуки, когда он рассказывает о предстоящей сорокавосьмичасовой забастовке водителей грузовиков во Франции.

Покачивая вино в бокале, я чувствую, что бар перед глазами слегка кружится. Мне нравится это чувство.

– Подниму всех на уши… Придется работать допоздна.

Пока он продолжает рассказывать, я отпиваю еще вина, а затем еще и еще, пока его голос не сворачивается вокруг моей головы в причудливую змееподобную спираль, приковывающую меня к прошлому. Я знаю, что из другого конца бара на меня смотрит Рэй, и вдруг чувствую себя семнадцатилетней девчонкой, потягивающей вермут и лимонад в компании какого-то странного парня, пока за мной следит друг отца. Но где-то в глубине подсознания я знаю, почему пью. Я думаю о нем.

– Где же ты, Крис? – шепотом говорю я кружащемуся бару, и на мгновение мне кажется, что он стоит у барной стойки, рядом с Рэем, но видение тут же рассыпается, и я снова вижу Пола, который говорит, что, если забастовка затянется, «из Дувра будет не уехать, придется там заночевать».

– Ха. Из Дувра будет не уехать, придется там заночевать. Ты уже ямбом говоришь. – Голос у меня совсем пьяный, я чувствую, как заплетается язык. – Из Дувра будет не уехать… Гениально.

Я уже хочу поднять бокал за Пола, забастовку водителей и прелести Дувра, но промахиваюсь, и под рукой у меня растекается теплая жидкость.

– Эй-эй, осторожно! Пора вызывать такси.

Где-то далеко, на задворках сознания, я сквозь бренчание слышу, как Пол куда-то звонит. Затем чья-то рука обхватывает меня за талию, в лицо бьет порыв холодного воздуха; оказавшись на земле, я на животе ползу в сторону мужчин. Во рту у меня кровь, сгущающаяся и мешающая дышать. Затем воздух пронзает звук выстрела. Я наклоняю голову, закрываю глаза и начинаю считать и, когда я их открываю, вижу его лицо.

14

Полицейский участок Херн Бэй

30 часов 30 минут под арестом

– Выспались?

Подняв голову, я вижу, что Шоу ждет ответа. Она выглядит отдохнувшей. Вместо темно-синего брючного костюма на ней кремовая юбка и черный джемпер с высоким воротом. Она спала в своей постели, рядом с мужем. Завтракала за своим столом, принимала душ в своей ванной. Она свободная женщина. Я сижу перед ней во вчерашней одежде, с волосами, пропахшими полицейской камерой, и затекшей от ночи на твердом матрасе спиной, и пытаюсь вспомнить, каково это – чувствовать себя свободной. Кажется, меня держат здесь целую вечность.

– А вы как думаете? – огрызаюсь я. – Тут вам не Риц.

Неловко улыбнувшись, она начинает:

– Кейт, можете рассказать про инцидент в Сохо?

Я снова поднимаю голову. В руках у нее новая стопка бумаг.

– Что еще за инцидент в Сохо?

– В кафе «Звезда» на Грейт Шапел-стрит.

Я напрягаюсь. Она знает.

– О чем вы?

– Вы пошли туда на следующий день после инцидента с Рэйчел Хэдли, так?

Она смотрит на меня с каменным лицом, не моргая.

– Да, – шепотом отвечаю я и, предчувствуя дальнейшие вопросы, вспоминаю, как, напичканная в больнице болеутоляющими, я шла и шла в тот вечер по улицам Сохо, словно зомби.

– Можете рассказать, что произошло?

– Я шла выпить кофе.

– Но до кафе вы так и не дошли, верно?

Глядя на линолеум, я вспоминаю большую яму, которая поблескивала и стонала на улице рядом со «Звездой», словно огромное морское чудовище.

– Что помешало вам зайти в кафе, Кейт?

– Я засмотрелась на информационные щиты. – Она сбита с толку. –   Там сейчас расширяют станцию метро «Тоттенхэм-Корт-Роуд», и весь Сохо перерыли. Прямо у кафе выкопали огромную яму.

– При чем тут щиты?

– Этими щитами оградили яму, чтобы смотрелось не так ужасно. Там указаны сроки и приведены чертежи новой станции.

– Что заставило вас на них посмотреть?

– Не знаю, – отвечаю я. – Думаю, мое внимание привлек скелет мамонта.

Шоу хмурится.

– Фотография, – уточняю я. – Скелета мамонта, откопанного на этом месте в прошлом месяце. Таким образом застройщик пытался всех уверить, что весь этот бардак на самом деле для общего блага. Мол, мы не просто так перерыли древние улицы и разрушили Сохо, нет, мы при этом занимаемся полезным, исторически важным делом. Вот вам скелет мамонта.

Видно, что Шоу понятия не имеет, о чем я. Вряд ли она вообще бывала в Сохо.

– Прошу прощения, – говорю я. – Я всегда из-за такого злюсь.

Кивнув, она что-то записывает в блокнот.

– Хорошо, вы смотрели на щиты, – продолжает она. – И что произошло потом?

Закрыв глаза, я вспоминаю чувство, охватившее меня той ночью. Словно земля задрожала и меня сбило с ног. И начались звуки. Крики. Поначалу тихие, они звучали все громче и громче, пока, наконец, я не закрыла уши руками. А потом раз, бах, взрыв, и все поднимается в воздух: чья-то голова, нога, рука, туловище, – а затем обрушивается на меня кровавым месивом.

– Кейт, – прерывает мои воспоминания Шоу. – Так что произошло?

– Я свалилась в яму. И, мм… эта девушка пыталась меня вытащить.

– Роза Дунайски?

Откуда она знает ее имя?

– Да, скорее всего.

– Она работает официанткой в кафе «Звезда»?

Я киваю.

Она вышла, потому что вы подняли шум, кричали прохожим бежать в укрытие.

– Нет, все было не так, – дрожащим голосом возражаю я. – Я просто упала, и эта девушка начала суетиться и пытаться меня вытащить.

– И что вы сделали?

– Я… Я ее оттолкнула.

Шоу смотрит в свои записи и начинает читать.

– Вы толкнули ее так сильно, что она упала и ударилась головой об асфальт.

– Я не хотела – я ей потом все объяснила; она просто меня напугала.

– Именно это вы потом сказали полицейским, – говорит Шоу. – Управляющий кафе вызвал полицию, и они вас допросили, но Роза не стала выдвигать обвинения. Похоже, вы ей понравились.

– Просто незачем было вызывать полицию, – раздраженно отвечаю я. – Управляющий перегнул палку. Роза знала, что я не виновата. Полицейские видели, что произошло недоразумение. Боже, в Сохо совершается куча гораздо более серьезных преступлений, доктор Шоу. Зачем им тратить время на такую ерунду?

– Думаю, вы набросились на Розу, потому что были напуганы, – говорит она, положив записи на пол у своих ног. – Ведь так, Кейт? Вы не упали, у вас была галлюцинация, верно?

Зачем она это делает? Почему не оставит меня в покое?

– Это было очень кратковременно, всего лишь воспоминание, – говорю я. – Ничего серьезного.

Она кивает.

– А с тех пор вы чувствовали нечто подобное? Были еще галлюцинации?

– Нет, – отвечаю я, глядя ей прямо в глаза. – Уверяю вас, больше ничего такого не было.

– Вы меня не обманываете, Кейт?

– Нет.

Она берет блокнот и открывает его на чистой странице. Посмотрев на часы, я думаю, сколько еще вопросов Шоу для меня подготовила; сколько еще всего мне придется ей рассказать. Но если мы не будем возвращаться в Сирию, говорю я себе, – если не будем, – никакие вопросы мне не страшны.

15

Четверг 16 апреля 2015 года

Придя в себя, я чувствую, что горячие простыни прилипли к телу. В комнате темно. Еще ночь. Я пытаюсь вспомнить, как добралась до дома, но в голове неразбериха, и я помню только, как сидела в баре и рассуждала о бастующих дальнобойщиках. И больше ничего, лишь пугающая пустота.

Глаза щиплет и ужасно хочется пить, но я не могу оторвать голову от подушки. Я лежу неподвижно, и перед глазами проносятся обрывки прошедшего вечера. Огромный бокал вина, выпитый залпом… пустая бутылка. Как я могла так опьянеть от одной бутылки вина? Или двух? Я пытаюсь мыслить ясно, но не могу.

Комната вращается, и стоит мне сесть, виски пронзает острая пульсирующая боль. Нужно выпить таблетку. Поднявшись с кровати, я ощупью пробираюсь к двери, когда вдруг натыкаюсь большим пальцем ноги на что-то острое. Посмотрев вниз, я вижу очертания моей сумочки – тяжелая серебряная застежка расстегнута, и все содержимое валяется на полу. Включив лампу, я осторожно сажусь на колени проверить, все ли на месте. Телефон, таблетки, кошелек. Молния на кошельке открыта, и оттуда высыпалось несколько монет и бумажек. Но я почти уверена, что ничего не попало. Сгребая мелочь обратно в кошелек, я замечаю рядом с двадцатифунтовыми купюрами смятый клочок бумаги. Развернув его, я вижу слова «Морское такси» и рядом стоимость – £3.50. Наверное, это Пол посадил меня в такси. Я пытаюсь представить его лицо, но не могу сконцентрироваться. Да, это точно был Пол, кто же еще?

Может, стоит ему позвонить, думаю я, закрывая кошелек и убирая его обратно в сумку. Я бы ему объяснила, что это единичный случай, вызванный усталостью, что обычно я так не напиваюсь и никогда не пью больше одного бокала вина. Но потом все же решаю не звонить. Бедняге и так достаточно общения со мной для одной ночи.

Головная боль усиливается, и я встаю на ноги. Спустившись на кухню, я достаю из коробки в шкафу две таблетки обезболивающего и запиваю стаканом воды. Стоя у раковины, я с ужасом замечаю, что из окна на меня таращится угрюмая костлявая женщина. Отпрянув назад, осознаю, что это я. Боже, видок тот еще. Нужно отдохнуть, иначе можно и заболеть.

Поднявшись в спальню, я закидываю в рот две таблетки снотворного и запиваю оставшейся водой. Затем, выключив свет, ложусь обратно в кровать.

Но стоит голове коснуться подушки, тишину прорезает резкий крик. Звук похож на тот, который издает кошка, если наступить ей на лапу. Я сажусь в кровати и прислушиваюсь. Снова крик. На этот раз тише – беспомощное, покорное скуление, переходящее в едва слышные стоны и всхлипывания. Может, лисы?

Поднявшись с кровати, я открываю занавески. По ночному небу плывут перистые облака, сквозь которые тонкими золотыми нитями струится свет огней причала. Звуки затихли, и вокруг тишина. Надо поспать, Кейт, говорю я себе, отходя от окна. Но уже закрывая занавески, я кое-что вижу.

На маминой клумбе согнулся кто-то маленький.

Внутри у меня все сжимается. Этого не может быть. Я же не сплю. Кошмары бывают только во сне.

Я моргаю. Но нет, этот кто-то все еще там, прямо передо мной. Это не галлюцинация – на маминой клумбе лежит ребенок.

Стоя у окна, я смотрю наружу. Впервые в жизни я не знаю, что делать. Ребенок не двигается, и я на мгновение думаю, что он мертв. Но затем он понимает голову и смотрит прямо на меня, так, что у меня перехватывает дыхание. В свете луны я вижу, что это мальчик.

Поднимаю с пола телефон.

– Здравствуйте, – наконец, дозвонившись, говорю я, держа телефон дрожащими руками. – Я хочу сообщить о случае насилия над ребенком. Это ребенок моих соседей, и он… он у меня в саду. Прямо сейчас. Ему, наверное, очень холодно. Пару минут назад я услышала чей-то крик и выглянула в окно, а там… Что, простите? Мое имя? Кейт Рафтер, Смитли Роуд, дом 46, а мальчик, как я уже сказала, это сын моих соседей, которые живут на Смитли Роуд, 44. Да, он один, больше никого не вижу. Где я? Стою у окна спальни и смотрю, как он лежит там на морозе. Спасибо вам большое. Что? О господи, боюсь, индекс я сейчас не вспомню… это дом моей матери; она умерла, и я… э-э-э, это на Смитли Роуд недалеко от… Хорошо, отлично. Что-что? Это еще зачем? Ладно. 16.06.75. Да. И, прошу вас, поторопитесь. Он не двигается…

Не в силах больше ждать, я бросаю телефон и бегу вниз. По пути заглядываю в шкаф и достаю тяжелое одеяло. Пахнет пылью и нафталином, но оно хотя бы теплое. Малыш, наверное, очень замерз.

Не успев добежать до задней двери, я слышу шум у парадного входа и подбегаю к окну. Приехала полиция. Я открываю дверь и вижу двух полицейских – коренастого пожилого мужчину и молодую женщину с заостренным лицом и падающей на глаза тяжелой челкой.

– Миссис Рафтер? – спрашивает женщина. Она выглядит потрясенной. Им в Херн Бэй явно нечасто поступают подобные звонки.

– Да, пойдемте, – говорю я. – Он там… Я уже шла к нему… Он на клумбе…

Я веду их через дом на кухню. Перед глазами у меня все плывет, и, возясь с ключами от задней двери, я слышу, как женщина вздыхает. Наконец замок уступает, и я кивком зову их за собой.

– Он здесь, – говорю я полушепотом, чтобы его не напугать. – Он…

Ноги у меня подкашиваются: на клумбе пусто. Он исчез.

– Он был здесь, – поворачиваюсь я к полицейским. – Не понимаю. Минуту назад он был здесь.

– Миссис Рафтер, – начинает мужчина.

– Мисс, – поправляю я, все еще не отводя взгляда от клумбы. – Я не замужем.

– Мисс Рафтер, вы сказали оператору, что ребенок, которого вы видели, живет в соседнем доме, так?

– Да, – воодушевленно отвечаю я. – Да, это их ребенок. Не знаю, как его зовут… но ее зовут Фида… Они из Ирака. Вам нужно обыскать их дом. Он пытался привлечь мое внимание. Прошу вас, найдите его.

Полицейские смотрят друг на друга и кивают. Они принимают меня всерьез, думаю я, и веду их обратно на кухню. Может быть, они знают этого мальчика; возможно, он у них в реестре «находящихся в группе риска». Пожалуйста, пусть они его найдут.

– Хорошо, мисс Рафтер, – говорит мужчина, когда мы открываем главную дверь. – Мы пойдем и посмотрим, что там происходит.

– Я слышала крики, – продолжаю я, когда они выходят на улицу. – Он кричит каждую ночь. Это чудовищно. Нужно положить этому конец.

Женщина кивает, и я смотрю, как они спускаются по подъездной дорожке.

– Пожалуйста, – говорю я про себя, закрыв дверь и усевшись в гостиной ждать. – Пожалуйста, Господи, пусть с ним все будет хорошо.

Наконец спустя несколько минут, которые тянулись целую вечность, раздается звонок в дверь. Подскочив с кресла, я бегу в прихожую.

– О боже, – выдыхаю я, распахивая дверь и замечая их мрачные лица. – Он ведь… Скажите, что он…

– Мисс Рафтер, можно войти? – спрашивает мужчина. Он вытягивает вперед руку, словно успокаивая пугливого мерина.

– Да, – отвечаю я, – Только скажите, что с ним все нормально.

Я веду их по темному коридору на кухню. Из раций раздается треск, и за ними тянется гул металлических, безэмоциональных голосов. Я киваю на кресла, но полицейские продолжают стоять, и меня охватывает паника. Женщина оглядывается по сторонам. У нее все то же странное выражение лица, и я замечаю, что ее взгляд упал на пачку снотворного, которую я оставила на кухонном столе. Поймав мой взгляд, она говорит с тягучим кентским акцентом:

– Мисс Рафтер, мы были в соседнем доме, и женщина, которая там живет, говорит, что у нее нет детей.

– Что? – вскрикиваю я. – Значит, она лжет… она лжет.

И тогда я его замечаю: резкий, въевшийся запах вина. Вся моя одежда им пропахла, и изо рта пахнет отвратительно. Я делаю шаг к раковине в надежде, что полицейские не заметят запаха.

– Но это же бред, – говорю я, – Я его видела и несколько раз слышала его голос. Он лежал здесь, на маминой клумбе. Я его видела. Вы обыскали дом? На чердаке смотрели? Она могла его спрятать там.

У меня кружится голова, но я должна им все рассказать: нужно, чтобы они понимали, насколько все серьезно.

– Эта женщина из соседнего дома, – продолжаю я. – Она вся из себя такая милая, болтает со мной и улыбается, но я-то знаю, что у нее на уме. Я знаю, что я видела. Мальчика… маленького мальчика.

Полицейские бросают друг на друга неловкие взгляды, после чего мужчина говорит.

– Миссис Рафтер…

– Я же сказала, мисс Рафтер.

– Прошу прощение, мисс Рафтер, я просто хотел вас успокоить – мы отреагировали на ваш звонок и сегодня сделали все от нас зависящее. В соседнем доме мы не заметили ничего такого, что бы нас насторожило. Там не было ни намека на детей. Ни игрушек, ни кроватки…

– Ну, а когда я проснулась, намек определенно был, – отвечаю я. Из-за вина мысли туманятся, и язык заплетается. – Я слышала крик… детский крик. Его голос звучал очень встревоженно… Я выглянула в окно, и он лежал прямо передо мной, на маминой клумбе.

– Получается, когда вы его увидели, вы только-только проснулись?

Женщина-полицейский поднимает голову от записной книжки, в которую записывает отчет по моему делу. Мозг скрипит, как колеса на старой телеге, пока я пытаюсь осмыслить вопрос.

– Да, я только проснулась, – отвечаю я. – Но пару ночей назад кто-то кричал точно так же, а на днях я слышала в саду детский смех. Но там никого не было. Вам нужно всех оповестить по рации: скажите коллегам, чтобы искали маленького мальчика с темными волосами. Если потерялся ребенок, первые несколько часов – самые важные. Я знаю, о чем говорю, честное слово. Я журналист.

Слова льются непрекращающимся потоком, и мне становится нечем дышать. Я опираюсь на столешницу, чтобы отдышаться.

– Во сколько вы легли спать? – спрашивает мужчина. На его лице мелькает снисходительная улыбка. Это выводит меня из себя. Такое чувство, что они имеют дело со слабоумной старухой.

– Не помню, – отвечаю я. – Домой я вернулась около одиннадцати-двенадцати.

– Значит, вы провели вечер не дома?

– Да, – говорю я. – Но меня не было всего пару часов.

– Вы сегодня выпивали? – строго смотрит на меня женщина.

– Я выпила пару бокалов вина, да, – отвечаю я. – Но это не имеет никакого отношения к увиденному.

Вскинув брови, женщина кидает быстрый взгляд на своего коллегу. Мне хочется на них наорать. Я сообщила о серьезном происшествии, а ко мне относятся так, словно я сделала нечто плохое.

– Ну ладно, – говорит мужчина. – Мы свою работу выполнили. Хорошо, что в соседнем доме нет никакого ребенка, но тем не менее спасибо вам за беспокойство. Вы правильно сделали, что решили нам позвонить.

Я трясу головой.

– Вы смотрите на меня, словно я какая-то… чокнутая, и это меня беспокоит, – говорю я, пытаясь сохранять самообладание. – Поверьте, я знаю, о чем говорю, у меня есть опыт. Я… Я…

Внутри у меня все леденеет, и я не могу подобрать нужные слова. Я постукиваю ладонями по голове, пытаясь их выбить, но они застряли.

– Как я уже сказал, – повышает голос полицейский, силясь перекричать шум рации, – вы правильно сделали, что нам позвонили; никто не сомневается в вашем здравомыслии. Просто будь я сейчас на вашем месте – выпил бы теплого молока и попытался заснуть.

Мне хочется закричать, что я не сумасшедшая и мальчик существует. Но вместо этого я беру себя в руки и вежливо улыбаюсь. Что еще мне остается?

– Пойдемте, я вас провожу, – предлагаю я, и шагая по коридору, замечаю, как они обмениваются взглядами. Торопливо открыв дверь, я выпускаю их на туманную улицу.

– До свидания, мисс Рафтер, – говорит мужчина. – Мы составили отчет по этому вызову. Обязательно свяжитесь с нами, если вдруг снова возникнут подозрения, но вообще советую вам хорошенько отдохнуть. Долгая выдалась ночка.

Улыбнувшись, он отворачивается, и я наблюдаю, как он следует по подъездной дорожке за свой коллегой к машине.

Но я это так не оставлю. Пойду к соседке и поговорю с ней, скажу, что все знаю. Спрошу ее про крики, расскажу, что поведала полицейским – про крики, которые слышу каждую ночь.

Уже направляясь за пальто, я мельком ловлю свое отражение в зеркале в коридоре – в таком виде я встретила полицейских. У меня перехватывает дыхание. Ресницы слиплись под толстым слоем черной туши, растекшейся до самых висков; волосы, уложенные вечером в аккуратный пучок, растрепались и клочьями прилипли ко лбу. На мне все то же платье-халат с цветочным принтом, которое я надела в паб, колготки и шерстяной вязаный жакет, насквозь провонявший белым вином.

Вот какой они меня видели: алкоголичкой, зависимой от снотворного. Будь я на их месте, я бы себе тоже не поверила.

Я медленно выхожу на улицу и смотрю на соседний дом. Меня встречают лишь задернутые занавески и темнота. О чем я думала? Полиция ничего не нашла. Значит, ничего и нет. Я возвращаюсь в дом и закрываю за собой дверь.

Поднявшись в спальню, я стаскиваю с себя одежду и забираюсь под одеяло. Пытаюсь собрать картинку воедино. Я точно его видела, этого мальчика, и я даже помню, как он выглядел – маленький мальчик с темно-русыми волосами. Он был там, а потом вдруг исчез. Не понимаю.

Голова болит от всех этих мыслей, и в груди закипает гнев. Что со мной происходит? Когда же это закончится? Я думаю о мамином письме и о том, что сказала Салли. Может, она права? Может, я и правда сую нос куда не надо? Не знаю. Мысли путаются, и ясно мыслить не получается. Просто верните мне прежнюю жизнь, мою старую кровать и моего любимого, любимого Криса. Я беру телефон и нажимаю «перезвонить». Но автоответчик говорит мне безразличным голосом, что Крис О’Брайен недоступен. Швырнув телефон в другой конец комнаты, я плюхаюсь головой на подушку. Пытаясь заснуть, я думаю обо всем, чего лишилась. Теперь жизнь всегда будет такой, говорю я себе. Больше ничего не осталось. Только бесконечный кошмар, прерываемый голосами и криками.

16

Четверг, 16 апреля 2015 года

Убирая посуду после завтрака, я слышу стук в дверь. С бешено бьющимся сердцем вытираю руки кухонным полотенцем и несусь в коридор. Возможно, это полиция, думаю я, возможно, они что-то выяснили.

Морщась от головной боли – последствия вчерашней ночи, – я долго вожусь с замком. Не дай бог чтобы я еще когда-нибудь так напилась, думаю я, наконец, совладав с дверью.

– Ой, – выдыхаю я. – Здравствуйте.

– Здравствуй, моя хорошая, – говорит Рэй. – Можно войти?

– Да… конечно, – отвечаю я, сбитая с толку неожиданным визитом. – Проходите.

С тяжелой головой веду его на кухню. Нужно принять болеутоляющее.

– Присаживайтесь, – киваю я на место за столом. – Чайку?

– Да, можно, – отвечает он, выдвигая стул. – С молоком. И двумя кусочками сахара.

– Вот это сюрприз. – Я достаю из шкафа чашку и наливаю чай. – Что вас сюда привело?

Сняв кепку, он кладет ее на стол. Вид у него задумчивый.

– Что такое, Рэй?

– Я просто хотел убедиться, что ты в порядке, – говорит он, когда я ставлю перед ним чашку. – Вчера ночью… в пабе. Никогда еще не видел тебя в таком состоянии.

Вчера ночью? В пабе? Я пытаюсь привести мысли в порядок. И затем вспоминаю: Рэй был там. Что именно он видел?

– А-а-а, это, – нервно улыбаюсь я. – Просто немного перебрала с алкоголем, только и всего. Вам не о чем беспокоиться.

Нахмурившись, он делает глоток чая.

– Я выходил из паба, когда увидел, как мужик твоей сестры сажает тебя в такси, – говорит он, ставя чашку на стол. – Какой ты закатила скандал, это надо было слышать. Сперва я подумал, что он тебя обидел или еще чего, но потом увидел, в каком ты состоянии. Вот и решил тебя навестить, узнать, все ли в порядке.

У меня вдруг начинает кружиться голова. Выдвинув стул, я сажусь за стол рядом с Рэем.

– Честное слово, Рэй, я обычно так не напиваюсь, – заверяю я его. – Я вообще не пью. Моментально пьянею.

Я неловко смеюсь.

– Смотри, не увлекайся, – говорит Рэй. – Я знаю немало хороших людей, которых погубила бутылка.

– Я тоже, – шепотом отвечаю я. – Хотя я бы не назвала моего отца хорошим человеком.

– Да ладно тебе, – говорит Рэй. – Сколько он всего натерпелся за жизнь.

– Мы все натерпелись, – резко говорю я. – Вы ведь знаете, что он избивал мою маму? И меня?

Рэй неловко ерзает на стуле.

– Ходили такие слухи, – говорит он. – В городе. Но мы не хотели…

– Вмешиваться? – огрызаюсь я. – Помогать? Как там говорят? Для торжества зла нужно лишь одно условие – чтобы хорошие люди сидели сложа руки?

Похоже, мои слова его задели, и я тут же жалею о своей грубости.

– Простите, Рэй, – смягчившимся голосом говорю я. – В поведении отца нет вашей вины. Просто стоит мне об этом вспомнить, я всегда ужасно злюсь. Особенно когда думаю о том, что он сделал с мамой.

– Понимаю, – говорит Рэй. – Хотя я знал твоего отца другим. Более мягким.

– Неужели? – восклицаю я. – Даже не верится.

– Ты ведь знаешь, как мы познакомились? – говорит Рэй, не отводя от меня своих серых слезящихся глаз. – Твои родители и я?

Я мотаю головой. Я никогда не спрашивала, как они познакомились. Насколько я знала, Рэй был в нашей жизни всегда, или, по крайней мере, сколько я себя помнила.

– Мы познакомились в тот ужасный день, когда умер твой маленький братик, – треснувшим голосом говорит он. – Это я его нашел.

– Вы… вы были тем рыбаком? – запинаюсь я, вспоминая мамино письмо. – Который вытащил его на сушу?

Он кивает.

– Ох, Рэй, – потрясенно выговариваю я.

– До сих пор не могу свыкнуться с этой мыслью, – говорит он, руки его дрожат. – Крохотный мальчик на поверхности воды… Я пытался его спасти. Пытался изо всех сил. Делал искусственное дыхание, перепробовал все приемы первой помощи, какие только знал, но все напрасно. Он был мертв.

Мы сидим в тишине, и глаза у меня наполняются слезами. Все здесь напоминает мне о брате. Я столько всего хочу спросить у Рэя, но не знаю, с чего начать.

– Видишь, – наконец говорит Рэй, – если на меня это так повлияло, только представь, каково пришлось твоему отцу?

– Его там не было, – возражаю я, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– В том-то и дело, – говорит Рэй. – И знаешь, что самое ужасное? Потом, когда мы с ним уже стали друзьями, мы частенько сидели за барной стойкой в Корабле с пинтой пива в руках, и он без конца спрашивал меня о том, что произошло в тот день. Он хотел знать все до мельчайших подробностей. Говорил, что это из-за него парнишка утонул, что ему следовало быть там.

– Да, – соглашаюсь я. – Но это не оправдывает его поведения по отношению ко мне и к маме. Зачем было вымещать на нас свою злость?

– Это все выпивка, – вздыхает Рэй. – Бывало, заскочу за пинтой – твой отец уже пьет третью, а на часах еще и шести нет. Я выпивал и уходил, но он оставался. Бог знает сколько он выпивал каждый вечер.

Я с содроганием вспоминаю, с каким ужасом мы ждали его возвращения домой.

– Разве не ясно? – Рэй накрывает своей рукой мою. – Он выходил из себя из-за бутылки. Если бы ему только удалось с этим справиться, может быть, все было бы по-другому.

– Может быть, – отвечаю я, хотя сама в это не верю. Отец и трезвый меня ненавидел.

– Простите. – Я убираю руку. – Я знаю, что вы были друзьями, но в тот день, когда этот человек умер от сердечного приступа, моя жизнь и жизнь моей матери изменилась к лучшему. Мне жаль, если это звучит грубо, но так оно и есть.

Он кивает и вздыхает.

– Вы знаете, что моя сестра спилась? – спрашиваю я. – Тоже скажите спасибо нашему отцу.

– Да, – говорит он. – Слышал, дела у нее неважно. Как же так вышло. Славная была девчушка. Всегда болтала без умолку, и до чего хорошенькая. Забавно, но каждый раз, когда я о вас думаю, вспоминаю, как вы играли на пляже со своей матерью. Она всегда брала вас с собой на прогулку.

Пока он говорит, на меня вдруг нахлынуло воспоминание. Мы на пляже в Рекалвере. Я ищу акульи зубы, пока Салли строит замки из песка, а мама сидит на полотенце и читает книгу.

Я зарываюсь пальцами в песок, ожидая ощутить прикосновение зубчатого края, но вместо этого моя рука натыкается на нечто плотное и полое внутри. Вытащив находку, я сажусь на гальку, чтобы хорошенько ее рассмотреть. Предмет у меня в руках черный, и на нем высечен замысловатый узор из перекрещивающихся линий. Я восхищенно провожу пальцами по его грубоватой, шершавой поверхности. Это мое сокровище, мой секрет; несколько минут я сижу, прижав его к груди, словно спящего младенца.

– Что ты делаешь?

Мама на меня кричит. Она выхватывает предмет у меня из рук и бежит к морю.

– Верни его мне! – кричу я, но она не слушает, и я лишь беспомощно смотрю, как она бросает мое сокровище на растерзание волнам.

– Тебя же могло убить! – задыхаясь, кричит она и тяжело опускается на полотенце. Затем она объясняет, что драгоценный предмет, который я прижимала к груди, – это маленькая бомба, скорее всего, осколок широко известной прыгающей бомбы, которые испытывали на пляже в Рекалвере во время войны.

– Бомбы взрываются, – говорит мама, – И не дай бог оказаться у них на пути.

Через несколько мгновений мама снова утыкается в книгу, а Салли заканчивает строить песчаный замок. О произошедшем все забыли. Но я не могу пошевелиться. Все мысли только о бомбе, и даже много лет спустя я задаю себе все тот же вопрос: как нечто столь маленькое и прекрасное может приносить столько боли?

– Как же так? – прерывает мои мысли Рэй. – Неужели ей совсем некуда обратиться за помощью?

Он говорит о Салли.

– Мы пытались, – отвечаю я. – Но она не хочет просить о помощи. Я вчера заходила ее проведать, и ей как-то совсем нехорошо. Я пробовала с ней поговорить, но она и слушать не желает. Только препирается и делает вид, что ей что-то обо мне известно.

– Вот как? – говорит Рэй. – А что именно?

– Она не уточнила, – отвечаю я. – Но там и знать нечего – просто она пытается перевести стрелки. Вся в отца. Он тоже, стоило ему выпить, зверел и начинал всех оскорблять.

– Хм, – выдает Рэй. – Ты права. Не принимай это близко к сердцу. Она сама не знает, что говорит. Грустно все это.

Он допивает чай и встает.

– Ладно, мне пора, – говорит он, надевая кепку. – Не хочу тебя больше задерживать. Рад, что с тобой все нормально. Я уже немолод, и я за тебя беспокоюсь.

– Я в порядке, Рэй, – заверяю его я, идя за ним по коридору. – Но все равно спасибо, что заглянули. После того, как мамы не стало, обо мне больше некому беспокоиться.

Улыбаясь, я открываю дверь.

– Спасибо за чай, – говорит он, выходя на улицу. – И передавай привет Салли, хорошо?

– Передам, – киваю я, провожая его до калитки. – Хотя я не знаю, увидимся ли мы с ней еще до отъезда.

– Постарайся. – Он сжимает мою руку. – Ты уж постарайся, Кейт. Она же твоя сестра. Если ты не попробуешь с ней помириться, потом никогда себе этого не простишь.

Я киваю.

– Пока, – говорит он, выпуская мою руку. – Береги себя.

– Пока, Рэй, – отвечаю я и смотрю, как он скрывается за холмом.

Поворачиваясь к дому, я вижу Фиду. Как ни в чем не бывало она идет по улице с пакетами, полными продуктов. Как можно быть такой безучастной, когда ее ребенок страдает? Я смотрю на нее и чувствую, как внутри закипает злоба. Нужно что-то сказать.

– Зачем вы это сделали? – кричу я, когда она подходит ближе. – Зачем обманули полицейских?

Она пытается меня обойти, но я не двигаюсь с места.

– Хватит, Фида, – говорю я. – Это просто смешно.

– Кто тут смешон, так это вы, – отвечает она. Схватив пакеты, она шагает вверх по подъездной дорожке. Я наблюдаю, как она открывает дверь и заносит пакеты внутрь.

– Фида, поговорите со мной, – прошу я. – Чего вы так боитесь?

Захлопнув дверь, она поворачивается и идет мне навстречу. Ее глаза сверкают от ярости.

– Вот из-за чего все это, да? – кричит она, показывая на свой хиджаб. – Из-за этого? Считаете меня никчемной? Что ж, не вы одна. В этом городишке полно людей, которые думают, что таким, как я, тут не место.

– Не несите чушь! – выкрикиваю я. Мне страшно, что она могла так подумать. – Я всю жизнь работаю журналистом на Ближнем Востоке. Я сама носила хиджаб. Он тут ни при чем. Просто скажите мне, где ваш ребенок.

Она закрывает глаза и мотает головой.

– Не понимаю, о чем вы, – взмахивает она руками. – Я вам уже сказала, что у меня нет детей. Я сказала полиции, что у меня нет детей. Что с вами не так? Думаете, будь у меня ребенок, я бы стала его прятать? Думаете, я сумасшедшая?

– Нет, я не думаю, что вы сумасшедшая, – понизив голос, говорю я. – Я думаю, вы чего-то боитесь. Это ведь ваш муж, так? Это он во всем виноват.

– Мой муж! – вопит она. – Вы еще и мужа моего решили приплести?

Голова раскалывается, и мне срочно нужно принять таблетку обезболивающего.

– Я просто говорю, что понимаю, – отвечаю я. – Моя мама как только не настрадалась в браке.

– Ваша мама была прекрасной женщиной, – смягчившимся голосом говорит Фида. – Она всегда была добра ко мне, спрашивала о доме и как мне там жилось.

Я пытаюсь что-то ответить, но не могу выговорить ни слова. В голове только голос Нидаля. Последние несколько минут он звучит все настойчивей. Он произносит мое имя, умоляет ему помочь.

– Тихо, – шиплю я. – Ну-ка тихо.

– Не смейте меня затыкать! – вскрикивает Фида. – Ваша мама никогда бы так со мной не поступила. Она бы никогда не обвинила моего мужа в чем-то плохом и никогда бы не вызвала полицию. Вы хоть знаете, сколько я всего натерпелась в Ираке от рук так называемых полицейских? Знаете?

– Могу только представить, – ощущая внезапную слабость, бормочу я. Мне хочется сказать ей, что я знаю про Ирак, что я все понимаю, но не могу больше ничего из себя выдавить. Вытянув руку, я опираюсь на стену.

– Выглядите неважно, – говорит Фида, подходя ко мне. – Вам нужно обратно в дом.

– Да, – отвечаю я, позволяя ей отвести меня назад к маминому дому.

Она усаживает меня на диван и подкладывает под голову подушку; с тяжелой головой я откидываюсь назад.

– Сделаю вам чего-нибудь горяченького, – говорит она, и я смотрю сквозь полузакрытые веки, как она исчезает на кухне.

Она возвращается с кружкой горячего сладкого чая. Я медленно пью, и постепенно становится лучше.

– Сахар помогает при… – Она не может подобрать нужное слово, и я решаю ей помочь:

– Похмелье?

– Да, – говорит она. – К счастью, мне это незнакомо.

– Нет, конечно нет, – отвечаю я. – Очень мудро.

Я наблюдаю, как она поправляет шарф. Она очень красивая и такая вежливая. Напоминает мне маму – тоже все время извиняется и словно пытается загладить вину улыбкой. Так ведут себя жены, которых бьют мужья. Но зачем ей лгать, что у нее нет детей? Я осознаю, что, если я хочу узнать правду, придется действовать осторожно.

– Фида – очень красивое имя, – начинаю я, опустив голову на подушку.

– Спасибо, – говорит она. – Меня назвали в честь бабушки.

– Меня тоже, – говорю я. – Хоть я никогда ее и не видела.

Она улыбается, и я замечаю, что руки у нее дрожат.

– Фида, если вас что-то тревожит, – говорю я, – Вы ведь знаете, что всегда можете мне сказать? Мне можно доверять.

– Мисс Рафтер, мне нечего вам сказать. – Она улыбается, но ее глаза остаются холодными. – А теперь отдыхайте. Попытайтесь поспать и не вызывайте снова полицию, ладно? И больше ни слова о детях.

Когда она уже поднимается, чтобы уходить, я замечаю что-то на ее лице. Что это? Какая-то отрешенность. Последняя попытка.

– Я выросла с таким мужчиной, Фида. Я знаю, каково это. Они тебя разрушают, вот здесь.

Я стучу пальцами по вискам, а она стоит в дверях и смотрит на меня с непроницаемым лицом.

– Будьте сильной ради своего ребенка, Фида, – продолжаю я. – Вы обязаны быть сильной. Моей маме, царство небесное, надо было бросить моего отца, но она этого не сделала, она молчала, и это молчание развязало ему руки.

Голос у меня обрывается, и я чувствую запах больницы – спертый, удушающий запах крови и хлорки.

– Мисс Рафтер, прошу вас. Перестаньте.

– Нет, не перестану! – кричу я, резко подскакивая с дивана и разливая чай. – Это мой долг – не сдаваться. Я каждую ночь слышу крики вашего мальчика. – Заметив, что она вот-вот убежит, я понижаю голос. – Знаю, в это трудно поверить, но вы можете обратиться за помощью. Я могу вам помочь. Я знаю людей, которые помогут вам от него уйти: женские кризисные центры, психотерапевты. Вы должны, Фида, ради ребенка вы должны это сделать.

Эта тирада лишает меня последних сил, и я падаю обратно на диван.

– Чушь какая-то, – говорит она, когда я поворачиваюсь на бок и зарываюсь головой в несвежую наволочку. – Вам нехорошо. Оставлю вас в покое. Но прошу, оставьте и меня в покое тоже. – В ее голове слышно плохо скрываемое отвращение.

Я слушаю, как она шаркающей походкой выходит из комнаты, после чего входная дверь захлопывается, и я остаюсь одна в гробовой тишине.

– Ты умерла?

Это он. Его голос я узнаю даже в полусне.

– Ох, хорошо, – говорит он, когда я открываю глаза. – Ты жива.

На полу сидит Нидаль. Волосы у него перепачканы пылью и въевшейся грязью.

– Привет, – шепчу я. – Который час?

– Уже поздно, но мне не спится. Опять бомбят.

Он очень бледный, и под его темными глазами залегли глубокие тени. Ему нужно поспать, иначе он заболеет.

– Где все? – спрашиваю я.

– Спят. А я не могу.

– Нужно постараться уснуть, Нидаль, – говорю я. – Хватит приходить и меня будить. Иди спать.

Он мотает головой:

– Ни за что не усну. Расскажи мне сказку. Про Англию.

– Не могу, Нидаль. Хочу спать. Лучше ты мне расскажи.

– Но я маленький, а ты взрослая. Взрослым не нужны сказки.

– Сказки всем нужны, Нидаль.

– Ладно, расскажу тебе про Алеппо – каким он был раньше.

Я чувствую, как он подходит ближе и кладет руку мне на голову. Рука у него мягкая и прохладная, как ладонь Фиды; он делает глубокий вдох, и я закрываю глаза и иду вместе с ним по прекрасному городу, которого больше нет.

17

Проснувшись два часа спустя с ноющей от пружин маминого дивана спиной, я до сих пор ощущаю в воздухе запах Алеппо.

– Нидаль? – шепотом зову я, медленно приходя в себя. И потом вспоминаю, где я.

Сон был настолько четким и красочным, что по пути на кухню в голове до сих пор звучит его голос.

– Tusbih ‘alá khayr, Кейт.

Спокойной ночи, Нидаль.

Нужно подышать свежим воздухом, говорю я себе, открывая заднюю дверь. Если останусь дома, буду без конца думать о Нидале и Алеппо, и потом будут сниться кошмары. Надо выйти на улицу.

Я наливаю стакан воды и выхожу в сад. Вытащив на террасу пластиковое кресло, сижу и наблюдаю, как небо темнеет. Становится прохладно, и я потираю руки, чтобы согреться. И тут замечаю нечто необычное: сквозь забор проступает треугольник света.

Поднявшись с кресла, я подхожу ближе. Одна из досок в заборе отошла и висит под углом.

– Еще и забор надо починить, – бормочу я себе под нос и тут, уже возвращаясь к креслу, слышу какой-то звук.

Голос. Едва различимый голос:

– Кейт?

Я замираю как вкопанная. Меня охватывает страх. Голос исходит с неожиданной стороны. Оттуда, где тихо, где никого нет – из дома. Не из соседнего, а из моего.

Там кто-то есть, а я здесь совсем одна. Я слышу приближающиеся шаги, и волоски на руках встают дыбом.

– Ах, вот ты где.

Я вижу его и облегченно опускаю плечи.

– Пол, что ты тут делаешь?

– Ты не заперла переднюю дверь. Я волновался.

Он стоит в тусклом свете террасы. На кухне за его спиной темно, и на мгновение он выглядит словно фотография, которая еще не проявилась. Я подхожу его поприветствовать, и постепенно черты обретают четкость.

– Дверь была открыта? – восклицаю я. – Но это невозможно…

У меня нет этому объяснения, и я обрываю предложение на полуслове. Я слышала, как дверь закрылась за Фидой. Я поспала пару часов и потом вышла сюда. Я ведь больше нигде не была?

– Нужно быть внимательнее, – говорит Пол. – На этой улице недавно была волна квартирных краж. Хотя в этом старом доме и красть-то нечего.

Подойдя ближе, я вижу, что в руках у него пакеты.

– Что это?

– Обед, – отвечает он, поднимая пакеты к груди, как гантели. – Подумал, что тебе захочется чего-нибудь домашнего. Если я тебя совсем достал, только скажи, я пойму.

Вот бы он не навещал меня так часто. Мне нужно побыть одной, чтобы разобраться, что происходит. Но затем я вспоминаю о своем поведении прошлой ночью.

– Это я тебя достала, – говорю я и веду его на кухню. – Прости за вчерашнее. Я в последнее время не высыпаюсь и вообще обычно не пью. Вот вино и ударило в голову.

– Все хорошо, – говорит он и кладет пакеты на стол. – Подумаешь, выпила лишнего, да и к тому же ты меня здорово насмешила, особенно своей болтовней про Дувр.

– А что я сказала про Дувр? – спрашиваю я, пытаясь восстановить в памяти события вчерашнего вечера. – Хотя, знаешь, лучше не рассказывай. Подумать страшно, чего я могла наговорить. Честно, Пол, мне ужасно стыдно.

– Да ну, брось, – посмеивается он. – Немножко опьянела, только и всего.

Я наблюдаю, как он неторопливо достает содержимое пакета. Вареная курица, листья салата, помидоры черри, лимоны, бальзамический уксус, оливковое масло, какой-то хлеб с семечками и две бутылки вина.

– Только не это, больше никакого вина, – ною я.

– Да ладно, один бокальчик, – говорит он, открывая бутылку.

Я неловко улыбаюсь. Мне хотелось посидеть в одиночестве, привести мысли в порядок, может быть, даже позвонить Гарри. Только этого мне не хватало – провести очередной вечер с Полом, обсуждая Салли. Толку от этого ноль, но вместе с тем не хочется его обижать.

– Я тебе вот еще что принес, – говорит он, кидая на стол толстую газету. – Подумал, тебе интересно, что творится в мире.

Заметив на первой странице написанное жирным черным шрифтом имя моего работодателя, я думаю, что мне сейчас совсем не до этого, но все равно улыбаюсь и благодарю Пола.

– Давай выпьем, – говорит он.

Я наблюдаю, как он роется в шкафу с посудой и вытаскивает два старых бокала с зелеными ножками. Пока он разливает вино, я вспоминаю слова Рэя. Нужно разобраться, что произошло.

– Пол, – осторожно начинаю я. – Прошлой ночью… когда мы вышли из паба… я закатила скандал?

Закончив наливать вино, Пол протягивает мне бокал.

– Ты была немножко пьяна, и все, – опасливо улыбаясь, отвечает он. – Ничего такого.

Он пытается меня защитить, но мне нужно знать.

– Пожалуйста, – я беру бокал, – скажи мне.

Улыбка на его лице гаснет, и он делает глубокий глоток вина, прежде чем продолжить.

– Мы ждали такси, – начинает он, скользя большим и указательным пальцами по ножке бокала. – Когда ты вдруг начала вести себя странно. Сначала я подумал, что ты вот-вот свалишься в обморок. Глаза стали какие-то дикие, и потом ты начала трястись. Такое чувство, что ты меня не слышала. Словно была где-то далеко.

Внутри у меня все холодеет. Он описывает то, что происходит со мной каждую ночь. Будто он залез мне в голову и вытащил мои кошмары. Я нервно глотаю вино. Бросила, называется.

– Потом подъехало такси, – продолжает он. – Я хотел доехать с тобой до дома и довести до двери, но мне нужно было возвращаться, проверить, как там Салли. Поэтому я поговорил с водителем. За рулем была женщина, и это меня обнадежило. Она была очень милая, сказала, что убедится, чтобы ты добралась домой в целости и сохранности.

Я слушаю, и руки начинают дрожать. Мне хочется, чтобы он замолчал.

– Но… больше всего меня поразило то, что ты сказала, когда залезала в машину, – говорит он.

Я поднимаю голову, умоляя его прекратить. Но другая часть меня хочет знать правду.

– Что я сказала? – Сняв очки, Пол барабанит пальцами по столу. –   Что, Пол? Скажи мне, что именно я сказала. – Я чувствую, как к горлу подкатывает комок. – Пожалуйста!

Перестав стучать пальцами, он продолжает:

– Думаю, это все из-за алкоголя, так что не бери в голову… но наклонившись, чтобы закрыть дверь такси, ты посмотрела мне прямо в глаза и сказала…

– Пол, продолжай.

Он уставился на пол.

– Ты сказала: «Я его убила». И повторяла снова и снова.

Я смотрю на непрозрачную темно-красную жидкость в бокале и мечтаю в ней раствориться. Как там звали принца, который пожелал, чтобы его утопили в бочке с вином? Не могу вспомнить имя, но если уж умирать, то лучше способа не придумаешь. Я делаю глубокий глоток и наслаждаюсь мягким, приятным вкусом. Чувствую, как алкоголь один за другим притупляет нервные окончания.

– Что происходит, Кейт? – спрашивает Пол. – Хочешь об этом поговорить?

Нет, не хочу. И никогда не захочу.

– Все нормально, – отвечаю я и тянусь за бутылкой, чтобы налить еще вина. – Ты прав, опохмелиться никогда не помешает. Так, курицу ты нарежешь или мне самой?

– Ладно, – обеспокоенно говорит Пол. – Просто чтобы ты знала, и больше об этом ни слова – мне можно доверять. Ты ведь знаешь, что всегда можешь на меня положиться?

– Да, знаю, – коротко отвечаю я. – Так, где-то в этом жалком подобии кухни должен быть электрический разделочный нож. Помнишь такие? Если найдем его, сможем поесть.

Час спустя мы сидим в гостиной на зеленом диване с обшивкой из кожзама и допиваем вино. Мы выпили слишком много и оба слегка навеселе.

– Не знаю, как ты, но я буду рад избавиться от этого дома, – говорит Пол, окидывая взглядом неуютную комнату. – Мне всегда здесь не нравилось. Боже, звучит, как размышления о твоей давней подружке, как там ее?

– Александра Уэйтс, – отвечаю я и щекочу его сзади по шее. – Смотри, она здесь. Похоже, ты ей нравишься.

– Ну-ка хватит, – смеется он, отталкивая мою руку. – А то опять меня испугаешь, и я оставлю тебя тут одну с Александрой.

– Прости, не смогла удержаться, – смеюсь я в ответ. Приятное ощущение. – Но я понимаю, о чем ты. Эти стены словно пропитаны скорбью и жестокостью.

– Если бы стены могли говорить… – замечает Пол.

– Они бы сказали: пусть ваш отец, пожалуйста, перестанет бить нас головой той женщины. Он портит штукатурку. – Я снова смеюсь, на этот раз уже не от радости.

Пол поглаживает меня по плечу.

– Мне жаль, – мягко говорит он. – Сколько тебе всего пришлось пережить.

Его лицо как-то уж слишком близко к моему, поэтому я встаю и протягиваю руку за вином.

– Ладно, хватит обо мне, – говорю я, разливая вино по бокалам. – Как прошло твое детство? Ладил с родителями?

– Детство как детство, – отвечает он. – С отцом мы не больно ладили, но мне сложно об этом судить. Такова жизнь – просто со временем взрослеешь и учишься с этим жить.

Я улыбаюсь.

– Мудрые мысли, – говорю я, потягивая вино. – Нужно взять на вооружение.

– По крайней мере, мне всегда помогало, – говорит он.

– К слову о родителях, – говорю я, поставив бокал на стол. – Что тебе известно о наших соседях, твоих арендаторах? Фиде и ее муже.

– А в чем дело?

– Просто любопытно.

– Нормальные люди, – отвечает он. – Не самые общительные, но за аренду платят исправно.

– А дети у них есть?

– Да вроде нет, – говорит он. – Вообще-то, я с ними никогда особо и не общался. Всем занимается агент по недвижимости. Думаю, женщина откуда-то с Ближнего Востока.

– Она из Ирака, – говорю я.

– А ты откуда знаешь? – спрашивает он. – Ты с ней разговаривала?

– Ага, видела ее в саду. Она спрашивала о маме. Похоже, они дружили.

– Правда? Не припомню такого, – говорит Пол. – К тому же сама знаешь свою маму – она с каждым была готова поболтать.

– Да, – отвечаю я. – Слушай, Пол, мне кажется, в их доме творится неладное.

– О чем ты? – спрашивает он, подаваясь вперед, его лоб морщится.

– Пару дней назад, прямо перед тем, как она со мной заговорила, я слышала в саду детский смех, но когда я об этом спросила, она сказала, что у нее нет детей.

– Странно. А ты уверена, что это именно детский смех? Может, собака залаяла или у кого-то в машине заиграло радио?

– Ой, да ладно, будто я не знаю, как звучит детский смех. Говорю тебе, в саду был ребенок.

– Тогда вообще непонятно, – говорит Пол. – Но это довольно оживленная улица, и я точно знаю, что в доме на противоположной стороне живут дети. Может, ты их слышала?

– Ага, может быть, – отвечаю я, подавляя зевок. Я знаю, что я слышала, но слишком устала, чтобы что-то доказывать, да к тому же, судя по всему, Полу известно о наших соседях ровно столько же, сколько и мне.

– Знаешь, что тебе нужно? – спрашивает Пол, откинувшись на спинку дивана.

– Что же?

– Свежий воздух, – отвечает он. – Взгляни на себя. Ты выжата как лимон. Целыми днями сидишь взаперти в этом пыльном старом доме. А до этого сидела в каком-то вонючем подвале в Сирии. Тебе нужно развеяться. Как насчет поехать в какое-нибудь приятное место, а? Только скажи, куда, и я тебя отвезу.

Я улыбаюсь, видя, как он пытается меня приободрить. Я опять слишком много выпила, но этот легкий туман в голове действует на меня успокаивающе.

– Ну, так что? – спрашивает Пол. – Куда поедем?

Закрыв глаза, я слышу мамин голос: «Девочки, едем на пикник». Не знаю, вино на меня так подействовало или дело во мне самой, но на мгновение мне ужасно захотелось туда вернуться.

– Кейт?

Я открываю глаза и смотрю на Пола. Он сегодня какой-то другой, не такой изможденный, как обычно, почти привлекательный. Видимо, все-таки вино.

– Я бы хотела поехать в Рекалвер, – отвечаю я, удерживая на нем взгляд.

– На пляж или к башням?

– И туда, и туда.

– Хорошо, ловлю на слове, – говорит Пол. – Сто лет там не был. Мой отец почему-то любил эти башни, но он был больно уж впечатлительный. В них ведь обитают привидения, да?

– Говорят, что да, – сонно отвечаю я.

Глотнув еще вина, я закрываю глаза. Как же я устала.

– Рекалвер так Рекалвер, – приглушенным голосом говорит Пол. – Устроим пикник. Кейт? Ты спишь?

Он слегка толкает меня локтем, и я открываю глаза.

– Который час? – кряхчу я, вытягивая перед собой затекшие ноги.

– Почти полночь, – отвечаю Пол.

– Извини, – говорю я, приподнимаясь с дивана. – Мне, наверное, пора отдыхать.

– Точно пора, – отвечает Пол, вставая. – Так какой у нас план?

– Какой еще план? – спрашиваю я, ковыляя к двери. У меня в голове странное чувство, и я думаю, не заболеваю ли я. Когда я в последний раз пила снотворное?

– Рекалвер, – отвечает Пол, идя за мной. – В эти выходные.

– Ой, даже не знаю, – говорю я, жалея, что вообще заговорила об этом чертовом месте. – Некоторые вещи лучше оставить в прошлом.

– Да ладно тебе. Будет весело. – Он возится с молнией на куртке. – Всего на пару часов. Нам обоим это пойдет на пользу.

Я смотрю на него и думаю, что ему свежий воздух, возможно, даже нужнее, чем мне. В семействе Шевереллов эти выходные явно не самые веселые. Ему нужен перерыв.

– Ладно, – говорю я, открывая дверь. – Договорились. А теперь проваливай и дай мне выспаться.

Он смеется, а затем притягивает меня к себе и крепко обнимает.

– Спасибо, Кейт, – шепчет он мне на ухо.

– Доброй ночи, Пол, – говорю я, когда мы отрываемся друг от друга. – Езжай осторожно. Выпил-то ты немало.

– Все будет хорошо, – говорит он, выходя на улицу. – Тут недалеко. А-а, позвоню завтра агенту по недвижимости, спрошу, знает ли он что-нибудь о соседях. А ты отдохни хорошенько, договорились?

– Постараюсь! – кричу я, наблюдая, как он идет к машине. – Я постараюсь.

Закрыв дверь, возвращаюсь на кухню. На столе до сих пор стоят грязные тарелки. Я беру их и кладу в раковину. Помою завтра, говорю я себе, капая на тарелки немного жидкости для мытья посуды и заливая их горячей водой. От вина мысли спутались, и мне так сильно хочется спать, что я сомневаюсь, нужно ли сегодня снотворное. Но лучше не рисковать. Я выщелкиваю из упаковки две таблетки и запиваю водой. Уже собираясь выходить из кухни, я замечаю лежащую на столе газету. Растерянно ее разворачиваю, о чем моментально жалею.

ПОТЕРЯННЫЕ ДЕТИ СИРИИ

Эксклюзивное интервью: репортаж Рэйчел Хэдли из лагеря для беженцев в Кахраманмараш

Каждое слово вонзается в меня, словно нож. Она добилась своего, эта ведьма все-таки добилась своего. После долгих месяцев попыток мне насолить она получила-таки важное задание. Я смотрю на фотографии к статье. На одной из них Хэдли стоит с маленьким ребенком на руках и самодовольно улыбается в камеру. Я замечаю, что она уложила волосы и ярко накрасилась. Ребенку у нее на руках явно не по себе. Типичный постановочный снимок. Боже, женщина, ты вообще-то журналист. Я читаю первые несколько строчек ее репортажа, не веря ни единому слову. «Я настолько зла, что едва могу говорить», – блеет она во втором абзаце. Перевернув страницу, я вижу в конце репортажа ссылку на ее Твиттер. «Чтобы оставаться в курсе последних событий, подписывайтесь на Рэйчел в Твиттере @rachely88».

Помню, Гарри умолял меня завести аккаунт на Твиттере, чтобы читатели могли на меня подписаться, на что я ему в недвусмысленных выражениях ответила, что не занимаюсь соцсетями, а читателям хватит моих репортажей в газете. Господи, каким образом, спрашивается, я должна обновлять страницу в соцсетях, сидя в уничтоженном бомбежкой городе без водопровода, не говоря уже про чертов вай-фай?

– Чушь собачья! – вскрикиваю я, разрывая газету, а вместе с ней и бледное лицо Хэдли в клочья. – До последнего слова.

Мне нужно срочно возвращаться. Надо поговорить с Гарри, сказать, что я оправилась после Алеппо и могу вернуться к работе.

Сердце колотится так быстро, что кажется, у меня вот-вот снова начнется паническая атака. Все еще прокручивая в голове прочитанное, я сажусь в кресло и пытаюсь успокоиться. И затем вижу ее – полную бутылку красного вина, стоящую на полке в кухонном шкафу. Вот Пол молодчина. Я встаю и, подняв пустой бокал, беру бутылку и иду с ней в спальню.

18

В кровавом дожде я перелезаю через чьи-то тела. Откуда они тут взялись? Пару минут назад здесь стояла тишина, нарушаемая лишь мерным гудением холодильников и тиканьем часов.

У меня над головой гремят взрывы, и после каждого на волосы, одежду и кожу льется кровь, а с неба падают части тел, словно куски мяса, летящие в логово льва. Его нигде не видно, хотя я знаю, что он где-то здесь – сжимает в руках альбом с вырезками и ждет меня, чтобы показать свою любимую картинку. Нужно отыскать его, прежде чем он задохнется под весом тел.

Поэтому я ускоряюсь, расталкивая трупы и пытаясь к нему пробраться.

– Кейт.

Туда. Я слышу его голос, едва различимый в грохоте взрывов вокруг. Но как мне его найти в этом месиве из частей тел? Я вытираю лицо рукой, и в ноздри ударяет запах разложения.

– Кейт.

Я уже близко, я чувствую, что он где-то рядом, но знаю – времени у меня в обрез. Под жужжание холодильников я рою все глубже и глубже. Затем слышу стон и понимаю, что уже близко.

– Я иду, Нидаль, – говорю я в темноту. – Не двигайся, я почти тебя нашла.

Я копаю все глубже, когда, наконец, вижу его темные волосы и лицо – радостное и напуганное одновременно.

– Я тебя вижу, Нидаль. Я тебя вижу. Теперь держи мою руку.

Я чувствую, как он крепко хватает мою руку.

– А теперь тянись, тянись изо всех сил! – кричу я, но мой голос заглушает взрыв, и на нас льется красный дождь.

– Кейт.

Его голос становится громче, хотя я знаю, что это невозможно: он глубоко под землей.

– Кейт.

Дверь магазина распахивается, и на пороге появляется военный, весь в крови, поте и экскрементах, а в руках у него мертвое тело, из которого блестящими нитями свисают кишки.

– Это ищешь? – рявкает военный, после чего подходит ко мне, лежащей лицом вниз, и бросает труп на землю; падая, он обдает меня брызгами темно-красной крови.

– Кейт.

Закрыв глаза руками от тлетворной жидкости, я сворачиваюсь в крошечный комок, и голос постепенно затихает.

– Нет! – кричу я. – Нет, нет, нет.

Я открываю глаза и медленно стягиваю одеяло. Руки трясутся, а во рту отвратительный привкус. Когда комната приобретает четкие очертания, я начинаю медленно, поверхностно дышать, чтобы сдержать поднимающуюся к горлу тошноту.

Две бутылки красного. Зачем я это сделала? Я поднимаюсь с кровати в поисках воды и таблеток.

Красное вино всегда навевает кровавые сны. Их я боюсь больше всего: они беспощадны, и из них нет выхода.

В комнате холодно. Вытащив из-под кровати чемодан, я достаю плотный шерстяной кардиган. Натянув его, я выхожу на лестницу. Спускаясь вниз, я вдруг слышу постукивание. Я замираю и прислушиваюсь. Снова: приглушенное тум, тум, тум, словно где-то далеко ведется минометный обстрел.

Я осторожно спускаюсь в коридор и слушаю. Звук прекратился. Наверное, трубы выплюнули остатки тепла. Еще и это нужно отремонтировать, говорю я себе, устало плетясь на кухню.

Вода – просто блаженство, и я пью стакан за стаканом, смывая привкус кровавого сна и одновременно запивая две продолговатые таблетки, которые подарят мне пару часов без кошмаров. Выключив воду, я на мгновение замираю, совершенно измотанная. Звук повторяется, и на этот раз он громче, настойчивей: скорее грохот, нежели стук. Он идет снаружи. Я открываю заднюю дверь. Что это такое? Грохот продолжается. Он исходит из соседнего сада.

Я иду к кухонному шкафу и достаю тяжелую скалку, которую мама использовала в качестве подпорки для одной из полок. Ощущая в руках ее увесистость, я вздрагиваю, когда вспоминаю ее прошлое предназначение. Мой отец, жандарм нашего дома, пользовался скалкой, как дубинкой – это был его фирменный способ контроля.

Со скалкой в руке я открываю дверь и выхожу в сад. В лицо мне ударяет ледяной воздух; закутавшись в кардиган, я крадусь к пластмассовому креслу, стоящему на том же месте у забора, где я его оставила. Осторожно привстав на кресло, я окидываю взглядом соседний сад. Звук стих, и в саду нет ничего, кроме пустой бельевой веревки и пары старых резиновых сапог, лежащих у заросшей альпийской горки. В темноте виднеется сарай. Посмотрев направо, я вижу, что дом, должно быть, заперт; занавески в спальне задернуты, в окнах темно.

– Опять послышалось, – говорю я, слезая со стула, но когда ноги уже касаются земли, звук повторяется, на этот раз громче и неистовей.

Я забираюсь обратно на кресло и заглядываю через забор. И затем сердце замирает у меня в груди.

Из окошка сарая на меня смотрит ребенок.

Его бледное, почти прозрачное лицо обрамляет копна лохматых черных волос. Он очень напуган. Колотит кулачками по стеклу.

Нужно его вытащить.

Подтянувшись, я сажусь на забор, словно на костлявую лошадь, а затем, резко развернувшись, с глухим звуком приземляюсь на траву. Скалка, которую я сунула под мышку, ударяет меня по колену, и я морщусь от боли.

Поднявшись на ноги, я осматриваю сад в поисках чего-нибудь, что помогло бы мне перелезть обратно через забор. Действовать нужно будет быстро. На выступающем настиле рядом с задней дверью валяется на боку ветхий деревянный стул. Он вполне подойдет, но он слишком близко к двери, и Фида может услышать. Пока я стою в раздумьях, мальчик стучит снова. Придется рискнуть. Низко согнувшись, я торопливо крадусь через лужайку и тащу стул к забору.

Когда все готово, я поворачиваюсь и, помахав мальчику рукой, чтобы он знал, что я хочу помочь, направляюсь к сараю. Он напуган до смерти. Луну закрывает огромная туча, и сад погружается во мрак. Приближаясь, я продолжаю махать рукой, но стекло темное, и лица мальчика больше не видно. Я поворачиваю дверную ручку, держа скалку перед собой, словно огромный компас. Дверь заперта, но доски очень тонкие и прогибаются, когда я толкаю дверь плечом. Один сильный толчок, и она откроется, прикидываю я, после чего отхожу назад и с разбегу всем телом наваливаюсь на дверь. Она вылетает, и я приземляюсь посреди сарая. Внутри кромешная темнота.

– Привет, – зову я, и мой голос этом отражается от стен. – Все хорошо, я хочу тебе помочь.

С ноющей спиной я поднимаюсь и осматриваюсь по сторонам. Луна снова показывается из-за туч, высвечивая очертания предметов: стремянка напротив окошка, огромная газонокосилка, набор садовых ножниц, а в дальнем углу сарая полки с банками с краской и аккуратно сложенными садовыми инструментами. Но ребенка нигде нет.

– Не бойся, – обращаюсь я к теням сарая. – Я знаю, что тебе страшно, но мне можно доверять. Меня зовут Кейт. Я живу в соседнем доме.

Куда он подевался?

Я двигаю коробки. Заглядываю за стремянку. Никого.

Он же был здесь, думаю я. Стоял вот тут. На мгновение я останавливаюсь у окошка, где паук сплел серебристую паутину. Отсюда четко видно мое окно в спальне, хотя занавески задернуты. Также видна одна четвертая кухонного окна и различимы цветочные горшки на террасе у задней двери. Он мог меня видеть. Он знал, что я дома, и просил меня о помощи.

Я чувствовала его присутствие. С того самого момента, как я вошла в мамин дом, я чувствовала, что за мной наблюдают.

Ребенок не может взять и исчезнуть, говорю я себе, снова разгребая коробки и садовые инструменты. Это невозможно. Я его не выдумала, я знаю. Он стоял вот здесь и стучал в стекло.

– Пожалуйста, выходи, – зову я, разгребая обломки. – Тебе незачем от меня прятаться.

И вдруг краем глаза я замечаю свет. В животе у меня что-то сжимается. Подойдя к окошку, я вижу, что на кухне зажглась лампа. Если Фида или ее муж застукают меня здесь, у меня будут серьезные неприятности.

Я в последний раз оглядываюсь по сторонам. Пусто. Но уже по пути к двери я вдруг слышу голоса. Они исходят из сада. Черт. Я забегаю обратно в сарай, закрываю за собой дверь и съеживаюсь в углу.

Я слышу шорох приближающихся шагов, и сердце у меня замирает. Снаружи кто-то есть. Сейчас дверь откроется. И меня поймают.

Однако через несколько мгновений пугающей тишины я слышу, что шаги направляются обратно к дому. Закрыв рот руками, я медленно выдыхаю. Еще чуть-чуть, и меня бы обнаружили. Что бы они, черт возьми, сказали, заметив меня здесь?

Выждав пару минут, я подкрадываюсь к окошку и выглядываю. Свет на кухне погас. Должно быть, хозяева легли спать.

Подождав еще некоторое время, я открываю дверь сарайчика и сломя голову бегу через сад к забору. Никого не видно. Но, забираясь на стул, я думаю только о мальчике и его испуганном личике.

– Он был там, – шепотом говорю я, пытаясь сохранять равновесие на шатающемся под моим весом стуле. – Он точно там был.

Я спрыгиваю на твердую почву – остатки маминой клумбы, и мои босые стопы касаются земли. Поднимаясь и пересекая лужайку, я почему-то думаю о Крисе и нашей последней поездке в Венецию. Мы бродили по фермерскому рынку, когда владелец одного из ларьков вдруг заорал. У него загорелась печь-гриль. Пока люди вокруг кричали и отбегали подальше, Крис подошел прямиком к огню и помог его потушить. Он всегда знал, что делать. Это одно из качеств, которые мне в нем нравились. Его стойкость и сила. Будь он сейчас здесь, он бы нашел способ помочь ребенку. Он бы знал, что делать. Но его нет, и я могу положиться только на свою интуицию. Нужно ей доверять, говорю я себе, направляясь обратно к дому. Нужно быть смелой.

19

Полицейский участок Херн Бэй

33 часа 30 минут под арестом

Кивнув, Шоу возвращается в комнату. Мы сделали десятиминутный перерыв, во время которого мне предложили чашку кофе и сэндвич с тягучим оранжевым сыром. Я хлебнула немножко кофе, а к сэндвичу не притронулась, и теперь он лежит передо мной на столе и черствеет. Шоу садится и открывает портфель. Какая-то она другая. Почти печальная. Взяв лист бумаги, она кладет его себе на колени. Заметив слова «Больница Университетского колледжа», я тут же понимаю, о чем пойдет речь.

– Давайте поговорим о ребенке, Кейт.

Комната сжимается; я сижу и смотрю на последние мгновения жизни моего ребенка: один единственный абзац на листе бумаги.

– Что вы хотите узнать? – спрашиваю я. – У вас, кажется, и так есть уже вся информация.

– Мне жаль, – говорит она. – Вы, должно быть, чувствовали себя разбитой.

В ее голосе слишком мало сочувствия, и это меня настораживает.

– Почему это? Такое происходит сплошь и рядом.

Шоу молчит. Думает, я бесчувственная.

Я беру сумку и начинаю искать фотографию. Эта женщина считает меня какой-то психопаткой. Нужно ей доказать, что у меня есть чувства, что я человек, что мне не все равно. Взяв бумажник, я вытаскиваю маленький квадратный клочок бумаги.

– Вот, – протягиваю я ей бумажку. – Мое первое УЗИ.

Она берет снимок, и я наблюдаю, как она, прищурившись, разглядывает нечеткое изображение.

– Скорее всего, это был мальчик. – Я беру у нее снимок и убираю обратно в сумку.

– Я знаю, как это тяжело, Кейт, – как робот, заученно говорит она. – Но прошу вас, попытайтесь рассказать, что произошло. Как я понимаю, выкидыш случился в тот день, когда вы поссорились с Рэйчел Хэдли.

– Да, я только-только вышла из офиса, когда…

Я замираю, вспоминая, как лифт резко дернулся вниз, и у меня на брюках проступила кровь. Очередная смерть, которую я не смогла предотвратить.

– Кто-нибудь поехал с вами в больницу?

– Нет.

– Получается, вы прошли через все это одна?

Я киваю. Пытаясь вспомнить события того вечера, я до сих пор ощущаю в носу резкий больничный запах. Но все как в тумане. Боль была настолько невыносима, что я различала лишь неясные очертания; врачи и медсестры превратились в голубоватые точки на периферии моего сознания.

– На каком вы были сроке?

– Четыре месяца, – отвечаю я. – Но доктор сказал, что ребенок умер за две недели до этого.

Меня гложет чувство вины, такое же острое, как и тогда. Даже зная, что ребенок был давно мертв и что ни разговор с Крисом, ни бутылка вина не имели к его смерти никакого отношения, я не могу перестать думать, что подвела моего малыша. Мне следовало быть сильной ради него, но я не справилась.

– Вы провели ночь в больнице?

– Да.

Глядя под ноги, я вспоминаю крошечную палату, отделяемую от коридора занавеской. Мне выдали картонный горшок и велели мочиться в него вместо унитаза, чтобы можно было отслеживать, на какой стадии находится выкидыш. Я чувствовала себя ужасно унизительно, но меня так накачали обезболивающими, что я едва заметила, когда медсестра пришла забрать горшок.

Под утро я родила мертвого ребенка. Помню, солнце только-только осветило проволочное ограждение вокруг больничной парковки. Стоя у окна, я вдруг почувствовала толчок. Я побежала в туалет с горшком и увидела, как в него выскользнуло крохотное сероватое создание. Мой ребенок.

Я смахиваю слезы, а Шоу уже обрушивает на меня следующий вопрос.

– А отец ребенка? – спрашивает она. – Он пришел вас навестить?

– Нет, – отвечаю я. – Он не знал о беременности.

– А почему не знал?

– Я не успела ему сказать, – отвечаю я. – Я хотела рассказать ему в тот день за обедом, но не успела я открыть рот, он сказал, что между нами все кончено.

Я мысленно вижу, как он сидит за столом и ждет меня. Руки сложены перед собой, взгляд прикован к картине на стене – репродукции Шагала с изображенной на ней обнаженной женщиной с телом в форме груши.

– Наверное, вам было очень больно это услышать, – говорит Шоу.

– Да, больно, – отвечаю я. – Но вместе с тем какая-то часть меня всегда знала, что это произойдет.

– Почему?

– Он был женат.

Помню, как я подошла к столику. Он так печально на меня посмотрел. Неуклюже поцеловал. Его губы мазнули меня по щеке вместо рта. Когда я попыталась поцеловать его в ответ, он подставил щеку. Я решила, что он просто устал. Мне и в голову не пришло, что…

– Женат, – прерывает Шоу мои мысли. – И как долго вы встречались?

Меня коробит от этого слова. «Встречались» звучит словно какая-то мимолетная интрижка, когда на самом деле это было нечто гораздо большее.

– Десять лет, – отвечаю я. – Хотя мы знакомы гораздо дольше.

Мне хочется, чтобы Шоу поняла – все было всерьез. Я хочу, чтобы она поняла – я способна любить и быть любимой, я не какая-то запутавшаяся психопатка. Поэтому я решаю рассказать ей о нем, о моем Крисе, моем возлюбленном, мужчине, без которого я не могу жить. Мужчине, без которого мне придется жить.

– Мы познакомились в Нью-Йорке сразу после событий 11 сентября, – начинаю я. – Он работал экспертом-криминалистом. Вместе со своей командой он вытаскивал тела из-под обломков в Граунд-Зиро. Я составляла репортаж об их работе.

Уносясь мыслями в прошлое, я вспоминаю, как засмотрелась на этого красивого мужчину: черные волосы вымазаны в грязи, огромные ладони сжимают лопату. Он был очень высокого роста – почти под два метра, и его сильное тело было стройным и поджарым.

С острыми скулами и густой бородой он походил на первопроходца со Среднего Запада. Я не могла оторвать от него глаз. Мне было всего двадцать шесть, и это было одно из моих первых серьезных заданий. Я очень волновалась, но стоило ему заговорить со своим резковатым йоркширским акцентом, как все мое беспокойство улетучилось. Мы говорили около часа. Он старательно отвечал на вопросы, держался вежливо и профессионально, но я знала, мы оба знали – в тот самый момент между нами что-то произошло, нечто негласное.

Я смотрю мимо Шоу на щербатую стену. Вспоминаю, как мы сидели на улице у винного бара в Виктории. Прошло три года с нашей первой встречи, прежде чем мы наконец сошлись. Он приехал в Лондон на конференцию, и мы столкнулись на улице. Он пригласил меня выпить, и все закрутилось. Помню, как сияли его бледно-голубые глаза, когда он говорил мне, что хочет сделать, когда мы вернемся ко мне в квартиру. Слышу, как он шепчет «тебя всю, до последней клеточки»; ласково произнося каждое слово своим низким голосом, как берет мою ладонь и поглаживает сухую кожу.

– Вы знали, что он женат, когда начали с ним встречаться?

Голос Шоу возвращает меня к реальности. Взглянув на нее, я замечаю блеск золота на безымянном пальце левой руки, и ручка в ее ладони вдруг прекращается в оружие.

– Да, знала.

– И это вас не тревожило?

Ее голос становится тверже. Не нужно ее злить. Нельзя говорить ей, что я думаю о браке: я не хотела для себя такой же участи, которая постигла моих родителей; мне хватало простого осознания, что Крис всегда ко мне вернется и что меня он любит больше, чем жену. Хотя сейчас я понимаю, что это неправда. Поэтому я говорю ей то, что она хочет услышать:

– Конечно, тревожило.

– Что вы почувствовали, когда узнали? О беременности?

– Сначала потрясение, – отвечаю я. – Я не ожидала. Но постепенно я свыклась с этой мыслью. Хотя, возможно, это все из-за гормонов.

Шоу кивает и смотрит в блокнот. Уверена, она меня ненавидит. Я – «другая женщина», каких порядочные женщины, как она, видят в кошмарах. Но сейчас я бы все отдала, лишь бы оказаться на ее месте, вести спокойную, размеренную жизнь вместе с мужем и семьей. Сидя в ожидании следующего вопроса, я физически ощущаю собственное одиночество.

– Вы говорите, что запланировали ту встречу специально, чтобы сказать Крису о ребенке?

– Да.

Пока я жду продолжения разговора, воспоминание о его губах на моей коже, когда он встал из-за стола меня поприветствовать, прожигает насквозь.

– Но он решил закончить ваши отношения прежде, чем вы успели ему рассказать?

– Да.

– Он назвал причину?

– Его жена увидела сообщение, – говорю я. – Заставила все ей рассказать, что он и сделал.

Мой голос срывается на хрип. Все мои мысли только о Крисе. Я чувствую его древесный одеколон, вижу, как его глаза сужаются, после чего он наклоняется ко мне, берет меня за руку и говорит: Хелен. Она все знает.

Я сразу поняла, что это конец. Выбирая между верной женой и ветреной любовницей, он всегда бы выбрал жену; у меня просто не было шансов.

– Он решил со мной расстаться. Дать их браку второй шанс.

– Вы, наверное, были шокированы, – пристально глядя на меня, говорит Шоу.

– Если честно, я ничего не почувствовала, – возражаю я.

И это правда. Я словно оцепенела. Говорят, последствия эмоциональных потрясений дают о себе знать через долгое время после события, и, слушая его, я улыбалась. Господи, я даже с ним соглашалась. Не выбежала, хлопнув дверью, из ресторана, не плеснула ему в лицо бокал вина, не назвала его ублюдком – я просто сидела, ела ризотто и говорила ему, что да, все к лучшему.

– Почему вы не сказали ему о ребенке? – спрашивает Шоу.

– Не смогла.

Оглядываясь назад, я понимаю, что была убита горем. Да, я могла сказать ему о ребенке, но это было бы неправильно, нечестно. Я ему не нужна. И наш ребенок тоже.

– И что вы делали потом?

Что-то мне подсказывает, что она знает ответ.

– Пошла в мой любимый клуб на Грик-стрит.

– Это там вы напились?

– Да.

– Сколько вы выпили?

– Пару бокалов вина. Но до этого я не пила… довольно долго.

Мгновение мы смотрим друг на друга – доктор и пациент, – смотрим, осознавая всю серьезность моих слов, не говоря уже о таких важных вещах, как дети, врожденные пороки и пределы допустимого.

– И после этого вы вернулись в офис и сорвались на Рэйчел Хэдли?

– Да, – говорю я. – Теперь понимаете?

Шоу не отвечает.

– Сколько времени вы пролежали в больнице?

– Всего одну ночь, – говорю я. – К утру кровотечение остановилось, а к обеду выяснилось, что в отделении не хватает коек. Поэтому мне выписали сильное обезболивающее и отправили домой.

– А что было дальше?

– Я пошла домой. Хотела подумать.

– Но по пути зашли в кафе «Звезда»?

– Да, – отвечаю я. – Хотя я не вполне осознавала, куда иду. Мне просто хотелось подумать.

– Когда полицейские закончили вас допрашивать, вы пошли домой?

– Да.

Я вспоминаю тот вечер. Поднимаясь по лестнице, я чувствовала больничный запах, пропитавший мой холщовый рюкзак. В больнице и полицейской камере пахнет одинаково – смесью хлорки и отчаяния. Когда я открыла дверь в квартиру, зазвонил телефон. Грэм спрашивал, получила ли я план маршрута. Я сделала вид, что все в порядке, и виду не показала, что мой мир только что рухнул. Сказав, что встречусь с ним утром, я свернулась в клубок на кровати и плакала, пока не заснула.

– На следующий день я полетела в Сирию, – поднимаю я взгляд на Шоу. – С Грэмом, моим фотографом.

Она ошарашена.

– На следующий день? – восклицает она. – Когда у вас только что случился выкидыш?

– Женщины теряют детей каждый день, доктор Шоу, – говорю я ей. – Это моя работа. Мне нужно было ехать – люди на меня рассчитывали.

– Кто на вас рассчитывал?

– Утром того дня, когда произошел выкидыш, мне пришло сообщение от близкого друга, которого я знаю вот уже много лет, – говорю я. – Он переводчик, и он сказал мне, что в Алеппо творится нечто ужасное. Мне нужно было вернуться и выяснить, что происходит. Не вернись я туда, я бы себе этого не простила.

– Выходит, помимо переводчика сирийскую границу вы собирались пересекать вдвоем с фотографом?

– Да.

– Вас это не беспокоило?

– Нет. Мы уже делали так много-много раз. У Грэма за плечами был большой опыт, и до этого мы много лет работали вместе.

– А Крис? Вы сказали ему, что уезжаете?

– Нет, Крису я ничего не сказала. Зачем? Между нами все кончено.

– А как бы вы описали ваше психическое состояние на тот момент?

– Мое психическое состояние?

– Что вы чувствовали? – поясняет она. – Счастье, страх, волнение?

Я мотаю головой.

– Я не чувствовала ничего, доктор Шоу, – отвечаю я. – Ровным счетом ничего.

20

Пятница, 17 апреля 2015 года

Сидя за столом на маминой кухне, я наблюдаю, как Пол готовит обед. Я решила не говорить ему о том, что случилось прошлой ночью. Какая-то часть меня до сих пор не верит, что все произошло на самом деле. Однако земля, которую я обнаружила на кухонном полу сегодня утром, подсказывает, что это правда. Даже сейчас, сидя на кухне, я ощущаю запах кровавого сна: едва слышный шепот смерти.

– Я тут сохранил список наиболее удачных вариантов, чтобы ты взглянула, – говорит Пол; с покрывшимся испариной лицом он стоит над чаном кипящего супа и орудует сверкающим хромированным блендером. Судя по всему, он отпросился с работы на утро и решил провести его со мной, обсуждая мебель и сантехнику для ванной. Не самое веселое времяпрепровождение, как по мне, но он считает, что новая ванная придется очень кстати, когда мамин дом выставят на продажу.

Я смотрю на маленький черный ноутбук, стоящий передо мной на столе. Пол заботливо открыл сохраненные вкладки, и сейчас мне нужно выбрать между белоснежным «Щавелем», кремовой шестиугольной «Мириадой», серебристо-серым «Бартли» и странным образом затесавшейся желтовато-красной «Охрой». Стоят они все примерно одинаково и кажутся мне приемлемыми. Я сказала Полу, что покрою все расходы. Он и так уже много сделал, хотя бы ванная с меня.

– Думаю, «Мириада» подходит больше всего, – говорю я, отодвигая ноутбук в сторону, когда Пол ставит передо мной огромную тарелку овощного супа. Я вдыхаю его сладковатый, пряный аромат, и в животе у меня урчит от голода. Я не смогла заставить себя позавтракать: сколько бы я ни мылась, кожа провоняла запахом кровавого сна.

– Уверена, что людей не оттолкнет такая форма? – спрашивает Пол, садясь напротив. Он отрезает толстый кусок хлеба с отрубями и кладет мне на тарелку. – Вот, принес тебе хлеба с семечками из пафосной пекарни.

– Спасибо, – говорю я. – Очень мило с твоей стороны.

Я беру хлеб и слегка обмакиваю его в суп.

– Мне нравится эта форма, – говорю я, засовываю хлеб в рот. – Люблю острые углы. Видел бы ты мою квартиру – один сплошной острый угол.

– Я не удивлен, – говорит Пол. Он делает глоток супа. – Уверен, у тебя там все белое и минималистичное.

– Так и есть, – отвечаю я. – Это мой ответ на пестроту, в которой я выросла.

– Надо как-нибудь приехать к тебе в гости, – говорит Пол. – Вместе с Салли, – добавляет он. – На денек.

– Была бы очень рада, – отвечаю я. – Только сомневаюсь, что Салли согласится. Я живу в этой квартире вот уже почти пятнадцать лет, и она ни разу меня не навестила.

– Что ж, я бы с радостью как-нибудь приехал, – говорит он. – Покажешь мне достопримечательности Сохо.

Он неуклюже смеется, и несколько мгновений мы сидим в неловкой тишине.

Я набираю полный рот супа. Он немного подостыл и стал чуть теплым, отчего на меня вдруг накатывает тошнота. Положив ложку, я принимаюсь за кусочек хлеба.

– Так на чем мы остановились? – Пол пододвигает к себе компьютер. – «Мириада». Если она тебе нравится, я с радостью доверюсь твоему вкусу. Закажу тогда после обеда, а расплатимся потом.

– Отлично, – говорю я. – Выпишу тебе перед уходом чек.

– Ты все? – он показывает на мою полупустую тарелку.

– Да, спасибо. – Я протягиваю ему миску. – Очень вкусно.

– Кофе будешь? – спрашивает он, подхватив все тарелки в руки и балансируя с ними к раковине.

– Да, пожалуйста, – отвечаю я, двигая к себе компьютер, чтобы еще раз посмотреть на гарнитур «Мириада». Я пытаюсь представить, как он будет смотреться в маминой ванной. Вспоминаю, как стояла утром в покрытой плесенью розоватой ванне, держа одной рукой жалкое подобие смесителя, а другой намыливая кожу куском хозяйственного мыла. Да, думаю я, когда Пол возвращается к столу с кофейником, «Мириада» подойдет идеально.

Когда мы садимся, Пол притягивает к себе компьютер и открывает Фейсбук.

– Надо проверить сообщения, – говорит он.

– Оу, не знала, что ты есть на Фейсбуке, – замечаю я, когда он нажимает на иконку сообщений.

– Да меня парни на работе подсадили, – отвечает он. – Иногда можно подурачиться. Они шлют мне всякие дурацкие видосы. Тебе бы они, наверное, показались туповатыми, но зато смешно.

Зачем людям это надо, спрашиваю я себя, когда Пол снова встает и открывает заднюю дверь, чтобы вынести мусор. Какой смысл тратить время на то, чтобы выставлять свою жизнь напоказ на каком-то сайте? Я думаю о Рэйчел Хэдли и ее активно растущей страничке в Твиттере, и у меня скручивает живот.

Заметив в углу экрана панель со словами «Вы можете их знать», я скольжу мышкой по лицам, радуясь, что среди них нет ни одного знакомого. Сама того не замечая, я машинально ввожу в поисковую строку знакомое имя, в полной уверенности, что мужчина, которого я люблю, никогда не станет выставлять свою жизнь напоказ на таком сайте. Но оно здесь. Его имя. Одеревеневшими пальцами я кликаю на него и вижу жизнь, которую он предпочел мне.

На аватарке он запечатлен на каком-то семейном вечере: стоит в элегантном костюмчике и одной рукой обнимает симпатичную, молодо выглядящую женщину с короткими светлыми волосами. Я присматриваюсь. В своем лиловом кашемировом платке, сверкая белоснежной улыбкой на румяном лице, она создает впечатление типичной представительницы «золотой молодежи», словно молодая Леди Ди. Я нажимаю на изображение, и открывается страница с множеством фотографий. Одна за другой они показывают мне события его жизни, которыми он никогда не решался со мной поделиться.

Пока Пол гремит под окном крышкой передвижного мусорного контейнера, я продолжаю. Уставшими пальцами пролистываю десятки фотографий. Передо мной проносится он, празднующий годовщину свадьбы в том же ресторане в Мейфэр, куда он водил меня после своей долгой командировки в Уганду. Я приближаю фото его жены – она раскинулась на зеленом банкетном кресле, взгляд затуманен алкоголем, и по коже у меня пробегают мурашки. Дрожащей рукой я нажимаю на следующее фото. На нем она лежит на уединенном пляже с бокалом шампанского в руках.

– Отпуска – не для меня, – сказал он, когда мы лежали, обнаженные, в объятиях друг друга, в разбомбленном иракском отеле. – Разве можно после всего этого путешествовать в свое удовольствие? Разве можно забыть все, что мы видели?

Его лживый голос пронзает барабанные перепонки. Мне хочется вырвать его из ушей и растоптать в порошок прямо здесь, на кухонном полу. Он меня обманывал: все эти годы говорил, что не любит жену, что они живут каждый своей жизнью, что никто на свете не понимает его так, как я. А выходит, пока я по нему тосковала, он жил себе на полную катушку в атмосфере потертого шика вместе с Хелен.

Почти машинально я кликаю на имя его жены, отображенное синим шрифтом под ее фотографией. Капризно надув губки, Хелен смотрит на меня с черно-белой аватарки. Чуть ниже размещена ссылка на сайт с названием «Кэррингтон & Миллер». Перейдя по ссылке, я выясняю, что она вместе со своей лучшей подругой Деллой содержит магазин товаров для дома. Страница пестрит нежно-розовыми диванными подушками с изображениями британского флага и слащавыми постерами, благословляющими всех на «Keep Calm and Carry On»[1]. Все здесь настолько приторное, что мне становится дурно.

Закрыв вкладку, я возвращаюсь на Фейсбук. Увеличиваю аватарку Хелен и с ужасом вижу его: стоит с бокалом шампанского в руках на какой-то уличной вечеринке. Присмотревшись, я вижу подпись к фотографии: «Празднуем королевскую свадьбу в Харрогите». Какого черта? Этот мужчина сидел со мной ночи напролет, проклиная власть и поднимая тост за республику будущего, и вот он стоит в ярко-розовом праздничном колпаке и лыбится как дурак. Пролистав вниз, я вижу интерьер их уютного таунхауса и его дочерей с зачесанными назад волосами в форме элитной частной школы, сидящих верхом на лошадях. Я вижу жизнь Криса глазами его жены и вдруг осознаю, что последние десять лет занималась любовью с незнакомцем.

– Прости, что так долго: мусорка была переполнена, – говорит Пол, возвращаясь в дом. – Кофе как раз готов.

Запах кофе сталкивается с горьковатым привкусом у меня во рту: остатками кровавого сна. Он так обжигает горло, что мне кажется, я вот-вот свалюсь в обморок. Отшвырнув стул, я выскакиваю из-за стола, бегу вверх по ступенькам и едва успеваю добежать до ванной.

– Кейт?

Я сижу на коленях и выблевываю все – запах, кофе, суп, бокал шампанского в руке Хелен, дочерей на лошадях и безусловную любовь на лице Криса, когда он стоит рядом с ней. Меня рвет и рвет, пока внутри не остается ничего, кроме отчаяния.

– Кейт, все нормально?

Ощутив тепло его ладони у себя на спине, я подскакиваю на ноги, чтобы не дать волю слезам. Мне нужен воздух, шум и пустота, чтобы облегчить жгучую боль, сдавившую грудь.

– Все хорошо, – шепотом отвечаю я, пошатываясь и вытирая рот мотком туалетной бумаги, который протянул мне Пол. – Просто нужно отдохнуть.

– Может, тебе прилечь? – спрашивает он. Он стоит в дверях, и лицо у него побледнело от волнения. – Принесу тебе стакан воды.

Я безмолвно умоляю его перестать быть милым. Я сейчас выдержу что угодно, кроме доброты. Доброта меня добьет.

– Нет, Пол, не нужно, правда, – говорю я, проскальзывая мимо него и спускаясь вниз. – Просто хочу немного побыть одна.

Взяв сумку, я достаю чековую книжку.

– Ой, я тебя умоляю, – говорит он, следуя за мной на кухню. – С этим разберемся потом.

– Нет-нет, – говорю я, неразборчивым почерком заполняя чек и протягивая его Полу. – Иначе я забуду.

– Уверена, что все нормально? – спрашивает он, взяв чек и положив его в задний карман. – Если хочешь поговорить, я могу еще ненадолго остаться.

– Прошу тебя, не волнуйся, – говорю я, когда мы подходим к входной двери. – Я в порядке.

– Ладно, но если что, ты знаешь, где меня искать, – говорит он. – Звони в любое время.

– Спасибо, – мямлю я, открывая дверь.

– Если ты не передумала, – говорит он, стоя на пороге, – я встречу тебя завтра у Руки Нептуна. Часов в одиннадцать нормально?

Я понятия не имею, о чем он. Просто хочу, чтобы он ушел.

– Мы собирались в Рекалвер, – поясняет он.

– А-а, это, – бубню я, выпроваживая его за дверь. – Я совсем забыла.

Он смотрит на меня и хмурится.

– Уверена, что нормально себя чувствуешь? Ты совсем бледная. Надеюсь, я тебя не отравил своим супом. Я нашел этот рецепт в книге Найджелы.

– Нет-нет, Пол, суп великолепен, – заверяю его я, изо всех сил стараясь сдержать подступающие к горлу рыдания. – Дело… во мне.

– Отдыхай, – говорит он, похлопывая меня по руке. – Береги себя, ладно?

Он спускается к калитке и садится в машину, и я наблюдаю, как он проезжает мимо аккуратных садиков и скромных двухквартирных домов. Вот она жизнь, думаю я, закрывая дверь. Не война, болезни и сгоревшие отели, а мужчины и женщины, сидящие в своих коробках с детьми, кофеварками и праздниками – вот такой должна быть настоящая жизнь. Именно такая жизнь у Криса. А я маячу где-то с краю, словно призрак без опоры и корней. Возвращаясь в мамин темный дом, я чувствую себя последним человеком на земле.

Телефон лежит передо мной на полу, и я смотрю, как экран гаснет на неотправленном сообщении. На звонок он все равно не ответит, и я остаюсь один на один с собственной злобой и ненавистью. Я весь вечер пытаюсь выразить свои чувства в текстовом сообщении, но ничего не получается. В первом сообщении я выплеснула на него всю свою обиду и возмущение его лицемерием, трусостью, двойными стандартами и ужасным вкусом в праздничных колпаках. Затем я передумала, удалила сообщение и начала новое. И сейчас, после третьей попытки, я сдалась. В тексте не выразить всего того, что я хочу сказать Крису. К тому же, промолчав, я сохраню чувство собственного достоинства, думаю я, стирая последний текст.

Уже поздно, но я не могу заставить себя лечь спать. В спальне меня ждет старуха. Поэтому я накидываю на плечи теплый свитер и спускаюсь вниз. Проглотив горсть таблеток снотворного, я забираюсь в устойчивое зеленое кресло. В нем я чувствую себя ближе к маме, его потертые подлокотники напоминают мне ее объятия, и я сижу, вжавшись в его складки, пока дом погружается во мрак.

Я пытаюсь не думать о Крисе, но он повсюду. Свернувшись в кресле, я чувствую запах его кожи – смесь пота и древесного одеколона.

Мы с ним были из совершенно разных миров. Он родился в Йоркшире, в благополучной семье среднего класса. Его родители работали учителями и растили четверых мальчиков в просторном фермерском доме далеко в Долинах. Именно там Крис и обнаружил любовь к криминалистике. Четко помню тот момент, когда он рассказывал мне, как это произошло. Ему было восемь, и он нашел торчащую из земли кость. Потянув за нее, он не мог поверить, насколько она оказалась огромной. На следующий день он пришел на это место с отцовской лопатой и начал копать. Пару часов спустя он раскопал огромный скелет. Позже подтвердили, что это была лошадь породы Клейдесдаль, потерявшаяся в грозу пятьюдесятью годами ранее. Постепенно ее тело ушло в землю. Крис пришел в восторг от того, как куча костей может помочь разгадать загадку, с которой никто не мог справиться много лет, и это открытие изменило его жизнь. Уже тогда он понял, кем хочет стать, когда вырастет, и начал идти к своей цели. Во время учебы в университете родители его поддерживали. Насколько мне известно, поддерживают и сейчас. Когда мы в последний раз о них говорили, они все так же жили в старом фермерском доме. Разумеется, я никогда с ними не встречалась. Они не знают о моем существовании. Но я представляю, что в их доме полно рамок с фотографиями их детей и внуков, а на Рождество они все собираются за большим деревянным столом и греются у потрескивающего камина.

Так прошло детство Криса. В тепле и безопасности. Полная противоположность моему.

Он пытался обеспечить такое же детство собственным детям. Но потом встретил меня, и я все перевернула вверх дном. Стала его тайной, его зарытым в земле скелетом, его загадкой, которую он был просто обязан разгадать.

Глаза у меня слипаются от усталости, но стоит мне их закрыть, я вижу Нидаля с альбомом в руках.

– Tusbih ‘alá khayr, Кейт.

– Tusbih ‘alá khayr, Нидаль. Что ты сегодня делаешь?

– Пишу книгу.

– Звучит здорово. А как она называется?

– Она называется книга улыбок.

Я проваливаюсь в сон, и в голове проносятся тонкие бумажные вырезки: я вижу улыбающегося мальчика, стоящего на волшебном мосту, карамельно-розовые башни Диснейленда, сверкающие в разноцветных солнечных лучах, и Микки-Мауса, весело скачущего по сочной зеленой траве.

– Хочу так.

Я слышу голос Нидаля, но самого его не вижу. Вижу только картинки.

– Хочешь в Диснейленд?

– Нет. Хочу так. Как этот мальчик на мосту. Помоги мне.

– Я тебя не вижу, Нидаль.

– Помоги мне.

– Нидаль, где ты?

Его голос звучит ближе. Он совсем рядом. Если протяну руку, к нему прикоснусь.

– Помоги мне.

Я вытягиваю руки навстречу голосу и чувствую, что падаю. Я слышу громкий удар и, открыв глаза, понимаю, что лежу на полу в гостиной.

– Просто сон, – успокаиваю я себя, поднимаясь на ноги. – Очередной жуткий сон.

На лбу выступают капли пота, я вытираю их тыльной стороной ладони и иду в коридор. Вдыхая соленый воздух, я чувствую, как голые ноги щекочет легкий ветерок. Затем, полностью придя в сознание, я слышу: бух, бух.

– Кто здесь?

Слова вылетают непроизвольно. Человеческое тело всегда знает, когда оно в одиночестве, по-настоящему, и когда рядом появляется кто-то другой – каждый нерв, каждая мышца напрягается. Крадясь по коридору, я мельком оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, что можно использовать как оружие; в итоге хватаю с серванта мамины старинные деревянные часы. Первое, что попадется под руку.

Если в дом кто-то проник, одного хорошего удара по голове правильной стороной часов хватит, чтобы его вырубить. Крепко сжимая часы в руках, я медленно иду на кухню. По мере того, как я приближаюсь, звук становится громче. Бух, бух, бух. Он совпадает с биением моего сердца; я подхожу к двери на кухню и готовлюсь броситься на того, кто окажется за ней. Сделав глубокий вдох, я медленно считаю до трех. Раз, два, три.

Я врываюсь на кухню, готовая атаковать. С часами над головой я издаю крик страха и облегчения. На кухне пусто, и, как мне кажется, все на своих местах. Только дверь открыта нараспашку. И теперь прохладный вечерний ветер, который щекотал мои ноги в гостиной, мотает дверь туда-сюда. Бух, бух, бух.

Медленно подойдя к двери, я выхожу на порог и кричу в пустой сад:

– Кто здесь?

Ночь выдалась безлунная, и в темноте я чувствую себя уязвимой. Откинув голову назад, я смахиваю волосы с лица, чтобы они не мешали обзору. Надо было взять фонарик, думаю я и сквозь мрак слышу голос Гарри. «Если вам когда-нибудь понадобится запасной фонарик, – посмеивался он, – спросите Кейт. У нее их хватит на целую армию». И он был прав. В моей работе без фонарика не выжить. У меня их сотни. И вот я стою в темноте, освещая себе путь одними старыми часами.

Положив часы на землю, я крадусь к забору, с трясущимися руками залезаю на пластмассовый стул и заглядываю в соседний сад. Все тихо и спокойно. Свет в доме выключен, и сарай – всего лишь сарай. Никаких звуков, никаких движений, никаких лиц в окошке.

Что со мной творится?

Я стою так еще несколько мгновений, но ничего не происходит. Надо поспать. Наверное, это все из-за стресса.

Вернувшись в дом, я закрываю заднюю дверь на два замка.

Но, дойдя до лестницы, я ловлю свое отражение в зеркале в коридоре. У меня что-то на лице. Я подхожу ближе и присматриваюсь. На щеках у меня красные пятна. Что это? Собираясь их вытереть, я замечаю такие же пятна и на руках. Я принюхиваюсь. Это кровь. Засохшая кровь. Сердце начинает бешено колотиться. Я проверяю, нет ли порезов или ссадин, – возможно, я поранилась о забор. Но ничего нет.

Мозг отказывается это принимать. Как такое может быть? Я стою, вся перемазанная чьей-то кровью.

21

Полицейский участок Херн Бэй

35 часов под арестом

– Простите, Кейт, но я бы очень хотела поговорить о вашей последней поездке в Сирию, – мягко говорит Шоу. – Мне кажется, это важно.

Я моментально напрягаюсь. Эта женщина и не думает сдаваться. Я вдруг понимаю, что вся эта беседа – все тридцать с лишним часов – служила лишь прелюдией к этому вопросу. Шоу плевать на снотворное. Ей плевать на польских официанток. На самом деле она лишь хочет узнать, что произошло в Сирии. Именно Сирия свела меня с ума. Или, по крайней мере, она так думает.

– Я же вам сказала. Я не собираюсь обсуждать Сирию.

Подавшись вперед в кресле, Шоу смотрит на меня.

– Кейт, чтобы я могла вынести заключение, нам придется об этом поговорить. Понимаете?

Я смотрю ей в глаза. Она сидит с каменным лицом. Она даже не представляет, насколько для меня это тяжело.

– Кейт, если я не смогу вынести заключение, тогда…

– Тогда я застряну тут навсегда? – перебиваю я ее.

– Нет, – говорит она. – Но тогда нам придется отправить вас в больницу, где вас будут обследовать дальше. Послушайте, я знаю, как тяжело вам отвечать на эти вопросы, но мне необходимо их задать.

Она права. Я и сама это знаю. Однако она не облегчает мне задачу.

– Хорошо, – тихо говорю я. – Я согласна. Но только давайте разберемся с этим по-быстрому.

– Мы в любой момент можем устроить перерыв, – открывая записную книжку, говорит Шоу. – Если станет слишком тяжело, просто скажите, и мы остановимся.

Я киваю.

– Хорошо. – Ее голос звучит гораздо мягче. – Я бы хотела начать с вопроса, почему вы решили вернуться в Сирию? Довольно странно, что вы надумали поехать, чувствуя настолько сильное психологическое и физическое недомогание.

– В смысле, почему? – Я пытаюсь мыслить ясно.

– Ну, – продолжает Шоу, – мы поговорили о произошедшем с Рэйчел Хэдли и Розой Дунайски, и я знаю, что вы принимаете довольно сильные антипсихотические препараты. Я бы никогда не посоветовала человеку в таком состоянии отправиться в настолько опасное место, как Сирия.

– Вы так говорите, словно я поехала в отпуск по путевке, доктор Шоу, – отвечаю я. – Мне никто ничего не советовал, потому что я старший корреспондент. Я знаю, что делаю: это моя работа, работа, с которой я успешно справляюсь вот уже двадцать лет.

Шоу что-то записывает в блокнот. Знаю, она считает меня неуравновешенной. Нужно оставаться сильной, доказать ей, что она ошибается.

– Можете рассказать, что произошло двадцать девятого марта? – не поднимая глаз, спрашивает она. – Насколько я понимаю, это был ваш последний день в Алеппо?

– Да, – говорю я. – Последний.

– И произошел несчастный случай?

– Вот как вы это называете? – с нескрываемым презрением спрашиваю я.

– Что произошло, Кейт?

– Послушайте, – твердо говорю я. – Зачем вы меня об этом спрашиваете? Вы знаете, что произошло. Весь мир знает.

– Я бы хотела, чтобы вы мне рассказали, – невозмутимо отвечает она, игнорируя мою вспышку гнева. – Как я уже сказала, чтобы вынести заключение, мне нужно услышать вашу историю.

– Ах, точно, заключение, – холодно говорю я. – Плевать, что маленький мальчик в серьезной опасности, давайте и дальше заполнять анкеты, чтобы можно было выставить меня чокнутой.

– Кейт, такими разговорами вы никому не поможете. – Я смотрю на часы у нее над головой. Меня держат здесь уже почти двое суток. Кто знает, что они могли с ним сделать за это время. –   Кейт?

– Хорошо, доктор Шоу. – Я признаю поражение. – С чего лучше начать?

– Как насчет утра двадцать девятого числа?

Сжимая влажные руки вместе, я пытаюсь сосредоточиться. Выхода нет. Мне придется рассказать о том, о чем я вот уже две недели пытаюсь забыть. Наклонившись вперед в кресле и сделав глубокий вдох, я медленно начинаю говорить.

– Хорошо, – говорю я настолько спокойным голосом, насколько возможно. – Как сказал вам Гарри, мы остановились в подвале продуктового магазина с сирийской семьей.

– С Халедом и Зайной Сафар?

– Да, – отвечаю я. – И их сыном Нидалем.

Я вся дрожу. Не могу остановиться. Ухватившись обеими руками за стул, я продолжаю.

– Мы находились там неделю, – говорю я. – Вокруг царил хаос. За несколько месяцев, прошедших с моей прошлой поездки, город разрушили до основания. Начались перебои с водой и электричеством, еды не хватало. По улицам ходить стало опасно. Настоящий ад.

– Звучит ужасно, – с расширившимися глазами говорит Шоу.

– Да, – отвечаю я. – Однако обычные люди в Сирии сталкиваются с таким каждый день. Как журналист я должна была увидеть происходящее своими глазами, чтобы поведать миру о том, что происходит.

– Однако, учитывая ваши недавние проблемы со здоровьем, возможно, вам не следовало отправляться на такое рискованное задание? – неуверенно спрашивает Шоу.

– Я же сказала, я нормально себя чувствовала, – отвечаю я. – Нельзя просто обернуться ватой и спрятаться за проклятыми блокнотами.

Она молчит и лишь вертит ручку между большим и указательным пальцами.

Грудь у меня сжимается, и, потирая ее, я встаю и подхожу к окошку.

– Вы просили рассказать о последнем дне в Сирии, – говорю я и смотрю на Шоу, которая, как я замечаю, закрыла свой блокнот. – Можно сейчас рассказать?

– Да, конечно, – отвечает она, наблюдая, как я возвращаюсь на место. Мне кажется или в ее голосе звучат нотки воодушевления?

– Спасибо, – спокойным голосом благодарю я, после чего сажусь и начинаю сначала: – Утром того дня мы с моим фотографом Грэмом ездили в центр Алеппо и брали интервью у семьи, чей дом разбомбили за ночь. Фотографии Грэма должны были лечь в основу воскресного репортажа. Я писала статью, когда услышала в коридоре какой-то стук. Выглянув из комнаты, я увидела Нидаля. Он пинал о стену футбольный мяч.

Закрыв глаза, я вижу его перед собой: худенький, жилистый мальчик в мешковатой футболке цветов бразильской сборной. Несколько раз моргнув, чтобы отогнать воспоминание, я продолжаю:

– Встав закрыть дверь, я услышала голос его отца. Они начали спорить.

– О чем они спорили?

– Халед волновался, что Нидаль шумит слишком громко, – говорю я. – Он боялся, что это может привлечь внимание солдат на улице. Велел ему вернуться в комнату.

Закрыв глаза, я вижу уставшее лицо Халеда и недовольное личико Нидаля.

– Продолжайте, Кейт.

Положив руки на колени, я пытаюсь унять дрожь.

– Я вышла из комнаты узнать, все ли в порядке. Увидев меня, Нидаль заплакал. Сказал, что просто хочет играть в футбол и жить нормальной жизнью. Что ему надоело сидеть взаперти.

– И что вы ответили?

– Я попыталась его успокоить. Объяснила, что его отец устал и что нужно его слушаться и поиграть в другой раз.

Я делаю глоток воды и смотрю на часы. Тело начинает покалывать, и я вспоминаю, что в последний раз пила снотворное больше сорока часов назад. Я чешу раненую руку. Шоу замечает движение и бросает на меня неодобрительный взгляд.

– Вы попросили его успокоиться, – говорит она. – Он вас послушался?

Зуд становится нестерпимым, и, закатав рукав, я неистово впиваюсь ногтями в кожу. Все вокруг пахнет пылью: моя одежда, волосы, кожа. Я слышу его крик. Это невыносимо, но нужно продолжать. У меня нет выбора.

– Нет, не послушался, – отвечаю я, дергая рукав вниз. – Он начал кричать и сказал, что ненавидит отца, ненавидит меня, что мы не можем вечно держать его взаперти. Что он хочет сбежать. В итоге его отец сорвался.

Я слышу низкий, зловещий голос Халеда, когда он схватил своего сына за воротник: Думаешь, беженцы играют в футбол? С беженцами обращаются как с ничтожеством, как с дерьмом. Ты этого хочешь, да?

– Я его не виню, – продолжаю я. – Он был напуган и изможден, а Нидаль никак не унимался. Увидев меня, Халед вернулся к себе в комнату. Решил, что со мной Нидаль будет в безопасности. Он мне доверял.

Вот он, рядом со мной в комнате. На его маленьком личике отражаются страх, ярость и разочарование. Прочистив горло, Шоу нетерпеливо ерзает на стуле. Нидаль смотрит на меня из угла комнаты, и я продолжаю.

– Все произошло так быстро, – говорю я, чувствуя, как его горячая кожа мазнула меня по руке. – Я пыталась. Я честно пыталась, но он был в таком состоянии, и потом…

– Что потом?

Кровь, стучащая у меня в висках, сливается с голосами. Нидаль. Халед. Грэм. Они кричат так громко, что я едва могу разобрать, что говорит Шоу.

– Кейт.

Наклонившись на стуле, она кладет руку мне на плечо. Этот ласковый, успокаивающий жест застает меня врасплох.

– Не торопитесь, – говорит она. – У нас полно времени.

Я знаю, что это неправда. Время на исходе, поэтому мне нужно побороть голоса и рассказать ей, что произошло.

– Он убежал, – шепотом говорю я. – Выбежал из подвала на улицу; все произошло так быстро, что я не успела его остановить. Я не смогла его остановить.

22

Воскресенье, 18 апреля 2015 года

Пол ждет меня у скамеек на Руке Нептуна. Он одет по погоде в плотную, дутую куртку и походные ботинки, которые смотрелись бы вполне уместно и на передовой. С собой у него набитый рюкзак, заполненный, предполагаю я, продуктами на день.

– Я подумал, что здорово будет устроить пикник, – говорит он, вставая меня поприветствовать. – На пляже.

– Погода для пикника не самая подходящая, нет? – с сомнением в голосе говорю я, глядя на сгущающиеся в небе серые тучи.

– Все будет нормально, – возражает он, прослеживая мой взгляд. – Над Рекалвером виднеется клочок голубого неба.

Он показывает вдаль, где из-за холмов выглядывают башни. Я не вижу никакого голубого неба. Не понимаю, как он может быть таким оптимистичным.

– Ну тогда пошли, – предлагаю я, когда мы по ступенькам спускаемся к морю.

Мне до сих пор немного не по себе от всего, что произошло ночью. Звук. Кровь. Сорвав с себя одежду, я долго стояла под душем, осматривая каждый сантиметр тела в поисках пореза. Но кровь словно взялась из ниоткуда. А после того, как она смылась в сливное отверстие, могу ли я с уверенностью сказать, что она вообще была?

Меня так и подмывает поделиться переживаниями с Полом. Но я не хочу его тревожить. Ему и так сейчас тяжело из-за Салли. Я останавливаюсь застегнуть старую парку. Морской воздух хлещет меня по лицу, и подкладка куртки ощущается как одеяло.

– Господи, ну и холодина, – говорю я, догоняя Пола. – Я и забыла, как у моря холодно.

– Если немного ускоримся, будет лучше, – отвечает он. – Быстрее согреешься.

Я ускоряю шаг, чтобы за ним поспевать.

– Говоришь, как моя мама! – кричу я, мой голос словно тонкая травинка, дрожащая на холодном ветру.

– Я что, по-твоему, похож на старушку? – смеется он, ветер едва-едва не срывает с него шарф. – Ишь ты какая!

Взбираясь на широкую тропу, ведущую к холмам, мы натыкаемся на россыпь ярко-розовых двустворчатых ракушек, похрустывающих под ногами. Остановившись, я поднимаю одну и любуюсь ее оттенком цвета фуксии. Повертев ракушку в руках, я кладу ее на ладонь: она похожа на крохотное разбитое сердце. Вытряхнув песок, я кладу ее в карман. Продолжив путь, я сую руки в теплые складки ткани и поглаживаю пальцами шершавую поверхность ракушки. Это действует на меня странно успокаивающе.

Пол умчался далеко вперед, и я перехожу на бег, чтобы его нагнать; сердце рьяно качает кровь по телу. Воздух здесь чистый, и, шагая вперед, я пью его огромными глотками, чувствую, как с каждым вдохом легкие все больше раскрываются. Впереди Пол стоит на узком деревянном мосту, соединяющем тропу со ступеньками, ведущими к вершинам холмов.

– Помню это место, – говорю я, догоняя Пола. Мы поднимаемся по крутым ступенькам на узкую тропинку, окаймленную папоротником. – Оно всегда меня пугало.

– Почему? – спрашивает Пол.

Он пропустил меня вперед, а сам шагает следом, и я слышу его быстрое дыхание у себя за спиной.

– Такое замкнутое пространство, – говорю я. – Например, сейчас я чувствую, что ты идешь за мной, но я знаю, что это ты, и мне не страшно. Но если бы я шла здесь одна и услышала бы сзади чьи-то шаги, здорово бы испугалась. Тут слишком много поворотов и мест, где кто-нибудь может притаиться.

– Имеешь в виду Александру? – дурацким голосом спрашивает Пол. – У-у-у.

– Перестань, – не оглядываясь, говорю я, – а то возьму и ее вызову. Вот тогда пожалеешь.

Я вздыхаю с облегчением, когда тропка выводит нас на широкую длинную лужайку, и мы ускоряем шаг. В траве виднеются кусты утесника, усыпанные мелкими ярко-желтыми цветами, нанизанными на короткие ветви-пальцы, словно драгоценности. Вдалеке кукарекает петух, и я останавливаюсь послушать.

– Фермы, – кивает Пол на восток. – Их там полно за оградой.

Я улыбаюсь, вспоминая, как мы с мамой ходили на ферму. Жена фермера провела нам экскурсию и даже пригласила остаться на чай. Скорее всего, они с мамой были из одной школы. Мы ушли с полной корзиной яиц, сыра и парного молока. У мамы на лице в тот день отражалось счастье – настоящее счастье, а не поддельная улыбка, которую она натягивала, когда ходила с нами на пляж.

Вслед за кукареканьем раздается коровье мычание, и, двигаясь дальше, я думаю о маме, деревенской девчонке, которая всю жизнь провела взаперти в пригороде. Она заслуживала гораздо большего.

– Вот и они! – кричит Пол. Вытянув руку, он показывает в сторону побережья. – Башни. Поразительно, правда?

Я поднимаю глаза и вижу две Рекалверские башни, зловеще возвышающиеся на утесах, – все, что осталось от римской крепости, когда-то охранявшей залив от непрошеных гостей.

– Сестры, – шепотом говорю я, и мы продолжаем путь, ориентируясь на башни. – Вот как мы их называли. Я и забыла, насколько они прекрасны.

Ветер бьет по лицу, и чтобы спастись от колючих ударов, я натягиваю на лицо капюшон. На холме полно путешествующих одним днем туристов, и нам приходится петлять между туристическими группами и обеспокоенными родителями, уводящими своих чад подальше от обрыва. По сравнению с моим детством здесь стало гораздо оживленнее. Раньше из достопримечательностей здесь были лишь башни да пляж под ними, где в сорок третьем испытывали прыгающую бомбу. Теперь тут открыли информационный центр для посетителей с магазинчиком, где продаются футболки, кружки и банки с карамельными конфетами, а выше на холме образовалась длинная очередь из ребятни, желающей отведать мороженого из вагончика.

Пол идет вперед и перелезает через низкое проволочное ограждение. Ветер здесь свирепствует еще сильнее, и, с трудом удерживаясь на ногах, я иду за Полом к месту, когда-то служившему главным входом в крепость. Отсюда она выглядит не как руины, а как полностью сохранившееся здание с клинообразным фасадом, затмеваемым двумя огромными башнями. Это зрелище поражает меня так же сильно, как и в первый раз. Голова Пола мелькает за камнями; подходя к нему ближе, я замечаю, что здание рушится, и из него, словно кишки из мертвого тела, выпали валуны.

Отстранившись, я пропускаю вперед группу туристов. Они следуют за высоким мужчиной в сюртуке и черной фетровой шляпе. Ведя туристов в глубь руин, он что-то говорит громким сценическим голосом.

– Поговаривают, это одно из лидирующих мест в Кенте по количеству паранормальных явлений, – грохочет он.

Туристы следуют за ним, разинув рты.

– Согласитесь, здесь чувствуется нечто крайне тревожное. – Он выжидающе смотрит, и они дружно кивают. Женщина в фиолетовой жилетке фотографирует, на что экскурсовод поднимает руку в перчатке. – Не сейчас. Мы же не хотим потревожить местных обитателей.

Спрыгнув с камня, Пол присоединяется ко мне у информационного щита.

– Рассказывает о детях, – шепотом говорит он, наклоняясь ко мне и овевая холодным дыханием мою шею, отчего я немного поеживаюсь.

– А-а, старые байки, – говорю я, поворачиваясь к нему. – Как им не надоело повторять одно и то же?

Помню истории о детях, якобы похороненных заживо у основания крепости. По легенде, их принесли в жертву при освящении здания. И теперь ночью в грозу в крепости слышны детские крики. Обычная приманка для туристов.

– Тут ведь и правда как-то неуютно, – замечает Пол, когда мы отходим от информационного щита и направляемся к обрыву. – В детстве я чувствовал это особенно остро. Однажды мне даже показалось, что я что-то услышал.

– Что именно?

Прямо надо мной проносится ласточка, и я наклоняю голову.

– Голоса. Крики. Я и сейчас их слышу. А ты?

Я смотрю на него. Он что, решил меня разыграть? Но его лицо чрезвычайно серьезно.

– Я слышу лишь голоса родителей, с которых только что содрали десятку за два шарика мороженого, – неуверенно смеюсь я. – Я не верю в сверхъестественное, Пол, и я также не верю, что римляне хоронили здесь своих детей живьем.

– Почему бы и нет? Они бросали христиан на растерзание львам, – гримасничает Пол. – Представляешь, каково это – быть похороненным заживо?

– Нет, не представляю, – поежившись, говорю я. – Кстати, Пол, к слову о детях, тебе удалось поговорить с агентом по недвижимости о жильцах дома номер сорок четыре? Насчет мальчика?

– Нет, еще не успел, Кейт, – отвечает он. – На работе последнее время кошмар, да и если честно… – Он замолкает и качает головой.

– Что? – спрашиваю я. – Что ты хотел сказать?

– Неважно, – отвечает он. – Ничего такого.

– Пожалуйста, – прошу его я. – Просто скажи мне.

– Ну, я хотел сказать, что… я все понимаю, – говорит он. – После всего, что тебе пришлось пережить, это вполне естественно.

– Что естественно?

– Голоса, галлюцинации, – понизив голос, говорит он. – Это все из-за горя, да? Я об этом читал. Это ведь был мальчик, да, там, в Сирии?

– Я знаю, что я видела, Пол, – говорю я, внутри меня закипает злоба. – Я знаю, что это было на самом деле.

– Ты не переживай, – произносит он, взяв меня за руку. – Я поговорю с агентом сразу, как только смогу, ладно? Даже не думай об этом. Пошли. Может, спустимся на пляж и устроим, наконец, пикник? Не знаю, как ты, а я умираю от голода.

23

Проталкиваясь сквозь толпу туристов, мы по ступенькам спускаемся к пляжу. Ноги проваливаются в песок, в нос ударяет запах моря, и я слышу ее голос.

Девочки, сэндвичи!

Я следую за голосом к уединенному месту, где Пол стоит и разворачивает огромный клетчатый плед.

Еще одна страничка, мам, и я иду.

Открыв рюкзак, Пол достает горячий чай в термосе, завернутые в фольгу сэндвичи и круглую жестяную коробочку моего любимого песочного печенья.

Только перепугаешься до смерти, милая. Положи лучше книгу и съешь кусочек кекса.

Сев на покрывало, я беру термос и наливаю чашку горячего чая, пока Пол разворачивает сэндвич.

А теперь давай поговорим о хорошем.

Я пью чай маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по горлу и заполняет все тело. Пол наконец замолчал, и я ложусь на плед.

Морской воздух действует на меня успокаивающе, и я закрываю глаза. Слышу, как вдалеке перешептываются волны и звучит мамин ласковый голос.

Вот видишь, я же говорила, что станет легче.

Последние несколько дней я пыталась найти маму в ее доме, а, оказывается, она все это время была здесь, на пляже в Рекалвере, среди руин.

Под убаюкивающий шум моря я засыпаю и вижу его. Он стоит на улице спиной ко мне и пинает мяч. Я барабаню по стеклу:

– Посмотри наверх, Нидаль! Ради бога, посмотри наверх.

Он увлечен игрой и меня не слышит.

– Ну посмотри же наверх! Прошу тебя.

Я слышу за спиной мужской голос. Грэм:

– Надо сказать его родителям, Кейт.

– Нет, подожди. Я могу ему помочь.

Он разбегается и пинает мяч высоко в воздух. Мяч ударяется о землю и отскакивает с такой силой, что в воздух поднимается облако пыли. Нидаль бежит за мячом, но, посмотрев наверх, замирает. Он их увидел.

– Нидаль!

Он застыл на дороге, тоненькие ручонки подняты над головой. На лице отражается страх, а я смотрю на него из-за стекла.

– Кейт, помоги мне.

Я бью кулаками по стеклу, но не могу его разбить.

– Помоги мне.

Наконец стекло поддается, и я падаю вместе с ним, все ниже и ниже, на мягкий песок. Открыв глаза, я вижу, что надо мной стоит Пол.

– Вставай, соня, пора домой.

– Похоже, я вырубилась, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Сколько времени?

– Почти четыре, – обеспокоенно говорит он. – Я тоже вздремнул. Нам точно пора, скоро прилив. И туман спустился.

Я смотрю в сторону утесов и понимаю, что я их не вижу. Дорогу назад скрыло густым туманом.

Голова у меня тяжелая, и я задумываюсь, сколько времени проспала.

– Идем, – говорит Пол, направляясь к ступенькам. – Надо поторопиться, пока вода не поднялась. – Через несколько мгновений он скрывается в тумане.

Схватив пальто и накинув его на плечи, я, спотыкаясь о камни, иду в том направлении, куда ушел Пол. Однако через несколько шагов я оступаюсь и падаю лицом вниз на гальку. Ноги какие-то ватные, и я словно все еще сплю.

– Кейт!

Я слышу голос Пола, но его самого не вижу. Хочу прокричать что-то в ответ, но кружится голова. Я словно пьяная. Да что со мной такое? Пора перестать принимать эти таблетки.

Наконец я поднимаюсь на ноги и начинаю ковылять в сторону тропы.

Вдруг я вижу его через просвет в тумане.

– Поднимайся на скалы! – кричит Пол. Он стоит вдали и размахивает руками. Между нами каким-то образом появилась бурлящая вода. – Не иди здесь. Я едва выбрался. Иди налево, к скалам.

Затем он вновь исчезает за пеленой тумана. Вода окатывает лодыжки, медленно заполняя пляж. Я в ловушке.

– Карабкайся на скалы! – кричит Пол откуда-то слева.

Когда я пытаюсь поднять ногу на камень, ветер бросает в лицо соленые брызги, и я ничего не вижу. Вытираю глаза тыльной стороной ладони, но делаю только хуже: тушь растекается и плотными черными комками застилает глаза. Вода поднимается, и я знаю, что нужно скорее отсюда выбираться, иначе меня унесет течением. Ухватившись за острый выступ скалы, я на него забираюсь. Он не шире моей ноги, и я почти уверена, что он меня не удержит, но каким-то образом он все-таки выдерживает мой вес, я стою неподвижно, а прямо подо мной яростно клокочет вода.

Над головой поднимается отвесная скала, ведущая к башням. Нужно карабкаться наверх. Но стоит мне поднять голову, изможденное тело охватывает паника. На скале нет выступов, просто гладкая поверхность. Мне никак не забраться. Я думаю о туристах у башен. Если закричать, возможно, кто-нибудь услышит.

Но мой голос тонет в шуме бушующего моря, закрыв глаза, я пытаюсь собраться с силами. Затем я снова его слышу.

– Кейт.

Пол. Я открываю глаза и смотрю на вершину утеса.

– Кейт.

Он далеко, но скорее всего это он. Точно он. Сквозь туман я вижу его неясные очертания. Он вытягивает вперед руку. Я слышу, что он велит мне карабкаться.

– Но тут нет выступов! – кричу я. – Мне не за что держаться!

– Хорошо, слушай меня! – сквозь завывающий ветер кричит он. – Тебе нужно спрыгнуть вниз… пробраться… пока вода не поднялась слишком высоко. Есть другой путь наверх!

Я смотрю вниз на воду. Даже на этом выступе она достает мне почти до колен.

– Не могу! – кричу я в ответ.

– …надо, Кейт… пути нет.

– Скажи, что мне делать! – кричу я. В рот попадает соленая вода, и я выплевываю ее на скалы.

– Иди вброд!.. – кричит он. – …Налево… к валунам!..

Его голос урывками доносится до меня сверху, когда я прыгаю в воду. Дно илистое, и мне приходится высоко поднимать ноги, чтобы не увязнуть. Пока я ищу глазами валуны, туман обступает меня со всех сторон.

– Туда! – кричит Пол. Он бежит по вершине холма, наблюдая за моими неуклюжими движениями.

Наконец, заметив валуны, я устало плетусь в их сторону. Вода поднимается, и ноги словно наливаются свинцом.

– Лезь наверх!.. тут есть выступ. Давай, Кейт, поспеши!

Булыжник покрыт разбухшими морскими водорослями, и когда я начинаю лезть, рука соскальзывает. Я пытаюсь снова, на этот раз помогая себе локтями, и наконец получается. Подтянувшись, я залезаю на булыжник и, переводя дыхание, смотрю на поднимающуюся воду.

– Быстрее! – кричит он. – Меньше чем через минуту вода накроет тебя с головой! Залезай на выступ!

Я смотрю наверх. Как же далеко. Смогу ли я?

– Давай, Кейт.

Тело кажется таким тяжелым. Рука трясется; посмотрев на нее, я вижу в нескольких местах кровь. Видимо, порезалась о скалы. Над головой кричит чайка. Морские птицы всегда чуют кровь, как грифы в Эфиопии. Я с трудом залезаю на выступ. Он довольно широкий, и у меня получается поставить на него обе ноги, но в один момент ветер чуть не скидывает меня вниз.

– Прислонись к скале! – кричит Пол. – Так легче сохранять равновесие.

Я делаю, как он велит, и всем телом вжимаюсь в поверхность скалы, так близко, что чувствую запах водорослей.

– А теперь хватайся за выступ прямо у тебя над головой!

Посмотрев наверх, я сквозь проливной дождь вижу широкий выступ. Я боюсь, что он меня не удержит, но дотягиваюсь до него руками и забираюсь.

– Умница! – кричит Пол сверху. – Еще парочка, и ты будешь наверху.

Встав на ноги, я тянусь к следующему выступу. Он ближе, чем предыдущий, и выглядит надежнее. Забравшись на него, я останавливаюсь отдышаться.

– Давай, еще чуть-чуть! Остался один!

Следующий выступ так далеко, что я боюсь не справиться. Ноги окоченели от холода, и, если я оступлюсь, падать придется долго.

– Просто хватайся, Кейт!

Его голос меня подгоняет, и я залезаю на выступ.

– Умница!

Подняв голову, я увидела его.

– А теперь на счет три хватай мою руку! – кричит он.

Я смотрю наверх и вижу его свисающие вниз руки.

– Кейт, я начинаю считать. Готова?

– Да! – кричу я. Руки дрожат.

– Раз.

Я вытираю трясущуюся руку о рукав.

– Два.

Подо мной бушует море. Все, что мне остается – это двигаться вперед, как бы страшно ни было.

– Три.

Подпрыгнув, я хватаю его за руку, он сжимает мою ладонь так сильно, что я боюсь, он вывихнет мне запястье. И вот я лечу по воздуху, над утесами, словно куда-то в небо, закрыв глаза, жду, что он вот-вот разожмет руку и я упаду. Но я не падаю. Мы справляемся. Он крепко держит мою ладонь и отпускает, лишь когда я оказываюсь на вершине, в безопасности. Пол накрывает меня своим пальто, и я лежу, пытаясь отдышаться.

– Я думал, что потерял тебя! – вскрикивает он, прижимая меня к себе. – Господи, я думал, что уже…

Он утыкается лицом мне в плечо, и я чувствую, что он весь дрожит.

– Поехали домой? – шепчу я в его промокшие волосы.

Он поднимает голову, и возможно из-за соли у меня в глазах или из-за плотного тумана, окутывающего утес, но он выглядит иначе. Его растрепанные, намокшие под дождем волосы кажутся черными. Наблюдая, как он откидывает их с глаз, я чувствую в животе знакомое тянущее ощущение. На мгновение он показался мне кем-то другим.

– Да, поехали, – говорит он. Поднявшись на ноги, мы стоим лицом к лицу, и в спины нам дует злой морской ветер. – Пойдем.

Я киваю, он берет меня за руку, и мы молча идем к огням гавани.

24

Полицейский участок Херн Бэй

36 часов под арестом

Воздух в комнате для допросов изменился, и мне становится тяжело дышать.

– Можно открыть окно? – спрашиваю я Шоу. – Жарко.

– Это центральное отопление, – отвечает она. – Регулируется автоматически. Боюсь, что окно открывается только совсем чуть-чуть, но я могу попробовать.

Она встает, но я трясу головой.

– Ой, не надо, все нормально, – говорю я. – Давайте продолжим.

Я снимаю кардиган и вешаю на спинку стула. В легкой майке и забрызганных грязью джинсах я чувствую себя обнаженной, беззащитной. Словно во мне не осталось ни капли достоинства.

– Хорошо, – говорит Шоу. – Если вы в силах, Кейт, давайте продолжим.

Она смотрит в свои записи и читает:

– Нидаль играл в коридоре в футбол. Его отец вышел из комнаты, и они поссорились. После этого вы сказали мальчику, что надо послушаться отца и перестать играть. Мальчик закричал и выбежал на улицу.

Какая же у нее получается славная, простая история, не имеющая ничего общего с действительностью.

– И что произошло дальше? – спрашивает Шоу.

– Не знаю, – шепотом отвечаю я. – Не могу вспомнить.

– Пожалуйста, попытайтесь, – говорит Шоу.

Я не отвечаю. Как же приятно молчать. Такое чувство, что у меня не осталось слов.

– Возможно, мне стоит зачитать рассказ Грэма Тернера, который он вручил Гарри Вайну по возвращении из Алеппо, – спокойно и размеренно говорит Шоу.

– Нет! – выкрикиваю я. – Прошу вас, не надо. – Как Гарри мог так со мной поступить?

– Кейт, мне нужно понять, что привело к вашему аресту на Смитли Роуд, сорок четыре, – говорит она. – И чтобы это сделать, необходимо выяснить, в том числе, что произошло в тот день в Алеппо.

Она держит в руке лист А4. Что, Грэм, это все, что ты смог по этому поводу написать? Всего-то пару вшивых абзацев?

– Рассказ Грэма Тернера, – начинает Шоу.

Когда она заговаривает, я обхватываю голову руками, пытаясь заглушить ее голос звуком своего дыхания.

– «Мы были в Алеппо неделю, и за это время Кейт подружилась с маленьким сирийским мальчиком, сыном людей, у которых мы остановились. Ее чувства к нему явно выходили за рамки профессиональных отношений: она эмоционально привязалась к мальчику и его семье, и эта связь угрожала нашей безопасности».

Перед глазами у меня встает Грэм Тернер, мой друг, коллега, человек, с которым мы через столько всего вместе прошли, и я думаю, как он мог так со мной поступить?! Что заставило его меня предать?

Прочистив горло, Шоу продолжает:

– «Днем 29 марта мы услышали, как в коридоре мальчик пинает мяч. Кейт выбежала к нему, и в следующий миг она схватила ботинки и побежала в магазин наверху за мальчиком. В то время суток этого делать было ну никак нельзя, поскольку район был под обстрелом, а магазин находился на очень видном месте. Беспокоясь о ее безопасности, я выбежал следом, добежав до двери магазина, я увидел ее на улице».

Я слушаю рассказ Грэма, по щекам текут слезы. Когда Шоу читает дальше, я чувствую во рту привкус пыли и бензина.

– «Она говорила с мальчиком, обещала ему, что отвезет в Англию, если он вернется в укрытие».

– И отвезла бы, – всхлипываю я. Ну и сволочь же ты, Грэм. – Я бы отвезла его куда угодно, если бы это его спасло.

Дав мне время успокоиться, Шоу продолжает:

– «Открыв дверь, я увидел, что они идут мне навстречу. Она держала мальчика за руку, они возвращались».

– Нет, нет, нет! – вою я, чувствуя в своей руке его маленькую ладошку. – Не надо.

Мы же почти дошли, оставалось совсем чуть-чуть.

– «Они подошли к двери и уже стояли на пороге, когда мальчик сказал, что забыл на улице свой мяч. Кейт приказала его оставить. Сказала, что купит новый. Но мальчика словно переклинило. Он вырывался, пытался высвободиться из ее рук. Кейт потеряла терпение. Она на него накричала. Сказала, что это всего лишь дурацкий футбольный мяч, и приказала идти в дом. Тогда мальчик вырвал-таки руку и выбежал на улицу. Она уже собиралась бежать за ним, но я ее остановил. Умолял одуматься. На улице находиться было крайне опасно, нужно было вернуться и найти родителей мальчика».

Меня охватывает дрожь. Я больше не могу. Нужно заставить ее замолчать. Умоляю, пусть она замолчит. Когда она продолжает читать, я закрываю уши руками. Но мне не скрыться от тех последних мгновений.

Выстрелы. Облако пыли в воздухе. Я его не вижу, но слышу его тоненький голосок:

Кейт. Помоги мне.

Мои ноги налились свинцом, и мне кажется, что я бегу к нему целую вечность.

– Помоги мне! – кричит он.

Пуля попала ему в голову, но не убила. Он еще жив.

– Больно, – скулит он.

– Все хорошо, Нидаль, – шепчу я. – Помощь уже рядом. Все будет хорошо.

Он корчится у меня на руках, и я сжимаю его крепче. Где Грэм? Почему он не идет на помощь?

– Отличный получился матч, Нидаль, – шепчу я. – Капитан говорит, ты играл лучше всех. Куда дальше? В Бразилию, а?

Он сжимает мою руку.

– Еще чуть-чуть, и ты будешь в безопасности, – говорю я. – Не закрывай глаза, Нидаль. Смотри на меня. Не спи, малыш, только не спи.

Но его глаза закатываются.

– Ну же, Нидаль! – кричу я. – Ну же. Ты не умрешь. Слышишь меня? Ты не умрешь на этой улице. Мы отсюда выберемся. Поедем в Диснейленд и будем вместе гулять по тому мосту, слышишь? А потом ты напишешь об этом в своей книге улыбок. Но чтобы все это увидеть, тебе придется открыть глаза, Нидаль. Открой глаза.

Но пока я говорю, его тело безжизненно повисает у меня в руках.

Я слышу голоса над головой, мужские голоса. Они пытаются вырвать его у меня из рук, но я не отпущу. Не отпущу.

– Кейт, – говорит Шоу; голос ее, словно нож, пронзает мое сердце. – Кейт, все хорошо?

– Хватит! – кричу я. – Хватит, хватит, хватит! Зачем вы это делаете? Хотите, чтобы я снова пережила все эти события, чтобы доказать, что я чокнулась, чтобы поставить чертову галочку в нужном месте? Он мертв. Этот маленький мальчик умер, его застрелили, когда он побежал за футбольным мячом. И в его смерти виновата я. Я на него наорала. Потеряла самообладание, и он убежал. Не сделай я этого, он, возможно, до сих пор был бы жив. Вы это хотите услышать? Что он умер у меня на руках и с тех пор ни на минуту не оставляет меня в покое, что я каждый миг вижу его лицо и слышу его голос?

– Кейт, – говорит Шоу. – Теперь успокойтесь. Сделайте глубокий вдох.

– Отвали, высокомерная тварь! – кричу я. – Что мне толку от ваших глубоких вдохов? Давайте лучше я вам кое-что расскажу. О Грэме Тернере. Человеке, чьи слова вы используете, чтобы изобразить из меня сумасшедшую; знаете, что он сделал вместо того, чтобы мне помочь? Просто стоял со своей камерой. Стоял и фотографировал мертвого ребенка. Это его следовало арестовать, а не меня. Это все чушь собачья, все, до единого слова.

Вскочив со стула, я подбегаю к Шоу и выхватываю лист бумаги у нее из рук.

– Нидаль, – рыдаю я, валясь на пол; пронзительный голосом Шоу вызывает подмогу. – Нидаль.

25

Суббота, 18 апреля 2015 года

Уже темнеет, когда такси останавливается у дома 46 на Смитли Роуд. Поездка от набережной оказалась недолгой, и мы всю дорогу молча сидели на заднем сиденье, промокшие, замерзшие и уставшие, пока водитель гневно ругал мигрантов, стараясь перекричать назойливый треск местного радио.

И вот мы на месте. Назад пути нет.

– Три фунта двадцать пенсов, пожалуйста, ребята, – говорит водитель, пока Пол возится со своим рюкзаком. Он вытаскивает кошелек из переднего кармана. С кошелька капает морская вода.

– Прости, что так, – говорит Пол, вручая водителю размокшую десятифунтовую купюру. – Других нет.

– Ничего страшного, – отвечает водитель. – Мокрая или нет, это все еще нормальная десятка.

Он копошится со своим держателем для денег, и мы ждем в неловкой тишине.

– Слушай, сдачи не надо, – нетерпеливо говорит Пол, наклоняясь, чтобы открыть мне дверь.

– Спасибо, дружище, – говорит водитель, складывая купюру в ровный квадратик.

Мы выходим из машины на промокшую улицу, и, глядя на темные окна, я чувствую приступ паники. У меня такого и в мыслях не было, когда я соглашалась пойти на пикник. Я смотрю на Пола. Он улыбается, но я улавливаю в его глазах тревогу. Неужели до этого правда дойдет? Может, еще не поздно повернуть назад.

– Пойдем, – говорит он, протягивая руку. – Нужно снять с себя эту мокрую одежду.

Наверху в спальне в соседнем доме зажигается свет, и я представляю, как Фида задергивает занавески и ложится рядом со своим деспотичным мужем, и мне вдруг не хочется оставаться одной.

Поэтому я беру руку Пола и позволяю ему завести себя в дом. Позволяю уложить себя на ступеньки, на ковер, на котором до сих пор видны пятна маминой крови, и медленно снять с себя промокшую одежду. Я чувствую тепло его кожи и, подняв голову, чтобы встретить его губы, ощущаю прилив желания. Как же долго я этого не испытывала.

Все совсем по-другому, не как с Крисом; я пытаюсь отогнать воспоминания о том драгоценном моменте, когда я в последний раз этим занималась, и отдаться новому человеку, навалившемуся на меня сверху. Но в его движениях нет страсти, когда он переворачивает меня лицом вниз и снимает с меня трусы, нет нежности, когда он глубоко входит в меня. Вскрикнув от острой боли, я понимаю, что все это зря. Не стоило этого делать. Он навалился на меня всем телом; я пытаюсь сменить позу, но он лишь толкает меня назад. Он не хочет меня видеть, думаю я, вжимаясь лицом в грязный ковер. Если он меня увидит, все рухнет. Так мы оба можем притвориться, что занимаемся любовью с кем-то другим, и это избавит нас от чувства вины. Он представляет Салли, громкоголосую, жизнерадостную девчонку. Рывками кончая, он издает стон, полный то ли удовольствия, то ли боли. Я лежу совершенно неподвижно, когда он отстраняется.

– Что ж. – Он легко целует меня в лоб. – Это было…

– Не надо, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Прошу тебя, не надо. Нам не следовало этого делать.

Подобрав разбросанную одежду, я плетусь по ступенькам в ванную.

Я лежу на кровати, дверь в спальню закрыта. Рядом спит Пол. На самом деле я не хотела, чтобы он оставался на ночь, но он сказал, что Салли может что-то заподозрить, если он вернется домой поздно. В итоге я решила, что лучше Пол, чем голоса.

Моя поцарапанная о камни рука зудит. Пол купил в аптеке на набережной антисептическую мазь и пластырь. Пока мы ждали такси, он заклеил пластырем мои раны.

– Готово, – закончив, сказал он. – Так-то лучше.

Именно тогда я поняла, что мы с ним в итоге окажемся в постели.

Я смотрю, как через занавески льется лунный свет, и передо мной, разлетаясь на серебристые осколки, плывет лицо Нидаля. Где-то вдалеке ухает сова, и на городок опускается ночь. Закрыв глаза, я представляю покачивающиеся на воде у Руки Нептуна лодки, ожидающие, пока солнце взойдет и унесет их в бескрайнее море. Чувствуя, как подо мной колышутся волны, я уплываю вместе с ними вдаль, в открытое море, через Ла-Манш, во Францию. Все дальше и дальше, в огромный мир, где незнакомые люди, чьи истории еще не написаны, живут своей обычной жизнью.

Лежа на корме, я вдруг слышу легкое постукивание: спасательный круг бьется о корпус лодки. Тук, тук. Море заполняет все вокруг, и звук усиливается. Повернувшись на бок, я затыкаю уши. Глубокий сон маячит где-то совсем рядом, и я неистово за него цепляюсь. Но лодку сильно качает, и круг колотится о корпус с такой силой, что я окончательно просыпаюсь.

Сев на кровати, я оглядываю лодку, которая превращается в комнату с кроватью, комодом и узким шкафом, темнеющим в тени тяжелых парчовых занавесок.

– Мамочка!

Голос идет с улицы, но мне страшно подойти к окну.

– Мамочка!

Голос настолько пропитан страхом, что я перестаю бояться и осторожно крадусь к окошку. Оперевшись на подоконник, я делаю глубокий вдох и выглядываю наружу.

Он снова там – сидит на маминой клумбе. Маленький мальчик. На этот раз я вижу его очень четко. Ему примерно четыре, он одет в оранжевый свитер и темные свободные штаны. Бледное личико обрамляют космы жидких черных волос. Я наклоняюсь вперед и легонько стучу по стеклу. Он поднимает на меня свои безумные от страха глаза, и внутри у меня все холодеет. У него под глазом синяк.

– Господи. – Я мчусь к кровати. – Что они с ним сделали? Пол, просыпайся! – кричу я, дергая его за плечо. – Быстрее, Пол. Мальчик. Он на улице, и он ранен.

– Что за… – стонет он, натягивая одеяло на подбородок. – Спи давай.

– Там мальчик, Пол! – упорно кричу я. – Про которого я тебе говорила. Он там, в саду. Он ранен. Ну просыпайся же, Пол.

Я стягиваю с него одеяло, и Пол сворачивается в позе эмбриона. Он полностью обнажен, я быстро хватаю полотенце и набрасываю на него.

– Держи, накройся, – говорю я, когда он открывает глаза. – Ты должен это увидеть.

– Который час? – бормочет он, с трудом поднимаясь на ноги и оборачивая полотенце вокруг бедер. – Еще темно, Кейт.

– Какая разница, – с досадой отвечаю я. – Простой подойди и посмотри.

Я хватаю его за руку и тяну к окошку. Луна зашла за огромную черную тучу, и я прислоняюсь к стеклу.

– Вон там, – говорю я, подтягивая Пола ближе. – На клумбе. Видишь?

Он мотает головой.

– Ничего не вижу, – сонным голосом говорит он. – Только развалившийся старый стул.

– Ты смотришь не туда. – Я тычу пальцем в стекло, запотевшее от нашего дыхания. – Он вон там, в самом центре клумбы.

– Вряд ли, Кейт, – говорит он, наклоняясь через меня, чтобы открыть окно. Когда он поднимает задвижку, я слышу звук, похожий на хлопанье крыльев.

– Я же говорил. – Пол высовывает голову на ночной воздух. – Ничегошеньки. Наверное, лиса. Эти городские лисицы такие здоровые. Такую легко можно принять за ребенка.

Оттолкнув его, я высовываю голову в окно. В саду тихо и спокойно, и на клумбе пусто.

– Он был там, – шепотом говорю я, поворачиваясь к дрожащему от холода в одном полотенце Полу. – Клянусь, он сидел вот здесь, на клумбе. Наверное, ты его напугал, когда открывал окно.

– Ложись, – мягко говорит Пол, протягивая руку. – Просто плохой сон. Давай, тебе нужно отдохнуть после всего, что произошло сегодня на пляже.

– Я не хочу отдыхать! – кричу я, захлопывая окно. – Я хочу помочь этому ребенку. Это был не сон, я на самом деле его видела. Я услышала, как он кричал «мамочка», и затем его увидела. Он был там. Я это знаю, и не я одна.

Проскользнув мимо него, я подбираю с пола одежду.

– Кейт, что ты надумала? – спрашивает Пол, когда я натягиваю через голову свитер. – У тебя будут неприятности.

– Нет, не будут, – возражаю я, хватая из-под кровати ботинки. – Вот у кого точно будут неприятности, так это у нее. Какая мать позволит бить своего ребенка? Какая мать разрешит сыну находиться на улице посреди ночи? Позорище.

– Но это же безумие! – Пол бежит за мной по ступенькам.

– Безумие? – кричу я. – Она жестоко обращается со своим ребенком, и если полиция не хочет помогать, мне придется пойти и самой обыскать дом.

Пол заканчивает собирать свою одежду, сваленную в кучу на нижней ступеньке. Меня передергивает, когда я вспоминаю наш безрассудный секс. О чем я думала? Я стою у входной двери и вожусь с замком, пока позади меня Пол пыхтит, натягивая одежду.

– Кейт, ты вот о чем подумай, – говорит он. – Подумай о последствиях. Мы все знаем, что это за мальчик. Кейт, его не существует.

– Существует! – ору я, когда замок наконец поддается. – Еще как существует. И я ему нужна.

Распахнув дверь, я выхожу в ночь.

– Кейт, вернись! – зовет Пол. – Если ворвешься в дом, соседка вызовет полицию, и будет только хуже.

Воздух на улице теплый, и на небе сверкают крохотные звездочки, когда я резко поднимаюсь по дорожке и долблю в дверь.

– Откройте сейчас же! – кричу я. – Слышите меня? Откройте дверь?

Отойдя немного назад, я смотрю на окно спальни. В нем загорается свет, и я возвращаюсь к двери, стуча еще сильнее. Наконец через десять минут криков и стука дверь открывается.

– Что вам от меня нужно? – отводя взгляд, спрашивает Фида. – Сейчас ночь.

Она полностью одета, даже платок на месте. Возможно, она поэтому так долго не открывала дверь. Одевалась. Чтобы выглядеть благопристойно. Или же она что-то прятала?

– Да, я в курсе, что сейчас ночь, – дрожащим от злости голосом отвечаю я. – И ваш сын должен лежать в кроватке, а не сжиматься от холода у меня в саду. А теперь можете мне сказать, что, черт возьми, происходит? Он еще совсем малыш, и он плакал и звал маму.

– Мисс Рафтер, – качает головой она. – Прекратите. Вы меня пугаете.

Она смотрит на меня, и я ахаю. Глаз у нее распух, и переносицу рассекает глубокий порез.

– Боже мой! – восклицаю я, делая шаг ей навстречу. – Что с вами? Это он сделал?

– Ничего серьезного, – отмахивается она. – Просто вчера упала и ударилась лицом.

– Фида, послушайте, – понизив голос, говорю я. Вдруг он сейчас рядом? – Это серьезно. Я знаю, что сделал ваш муж. Он агрессор, я знаю, потому что сама с таким росла. Моя мама в итоге почти всегда выглядела, как вы сейчас, но все равно находила всевозможные оправдания такому поведению. Прошу вас, Фида, пустите меня в дом, чтобы я могла убедиться, что с мальчиком все хорошо.

– Нет никакого мальчика! – кричит она. – А теперь, пожалуйста, оставьте меня в покое.

Она уже закрывает дверь, но я успеваю просунуть руку.

– Фида, я могу вам помочь, – говорю я. – Вам незачем страдать в одиночку. Я могу вытащить вас и вашего сына отсюда.

Она не отрывает он меня глаз. Руки у нее трясутся, и я вижу, что она напугана.

– Просто уйдите, – шепчет она. – Прошу вас, уйдите.

И закрывает дверь.

Я стою на пороге и размышляю, что делать дальше. Мальчик должен быть где-то здесь, думаю я, обходя дом сбоку и дергая калитку. Я берусь за ручку и тяну вверх, когда вдруг слышу за спиной какой-то шорох. Обернувшись, вижу, что ко мне по идет Пол.

– Кейт, – испуганным голосом говорит он. – Хватит. Пойдем.

– Он там! – кричу я. – И я его найду!

– Прошу тебя, остановись, – настаивает Пол. Но уже слишком поздно, и я забегаю в сад.

Дверь сарая открыта, и я захожу внутрь.

– Все хорошо, – говорю я. – Я здесь, и я могу тебе помочь.

Я прохожу глубже. Где он? Наверное, спрятался. И затем я слышу чей-то приглушенный голос. Он звучит словно из-под земли.

Кейт.

– Нидаль? – шепчу я.

– Кейт Рафтер.

Подняв голову, я вижу на пороге совсем юного полицейского.

– Можете объяснить мне, что вы тут делаете?

Он делает шаг мне навстречу, и я вижу Фиду, стоящую снаружи с другим полицейским и Полом.

– Ох, слава богу вы здесь, – говорю я. Видимо, Фида одумалась и вызвала-таки полицию. Я беру его за рукав и тяну в сарай. – Здесь плохо обращаются с ребенком. Его прячут где-то здесь.

– Кейт, хватит, – зовет Пол. – Выходи.

– Мисс Рафтер, нам поступило заявление от арендатора этого дома о незаконном проникновении на частную территорию, – говорит полицейский. – Можете объяснить, что вы делаете в ее сарае?

Сердце у меня падает. Она подала заявление не на мужа, а на меня.

– Неужели не ясно? – кричу я. – Ребенок в смертельной опасности. Я видела его своими глазами. Он все время зовет маму, а сегодня ночью он сидел на моей клумбе.

На лице полицейского появляется самодовольная ухмылка, и, пытаясь ее скрыть, он прикрывает лицо рукой.

– Я рада, что вас это забавляет, – говорю я, в теле бушует ярость. – А мне вот, к сожалению, не смешно. Эта женщина – жертва домашнего насилия. Посмотрите на ее лицо. И ребенок тоже. Я уверена, что видела у него под глазом синяк. Вам нужно обыскать дом. Должно быть, они заперли его внутри.

– Пойдемте, мисс Рафтер. – Полицейский хватает меня за плечо. – Вам не следует быть здесь.

Когда мы подходим к двери, Фида делает шаг мне навстречу.

– Это происходит почти каждый день, – говорит она. – Она все никак не уймется. У меня нет никакого ребенка. Я просто упала. Чем я заслужила такие издевательства?

Я вижу по ее глазам, что она хочет что-то сказать. Боже, почему она просто не скажет им правду?

– Ей нужна помощь, – шепотом говорит она полицейскому, стоящему рядом со мной. – Она не в себе.

Я смотрю на нее, и что-то внутри меня обрывается. Ее непроницаемое лицо – точь-в-точь лицо моей матери, полное отчаяния и бессилия. Нужно заставить ее образумиться.

– Почему ты им не скажешь, безмозглая женщина? – кричу я, хватая ее за платок и тряся за голову. – Просто скажи им, где он!

Вместо ответа на запястьях у меня сжимается холодный, жесткий металл, и мужской голос говорит мне, что можно и что нельзя говорить. Когда меня ведут через сад к выходу, я слышу всхлипывания Фиды и понимаю, что на этот раз зашла слишком далеко.

26

Полицейский участок Херн Бэй

37 часов 30 минут под арестом

Шоу вышла из помещения, и за мной наблюдает молодой полицейский. Он сидит у двери, сложив руки на коленях, – как и его коллеги, он выглядит так, словно только вчера вылез из подгузников. Как от этих людей может зависеть моя жизнь?

Я рассказала Шоу все, что она хотела узнать, и теперь моя дальнейшая судьба зависит от результатов заключения о состоянии психического здоровья, которое Шоу сейчас составляет где-то в этом здании.

Часы над головой молодого человека показывают 16:01. Я провела здесь почти сорок часов. Прошлой ночью я спала в камере без окна, и мне ничего не снилось. Уже неплохо. Возможно, того, что я просто рассказала Шоу о моих кошмарах, хватило, чтобы они перестали меня мучить. Кто знает?

Полу позвонили и сообщили о моем задержании. Мне позволили несколько минут с ним поговорить. Он заверил меня, что сделает все возможное, чтобы меня вытащить, но это пустые слова. Единственный человек в мире, который обладает властью меня освободить, это доктор Шоу, и я понятия не имею, что она собирается делать.

Пока меня держат в этом крошечном полицейском участке на какой-то безлюдной, глухой улочке, муж Фиды обрушит гнев на мальчика, даже не сомневаюсь, так оно и будет.

Если меня освободят, я позвоню Гарри и расскажу о том, что знаю. Свяжусь со знакомыми из Службы по защите детей и использую всю свою оставшуюся власть, чтобы вытащить этого ребенка. Но все это станет возможным, только если меня саму освободят из тюрьмы. И я понятия не имею, произойдет это или нет.

Дверь открывается, и молодой человек подскакивает на ноги. Входит Шоу с полицейским, который меня задержал. В руках у нее охапка бумаг. Я всматриваюсь в ее лицо, пытаясь угадать ответ, но оно непроницаемо. Сердце начинает бешено колотиться, и во рту пересыхает. Только теперь, в самый последний момент, я осознаю всю серьезность моего положения. Этой женщине, ерзающей сейчас на стуле напротив меня, под силу упрятать меня в психушку. Моя жизнь, карьера, все мое будущее сейчас умещается в этой комнате, в этой женщине и бумагах у нее в руках.

– Кейт, – начинает Шоу. Она делает паузу и прочищает горло, прежде чем продолжить. – Я составила заключение и могу сказать, что вы не представляете угрозы себе и окружающим. В связи с этим я не буду настаивать на вашем дальнейшем заключении в соответствии со статьей сто тридцать шесть Закона о психическом здоровье.

Глаза у меня наполняются слезами, и я опускаю голову, пытаясь не разрыдаться. Не здесь, не перед этими людьми.

– Однако, – продолжает Шоу, – судя по вашим симптомам и тому, что вы мне рассказали, я могу предположить, что вы страдаете от тяжелого посттравматического стрессового расстройства, в связи с чем я бы хотела направить вас к соответствующему специалисту на консультацию. Я не могу приказать вам это сделать, но очень прошу прислушаться к моему совету, особенно учитывая, что ваше поведение привело к задержанию.

Я киваю. Я сделаю все, что она скажет, если только можно будет вернуться к тому дому и помочь мальчику.

– На этом моя работа окончена, – говорит Шоу, складывая бумаги на коленях. – А теперь я передаю вас офицеру Уолкеру, чтобы закрыть дело.

Я смотрю на Уолкера, и он вскидывает брови. Какое жалкое оправдание для полицейского. Он стоял там, в нескольких метрах от ребёнка, страдающего от жестокого обращения, и что он сделал? Арестовал меня.

– У вас есть еще ко мне вопросы, Кейт? – спрашивает Шоу.

У меня полно вопросов. Я хочу спросить, видела ли она когда-нибудь, как умирает ребенок. Хочу спросить, зачем она постоянно снимает обручальное кольцо и потом надевает обратно. Хочу спросить, почему она вздрогнула, когда я описывала, как отец меня избивал. Хочу спросить, прекратятся ли кошмары. Хочу спросить, верит ли она мне.

Вместо этого я мотаю головой.

– Хорошо, – говорит она, поднимаясь со стула. – Тогда оставляю вас с офицером Уолкером.

Она кивает, и на мгновение кажется, что она сейчас скажет мне какие-то слова утешения. Но она лишь поворачивается и направляется к двери. Я для нее – очередная пациентка, форма, которую нужно заполнить. Ей нет дела до моей жизни, моего опыта. Она выйдет из этой комнаты в другую, где ее будет ждать очередной бедолага, который станет жаловаться на жизнь, а она будет аккуратно ставить галочки в нужных местах. Я думаю о бессчетном количестве мужчин и женщин, у которых я брала интервью за долгие годы работы: чьи-то истории я помню до сих пор, а о ком-то забыла тут же, закончив репортаж; может быть, они запомнили меня такой же – той, которая, уходя, забрала с собой частичку их души.

Дверь закрывается, и ко мне подходит офицер Уолкер.

Час спустя я сижу в машине Пола на парковке железнодорожного вокзала с рюкзаком на коленях.

– Я сложил все твои вещи, какие нашел, – говорит он, обхватив руками руль. – Надеюсь, ничего не забыл.

– Уверена, все хорошо, – говорю я. – У меня и вещей-то с собой почти не было.

– Наверное, это к лучшему, как думаешь? – говорит он. – Хорошо хоть Фида не стала выдвигать обвинения.

– Ха, – вырывается у меня, пока я смотрю на полуденную серость за окном. – Не стала она. Еще бы она выдвинула обвинения – она-то знает, что копни полицейские поглубже, они бы тут же разгадали их маленький секрет. Ее муж агрессор, Пол, а она его покрывает.

– Что бы она ни делала, теперь это тебя не касается, – вздыхает он. – Иначе никак. Ты слышала, что сказал полицейский: еще раз явишься в ее дом – Фида подаст заявку на охранный ордер. И ее точно одобрят. И тогда все, твоя жизнь кончена. Тебя затаскают по судам, и прощай репутация. Оно того не стоит.

– Нет, – шепчу я. – Кажется, у меня не остается выбора. Прямая дорога к мозгоправу.

– Знаешь, может, это не такая уж плохая идея? – мягко говорит он. – Лучше уничтожить это ПТСР в зародыше, пока ты еще в силах. Пока ты не стала как… В общем, ты поняла.

– Пока я не стала как Салли?

Он опускает голову на руль и вздыхает.

– Ты ведь ей не скажешь? – спрашиваю я. – О нас.

Он поднимает голову. Лицо у него мертвенно-бледное.

– Конечно, нет, – говорит он. – Это ее уничтожит.

– Да, – отвечаю я. – Но вместе с тем я думаю, что Салли уже давно себя уничтожила.

Он нежно поглаживает меня по плечу.

– Ты правда много для меня значишь, Кейт, – говорит он. – С самого начала. Возможно, в другой жизни мы могли бы…

– Не надо. – Я отдергиваю руку. – Думаю, мы оба знаем, что это все бред. Как и прошлая ночь. Мы просто искали утешения.

Он улыбается и потирает лицо руками.

– Куда направишься? Обратно в Лондон?

– Сначала поеду к себе в квартиру, но надолго не задержусь. Слишком много воспоминаний.

– Имеешь в виду Криса?

Я вздрагиваю при звуке его имени.

– Ты не закрыла его страничку в Фейсбуке у меня на ноуте, – поясняет Пол. – Женат, да? Звучит хреново.

– Салли очень повезло, – говорю я, отстегивая ремень. – Что у нее есть ты. Хоть она этого, скорее всего, и не понимает.

Он улыбается, но я вижу, что улыбка получается вымученная.

– Ты сказала, что надолго не задержишься, – меняет он тему. – Куда поедешь?

– Поговорю с Гарри, – отвечаю я. – Верну его доверие и потом поеду в Сирию. Я должна быть там.

– С ума сошла? Новости смотрела?

– Я пишу новости, Пол, – отвечаю я. – Это моя работа.

– Но после всего, что произошло с этим мальчиком в Алеппо, ты уверена, что стоит туда возвращаться?

– Да, уверена.

– Боже, детка, – мрачно посмеивается он. – Ты не из тех, кто останавливается на полпути, да? Я буду по тебе скучать.

Он наклоняется и крепко меня обнимает; ощущение настолько приятное, что мне почти хочется остаться, но я знаю, что это невозможно: не только из-за Фиды, но и из-за Салли. Всем будет лучше, если я уеду как можно дальше отсюда.

– Я тоже буду скучать, – говорю я, высвобождаясь из его объятий. – Ты был замечательным другом эти последние несколько дней. Я очень это ценю.

– Я же сказал, мне не сложно, – говорит он. – А теперь давай приводи себя в порядок, хорошо?

– Постараюсь, – говорю я. – Еще вот что, Пол: я знаю, ты думаешь, что это все только у меня в голове, но ты все же присматривай за сорок четвертым домом, ладно? Ради меня.

– Обязательно, – сиплым голосом отвечает он.

Я открываю дверь и выхожу на соленый воздух.

– Пока, – говорю я. – Береги себя.

– Ты тоже, – говорит он, вытирая глаза. – А теперь иди, а то опоздаешь на поезд.

Захлопнув дверь, я направляюсь к вокзалу. У входа я на мгновение замираю, смотря, как серебристый седан выезжает с парковки и скрывается среди множества жилых домов, а затем достаю телефон и направляюсь к скамейке у кассы.

Я сажусь и набираю ее номер. Последняя попытка.

Она берет трубку, и я слышу тяжелое дыхание.

– Алло, – говорю я. – Салли, это ты?

– Кто это?

– Это я. Кейт. Слушай, Салли, мне нужно тебе кое-что сказать.

– Ты и так уже все сказала.

Говорит она медленно. Она пьяна. Проклятие! Но надо попытаться.

– Слушай, мне надо бежать. Я на вокзале, и поезд приезжает через пять минут.

– Опять уезжаешь, да? Знала, что надолго ты не задержишься.

В ее голосе столько яда. Уже допивает вторую бутылку. Наверняка. После первой ей весело, а после второй хочется язвить.

– Работа, – отвечаю я. – Я нужна в офисе.

– Приятно, когда ты кому-то нужна, – несвязно говорит она.

Мне хочется просто закончить разговор, но я знаю, что надо попытаться. Я делаю глубокий вдох.

– Салли, у меня к тебе просьба, – говорю я. – Это очень важно.

– Ничего себе, просьба у нее, – глумится она.

– Пожалуйста, Салли, послушай, это важно, – продолжаю я. – Я хочу, чтобы ты понаблюдала за домом, расположенным рядом с маминым. За домом Пола.

– Что ты на этот раз задумала?

Я делаю глубокий вдох.

– Там живет маленький мальчик, и мне кажется, с ним жестоко обращаются.

– Мальчик?

– Да.

– В мамином доме?

– Нет. В соседнем. Который Пол сдает.

– Какое это имеет отношение ко мне?

– Никакого, – отвечаю я. – Но ты очень мне поможешь, если, может быть, как-нибудь зайдешь к соседям, проверишь, как у них дела. В конце концов, они снимают у вас этот дом.

– Прикалываешься? – восклицает она. – То есть ты хочешь, чтобы я постучалась к кому-то в дверь и спросила, не бьют ли они своего ребенка?

– Нет, я просто…

– Ты неисправима, Кейт. Вечно суешь нос в чужие дела и указываешь людям, как жить.

– Салли, все не так. Этот ребенок… он в беде.

– Да? Разве не то же самое ты говорила про Ханну? Знаешь, в чем твоя проблема? Тебе просто обидно.

– Обидно? О чем ты говоришь?

– Обидно, что у тебя нет детей, что ты поставила на первое место успешную карьеру и что сейчас уже слишком поздно.

Ее слова больно ранят, но я не позволю себе этого ей показать.

– Ради бога, Салли, не неси чушь.

– Да ладно? Такая уж и чушь? Нет, я просто слишком хорошо тебя знаю, только и всего. Правда глаза колет, да?

– Ты пьяна, – говорю я, пытаясь сохранять самообладание. – Не знаю, зачем я вообще позвонила.

– Она чем-то тебе насолила, да, эта женщина из соседнего дома? Сказала что-то, что тебе пришлось не по нраву? Ты поэтому выдумываешь про нее всякое дерьмо?

– Нет, не поэтому.

– Ты вечно что-то выдумываешь, – повышает она голос. – Не можешь остановиться, да?

Пока она брюзжит, я слышу, как в громкоговоритель объявляют мой поезд.

– Ладно, мне пора, – прерываю я ее. – Спасибо, Салли, очень помогла.

Я заканчиваю звонок и убираю телефон в карман.

С чего я вообще решила, что она поможет? Она и о себе-то позаботиться не может, что говорить о других.

Поднимаясь со скамейки и надевая на плечи рюкзак, я пытаюсь выкинуть из головы ее пьяные оскорбления. Пора возвращаться к работе, говорю я себе, направляясь к поезду. Пора бежать из Херн Бэй и оставить здешние невзгоды позади.

27

Алеппо, Сирия

Две недели спустя

Что-то изменилось. Я изменилась.

Я приехала в Алеппо прошлой ночью. Путь сюда был жутким. В город нас тайно провел переводчик и мой старый друг Хассан. Нам пришлось несколько километров идти по заброшенной канализационной трубе. Хассан шел впереди с фонариком на лбу. Под ногами ползали крысы, и в доходящей до щиколотки воде плавало древнее дерьмо. Всю дорогу меня трясло. Каждый шаг я спрашивала себя – зачем? Зачем я вернулась? Я закрывала рот рукой, когда вода поднималась выше, и в нос ударял запах экскрементов и химикатов. Когда я уже думала, что вот-вот потеряю сознание, мы вышли на огромную пустошь, заброшенную промзону на окраине Алеппо, где был разбит временный лагерь для беженцев. И когда я стояла там, глядя на ветхие палатки, мне хотелось побежать обратно через трубу. В воздухе витал запах смерти, напоминавший о моем малыше. И когда Хассан взял меня за руку и повел к палатке, я спросила себя вновь: зачем я вернулась?

Сегодняшнее утро я провожу в клинике в северной части лагеря. Эту клинику создали несколько студентов-медиков, и сейчас она забита напуганными, истекающими кровью людьми, в основном женщинами и детьми. Молодой мужчина в грязной белой шинели носится от кровати к кровати, отчаянно пытаясь закрыть кровоточащие конечности клочками одежды. Я видела много подобных сцен в Секторе Газа и в Ираке, но тогда я была сильнее. Сейчас я стала тревожной. Вздрагиваю от любого шороха.

Пробираясь через хаос, поглотивший клинику, я чувствую, что внутри меня что-то оборвалось. Я больше не могу этим заниматься.

Однако, подавляя страх, я иду сквозь толпу. Я следую за молодым студентом-медиком, представившимся Халилем, и слушаю его рассказ о том, что произошло.

Мы останавливаемся у хлипких носилок, на которых неподвижно лежит девушка. Еще почти подросток, она, широко открыв рот, смотрит в потолок, пока Халиль накладывает жгут на то, что осталось от ее руки. С бешено бьющимся сердцем я сажусь перед ней на колени. Я знаю, что обезболивающего нет, и ее мучает невыносимая боль. Я поглаживаю ее по руке, и когда она поворачивает ко мне свое лицо, я думаю о Ханне. Когда я ее в последний раз видела, она была примерно такого же возраста, что и эта девушка. И пока я сижу и смотрю на ее сломанное тело, меня вдруг охватывает жгучее воспоминание – о старой ране, которую я когда-то нанесла, но так и не попыталась залечить.

Это произошло на десятый день рождения Ханны. Я только-только вернулась из Сектора Газа, где составляла репортаж о бомбежке школы, в результате которой погибли сотни детей. То, что я там увидела – горы изуродованных тел – сильно на меня повлияло; помню, я тогда думала, как нам, живущим на Западе, повезло и как так вышло, что некоторые дети рождаются в мире, а некоторые – в войне. Через три дня после моего возвращения меня пригласили на день рождения Ханны, и малышка захотела показать мне свою новую куклу. Не знаю, что на меня нашло, но увидев Ханну в ее сверкающем новом платье, с кучей подарков, я обезумела от ярости. Я выхватила куклу у нее из рук и открутила ей голову. «Что скажешь, Ханна? – закричала я, швырнув в нее куклой. – Поиграем в Сектор Газа?» Никогда не забуду ее взгляд, полный страха и замешательства, когда она стояла там, а под ногами у нее валялись обломки куклы. Мама и Салли были в бешенстве, но они быстро забыли о произошедшем. Однако Ханна так и не забыла и с тех пор при виде меня каждый раз вздрагивала.

Отогнав воспоминание, я спрашиваю у девушки, как ее зовут. Она смотрит на меня невидящими глазами, затуманенными болью.

– Ее зовут Амира, – говорит Халиль. – Ее дом взорвали, когда она и ее семья спали. Ее малыша вырвало у нее из рук, и он тоже погиб.

Я поворачиваюсь к девушке. Такая юная и уже мать. Я смотрю на ее недостающую руку и представляю, как в ней лежал ребенок: еще минуту назад он был в тепле и безопасности и сосал материнское молоко, и вот его больше нет. Девушка закрывает глаза и отворачивается, и пока Халиль ведет меня к другой койке, я вижу перед собой только Ханну и ее сломанную куклу; в этот момент я понимаю, что все: я наконец сломалась.

Я вернулась в палатку час назад, но уснуть так и не смогла. Все мои мысли были только о девушке и ее погибшем ребенке. Сердце глухо билось в груди, и я думала, что свалюсь в обморок. Мне нужен был свежий воздух. Поэтому я надела рюкзак и вышла из палатки.

Сейчас я сижу на улице и смотрю на загорающиеся в небе звезды. Здесь, вдали от стонов пациентов, тихо. Мои мысли возвращаются в Херн Бэй, к Полу и Салли. Я думаю о том, как у них дела. Надеюсь, она одумается и бросит пить. Я также думаю о собственных демонах. Вернувшись сюда, я поняла, что мне нужно разобраться, наконец, со своими проблемами.

Приехав обратно в Лондон, я заверила Гарри, что, как только вернусь из Сирии, сразу поговорю с нашим профпатологом. Он сомневался, стоит ли меня сюда отпускать, но он знает, что только я могу разобраться в том, что здесь происходит. Благодаря моим репортажам люди покупают газеты, и Гарри этого достаточно. Возможно, вернувшись, я и правда с кем-нибудь поговорю, думаю я. Возможно, уже пора.

Становится холодно. Открыв рюкзак, я достаю первую попавшуюся вещь – плотный шерстяной свитер. Я натягиваю его через голову, но, засовывая руку в рукав, вдруг чувствую нечто твердое. Я толкаю руку вперед, и на землю падает тонкий черный предмет.

Наклонившись, я его поднимаю и, удивленно мотая головой, верчу в руках. Мамин диктофон. Видимо, Пол его положил по ошибке, решив, что он мой. Откинув рюкзак в сторону, я сажусь на траву. Если диктофон еще работает, я смогу в последний раз услышать мамин голос. Свернувшись в клубок, я разбираюсь с кнопками. Диктофон более старой модели, нежели мой, и приходится повозиться, чтобы его включить, но наконец я слышу шипение, а за ним мамин голос, который ни с чьим не спутать.

– Прием. Прием. Так ведь говорят, да? Я должна говорить в эту штуковину, потому что постоянно забываю, где оставила очки. Кейт говорит, что, если так пойдет и дальше, я истрачу целый тропический лес стикеров, поэтому она купила мне эту милую новенькую вещицу. Но я просила ее не переживать. Я слишком стара для всей этой новомодной чепухи.

Ее голос плывет по пыльному воздуху, и я улыбаюсь. Она пришла ко мне, когда я больше всего в ней нуждаюсь. На глаза наворачиваются слезы – она рассказывает, что нужно купить в магазине и когда вывозят мусор в рождественские праздники. Всякие повседневные бытовые мелочи, но, слушая ее болтовню, я чувствую себя в безопасности. Затем она замолкает, и следует долгая пауза. Я перематываю вперед и снова слышу ее голос.

– …в соседнем доме.

Немного перемотав, я жду, пока она снова заговорит.

– Я говорю это, потому что все думают, что я свихнулась, но я уже дважды его видела, совершенно ясно и четко.

Ее голос серьезен, и я встаю и прибавляю громкость, сердце бешено колотится у меня в груди.

– Маленький мальчик. Совсем малыш, лет трех-четырех, в соседнем доме…

Это последнее, что я слышу, прежде чем меня ослепляет вспышка яркого белого света, и я падаю на землю. Я слышу знакомый треск, который издает приближающийся снаряд. Спрятав лицо, я закрываю глаза, и все погружается во тьму.

Часть вторая

28

Херн Бэй

Вторник, 5 мая 2015

Кто-то светит мне в лицо фонариком. Зажмурившись, я пытаюсь вспомнить, где я. Затем я вижу стоящего надо мной мужчину. С этого ракурса он похож на великана с огромными волосатыми руками, сложенными на груди. Однако, приглядевшись, я вижу, что это всего лишь Пол. Мой муж. А фонарик – это лучи раннего утреннего солнца, проступающие сквозь окно веранды.

– Что тебе нужно? – бормочу я, зарываясь обратно в складки кресла. Во рту у меня пересохло, и собственный голос болью отдается в голове.

– Салли, я хочу с тобой поговорить, – заявляет он. Голос у него тихий и серьезный.

– А я с тобой не хочу.

Я зажмуриваюсь. От солнечного света, льющегося в окно, у меня болит голова. Во рту до сих пор привкус вчерашнего вина, и такое чувство, что стоит мне пошевелиться, меня вырвет. Закрыв глаза, я делаю вид, что его тут нет. Чего он стоит у меня над душой? Он же знает, что здесь ему не рады: это мое пространство. Как же хочется спать.

– Салли, прошу тебя, – говорит он. – Просыпайся. У меня плохие новости.

Я открываю глаза и смотрю на него. Лицо у него заплаканное. Внутри все леденеет. Что-то с ней.

– Ханна, – шепчу я. – Что-то с Ханной?

Он мотает головой.

– Нет, не с Ханной.

Слава богу, думаю я, сползая обратно в кресло. Если с Ханной все нормально, мне плевать, что там он хочет мне сказать. Но он все еще здесь. Я чувствую, что он надо мной навис.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Скажи мне.

Присев на краешек стола, он обхватывает голову руками.

– Пол, ради бога, просто скажи, что случилось.

– Кейт, – поднимает он голову.

– Ох, и что на этот раз с ней произошло? – говорю я, оглядывая веранду в поисках вина. Мне нужно немного выпить, чтобы снять напряжение. – Ее похитили?

Бутылки нигде нет. Наверное, я вчера ее допила. Я встаю с кресла и направляюсь к двери.

– Присядь, – говорит Пол, положив руку мне на плечо. – Это серьезно.

Я смотрю на него. Лицо у него мертвенно-бледное.

– Слушай, что бы там ни было, – говорю я, садясь обратно в кресло, – с Кейт все будет нормально. Она в состоянии сама о себе позаботиться. У нее это всегда хорошо получалось.

– Салли, послушай.

– Она только-только уехала, и все с ней было нормально.

Руки у меня трясутся. Мне нужно выпить.

– Послушай, милая, – говорит он, наклонившись и взяв меня за руки. – Дай мне сказать.

– Мне не интересно, – резко обрываю его я, отталкивая его руки. – Кейт в состоянии сама о себе позаботиться.

Что он тут устроил: заявляется ко мне в такую рань с серьезными разговорами, когда я даже еще не выпила?

Оттолкнув его, я направляюсь в гостиную, но когда дохожу до двери, его руки хватают меня за плечи.

– Сядь, – говорит он и ведет меня к дивану.

– Убери от меня свои руки! – кричу я. – Я же сказала, мне плевать на Кейт и ее проблемы. Уйди с дороги.

– Салли, постой, – твердо говорит он.

– Нет, пусти, – вырываюсь я. – Хватит указывать, что мне делать.

– Господи, ты можешь просто меня выслушать, глупая женщина! – кричит он, крепко схватив меня обеими руками. – Она мертва. Твоя сестра мертва.

Перед глазами у меня темнеет, и я оседаю на пол.

– Прости, любимая, – говорит он. – Прости меня. Я не хотел говорить тебе об этом вот так, но ты не слушала.

Пол осторожно меня поднимает и усаживает на диван.

– Принесу тебе стакан воды, – говорит он, взбивая подушки у меня за головой.

– Нет! – кричу я. – Не хочу воды!

Он садится рядом и берет меня за руку.

– Я узнал вчера ночью, – говорит он. – Я ехал домой, и по радио сообщили, что в Сирии взорвали полевой госпиталь.

– Заткнись, – шепотом говорю я, но он не замолкает.

– Это сразу привлекло мое внимание, – говорит он. – Потому что этот госпиталь был в Алеппо, а я знал, что она поехала именно туда.

– Просто заткнись. – Я впиваюсь ногтями ему в ладонь, но он не реагирует. Продолжает говорить.

– Сегодня утром я включил телевизор, – говорит он, поглаживая меня по руке. – И на экране было ее фото. Лагерь, в котором она находилась, взорвали, Салли. Никто не выжил.

– Я сказала – заткнись! – кричу я, отталкивая его руки. – Ты ошибаешься, чертов придурок. Сам не знаешь, что несешь.

Я колочу его кулаками в грудь, а он просто стоит и позволяет мне себя бить, снова и снова. Я продолжаю бить до тех пор, пока силы меня не покидают и я не падаю у его ног.

– Кейт всегда со всем справляется. Она может о себе позаботиться. Ты ошибаешься, – рыдаю я.

– Мне жаль, любимая, – шепчет он, подкладывая руки мне под голову и поднимая с пола. – Мне очень жаль.

Он целует меня в щеку, но я ничего не чувствую. Он несет мое безвольное тело через комнату обратно на веранду.

– Она жива, – говорю я, когда он опускает меня в кресло. – Если бы она умерла, я бы почувствовала.

– Это огромное потрясение, – говорит он, приложив руку к моему лбу. – Нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью…

– Я же сказала, она жива! – кричу я, отталкивая его. – А теперь отвали и оставь меня одну.

– Послушай, Салли, – говорит он, – Мне кажется, будет лучше, если я еще хоть немножко с тобой побуду. Ты потрясена.

– Слышал, что я сказала? Я сказала, что хочу побыть одна.

– Хорошо, – говорит он, отходя к двери. – Как пожелаешь.

– И закрой эти чертовы занавески, – добавляю я. – У меня от солнца болит голова.

Я слышу его шаги на деревянном полу, когда он идет к окну.

– Так лучше? – спрашивает он, когда свет исчезает, и я киваю, радостно погружаясь во мрак.

– Если вдруг понадоблюсь – кричи, – говорит он, закрывая дверь, и я думаю о том, как Кейт стучала кулаками по столу, когда отец набрасывался на маму. Этого просто не может быть, говорю я себе, погружаясь обратно в кресло. Как это возможно – она умерла, а я до сих пор здесь? Из нас двоих она всегда была сильной, всегда была воином. Это невозможно. Он наверняка что-то напутал.

Нужно выпить.

Засунув руку за спинку кресла, я пытаюсь нашарить в темноте бутылку вина, которую спрятала там прошлой ночью. Нащупав, я ее вытаскиваю. У меня нет бокала, но он мне и не нужен. Откупорив бутылку, я делаю глубокий глоток. Вино теплое и слегка прокисшее, но и так пойдет. Мне просто нужно заглушить боль.

За окном стемнело. Понятия не имею, сколько сейчас времени. Я уже допила бутылку и готова убить за еще одну. Пол заходил несколько раз, спрашивал, не хочу ли я чаю. Я ответила, что хочу выпить, но он и слушать не желает. Только твердит, что я в шоковом состоянии.

Это так называется?

Я сижу в темноте, и все мои мысли только о Кейт. Она стояла рядом с мамой у моей кровати в день, когда родилась Ханна. Мама шумно объясняла, как правильно прикладывать Ханну к груди и что делать после кормления, а Кейт просто стояла рядом и пялилась на ребенка. Она словно увидела нечто странное. Я прекрасно ее понимала – Ханна казалась мне каким-то инопланетным созданием, учитывая, как мало я на тот момент знала о детях. Я сама была еще ребенок.

В конце концов я сказала ей сесть, и, пока мама вышла за чаем, мы с ней смотрели, как Ханна спит в своей пластмассовой кроватке. В какой-то момент я повернулась к Кейт и спросила: «Что мне с ней делать?». Минуту она смотрела на меня, после чего пожала плечами и ответила: «Не спрашивай». И мы обе прыснули со смеху. Мама, вернувшись, спросила, над чем мы хохочем, но нам было так смешно, что мы не смогли вымолвить ни слова.

Три недели спустя она уехала в университет и назад не вернулась. Мы практически никогда больше не были с ней так близки, как тогда в больнице. Сколько я себя помню, из нас двоих она всегда была лучше, умнее, смелее – я постоянно до нее не дотягивала, однако в те несколько минут, что мы сидели у кроватки Ханны и смотрели, как она спит, мы были лишь парочкой смешливых, беспомощных школьниц.

Затем я кое-что вспоминаю. Она мне звонила. Прямо перед тем, как уехать в Сирию. Я пытаюсь собрать по кусочкам, что именно она сказала, но в голове у меня лишь обрывки информации. Похоже, я была пьяна. Помню, она сказала, что находится на вокзале – или в аэропорту? Я смутно помню свою злость из-за того, что она опять уезжает. Черт побери, надо было слушать. Что она пыталась мне сказать? Бесполезно. Ничего не помню.

А теперь ее нет, и я никогда больше не услышу ее голос.

Стоит мне отогнать воспоминание о телефонном звонке, как я вспоминаю о Ханне. Интересно, где она? Вот бы она вышла на связь. Нужно сказать ей о бабушке, а теперь и о тете Кейт. Почему она такая упрямая? И потом я слышу в голове ее голос. Просто отпусти меня, мама. Я тяну ее за запястье, умоляя вернуться в дом. А затем перед глазами у меня темнеет, и как ни пытаюсь, я не могу вспомнить, что произошло дальше. Просто не могу.

– Салли.

Я поднимаю глаза. Он стоит в дверях в халате.

– Милая, время уже за полночь, – говорит он. – Ложись в кровать.

– Я не устала, – отвечаю я.

– Ты сидишь в этом кресле весь день, – говорит Пол. Он заходит и хочет включить лампу.

– Не трогай! – кричу я, вложив в этот крик всю свою злость, тоску и неприязнь. – Просто не трогай, понял?

Он замирает с проводом в руке.

– Сидя здесь весь день, не двигаясь и не разговаривая, ты не вернешь Кейт, – говорит он, выпуская выключатель из рук. – Выгоняя меня, ты делаешь только хуже. Мы можем все обсудить. Я рядом, Салли. Я готов тебя выслушать.

– Мне нечего тебе сказать, – отвечаю я.

Его голос действует мне на нервы. Я хочу остаться наедине со своими воспоминаниями о Кейт. Мне нужно во всем разобраться, а он своими постоянными проверками только меня отвлекает и не дает свободно вздохнуть.

– Утром ты об этом пожалеешь, – говорит он. – Если уснешь в этом кресле, к утру все тело затечет.

– А тебе-то какое дело? – огрызаюсь я. – Пожалуйста, иди спать и оставь меня в покое.

Когда он закрывает за собой дверь, кожу у меня покалывает. Нужно еще выпить. Выждав несколько минут, я встаю с кресла и крадусь через гостиную в коридор. Останавливаюсь у шкафа под лестницей. Пола не слышно, наверное, лег спать. Осторожно открыв дверцу шкафа, я запускаю руку внутрь. Бутылки все на том же месте, где я оставила их пару дней назад. Моя заначка. Лучше места для тайника не придумаешь. Пол даже близко к этому шкафу не подходит. Думает, он забит хламом и старой одеждой. Я осторожно закрываю дверцу и проскальзываю обратно на веранду.

Прижимая бутылку к груди, я опускаюсь в кресло. Всего один бокал, говорю я себе, один бокал, чтобы расслабиться. Однако откупоривая бутылку, я знаю, что одним бокалом дело не ограничится.

29

Я просыпаюсь в пустой кровати. Спина ноет; натянув на плечи одеяло, я пытаюсь снова заснуть, но не получается. Я открываю глаза и несколько минут лежу неподвижно. Воздух какой-то другой. Что-то произошло перед тем, как я легла спать, нечто ужасное. И затем я вспоминаю. Новости. Лицо Пола. Это правда. Я жива, а моя сестра умерла.

– Пол! – кричу я. – Пол, ты дома?

Никто не отвечает, и я слезаю с кровати. Вчерашняя одежда аккуратно висит на спинке стула у окна. Видимо, посреди ночи Пол принес меня наверх и переодел в пижаму, но я ничего не помню.

– Пол! – снова кричу я, но ответа все нет.

Накинув халат, я спускаюсь вниз, чтобы его найти.

На кухонном столе лежит записка, что его вызвали на работу, но он вернется, как только сможет.

Выкинув записку в мусорное ведро, я выхожу из кухни, и туман у меня в голове немного рассеивается. Когда Пол рядом, я словно задыхаюсь, и мозг отказывается работать. Без него я хотя бы могу сконцентрироваться.

Я иду прямиком к шкафу под лестницей и открываю дверцу. Мне нужно выпить, всего один бокал, чтобы унять боль в груди. Я засовываю руку в шкаф. Там ничего нет, лишь старые куртки и коробки. Включив свет, я выкидываю хлам и шарю в поисках бутылок. Но там пусто. Сев на колени, я продолжаю поиски. Куда, черт побери, они подевались? Я два дня назад поставила сюда шесть бутылок. Должно оставаться еще четыре. Куда они делись? С бешено колотящимся сердцем я лихорадочно перебираю старые коробки из-под обуви и изъеденные молью пиджаки. И затем я кое-что вижу – желтый стикер, приклеенный к полу в том месте, где стояли бутылки.

Я срываю его трясущимися от ярости руками.

«Оно того не стоит, Салли, – написал он. – Мы справимся с этим вместе… без выпивки. Я тебя люблю. Целую».

Чертов придурок. Он забрал мои бутылки. Я бегу на кухню и начинаю открывать все шкафы и ящики. Куда он их спрятал? Без выпивки я этого не переживу. Слишком тяжело, слишком невыносимо.

Я возвращаюсь на веранду и смотрю за диваном, за подушками, крича от разочарования. Подойдя к креслу у окна, я кое-что замечаю снаружи. На террасе стоит, готовый к завтрашнему вывозу мусора, контейнер для переработки, и в нем лежат четыре пустых бутылки из-под вина. Он вылил вино в раковину. Поверить не могу.

Я колочу кулаками по стеклу. Что за идиот! Зачем он это сделал? Он только все портит.

Без алкоголя мне этот день ну никак не пережить, поэтому придется просто пойти и купить еще. «Об этом-то он не подумал, а?» – бормочу я себе под нос, снимая халат и швыряя его на пол. Какой смысл выливать вино в чертову раковину, если можно просто пойти и купить еще? Я взрослая женщина, а он относится ко мне, как к несмышленому ребенку. Да пошел он.

Отыскав висящий на крючке в коридоре просторный пуховик, я надеваю его прямо на пижаму. Надеюсь, никто не заметит, думаю я, вытаскивая с обувной полки старые кроссовки, однако, наклонившись, чтобы их надеть, я ловлю свое отражение в зеркале. Глаза красные, и я не мылась вот уже несколько дней. Жирные, растрепанные волосы; кожа болезненного желтоватого оттенка. Господи, что подумала Кейт, когда меня увидела? Она всегда выглядит безупречно. С самого детства она щепетильно относилась к своей внешности. Все должно быть идеально. И она была такой стройной и симпатичной. Я никогда не могла с ней соперничать.

Пытаясь не думать о Кейт, я сую руку в карман пальто и достаю солнцезащитные очки. На улице пасмурно, и я буду смотреться нелепо, но это лучше, чем напугать кого-нибудь до смерти.

Когда я выхожу, на улице ни души. Слава Богу. Я понятия не имею, сколько сейчас времени и какое сегодня число; все, о чем я могу думать, это бутылка прохладного белого вина, и, пересекая дорогу, ведущую к магазину, я чувствую лишь одно – отсутствие этого вина в моем кровотоке.

Идя по узкой тропинке к супермаркету, я затягиваю капюшон моего пальто вокруг лица. Не хочу, чтобы меня кто-нибудь узнал. Быстренько сделаю свои дела и спокойно вернусь в дом.

Заходя в магазин, я испытываю облегчение – сегодня работает мужчина, а не его жена. Каждый раз, когда я ставлю на кассу бутылки вина, она смотрит на меня, как на кусок дерьма. Тварь. Но ее муж еще ничего, и он улыбается, когда я беру корзинку и направляюсь к холодильникам.

По радио играет «Эй, Джуд», и я вдруг чувствую щемящую грусть. Словно меня ударили кулаком в живот. Когда мы были маленькими, Кейт любила эту песню. Она меняла слова на «Эй, ты» и танцевала со мной по комнате. Но это было очень давно, еще до того, как мы друг дружку возненавидели. Я кладу в корзину три бутылки «Пино Гриджио» и направляюсь к кассе, пытаясь забыть песню, но она уже прочно засела у меня в голове и останется там до конца дня, пока я не смою ее вином.

Я ставлю бутылки на кассу, напоминая себе, что надо придумать новый тайник, такое место, где Пол не станет искать.

– Солнечно на улице, да? – говорит мужчина, заметив у меня на глазах очки. Он пробивает бутылки и начинает складывать их в хлипкий пакет.

Я киваю, а сама жду, когда же он закончит.

– Весна, – улыбается мужчина. – И от этого еще больнее, не так ли? – Он показывает на газетную стойку у двери. – Она была из здешних. – Проследив его взгляд, я вижу множество заголовков:

СТЕРТЫ С ЛИЦА ЗЕМЛИ

НИКТО НЕ ВЫЖИЛ

ВЗОРВАНЫ ВО СНЕ

– Сирия, – говорит он, открывая еще один пакет под оставшиеся бутылки. – Когда же это закончится? Сколько бед для одной страны. Бедные люди, бедная журналистка. Ей было всего-то чуть за тридцать. По официальной версии, она пропала без вести, но как такое пережить? Видели фотографии? Мясорубка. Заставляет задуматься, да? Идешь себе по своим делам, а потом вжик.

Он щелкает пальцами, и я вздрагиваю.

Я отхожу от кассы и направляюсь к газетной стойке. Взяв выпуск The Times, я смотрю на фотографию на первой полосе: на опаленном поле лежит гора мешков для трупов. У меня скручивает живот, и я роняю газету на пол. Меня сейчас вырвет.

– С вас 27.36 фунтов, дорогуша, – говорит продавец, когда я нагибаюсь за газетой. – Газету тоже возьмете?

– Нет, – отвечаю я, кладя газету обратно на полку и возвращаясь к кассе. Схватив пакеты, я сую продавцу ворох двадцатифунтовых купюр – все содержимое моего кошелька.

– Постойте, милая, тут слишком много, – говорит он. – Возьмите сдачу.

Но я уже на улице. Держась за живот, забегаю за пиццерию, и меня рвет. Чтобы не упасть, я опираюсь рукой на стену и стою так несколько минут, пытаясь отдышаться. Затем, вытерев рот, возвращаюсь на тротуар. Мне надо скорее домой. Подальше от продавца, газет и крутящейся в голове песни «Битлз». Приду домой и налью себе маленький бокальчик вина, сразу станет лучше. Смогу мыслить ясно.

Два часа спустя я пьяная. Закрыв глаза, я лежу на диване и слушаю, как в воздухе дрожит голос Пола Маккартни.

Только один бокал, сказала я себе, но первый бокал я как-то не заметила и поэтому налила второй. Он помог мне согреться и немного притупил боль, но этого все равно было мало, и, наливая третий, я вспомнила, что у меня есть пластинка Кейт. Она должны быть где-то здесь, думала я, просматривая потрепанные конверты. Вот она – двенадцатидюймовая пластинка с «Эй, Джуд» «Битлз», на обратной стороне которой черным фломастером написано ее имя: Кейт Марта Рафтер. Вытащив пластинку из конверта и обтерев о рукав, я ставлю ее на древний граммофон и вдруг ощущаю присутствие сестры. В гостиной танцуют две маленькие девочки.

Лежа на диване и прокручивая в голове песню, я пытаюсь представить ее лицо, но вижу только проклятый похоронный мешок.

– Эй, ты, – пою я призракам в комнате. – Тра-тра-та-та.

Мои веки медленно тяжелеют, и все погружается во мрак.

Я просыпаюсь от громкого стука. Сажусь и прислушиваюсь. Звук глухих тяжелых шагов и тихий, приглушенный голос, зовущий меня по имени. Я пытаюсь встать, но не могу пошевелиться. Сердце колотится, и я не могу сделать вдох.

Шаги приближаются.

– Кейт? – шепчу я. – Это ты?

Я пытаюсь подняться с дивана, но ноги такие тяжелые, что я едва могу пошевелиться.

– Черт подери!

Я поднимаю глаза и вижу его. Она стоит в дверях, лицо чернее тучи.

– Салли, зачем ты это сделала? – говорит он, заходя внутрь. – Ты же знаешь, что это не поможет.

– Все нормально, – отвечаю я, шлепаясь обратно на диван. – Не начинай.

– Господи, – говорит он, поднимая с пола бутылку. – Три бутылки вина за раз? Что же ты с собой творишь?

Поставив бутылки на стол, он подходит ко мне и садится на подлокотник дивана.

– Выпивка ее не вернет, – говорит он, взяв пустой стакан у меня из рук.

– Знаю, – отвечаю я.

– На самом деле ты так только делаешь хуже, – продолжает он.

Я зарываюсь головой в подушку, чтобы не слышать его занудный голос, но не помогает.

– Чтобы с этим справиться, тебе нужно мыслить ясно, Салли, – говорит он. – Чтобы полностью осознать, что она умерла.

В этот момент я кое-что вспоминаю. Один из заголовков из утренней газеты.

– Ты ошибаешься, – говорю я, поднимая голову с подушки. – Насчет Кейт. Она не умерла.

– Ох, Салли, что ты несешь? – вздыхает он.

– Я видела газеты в магазине, – говорю я, поднимая палец вверх. – И там написано «пропала без вести» – она пропала, а не умерла. Говорю тебе, объявится через пару дней, целая и невредимая. – Я громко смеюсь.

Он мотает головой, вид у него при этом такой самодовольный, что мне хочется ему врезать.

– Что? Чего головой трясешь?

– Салли, послушай, – говорит он. – Только что звонили из Министерства обороны. Сказали, что Кейт оставила наши контакты как своих ближайших родственников. Салли, все подтвердилось. Твоя сестра не пропала без вести, милая, она мертва. Они отправляют нам ее вещи.

Я встаю с дивана, пытаясь за что-то схватиться, за что угодно, лишь бы не упасть.

– Но в газетах пишут… – начинаю я. – Там написано «пропала без вести». Зачем им так писать, если это неправда?

– Мне жаль. Салли.

Комнату заполняет ее лицо; в голове у меня крутятся слова проклятой песни, и все вокруг вдруг плывет. Эй, ты. Я вытягиваю вперед руку, чтобы за что-то ухватиться, но не успеваю и падаю, ударяясь головой о край кофейного столика.

30

«Что я здесь делаю?» – думаю я, сидя на стерильно белой койке. Через просвет в тонкой зеленой занавеске я вижу спешащие куда-то ноги, но у моей палаты никто не останавливается. Почему никто не подходит?

В больнице меня умыли, наложили на голову швы и подключили к сердцу монитор. Пол остался ждать в приемном покое, пока меня повезли в реанимацию. Я вздохнула с облегчением. Он без конца спрашивал, как я себя чувствую. Что он хотел услышать? Спасибо, великолепно. Вне себя от радости. Моя сестра умерла, и все чудесно.

Чем больше проносящихся мимо ног я вижу под занавеской, тем более одиноко мне становится. Все, кого я люблю, меня покинули: дочь, сестра. Я скучаю даже по маме, старой ворчливой корове.

Я тоже должна быть мертва, думаю я, прикасаясь рукой к неровным швам, рассекающим лоб, словно рельсы. Мне незачем больше жить.

Незачем.

Занавеска отодвигается, и в палату с обеспокоенной улыбкой входит Пол. Я закашливаюсь. Одним своим присутствием он словно выкачивает из помещения весь кислород. Так вот что происходит, когда умирает любовь? Люди просто опустошают друг друга до изнеможения. Я Пола точно опустошаю. Разглядывая его лицо, пока он задергивает занавеску и идет к койке, я вижу, что он изнурен.

– Я не могу перестать себя винить, – говорит он. – Зачем только я ушел? Надо было остаться с тобой. Прости меня.

– Ты не виноват, – отвечаю я. – Я теперь взрослая девочка.

Голова у меня раскалывается, и мне больно говорить. Я наблюдаю, как он пододвигает к кровати стул и садится. Закатав рукава, он расчесывает свои руки. Я смотрю на серебристые шрамы и вспоминаю ту ночь. Как он пытается вырвать бутылку у меня из рук, и вдруг раздается звук битого стекла. Заметив, куда я смотрю, он перестает чесаться.

– Прости, – шепчу я. – Прости меня, Пол.

С той ночи между нами все изменилось. Теперь мы спим отдельно. Вместе не едим. Пол проводит все больше и больше времени на работе. Мы словно чужие люди, каким-то случайным образом поселившиеся в одном доме.

– Не будем сейчас об этом, – ласково говорит он. – Ты сама не знала, что творишь.

Он улыбается, и у меня скручивает живот. Бедный Пол. На следующий день он даже не хотел признавать, что я с ним сделала.

– Я не хотела.

– Знаю, – успокаивает меня он. Но я вижу по его глазам, что он мне не доверяет.

– Я в порядке, честно. – Он пытается улыбнуться. – Кстати, доктор сказал, что тебе можно домой. Машина у входа, поедем, когда будешь готова.

Его слова возвращают меня к мыслям о Кейт, к новостям.

– Я до сих пор не могу в это поверить, – говорю я, отворачиваясь от него. – Что ее больше нет.

– Знаю, – отвечает он. – Я сам не могу поверить. Она была прекрасным человеком. Я просто жалею, что оставил тебя сегодня одну. Идиот. Или как там говорила Кейт? Тупица.

Он печально смеется, и сердце у меня разрывается от боли.

– Меня она тоже так называла, – говорю я, после чего сползаю с койки и беру со стула кардиган. – В детстве.

Я вспоминаю пляж в Рекалвере. Одно из моих самых ясных воспоминаний. Я строю замок из песка, а она копает. Любила она во всем копаться. Вдруг она замирает, и, подняв голову, я вижу у нее в руках какую-то штуковину. «Это окаменелость?» – спрашиваю я, подойдя ближе. «Не знаю», – отвечает она. «Но мне оно нравится». Через минуту над нами нависает мама, она выхватывает окаменелую штуку у Кейт из рук, а потом бежит и бросает ее в море. «Зачем ты это сделала? – вопит Кейт, когда мама возвращается. – Она моя!» Мамина юбка промокла насквозь, и, усаживаясь обратно на полотенце, она бросает на нас сердитый взгляд. «Ты нашла бомбу, Кейт. Это тебе не игрушки». Став вдруг серьезной, Кейт кивает и продолжает копать, а я продолжаю сидеть в недоумении. «А что такое бомба? – спрашиваю я. – Яйцо динозавра?» Мама и Кейт покатываются со смеху, им так смешно, что я и сама невольно начинаю смеяться. «Ой, Салли, какая же ты тупица».

Закрыв глаза, я прячу лицо в шерстяных складках кардигана. По щекам текут слезы, и я слышу мамин голос: Это тебе не игрушки.

– Глупая, безмозглая дура, – плачу я. – К чему эта чертова смелость? Сидела бы себе дома, а люди бы пусть сами решали свои проблемы и умирали в своих битвах.

– Ох, Салли, – говорит Пол. Встав со стула, он берет из моих рук кардиган. – Все хорошо. Излей душу.

Положив кардиган на кровать, он заключает меня в объятия.

– Я никогда не смогу свыкнуться с этой мыслью. Что она умерла в полном одиночестве, и в последние минуты ее жизни рядом не было никого, кто бы мог ее утешить. Зачем только я так ужасно себя повела, когда она пришла со мной увидеться? Но я думала только о том, что она сделала. Мысли об этом съедали меня изнутри, а теперь уже слишком поздно.

– Ш-ш-ш, – убаюкивает меня Пол, поднимая кардиган. – Все хорошо. Прошлого не вернешь. Что было, то было. Я помогу тебе, детка. Мы справимся с этим вместе. А теперь пойдем домой.

Я пленница в собственном доме. Исполненный решимости не позволить мне улизнуть за выпивкой, Пол взял на работе отгул до конца недели и теперь сидит дома и корчит из себя няньку.

Он уже несколько раз в течение дня заходил меня проведать, принес чаю с печеньем, кипу дрянных журналов и сказал, что, как только я буду готова, можно поговорить о Кейт.

Из-за отсутствия выпивки мне тревожно, и ужасно болит живот. Нужно придумать, как улизнуть и раздобыть немного спиртного. Однако сейчас я чувствую странное спокойствие, хоть и не знаю, сколько оно продлится.

Стряхнув с одеяла крошки от печенья, я переворачиваюсь на бок. Пол предложил мне принять «горячую ванну», но я не хочу двигаться, ведь тогда все станет реальностью. Если буду лежать здесь и думать о ней изо всех сил, может, получится ее вернуть.

Закрыв глаза, я возвращаюсь в дом моего детства. Мне около восьми. Мы сидим за столом и ждем, пока отец вернется из паба. Я болтаю без умолку, чтобы заполнить тишину, а мама с Кейт просто смотрят друг на дружку. Я вижу в их глазах страх. Что бы они там ни думали, я не тупая. Мама испекла куриный пирог. Когда она только вытащила его из духовки, он был великолепен, но прошло уже три часа, и вот он стоит, остывший и зачерствевший, посреди стола.

– Ну это уже просто смешно, мам! – кричит Кейт, ударяя руками по столу. – Мы же не можем сидеть тут всю ночь. Уже почти девять, и мне нужно делать домашку по истории. Порежь ты уже этот чертов пирог и, когда он явится, разогрей его кусок.

Мама складывает руки на коленях и опускает голову. Она словно молится.

– Ты же знаешь, Кейт, он любит, когда мы ужинаем все вместе, – дрожащим голосом говорит она. – Прошу тебя, не начинай, не сегодня.

– Это мне не начинать? – восклицает Кейт. – Мне? Это безумие, мам. Если он так хочет ужинать вместе с нами, что же не возвращается из паба?

– Можно посмотреть телик, – предлагаю я, но мама лишь хмурится в ответ. – Может, крутят что-то интересное.

– Ох, ради бога, Салли, – отрезает она. – Не говори ерунды.

Холод в ее голосе пронзает меня насквозь, и на глаза наворачиваются слезы. Я запрокидываю голову, чтобы они не капали мне в тарелку. И затем чувствую на своей руке ладонь. Легкое пожатие, заверяющее меня, что все будет хорошо. Повернув голову, я вижу, что она смотрит на меня и улыбается. Моя старшая сестра. Она улыбается, и на мгновение всем становится хорошо. От ее улыбки всегда становится легче.

Но затем распахивается входная дверь, и мы все выпрямляемся, словно безмолвные солдаты на параде. Мамино лицо бледнеет, и сердце у меня начинает бешено колотиться.

– Кейт, – шепотом говорит мама. – Не зли его, ладно?

Кейт собирается что-то ответить, но в этот момент он появляется в дверях, заполняя комнату затхлым запахом сигаретного дыма и виски.

– Вот черт, да это же три ведьмы из «Макбета», – шамкает он, плетясь к столу.

Схватившись за угол, он едва не роняет тарелку.

Кейт громко вздыхает, я бросаю на нее пристальный взгляд, умоляя не провоцировать отца.

– Чего вздыхаешь, а? – ухмыляется он, грузно опускаясь на стул рядом со мной. – Проблемы с легкими?

– Ну, все-все, давайте не будем ссориться, – говорит мама, взяв в руки нож и начав резать пирог. Как всегда, сначала накладывает порцию отцу. Я наблюдаю, как она аккуратно кладет в тарелку овощи: горку моркови и горошка, и рука у нее трясется.

Затем она протягивает тарелку Кейт, потом мне. И наконец отрезает тоненький кусочек для себя.

– Ну, налетай, – говорит она. Она кивает Кейт, словно говоря: «помалкивай», но Кейт не до этого – она как можно быстрее запихивает еду в рот. Сейчас закончит и побежит наверх.

Я начинаю есть, но от волнения в горле у меня пересохло, из-за чего кусочек теста застревает, и я начинаю давиться. Кейт стучит меня по спине, и я хватаю стакан воды.

– Господи! – вскрикивает отец, когда, наконец проглотив застрявший кусок, я пытаюсь отдышаться. – Ты что, хочешь нас убить?

Я поднимаю голову, но он обращается не ко мне. Его рука сжимает мамино запястье.

– Неудивительно, что бедняжка подавилась! – рявкает он. – Это же невозможно есть.

Тыкая в пирог вилкой, он начинает разбрасывать по столу кусочки теста.

– Ты только взгляни. Разве это пирог? Он черствый.

Я чувствую, как сидящая рядом со мной Кейт начинает закипать, атмосфера накаляется.

– А ты что думаешь, милая?

Он спрашивает меня.

– Как, по-твоему, сухой пирог или нет?

Я смотрю на маму. Она улыбается, но в глазах у нее страх.

– Э-э-э, я…

– Ну, я задал тебе вопрос! – рычит он. – Сухой или нет?

Я знаю, что будет, если ему возразить. Он лишь разозлится еще сильнее и выместит свою злобу на них. Я лишь хочу, чтобы все закончилось.

– Да, – лепечу я. – И правда немного суховат.

– Ох, молодчина, Салли! – вопит Кейт, бряцая ножом и вилкой по тарелке. – Я тебя умоляю!

– Ну-ну, – шепчет мама, кладя руку Кейт на плечо. – Не кипятись.

Отец молчит, но мы знаем, что это плохие новости – чем дольше молчание, тем суровее наказание.

– Можешь пялиться на меня сколько влезет. Я тебя не боюсь, – говорит Кейт.

О, нет. Я смотрю на нее. Она сидит, сложив руки на столе, и сверлит взглядом отца.

– А зря, – сквозь зубы бубнит он.

– Что-что, папа? Я не расслышала.

Она его задирает. Душа у меня уходит в пятки, и я жду взрыва.

Тарелка пролетает в нескольких сантиметрах над головой Кейт, он вскакивает на ноги и хватает ее за волосы.

– Прекрати, Дэннис! – кричит мама. – Она всего лишь ребенок.

– Она тварь, вот она кто, – ухмыляется он, снимая ремень. – Крикливая, своенравная тварь. Слезла со стула и марш на кухню. Пошла.

– Ну, давай-давай, мачо! – орет Кейт, когда он вытаскивает ее из комнаты. – Ударь меня! Докажи себе, что ты не пустое место.

– Кейт, хватит! – кричит мама, ухватившись руками за спинку стула. – Не перечь ему. Хватит, Дэннис, она не всерьез.

Но он ее не слышит. Он уже затолкал Кейт на кухню, и теперь все, что нам с мамой оставалось, это сидеть и слушать ее крики.

Повернувшись в кровати, я смотрю на темнеющее небо. Скоро настанет новый день, но я боюсь завтрашнего утра. Еще один день без выпивки, еще один день без Кейт.

Лежа с прижатыми к груди коленями, я снова возвращаюсь мыслями в тот вечер. Когда отец вышел из кухни, Кейт нигде не было, но мы с мамой побоялись спрашивать, где она. Мама уложила меня спать, а отец сидел перед включенным на полную громкость телевизором и смотрел ночное шоу. Я лежала в кровати, ожидая услышать на лестнице шаги Кейт, но до меня доносился лишь пьяный смех. Может, она сбежала? Может, настрадалась и решила уйти из дома? Или он сделал с ней что-то… но на этом мои мысли останавливались. С ней все хорошо. Прошел примерно час, перед тем как смех стих, и я услышала на лестнице тяжелые отцовские шаги. Больше ничьих шагов слышно не было, только его. Набравшись храбрости, я позвала его и спросила, где она.

– Ложись спать, моя хорошая, – сказал он, стоя в дверном проеме. – О сестре не переживай. Все хорошо. – Выплеснув свой гнев, он всегда добрел.

Исполненная решимости что-то изменить, я села в кровати. Возможно, подумала я, если хорошо спросить, он меня послушает.

– Зачем ты их обижаешь, папочка?

Несколько мгновений он молча стоял в дверях, после чего зашел в комнату и прикрыл за собой дверь.

– Тебе не понять, милая, – сказал он. – Ложись лучше спать.

– Пожалуйста, папочка. – Я начала плакать. – Пожалуйста, перестань их обижать. Это плохо.

Вздохнув, он сел на соседнюю кровать.

– Я не плохой, Салли, – сказал он. – Я убит горем. Всему есть предел. Хочешь, расскажу тебе кое-что о твоей сестре, а? Хочешь секрет?

От звука его хриплого голоса по спине у меня побежали мурашки; даже сейчас, лежа в кровати столько лет спустя, я до сих пор слышу этот голос. Обдавая меня разящим виски дыханием, он прошептал мне на ухо тайну, которую я храню вот уже больше двадцати лет.

Мне не хотелось ему верить, но в то же время я знала, что, скорее всего, он прав. Иначе с чего маме так ее защищать?

– Где она? – спросила я отца, когда он уже собирался уходить. – Она сбежала?

Он показал на окно. Вскочив с кровати, я открыла занавески и выглянула на улицу. Она была там, в саду. Свернувшись, как ребенок, и укутавшись в какой-то мешок, она неподвижно лежала на клумбе.

– Нужно ее впустить, иначе она замерзнет, – сказала я, повернувшись к отцу, который стоял в дверях, опираясь рукой на дверной косяк. – Ну, пожалуйста, папочка.

– Она плохой человек, Салли. Это будет ей уроком, – сказал он. – Часок-другой на улице ее не убьет.

Он закрыл дверь, оставив меня у окна. В этот момент она пошевелилась и подняла голову.

– Салли! – Я видела, что она просит меня ее впустить.

Больше всего на свете мне хотелось броситься вниз и ей помочь, но в ушах звенел голос отца:

«Она опасна, Салли. Она плохой человек».

Когда Кейт махала руками, умоляя меня впустить ее в дом, мне вдруг показалось, что она похожа на какое-то дикое чудовище. Страшное и неукротимое. Впервые в жизни я ее испугалась. Отец прав, подумала я, задергивая занавески и выбрасывая ее из головы, – это будет ей уроком.

Я решила, что она усвоила урок. Но затем, пару недель спустя, она сделала нечто такое, что заставило меня передумать. Ко мне в гости пришла моя одноклассница. Дженни Ричардс. Кейт не было дома, и Дженни спросила, можно ли заглянуть в ее спальню. Мы долго рылись ее вещах, а потом достали одежду и стали наряжаться. Мы были всего лишь две маленькие веселящиеся девочки. Но Кейт пришла домой раньше и нас застукала. У нее сорвало крышу. Я никогда не видела ее настолько разъяренной. Вытащив нас из своей спальни, она ударила меня об стену на лестнице.

– Впредь не смей даже приближаться к моим вещам! – кричала она, схватив меня за горло. – Слышишь меня? Никогда. Держись от меня подальше.

Видя ярость в ее глазах, я чувствовала, что совершила нечто гораздо более ужасное, нежели просто примерила пару ее платьев. Она смотрела на меня так, словно хотела убить. Ее взгляд вселял ужас.

Трясясь от страха, я спустилась вниз. Мама спросила, что стряслось, но мы с Дженни от потрясения не могли вымолвить ни слова. Когда несколько часов спустя Кейт спустилась пить чай, мы не решались посмотреть ей в глаза. С тех пор я делала, как она сказала, и держалась от нее подальше. Но в тот день что-то внутри меня изменилось. Я стала грубее, недоверчивей. И я пообещала себе, что никогда больше не позволю никому так себя обижать.

31

Я сижу в саду за домом и жду восхода солнца. Сейчас около пяти утра. Мне снились кошмары. Каждый раз, закрывая глаза, я видела Кейт: она лежала на клумбе и смотрела на меня мертвыми глазами. Я проснулась около часа назад от собственного крика. Прибежал Пол и поднял шум. Принес мне какао и сказал, что все будет хорошо, но разве это правда? В конце концов я бросила попытки заснуть и спустилась сюда.

Земля в саду влажная от росы, и, съежившись на пластмассовом стуле, я чувствую, что ноги у меня промокли. Надо было надеть нормальную обувь, но тапочки первыми попались под руку. Поджав ноги под стул, я вдруг ощущаю какое-то прикосновение. Я чуть не вскрикиваю от страха. Однако, посмотрев под ноги, я вижу, что это всего лишь худая, маленькая чайка.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я, наблюдая, как птица топчется у моих ног, словно кошка, жаждущая ласки. – Потерялась?

Вытащив из кармана халата телефон, я включаю фонарик и направляю его на птицу. Глаза у нее полузакрыты, и одно крыло сломано. По его краю, словно пятна плесени, рассыпаны черные точки, а под ними голая, ободранная плоть. Чайка, должно быть, бьется в агонии, а я понятия не имею, что делать. Я никогда раньше не ухаживала за ранеными птицами. Она жалобно на меня смотрит, словно маленький ребенок на маму. Ее глаза меня нервируют, и я отгоняю ее прочь.

– А ну, прочь, паршивка, – шиплю я. – Я тебе ничем не помогу.

Вяло взмахивая сломанным крылом, чайка улетает во тьму.

Глядя на исчезающую птицу, я думаю о Ханне. Помню, маленькой девочкой она хотела стать ветеринаром и вечно тащила в дом спасенных от соседской кошки полумертвых птичек и мышек. Я пыталась ей объяснить, что гуманнее просто дать им спокойно умереть, но она часами за ними ухаживала, оборачивая в лоскутки ткани. Когда происходило неизбежное, мы хоронили крошечные тельца в углу маминого сада. Когда мы опускали их в землю, Ханна всхлипывала, а мама говорили ей, что они теперь с Господом. После этого мы обычно устраивали небольшие похороны с кексом и лимонадом, но все знали, что новые пострадавшие не заставят себя долго ждать. Не брось она школу, из нее бы вышел прекрасный ветеринар. Господи, как же я по ней скучаю.

Сидя в темноте, я ощущаю внутри нарастающую тупую боль. Она не покидает меня с тех пор, как Ханна ушла. Я пыталась заполнить эту пустоту выпивкой, но сейчас алкоголя нет, и осталась только боль. На папиных похоронах священник сказал, что, теряя кого-то, кого любим, мы теряем вместе с ними и частичку себя. До ухода Ханны я не понимала истинного значения этих слов. А потом все встало на свои места. Без нее я больше не мать, а лишь жена. Прежняя Салли исчезла, и на смену ей пришла другая. Внешне ничего не изменилось, но внутри у меня дыра, которую уже никогда не залатать. Я словно умерла.

Так легко с этим покончить, раз – и все. Я думаю о множестве способов, как это можно сделать: пара бутылок шампанского и горсть таблеток; блестящий пистолет, покрытый золотом, как у злодея из фильма про Джеймса Бонда – это все для меня, конечно, чересчур гламурно. Возможно, роскошная горячая ванна и острый нож. Я гляжу на змеящиеся на запястьях вздутые голубые вены и представляю, как провожу по ним ножом.

Вздрогнув, я смотрю на небо. Вокруг лишь тьма, плотная и густая, и я жду, когда настанет утро и прогонит эти мысли прочь. Мне вдруг безумно хочется выпить, и я встаю. Стряхиваю с коленей мокрицу. На свинцовых ногах двигаюсь к веранде; я знаю, что от спиртного станет только хуже, но оно мне необходимо. Только оно сможет притупить эту боль.

Прокравшись в дом, я вытаскиваю бутылку из моего нового тайника, старой дорожной сумки, которую я спрятала под креслом. Пол терпеть не может это место, поэтому можно не волноваться. Прошлой ночью, когда он лег спать, мне удалось улизнуть из дома. Я добежала до круглосуточной заправки за углом и купила пару бутылок вина. Слава богу, когда я вернулась, он еще спал.

Когда я возвращаюсь в сад, на горизонте уже алеет солнце. Я смертельно устала, но знаю, что будет, стоит мне лечь в кровать. Придет она и будет смотреть на меня своими мертвыми глазами. Лучше не рисковать. Поэтому я просто сижу и пью.

Уже почти допив бутылку, я кое-что замечаю: маленький белый бугорок на траве, который, когда я подхожу ближе, превращается в живое существо.

– О, нет, – выдыхаю я, поднимаясь со стула и направляясь к бугорку. – Только этого мне не хватало.

Чайка не двигается, и я решаю, что она, должно быть, умерла. Глаза мутные, клюв приоткрыт. Однако когда я наклоняюсь, чтобы лучше ее рассмотреть, чайка издает душераздирающий звук. Не крик, а рыдание, предсмертный хрип. Это невыносимо.

В голове у меня звучит голос Ханны.

– Мамочка, надо ей помочь.

Но ей уже не поможешь, думаю я, перешагивая через птицу и направляясь на кухню. У двери я до сих пор слышу этот жалобный звук: кри-э, кри-э. Он похож на плач ребенка, зовущего маму; я знаю, что придется с этим что-то сделать. Может пройти еще несколько часов, прежде чем чайка наконец умрет.

Поэтому я подхожу к шкафу и достаю самую тяжелую вещь в доме – скалку. Обхватывая ладонями ее шершавую поверхность, я думаю, как отец угрожал Кейт маминой скалкой. Я вспоминаю написанные Кейт много лет спустя слова в одной статье: Дайте человеку оружие, и он станет воином. «Дай мне сил, Кейт», – шепчу я, возвращаясь в сад.

Птица не двигается, и, подходя ближе, я молюсь, чтобы она была мертва и мне не пришлось этого делать, но когда я наклоняюсь, она вздрагивает и вновь начинает орать. Крик звучит так, словно он исходит откуда-то снизу, из-под земли. Мне становится не по себе. Этот звук так похож на крик ребенка.

– Не смотри, – говорю я себе, занося скалку над головой. Мне хочется закрыть глаза, но я знаю, что так есть риск промахнуться и причинить птице еще большую боль. Нет, надо закончить все одним точным ударом.

Но руки у меня трясутся, и хотя я слышу хруст костей, в голову не попадаю. Птица мечется и, оглушенная ударом, начинает отходить в сторону. Я ее нагоняю, обрушивая удары один за другим, пока тропинка не покрывается перьями и ярко-красной кровью. После каждого удара птица вскрикивает; мне хочется заткнуть уши, но я не могу. Этот звук эхом отдается у меня в груди, когда я, наконец, разбиваю птице череп и она замирает у моих ног.

Несколько мгновений я стою с занесенной над головой окровавленной скалкой и смотрю на то, что осталось от птицы. Ее розоватые глаза стали черными от крови. Я не могу больше в них смотреть. Я лишь хочу, чтобы это закончилось.

Чувствуя, как кости сломанного крыла острыми иглами впиваются мне в кожу, я поднимаю птицу и медленно иду к клумбе. Опустив тельце на траву, я начинаю рыть землю. Она заслуживает покоиться с миром, говорю я себе, врезаясь пальцами во влажную землю. Ханна бы этого хотела. Я копаю все глубже и глубже, разрывая спутанные корни и тревожа червей, и вдруг моя рука натыкается на нечто твердое.

Посмотрев вниз, я вижу полоску золота. Смахнув корни и землю, я тяну за блестящий предмет, пока он не поддается. Сердце у меня сжимается от боли, когда я вспоминаю, как выбирала эти тонкие золотые часы в подарок Ханне на ее шестнадцатый день рождения. Перевернув их, я читаю надпись на застежке:

Нашей милой девочке на 16-летие. Очень тебя любим, мама и Пол. Целуем

Как они здесь оказались? Она их выбросила, чтобы мне отомстить? Но затем, потирая пальцами треснувший циферблат, я слышу ее голос.

Отпусти меня, мама. Ты делаешь мне больно.

Она собиралась от меня сбежать. И это меня разозлило. Я увидела, что она вбивает в поисковой строке на своем компьютере. Она пыталась связаться со своим настоящим отцом, с этим мелким говнюком, от которого я залетела, когда нам обоим было четырнадцать. Я сказала ей, что ему нет до нее дела, что едва его родители узнали о ребенке, они тут же переехали, а мне велели оставить его в покое. Сказала, что за шестнадцать лет он ни разу не попытался выйти на связь. Сказала, что ее отец теперь Пол и что нет смысла копаться в прошлом, но она не слушала.

Отпусти меня, мама.

До этого момента я больше ничего не помнила о той ночи, ночи, когда она ушла. Но сейчас, слушая ее голос, звенящий в ушах, я вспоминаю кое-что еще. Я вижу, как она стоит в дверях. Называет меня алкоголичкой. Подбежав к ней, я хватаю ее за запястья и тащу в дом.

– Отпусти меня, мама.

Я не отпускаю, говорю, что она не уйдет, я не позволю. Кроме нее у меня никого нет. И затем я слышу грохот. Хлопнула дверь? Я упала? В руке у меня ее часы. Часы остались, а самой Ханны нет. Что произошло? Не помню. И не знаю, хочу ли вспоминать.

Я смотрю на ржавый ремешок и сломанный циферблат, и у меня скручивает живот. Пол не должен их видеть. Он и так считает странным, что я не помню, как Ханна ушла, а ему известно, какими напряженными были наши отношения. Увидев часы, он поймет по моему лицу, что между нами что-то произошло, и тогда мне придется ему рассказать. А я совсем не умею лгать. Если он узнает, что мы в ту ночь поругались, он будет винить в ее уходе меня, а я этого не вынесу. Нужно от них избавиться.

Кинув часы обратно в яму, я накрываю их телом мертвой чайки, закрываю крылом ее налитые кровью глаза и засыпаю яму землей, пока на этом месте не остается лишь коричневое пятно – неприметный клочок земли в неприметном саду. Никто не узнает, говорю я себе, ковыляя к дому и направляясь к моей заначке. Никто не узнает.

– Что же ты натворила?

Его голос звучит словно откуда-то издалека, но я чувствую, как его руки хватают меня и поднимают на ноги. Я пытаюсь открыть глаза, но веки слипаются от усталости.

– Что это такое? Кровь? Что за… Что ты с собой сделала? – Положив руку мне на поясницу, он выводит меня из комнаты.

Я слышу звук льющейся из крана воды и чувствую, как кожу обжигает теплом.

– Вот, отмывается, – говорит он; я чувствую прикосновения его кожи к моим рукам. – Обо что ты так поранилась? Серьезно, тебя ни на минуту нельзя оставить одну, да?

Вода выключается, и я приоткрываю глаза, но их тут же ослепляет светом. Я чувствую его руки, сомкнутые на моей талии, и тело накрывает волной тепла.

Я камнем падаю на мягкую кровать. Он у меня за спиной. Его дыхание становится поверхностным, и я чувствую его руки на своей груди. Он прижимается ко мне, как раньше. Так приятно снова ощущать его рядом. Я выгибаю спину, и он входит в меня. «Салли», – стонет он, мы начинаем заниматься любовью, и мне на глаза наворачиваются слезы. Как же я по нему соскучилась.

32

Когда я просыпаюсь, Пола рядом нет, но на простыне остался отпечаток его тела.

Почему у меня так болят ладони? Подняв руки к лицу, я вижу узор из царапин. Кончики ногтей в черных полумесяцах грязи.

Меня охватывает паника. Что произошло ночью?

Я натягиваю джинсы и свитер и бегу вниз по ступенькам, крича на ходу его имя, но ответа нет.

– Пол!

Я, спотыкаясь, забегаю на кухню. Пусто. В раковине его кружка. Оперевшись на кухонный стол, я пытаюсь привести мысли в порядок, чтобы решить, что делать дальше. Но в голове каша, и я вижу только какие-то обрывки, которые никак не складываются в единую картинку: Пол лежит рядом со мной на кровати, мои пальцы врезаются в землю. Зачем я начала копать?

И вдруг я снова там. Стою в саду, смотрю вниз, и сердце бьется так неистово, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Кости, множество крошечных косточек, образующих на земле замысловатый узор, и блеск золота. Мне не хочется этого видеть, но картинка застыла перед глазами. Я моргаю, пытаясь ее прогнать, но она как пятно, которое, стоит мне закрыть глаза, становится лишь темнее. Громкий хруст и хриплый визг. Ханна. Отпусти меня, мама.

Я схожу с ума?

Мне нужен Пол.

Выбежав из кухни, я хожу из комнаты в комнату и зову его, но никто не отвечает. Мне нужно, чтобы он пришел и вытащил меня отсюда, спас и увез далеко-далеко. Я искуплю свою вину. Мы можем начать все сначала – устроим хороший отпуск где-нибудь в Испании, только для нас двоих. Убежим от всех проблем туда, где тихо и спокойно. Как же это будет приятно. Эта мысль меня успокаивает, хотя всего минуту назад у меня уже началась паника. Вот, если сосредоточиться и думать о хорошем, все не так уж и плохо.

Я возвращаюсь на кухню и, подойдя к раковине набрать воды в чайник, вижу в саду его. Он стоит у клумбы. Я чувствую облегчение, но потом вспоминаю о золотых часах и бегу к двери.

– Пол! – кричу я. – Иди в дом.

Он переводит взгляд с клумбы на меня, а потом обратно на клумбу, и я спрашиваю себя, о чем он думает.

– Пол, пожалуйста.

Опустив голову, он шаркает мне навстречу.

– Что происходит, Салли? – Выражение лица у него какое-то странное. Он на меня зол?

Я пытаюсь заглянуть ему через плечо, но клумба выглядит так, словно после меня ее никто не трогал.

– Там была птица, – говорю я, осматриваясь по сторонам, словно она может появиться в любой момент. – Чайка. У нее было ранено крыло, и мне пришлось положить конец ее страданиям. Я ее похоронила.

– Я так и подумал, – отвечает он. – Я нашел там рядом скалку. Она вся в мелких косточках.

– О, нет, – выдыхаю я, закрывая лицо руками. – Прошу тебя, не продолжай. Поверить не могу, что я это сделала, но она издавала такие ужасные звуки, и крыло было сломано, и я просто не знала, что еще можно сделать.

– Успокойся, милая, – говорит он. – Не накручивай себя. Пойдем в дом и присядем.

Он идет впереди, а я плетусь следом, словно в тумане, пытаясь не думать о Ханне и ее спасательных операциях. Сколько же там мелких косточек…

– Ты иди в гостиную, а я сделаю нам что-нибудь выпить, – говорит он, доставая из шкафа две кружки. – Чай или кофе?

Я бы все отдала за бокал вина, но не хочу выдавать мой тайник.

– Чай, – отвечаю я. – Только покрепче.

Я иду в гостиную и включаю свет. На кофейном столике лежит кипа бумаг – работа Пола, – и мне становится совестно, что из-за меня он пропустил еще один день.

– Готово, – говорит он, входя в гостиную с кружкой в руках.

– Спасибо, Пол, – отвечаю я, когда он ставит кружку передо мной.

Он садится и начинает потягивать чай, а я жду, пока мой остынет. Мы молчим, и тишина меня тревожит. Птица возвращается. Она летает под потолком, и при взгляде на нее у меня кружится голова. Она наворачивает круг за кругом, сверля меня холодными, мертвыми глазами, и под конец это становится невыносимо. Я встаю и, схватив в полки пульт, включаю телевизор.

– Салли, может, не надо?

Не обращая внимания на возражения Пола, я сажусь обратно в кресло и устремляю взгляд в экран. В такие минуты, когда нервы, словно крошечные ножи, проступают на поверхности кожи, телевизор действует на меня успокаивающе. С самого детства. Когда я была маленькой, я часто пыталась заглушить крики родителей, уставившись в телевизор. В моих любимых передачах показывали зеленые и солнечные города, где все жили тихо и мирно, где никто ни на кого не кричал и не ругался. Закрыв уши руками, я представляла, что тоже там живу. С трех тридцати до пяти часов дня, когда по телевизору крутили передачи для детей, я, напуганная маленькая девочка, чувствовала себя в безопасности.

Начинаются местные новости, и я прибавляю громкость.

– Салли?

– Вот это да, он ведет эту передачу с моего детства, – говорю я, показывая на репортера с кожей, как у ящерицы. – Ничего себе, сколько лет прошло. Думала, он уже на пенсии.

– Можешь хотя бы сделать потише? – говорит Пол и тянется за пультом в моей руке. – Невозможно думать.

– Нет, – отвечаю я, прижимая пульт к груди, когда картинка на экране меняется. – Я хочу послушать. Он говорит о Кейт.

Ведущий рассказывает, что она выросла здесь и ходила в местную школу.

– Ох, Кейт бы оценила, – говорю я. – Она терпеть не могла новости Херн Бэй.

– Насколько нам известно, Кейт Рафтер считается пропавшей без вести, предположительно погибшей, – продолжает он.

Я подаюсь вперед в кресле.

– Видишь, – говорю я Полу, показывая на экран. – Он сказал: «пропавшей без вести». Я же тебе говорила. Еще есть надежда.

– Салли, он сказал «считается пропавшей без вести, предположительно погибшей». Они…

– Ш-ш-ш, – шикаю я, когда на экране появляются кадры с места происшествия: поле, заваленное палатками и мешками с трупами.

– О боже, – выдыхаю я. – Взгляни на это.

– Салли, выключи телевизор, – говорит Пол. – От него никакого толку.

Похожий на ящерицу ведущий возвращается. С мрачным, серьезным лицом он говорит, что друзья и коллеги Кейт понесут свечи к какой-то церкви в Лондоне. Сэйнт Брайд на Флит-стрит. Наконец, улыбнувшись, ведущий уступает место Кристин с ее прогнозом погоды.

– Мне пора, – говорю я, вскакивая на ноги.

– Куда?

Схватив пульт, Пол выключает телевизор, когда Кристин предупреждает о сильном западном ветре.

– Салли, дыши, – говорит он. – Успокойся, иначе у тебя начнется паническая атака.

Я похлопываю по карманам, хотя понятия не имею, что ищу. Ключи. У меня в кармане всегда лежали ключи от машины – еще и их потеряла.

– Прекрати, – говорит Пол, хватая меня за плечи. – Давай, милая, садись, и я заварю нам еще чайку.

– Я не хочу чайку, – говорю я ему, бросаясь в коридор за ботинками. – Мне нужно в Лондон. Они понесут свечи – он так сказал. Нужно проверить расписание поездов, но они же довольно часто ходят, да?

– Салли! – кричит он. – Ради бога, прекрати.

Он стоит передо мной и обеими руками держит меня за плечи.

– Тебе нужно успокоиться, или ты себе навредишь, – говорит он. – Никто не едет ни в какой Лондон. Ясно? Никто. Тебе нужно отдыхать и скорбеть. Ты испытала сильнейшее потрясение и почти не спишь. Черт возьми, ты полночи вчера копалась в земле.

– Но он сказал…

– Послушай, все хорошо, – обнимая меня, говорит Пол. – Свечи понесут не раньше, чем через пару дней. Если ты пообещаешь мне, что немного поспишь и будешь нормально есть, я лично отвезу тебя в Лондон. А теперь давай уложим тебя спать. Тебе нужно отдохнуть.

Однако, улегшись в кровать и закрыв глаза, я вижу перед собой только птицу. Она подносит клюв к моему уху и говорит голосом Ханны:

Отпусти меня, мама.

33

Я чувствую запах подгоревших тостов, и желудок сжимается от голода. Через белые льняные занавески струится свет от фонаря, и я вижу тень сидящей на окне птицы, клюв у нее то открывается, то закрывается:

Отпусти меня, мама.

Натянув на голову одеяло, я пытаюсь снова заснуть. Но дверь вдруг открывается.

– Привет, милая, – говорит он. – Видимо, тебе и правда надо было отоспаться. Уже почти вечер.

Он легонько поглаживает меня по спине, но я не вылезаю из своего кокона.

– Салли, – говорит он. – Просыпайся, милая. Я принес тебе поесть.

– Я ничего не хочу, – мямлю я. Мне нужно подумать. Придумать, что делать. Как добраться до Кейт.

– Послушай, нужно что-нибудь съесть, иначе тебе станет плохо, – настаивает он. – Всего один тост. Ты же не обедала. Пожалуйста, Салли.

Стянув одеяло с головы, я смотрю на него.

– Ладно, – резко отвечаю я. – Просто оставь здесь.

Он ставит тарелку на комод и смотрит на меня с тревогой в глазах.

– Я буду внизу, – говорит он. – Готовлю нам кое-что вкусненькое на ужин. Если понадоблюсь – зови.

Я наблюдаю, как он выходит из комнаты и закрывает дверь, и радуюсь, что он ушел. Когда-то его забота была для меня как бальзам на душу, сейчас же она ощущается как смирительная рубашка. Я знаю, что мне следует быть к нему добрее. Он меня спас. Спас нас обеих.

Сев в кровати, я открываю верхний ящик прикроватной тумбочки. Там под кучей старых банковских выписок лежит фотоальбом с серебристыми буквами на переплете.

Наш свадебный альбом.

Я на мгновение замираю и открываю его. На первой, черно-белой фотографии мы стоим втроем. Пол здесь очень хорош собой – на нем темно-синий костюм и розовый галстук в горошек, свадебный подарок от Ханны. У меня в руке бокал шампанского, в брючном костюме цвета слоновой кости я смотрюсь представительной, но полноватой. Ханна стоит между нами в фисташковом платье подружки невесты, которое она выбрала за несколько недель до этого в маленьком винтажном магазинчике в Уитстабе. Она улыбается в камеру, и на меня накатывает чувство вины. Она так радовалась, что у нее наконец-то будет отец. И не просто отец, а заботливый, любящий папа, который помогал ей делать уроки и водил на плавание. Глядя на фотографию, я вижу, что она жмется к Полу, а не ко мне. Я просто стою с бокалом в руках, блуждая где-то в собственном мирке.

Пол стал моим спасением. Он забрал меня и Ханну из родительского дома, подальше от мамы с ее вечным недовольством и подарил нам новую жизнь: с отпусками, встроенными кухнями и барбекю по воскресеньям. Все было идеально. Но потом пошло наперекосяк.

Я закрываю альбом и кладу его обратно в ящик, но, когда ложусь и закрываю глаза, вижу перед собой перекошенное от ярости лицо Ханны.

– Я тебя ненавижу! – кричит она. – Ты понятия не имеешь, каково это – жить с алкоголиком. С алкашкой.

Мне хочется усадить ее перед собой и сказать, что уж я-то знаю, каково это – отец был алкоголиком, и мое детство напоминало поле боя, с которого никто не вышел невредимым.

Все началось постепенно – в наших отношениях с Ханной наметилась трещина, которая, как болезнь, распространялась все дальше и дальше, пока не разрушила все. Лежа на кровати, я пытаюсь определить точное время, когда это произошло. Может быть, на ее четырнадцатый день рождения, который она предпочла провести с друзьями, вместо того, чтобы пойти со мной и Полом в «Альфредо»? Звучит глупо, но у нас была семейная традиция. С самого ее детства я на каждый день рождения водила ее в этот итальянский ресторанчик в Уитстабле. Поэтому меня так задело, когда она сказала, что уже взрослая и ей теперь не до этого. Пол никак не мог взять в толк, почему я так расстроилась; он сказал, что ее поведение вполне естественно, что она растет и отстаивает свою независимость. У меня не было выбора. Поэтому я провела ее день рождения, смотря с Полом телевизор и думая о торте, который ждет ее на кухне. Но, вернувшись домой, она сказала, что слишком устала, чтобы задувать свечи, и вообще вся эта ерунда для детей.

Трещина между нами становилась все глубже и глубже. Ханна ночи напролет гуляла с друзьями; Пол открыл новый транспортный бизнес и стал допоздна засиживаться на работе. Я осталась наедине с телевизором и воспоминаниями. Не было больше поездок на барбекю и смеха, лишь большой пустой дом. Вино заполняло эту пустоту, заглушало чувство одиночества и помогало не думать о прошлом. Я и глазом моргнуть не успела, как крепко на него подсела.

Увольнение с работы в банке должно было стать для меня тревожным звоночком, но я просто восприняла это как возможность запереться дома и начать пить еще больше. Пол все это видел, но мы стали как чужие люди, которые время от времени пересекались на лестнице. Не было больше близости, любовь и утешение я теперь искала в бокале вина. Когда Ханна возвращалась со школы, я делала вид, что трезвая – суетилась, готовила ужин, но она все понимала, и заканчивалось это обычно тем, что мы спорили из-за ерунды. В конце концов она вообще перестала приходить на ужин и спускалась позже, когда думала, что я легла спать.

После ее побега я долго прокручивала в голове те дни, пыталась понять, что я пропустила. Ей были свойственны частые смены настроения, это я знаю наверняка. Пол говорил, что виной тому, вероятно, гормоны, но я подозревала, что она употребляет наркотики. Она стала замкнутой и скрытной. Перестала видеться с друзьями и вместо этого часами сидела, заперевшись в своей комнате. Но сейчас я думаю – вдруг это не из-за наркотиков? Вдруг это из-за меня?

Однажды ночью я нашла у нее в компьютере поисковые запросы. Она гуглила его имя. Его звали Фрэнки Ивовария. Кейт сказала, что это звучит как «пивоварня». Меня всегда это смешило. Но поскольку имя необычное, найти его было несложно. Ханна выяснила, что он работает учителем и живет в Брайтоне. У него была своя семья, все как надо.

Я не хотела, чтобы ей разбили сердце, поэтому пыталась ее остановить.

– Он не обрадуется, если ты вдруг заявишься ни с того ни с сего, – сказала я ей. – Оставь его в покое.

– Он мой отец! – закричала она. – Он мне нужен.

– Он тебе не нужен! – закричала я в ответ. – У тебя есть я и Пол.

– Вот ты мне точно не нужна. Мне нужны нормальные родители.

Она посмотрела на меня так вызывающе, что что-то у меня внутри перевернулось.

Я вспоминаю свои слова. «Этому мужчине было плевать на меня, и на тебя ему тоже было плевать. Он хотел, чтобы я от тебя избавилась. Я сказала ему, что ни за что этого не сделаю. Я сказала, чтобы он оставил меня в покое и что я сама разберусь с нашей ошибкой».

Зачем я произнесла это слово? Я пожалела об этом сразу, как только оно слетело у меня с языка, но было уже слишком поздно.

– Ошибкой? – взорвалась она. В ее голосе было столько горечи, что мне стало страшно. – Так вот что я для тебя? Ошибка. Боже, мама, ну ты даешь.

Повернувшись на бок, я смотрю в окно. Снизу доносится запах чеснока. Пол готовит очередное блюдо, которое я не стану есть. Мы посидим у телика, потом я вернусь сюда и попытаюсь уснуть, а потом все повторится вновь. Еще один бессмысленный день. Но вдруг я думаю о Кейт, лежащей где-то в морге в чужой стране. Нужно взглянуть правде в лицо. Моя сестра не пропала без вести, она умерла и заслуживает достойных похорон. Я вскакиваю с кровати. Да, я подвела Ханну, но с Кейт еще не все потеряно: я еще могу отправить ее в последний путь. Натянув халат, я иду в ванную и чувствую, что в голове у меня немного проясняется.

Пора вернуть ее домой.

34

Зайдя на кухню, я ловлю на себе удивленный взгляд Пола. Я помыла голову, переоделась в чистую одежду и теперь пахну лавандой, а не потом и алкоголем.

– Привет, милая. – Он целует меня в щеку. – Как я рад тебя видеть. Я приготовил лазанью. Будешь?

– Если только чуть-чуть, – отвечаю я, выдвигая стул.

– Уверен, после ванной ты чувствуешь себя лучше, – говорит он, носясь по кухне с тарелками и столовыми приборами.

– Я чувствую себя чистой, не более того, – отвечаю я. Прошло всего несколько минут, а он уже действует мне на нервы.

– Уже хорошо, – говорит он, ставя передо мной тарелку. – Хочешь чего-нибудь выпить?

Я быстро поднимаю на него взгляд, но он предлагает мне газировку, а не «Шардоне». Я киваю, и он наливает воды мне в стакан.

– Я бы хотела поговорить о теле Кейт, – начинаю я, когда он садится напротив. – Что нужно сделать, чтобы его вернуть?

– Даже не знаю, – говорит он, барабаня пальцами по столу. – Будет организован процесс репатриации, а это может занять несколько недель. Если, конечно, ее тело вообще найдут.

– А его не нашли? – Я выпрямляюсь. – Получается, еще есть надежда, что она жива?

– Салли, – говорит он, кладя руку мне на плечо. Он всегда так делает, стоит мне хотя бы немного повысить голос. – Она мертва.

– А ты откуда знаешь? – кричу я, смахивая его руку. – Возможно, она лежит там где-то раненая и ей нужна помощь, а мы сидим тут и едим чертову лазанью.

– Никто не выжил, – говорит он. – Огонь вели как раз по тому месту, где они находились. Когда по телевизору говорят «пропала без вести»… В общем, я не стал объяснять тебе все в подробностях, потому что ты точно будешь не рада это услышать.

– Не стал объяснять?! – кричу я. – Я не ребенок, Пол. Конечно же, я хочу знать, что произошло с моей сестрой. Прекрати ходить вокруг да около и просто скажи правду.

Он опускает вилку и вздыхает.

– Уверена, что хочешь знать?

– Да, – отвечаю я и чувствую, что меня мутит.

– Что ж, – говорит он. – В Министерстве обороны сказали, что взрыв был настолько мощный, что многие тела просто… стерло с лица земли.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что, возможно, и не осталось никакого тела.

Его слова пулями пронзают кожу. Моя сестра, моя прекрасная, храбрая сестра. Я пытаюсь представить, какими были последние минуты ее жизни, и надеюсь, что все произошло быстро и она не страдала.

– Выходит, мы не сможем ее похоронить? – спрашиваю я, наблюдая, как Пол наваливает мне в тарелку гору мясной массы. – Получается, мы просто оставим ее там… разорванную на части?

Он опускает ложку и снова поглаживает меня по плечу.

– У тебя останутся воспоминания, – говорит он. – Она будет жить вечно вот здесь. – Он касается своего лба и одаривает меня такой идиотской покровительственной улыбкой, что хочется сорвать ее с его лица.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, идиот! – ору я, выскакивая из-за стола и направляясь бегом к лестнице. – Понятия не имеешь.

Я лежу в темноте и думаю о разорванном на куски теле Кейт, когда он входит в спальню и включает свет.

– Знаешь что, Салли, меня все это достало, – говорит он, тяжело садясь на кровать.

– Ох, можешь, пожалуйста, просто оставить меня одну?

– Нет, не могу! – кричит он, хватая меня за запястье. Он сжимает так крепко, что мне становится больно. – Я тебе не букашка, которую можно прогнать щелчком пальцев.

– Пол, отпусти, мне больно, – выдергиваю я руку.

Я смотрю на него. Еще никогда я не видела его таким злым. Его лицо перекошено, ноздри раздулись.

– Слушай, я знаю, что ты расстроена, – говорит он. – Но мне надоело постоянно держать тебя за руку. Мне нужна жена, а не чертова пациентка.

– У меня только что умерла сестра, – говорю я, закрывая лицо руками.

– Да! – кричит он. – Сестра. Которую ты вычеркнула из своей жизни из-за того, что она сказала что-то, что тебе не понравилось. Ты так со всеми поступаешь, Салли. Стоит сказать тебе что-то неприятное, ты сразу злишься.

– Неправда, – говорю я.

Почему он всегда на стороне Кейт? Много лет назад я рассказала ему о том, что сделала Кейт, а он все равно пытался придумать ей оправдание, сказал, что скорее всего, это несчастный случай. Мне было совестно ему говорить, но пришлось: надоело, что он считает ее святой. Но это ничего не изменило.

– Правда, – не сдается он. – За то время, что Кейт провела здесь, мы очень с ней сблизились. Она была раздавлена горем из-за смерти маленького мальчика в Сирии. Но ты же об этом не знаешь, да? Как ты сказала, когда мы только познакомились, тебе до смерти надоело слушать про то, какая у Кейт прекрасная работа. Ты просто ей завидовала, и это пожирало тебя изнутри.

Я зарываюсь в подушку, но он поднимает мою голову.

– Хватит меня игнорировать! – шипит он. – Сколько лет ты вытираешь об меня ноги? Нет уж, сейчас придется меня выслушать. Хотя бы раз в жизни посмотреть правде в лицо вместо того, чтобы убегать.

Сев в кровати, я смотрю на него.

– Кейт рассказала мне кое-что, – продолжает он. – Как ваш старик ее избивал. Ни один ребенок не должен подвергаться такому отношению.

От упоминания моего отца внутри все леденеет, и вдруг я слышу рядом его голос.

Она опасна, Салли…

Я закрываю уши ладонями, но Пол отрывает мои руки от головы.

– Нет уж! – кричит он, – На этот раз ты не пойдешь простым путем, как ты обычно это делаешь. Кейт очень за тебя волновалась, она пыталась тебе помочь, несмотря на то, что у нее самой были проблемы.

Я мотаю головой. Глаза застилает пелена слез, и я вытираю их тыльной стороной ладони.

– Она была в ужасном состоянии, – говорит Пол. – Произошедшее в Сирии сильно на нее повлияло. Ей снились кошмары, мерещились голоса и видения.

– В смысле – видения?

– Она сказала, что видела в соседнем саду ребенка, – говорит он. – В соседнем доме нет детей. Потом я нашел у нее в сумке очень сильное снотворное, много пачек. Она пила их горстями. И вино. Литрами.

– Почему ты мне об этом не сказал?

– Потому что не хотел тебя беспокоить.

– Не хотел беспокоить? – кричу я. – Она моя сестра, черт побери.

– Ладно, скажу как есть, – говорит он. – Ты сидела, пьяная в стельку, в собственном дерьме, поэтому даже скажи я тебе, какой бы от тебя был толк? Кейт сходила с ума, и мне пришлось справляться с этим в одиночку, пока ты сидела дома и напивалась до беспамятства.

– Она не сходила с ума, не смеши меня.

– В полиции с тобой бы не согласились.

– В полиции? – У меня кружится голова, когда я пытаюсь осознать все, что он говорит.

– Ее арестовали, – дрожащим голосом говорит он. – Она повздорила с соседями. В чем-то их обвиняла. Затем посреди ночи проникла к ним в сарай, и они вызвали полицию. Я никогда раньше не видел ее в таком состоянии – она была словно в бреду. Ее допрашивал полицейский психиатр. Сказали, что у нее ПТСР. Знаешь, как у военных.

– В чем она их обвиняла?

– Не знаю, что-то насчет ребенка. Уверен, это связано с тем, что произошло с мальчиком в Алеппо…

– Постой, – говорю я. – Ты сказал, что никогда раньше не видел ее в таком состоянии. Получается, ты был с ней, когда она ворвалась в сарай?

Он краснеет и отворачивается к окну.

– Я заглянул проверить, все ли у нее хорошо.

– Посреди ночи?

– Засиделся допоздна на работе, – коротко говорит он. – Слушай, я сейчас не об этом. Я о том, что твою сестру арестовали и задержали в соответствии с чертовым Законом о психическом здоровье, и мне пришлось разгребать все это в одиночку.

Бессмыслица какая-то, и к тому же Пол тараторит так быстро, что я едва поспеваю.

– Кейт страдала психическим расстройством? – восклицаю я. – Это невозможно.

Но затем я снова слышу слова отца: Она опасна, Салли.

– Видела бы ты ее, – говорит Пол. – Она вела себя как чокнутая. Соседи были в ужасе. Она попыталась на них напасть.

– Но когда она приходила меня навестить, все было нормально, – говорю я. – Я бы заметила, если бы она вела себя странно.

– Да ладно? – Он издает звук, похожий то ли на смешок, то ли на вздох. – Заметила бы? Серьезно, Салли, ты словно живешь в своем мирке. Видишь только то, что хочешь видеть.

– Я знаю мою сестру, – отвечаю я, но сама понимаю, что это неправда. Я понятия не имею, какая Кейт на самом деле. Какой она была.

Мне вспоминается еще один обрывок того последнего телефонного разговора. Кейт говорит умоляющим голосом: У меня к тебе просьба.

– Слава богу, соседи не стали выдвигать обвинения, – говорит Пол. – Но при условии, что Кейт покинет Херн Бэй. Они четко дали понять, что, если она еще раз приблизится к их дому, они получат охранный ордер.

Я вспоминаю, как сильно Кейт злилась на отца, как бросалась на него с кулаками.

– Я забрал ее из участка и довез до вокзала, – продолжает Пол, барабаня пальцами по подоконнику. Ненавижу, когда он так делает. Это действует на нервы. – И больше я ее не видел. Так что ты ошибаешься, полагая, что я понятия не имею, о чем говорю. Я видел, как Кейт сходит с ума. Прямо как Ханна.

– Не сравнивай Ханну с Кейт! – ору я. – Ханна не сошла с ума. Да, она была сложным подростком. Но, как ты сказал, она просто искала свой путь.

– О, господи, Салли, ты невыносима! – кричит он, ударяя кулаком по подоконнику. – Я сказал так, чтобы тебя не расстраивать. Будь я с тобой честен и говори прямо, возможно, Ханна была бы сейчас здесь.

– Почему ты на меня кричишь?

– Я кричу, потому что меня это все достало, – отвечает он. – С самой первой нашей встречи я тебя холил и лелеял, в ущерб твоей собственной дочери. Вел себя как дурак, потому что ты права, ты не ребенок – ты взрослая женщина и должна знать правду.

Его руки трясутся, и меня это пугает.

– Какую правду? – говорю я. – О чем ты?

– Когда мы только познакомились, Ханна так тебя боялась, что почти каждую ночь мочилась в постель, – ледяным голосом говорит он. – Но вместо того, чтобы тебе об этом сказать, я тебя оберегал и скрывал.

– Пол, не неси чушь, – говорю я. – Ханна никогда не мочилась в постель, даже в детстве. Она приучилась к горшку в полтора года, и с тех пор у нее не было с этим никаких проблем. Если бы она начала мочиться в постель в возрасте тринадцати лет, я бы об этом знала.

– А вот и нет, – говорит он. – Бедняжка умоляла меня тебе не рассказывать. Она боялась твоей реакции. К тому времени, когда ты просыпалась в похмелье, я уже успевал сменить простыни.

– Да ладно, брось, Пол, – говорю я. – Да, у нас с Ханной были разногласия, но начались они гораздо позже. Она меня не боялась. Это просто смешно.

– Разве? – говорит он. – Она мне как-то сказала, что ты оставила ее, пятилетнюю, у кабака, пока сама напивалась там до беспамятства. Разве матери так поступают?

Щеки у меня вспыхивают.

– Это был всего один-единственный раз, – говорю я. – В годовщину папиной смерти, мне было паршиво. Знаю, я поступила плохо, но такого больше не повторялось.

– Салли, ты видишь только то, что хочешь видеть, – повторяет он. – Вспомни свою маму. Как назывался дом престарелых, который я для нее нашел и в котором она умерла?

В голове туман. Зачем он донимает меня вопросами?

– Э-э-э, что-то про сад, – неуверенно говорю я. «Сад у холма»?

– Очень близко, – усмехается он. – «Ивовая усадьба». Я это знаю, потому что это я нашел место, все оплатил и навещал ее дважды в неделю. Когда ты ее навещала, Салли? Ах, точно, никогда.

– У нас с мамой были сложные отношения, – говорю я.

– У тебя со всеми были сложные отношения! – кричит он. – И это бесит больше всего. Ты вечно винишь кого-то другого, а на самом деле ты сама во всем виновата. Ты не ладила с матерью, не ладила с Кейт, не ладила с Ханной, и меня ты видеть не можешь. Такое чувство, что ладила ты только со своим отцом-алкоголиком. Яблоко от яблони недалеко падает.

– Неправда! – Я подскакиваю с кровати и налетаю на него, впиваясь ногтями ему в лицо. – Не смей так говорить! Не смей!

Он хватает меня за руки и крепко сжимает, и когда гнев стихает, я вижу стекающие по его лицу капли крови.

– Хватит, – дрожащим голосом говорит он. – С меня хватит.

– Я не хотела, – всхлипываю я, когда он отпускает мои руки и бросается к двери. – Прости меня, Пол. Пожалуйста, не оставляй меня, мы все уладим, пожалуйста.

– Слишком поздно, Салли, – говорит он, вытирая с лица кровь. – Все кончено.

35

Я больше не могу. Пол ушел. Без него у меня ничего не осталось, лишь большой пустой дом. Пора с этим покончить. Вино притупит чувства, а горсть таблеток поможет завершить дело. Раз, и все.

Я ложусь на кровать и растворяюсь в винной дымке. Когда я подошла к «Спару», магазин только-только открылся, и, пробивая три бутылки вина, женщина покачала головой.

– Не рановато?

Обычно я начинаю ей заливать, что якобы жду на ужин гостей, но в этот раз мне было не до отговорок.

– Да, рановато, – прошипела я, протягивая деньги, – но я делаю вам выручку, так что вам-то какое дело?

Выходя из магазина, я чувствовала на себе ее взгляд. Я, наверное, выглядела ужасно в пальто и домашних тапочках, но мне было плевать. Никогда ее больше не увижу.

Когда я вернулась домой, какая-то часть меня надеялась застать его на кухне, надеялась, что он посмотрит на меня и неодобрительно покачает головой: «Салли, вино в такую рань? Ну ты даешь…» Но в доме было пусто, поэтому, взяв из кухонного шкафчика бокал, я направилась наверх.

Закрыв глаза, я слышу в голове его голос. В нем столько злости, столько горечи. Словно он меня ненавидит.

Я действительно отталкиваю людей. Пол был прав. Но когда ты все свое детство отчаянно пытаешься заслужить мамино одобрение, в итоге вырастаешь с чувством, что ничего не стоишь. Какой смысл открываться людям, если в конце концов они только тебя ранят?

Когда родилась Ханна, моя любовь к ней была настолько безгранична, что каждый раз, когда я смотрела на нее, мне казалось, что я умру, что сердце разорвется. Она была такой крошечной, такой беззащитной, я знала, что это сильнее меня. Поэтому я передала ее маме, чтобы она дала моей дочери то, чего я дать бы не смогла: например, кормила с ней уток или часами качала ее на качелях. Поэтому Ханна и любила маму так сильно – мама была надежной, какой и должна быть мать, в то время как я была непредсказуемой, неустойчивой. Меня передергивает при воспоминании о ее личике, когда я оставила ее на улице, а сама пошла в бар. Ни один ребенок не заслуживает такой матери.

А теперь спиртное – это все, что у меня осталось.

Я опустошаю бокал и наливаю еще и еще, пока комната не погружается в розоватый туман. Я закрываю глаза, темнота так манит, что хочется в нее упасть. Лежа на кровати, я вижу маленького мальчика, которого уносит в море. Волны накрывают его с головой, и потом тишина. Все кончено. Я думаю о том, как приятно было бы просто сдаться, перестать дышать и погрузиться в глубокий, долгий сон.

Пора.

Дотянувшись до прикроватной тумбочки, я вытаскиваю пачку снотворного. Из-за алкоголя я плохо сплю, и когда я просыпаюсь посреди ночи, только таблетки помогают мне заснуть. Если я сейчас увеличу дозу, мне станет тепло и уютно. Я смогу найти Кейт и Дэвида и унять эту боль.

Я нажимаю на блистер и кладу таблетку в рот, запивая ее глотком воды. Осталось восемнадцать штук, но, думаю, хватит и половины. Я выщелкиваю из блистера вторую таблетку, однако, запивая ее, слышу стук в дверь. Это Пол. Вернулся. Передумал.

Бросив таблетки обратно в тумбочку, я задвигаю ящик.

– Пол! – кричу я, сбегая вниз по лестнице. – Уже иду!

Однако, подбежав к двери, я вижу через стекло женский силуэт, и сердце у меня обрывается. Должно быть, это Сандра из соседнего дома – вечно она сует свой нос куда не надо. Только она к нам стучится, да и то затем, чтобы поныть.

– Что на этот раз? – вздыхаю я, открывая дверь.

Но это не Сандра. Передо мной стоит молодая женщина. Ближневосточной внешности, она одета в красивое синее платье и шарф подходящего цвета.

– Салли? – спрашивает она.

Услышав ее акцент, я решаю, что она пришла по поводу Кейт. Наверное, она из консульства.

– Вы по поводу моей сестры?

Она кивает.

– Тогда проходите в дом, – говорю я.

У меня слегка кружится голова от алкоголя и снотворного. Желудок сжимается. Я к этому совсем не готова. Она будет говорить о смерти Кейт, и я знаю, что ничего хорошего не услышу. Я веду ее на кухню и предлагаю чаю. Я бы не прочь выпить чего-нибудь покрепче, но ее внешний вид говорит мне, что она, скорее всего, этого не одобрит.

– Долгий вы проделали путь, – говорю я, наливая воды в чайник.

– Да вроде не очень, – отвечает она, неуверенно оглядываясь по сторонам.

– Может быть, присядете? – спрашиваю я. – Чувствуйте себя как дома.

Я наблюдаю, как она садится за стол. Она очень нервничает. Глядя на ее дергающееся лицо, я думаю, что, возможно, причиной тому какая-то контузия.

– Вот, пожалуйста, – говорю я, ставя перед ней кружку чая. – Если нужно, сахар на столе.

– Спасибо, – говорит она. Делает глоток, но руки у нее трясутся, и она расплескивает чай на платье.

– Простите. – Она ставит чашку на стол. – Я такая неуклюжая.

– Глупости, – отвечаю я, протягивая ей кухонное полотенце. – Это я виновата. Слишком много налила. Надеюсь, это не испортило ваше прекрасное платье.

Трясущимися руками она промокает полотенцем мокрое пятно, после чего кладет полотенце на стол и берет полупустую чашку.

– Значит, вы знали мою сестру? – начинаю я, садясь напротив.

– Да, немножко, – отвечает она. – Мы виделись всего пару раз, но она была очень добра ко мне. Она хотела помочь.

Я вскидываю брови.

– Это на нее похоже, – говорю я, делая глоток чая. – Она всем хотела помочь. Такой у нее был характер.

– Я так расстроилась, когда узнала о ее смерти, – говорит она.

– Да, – отвечаю я. – Это стало для всех огромным потрясением. Вы ведь тоже там были, да?

– Где?

– В Сирии, – говорю я. – Вы были там с ней?

– Нет-нет. – Она качает головой. – Я не из Сирии. Я живу рядом с домом вашей матери. Меня зовут Фида.

С бешено колотящимся сердцем я ставлю чашку на стол.

– В доме Пола?

– Да.

– Это из-за вас мою сестру арестовали?

– Да, но произошла большая ошибка.

– Большая ошибка? – резко говорю я. – Насколько я понимаю, ей пришлось покинуть Херн Бэй из-за того, что вы вызвали полицию. Не сделай вы этого, она бы не поехала в Алеппо. Она была бы жива.

– Произошло недоразумение. – Она смотрит на меня умоляюще. – Если позволите, я могу все объяснить.

– Мне не нужны ваши объяснения! – кричу я. – Уже слишком поздно. Моей сестры больше нет.

– Но мне нужно кое-что вам сказать, – пытается продолжить она. – Мне нужно… Мне нужна ваша помощь. У меня…

– Пожалуйста, уходите, – говорю я, вставая со стула.

– Прошу вас, просто позвольте мне сказать! – кричит она.

– Послушайте, дорогуша, мне не интересно. – Я складываю руки на груди. – А теперь убирайтесь.

Она встает, и я веду ее к двери.

– Простите, – поворачивается она ко мне. – Я просто хотела…

– Вы слышали, что я сказала?! – кричу я, распахивая перед ней дверь. – Я сказала – убирайтесь.

36

Я возвращаюсь в дом. Мне радостно, что под конец жизни я все-таки вступилась за сестру. Теперь можно продолжать. На всякий случай хватаю еще одну бутылку вина. Однако, поднимаясь по ступенькам, я слышу какой-то грохот. Повернувшись, вижу на коврике у двери стопку почты.

Наверху лежит пухлый упаковочный конверт. Наклонившись, я его поднимаю. Наверное, это Полу – мне никто никогда ничего не присылает. Но затем я замечаю на конверте написанное печатными буквами мое имя, а с обратной стороны логотип газеты, в которой работала Кейт. Я в недоумении разрываю пакет. Заглянув внутрь, я вижу плоский черный предмет. Трясущимися руками я достаю его из конверта.

Диктофон. Его щербатый корпус местами треснул и расплавился, но все равно понятно, что это. Это ведь не…

Внутри что-то еще. Засунув руку в конверт, я вытаскиваю лист бумаги. Взяв бумагу и диктофон, иду на кухню и сажусь за стол читать.

Салли,

Приношу свои глубочайшие соболезнования в связи со смертью вашей сестры Кейт. Она была очень умным и храбрым человеком и лучшим журналистом из всех, с кем мне доводилось работать. Этот диктофон нашел один из спасателей близко к тому месту, где ее видели в последний раз. Его отправили в редакцию, однако, судя по содержимому записей, этот предмет скорее личного, нежели профессионального плана.

Я тесно сотрудничаю с Министерством обороны и сирийским консульством и свяжусь с вами, как только появятся новости.

Пока же, если я могу вам чем-нибудь помочь в этот сложный период, пожалуйста, обращайтесь.

С наилучшими пожеланиями,

Гарри Вайн

Гарри Вайн. Я снова и снова прокручиваю имя в голове и наконец вспоминаю. Гарри. Редактор Кейт. Она говорила о нем каждый раз, когда приезжала домой. В духе: «Гарри точно понравится» или «Надо сказать Гарри, вот он удивится». Насколько я знаю, она была крестной его детей. Двух девочек. Помню, я всегда ревновала ее к этому Гарри и его семье и думала, почему она не может так вести себя со мной и с Ханной.

Свернув письмо и положив его на стол, я думаю о тех временах, когда Кейт нас навещала. Я терпеть не могла ее визиты. Мама несколько дней готовила дом к ее приезду и закупала правильную еду. А потом мы все сидели наготове на диване и ждали, пока приедет она – любимая дочь. Глядя не нее – модную и элегантную, – я в своем дешевом старье всегда чувствовала себя серой мышкой. Я смотрела на нее и думала – как ей это удается, как после того, что она сделала, ей так везет? На ней словно невидимый плащ, оберегающий от всякого зла. К чему бы она ни прикоснулась, все превращалось в золото. А я была полной ее противоположностью.

Однако она не могла все время притворяться. Иногда мы мельком видели настоящую Кейт, и зрелище это было не из приятных. Например, на десятый день рождения Ханны. Ханна так об этом и не забыла. Никто не забыл. Даже мама была потрясена. Мы знали, что Кейт только что вернулась из довольно жуткой командировки в Сектор Газа, но не думали, насколько сильно эта поездка на нее повлияла. Мама купила Ханне на день рождения куклу Барби, Ханна была в восторге. Она передавала куклу всем своим подружкам, и они по очереди расчесывали Барби волосы и переодевали. Это был великолепный день, дети играли в саду, пока мы резали торт. Я стояла на кухне и считала свечи, когда в дверях появилась Кейт. В руках она держала куклу, и у нее было странное выражение лица.

– Западные дети такие избалованные, что меня тошнит, – сказала она, зайдя на кухню. – Посмотри на все это – это же ужас.

– Да ну брось, Кейт, всего-то сосиски в тесте и немного торта, – ответила я. – Далеко не верх роскоши.

– Я провела последние несколько недель, разговаривая с детьми, у которых нет ничего, – надменно сказала она. – Ни игрушек, ни книг, у большинства даже нет доступа к водопроводу. Увидь ты этих детей, Салли, ты бы десять раз подумала, прежде чем потакать капризам дочери.

– Я не потакаю ее капризам, – ответила я. – У нее сегодня день рождения. Пожалуйста, не закатывай скандал.

– Скандал? – закричала она. – Ой, точно, я забыла. Тебя же только это волнует, да? Это в твоем духе – не поднимать шум. Не задавать вопросов. Не закатывать скандалов. Все как в детстве.

Я собиралась ей ответить, когда через заднюю дверь на кухню вошла Ханна.

– Вы не видели мою куклу? – глядя на нас, спросила она. – Ах, вот же она. Тетя Кейт, можно я ее заберу?

И тогда Кейт сделала нечто настолько ужасное, что мне до сих пор мучительно об этом думать. Злобно взглянув на Ханну, она шагнула ей навстречу и сказала: «Знаешь что, Ханна, давай поиграем в Сектор Газа». После этого она оторвала кукле голову и бросила на пол.

Ханна была в истерике. На ее плач прибежала мама и дети из сада; моментально заметив выражение лица Кейт, мама тут же вмешалась, заверив Ханну, что сейчас мы отправим куклу в больницу для игрушек и она будет как новая. Затем мы вынесли в сад торт и зажгли свечи. Но день был испорчен, и когда друзья ушли, Ханна легла в кровать и плакала, пока не уснула. После этого случая она больше никогда не была с Кейт прежней. Ее любимая тетя стала какой-то другой – непредсказуемой и пугающей.

Но я-то и так знала, какая она на самом деле.

Я сажусь за стол и, взяв в руки диктофон, вожусь с кнопками. Мне немного стыдно. Эта вещь принадлежала Кейт, и, нажимая на кнопку воспроизведения, я чувствую себя так, словно вторгаюсь без приглашения в ее жизнь. Но раздается лишь громкий шипящий звук. Наверное, диктофон сломан. Неудивительно, учитывая, в каком он состоянии. Я нажимаю на стоп и пробую еще раз. Он снова потрескивает, и я слышу голос, но он принадлежит не Кейт. Он принадлежит маме.

– Прием. Прием. Так ведь говорят, да? Я должна говорить в эту штуковину, потому что постоянно забываю, где оставила очки. Кейт говорит, что, если так пойдет и дальше, я истрачу целый тропический лес стикеров, поэтому она купила мне эту милую новенькую вещицу. Но я просила ее не переживать. Я слишком стара для всей этой новомодной чепухи.

Я слушаю мамин голос, и по щекам текут слезы. По голосу кажется, что она очень старая, совсем беспомощная. В эти последние дни меня не было рядом. Я на нее злилась.

– О, мама, – шепчу я, когда голос затихает.

Раздается шипение, и я решаю, что это конец записи. Я беру диктофон и пытаюсь найти кнопку перемотки. Но тут мама продолжает:

– Я говорю это, потому что все думают, что я свихнулась, но я уже дважды его видела, совершенно ясно и четко.

Что? Не может быть. Я перематываю, чтобы прослушать с начала.

– Маленький мальчик. Совсем малыш, лет трех-четырех, в соседнем доме. Частенько его вижу. В саду, у сарая – порхает с места на место, как маленький эльф. Я также слышу его голос, чаще всего по ночам. Слышу, как он плачет и зовет маму. Пол думает, что я начинаю сходить с ума, и, наверное, он прав… Дело в том, что он точная копия моего милого Дэвида. Я так по нему скучаю…

Маленький мальчик… Теперь я помню, что сказала Кейт. Во время нашего последнего телефонного разговора.

У меня к тебе просьба. Это очень важно, Салли. Я хочу, чтобы ты понаблюдала за домом, расположенным рядом с маминым…

Голова идет кругом; я сижу с устройством в руках и пытаюсь понять, что имела в виду мама. Хоть у нее и ехала крыша, она тоже видела мальчика. Как и Кейт.

Затем мне вспоминаются слова Фиды. Что она пыталась мне сказать?

Мне нужна ваша помощь.

Я опускаю диктофон и встаю из-за стола. В том доме явно творится нечто странное. Я хватаю валяющееся на лестнице пальто и выхожу на улицу, в ушах у меня звенит голос Кейт.

Пожалуйста, Салли.

На этот раз я ее не подведу.

37

Солнце только начинает садиться, когда я подхожу к Смитли Роуд. Мамин старый дом золотится в оранжевых лучах заката. И хотя это всего лишь обветшалый двухквартирный домишко, он выглядит вполне мило. Мне вспоминаются пасхальные воскресенья, когда мама тащила нас на пляж в Рекалвере смотреть на танцующее солнце.

Подходя к дому, я четко вижу нас троих. Мы сидим, съежившись на потрепанном покрывале, и ждем восхода солнца. «Смотрите на воду!» – кричит мама; на волнах, как огромный пляжный шар, качается солнце. «Оно танцует! – кричит Кейт. – Оно правда танцует!»

Это была всего лишь иллюзия, двигалась вода, а не солнце. Я это знала и считала всю затею глупой – всего лишь детская сказка, передающаяся из поколения в поколение. Однако Кейт с мамой в это верили и сидели словно зачарованные, растворившись в своих фантазиях, пока солнце порхало над волнами.

Вдруг это тоже фантазия, думаю я, подходя к двери. Что, если этот ребенок – лишь плод маминого с Кейт воображения? Однако как бы там ни было, мне приятно хотя бы что-то делать. Возможно, именно это чувствовала Кейт, отправляясь за тридевять земель в поисках каких-то историй.

Подойдя к входной двери, я замечаю, что она открыта. Легонько постучав, я недоумеваю – кто оставляет дверь открытой в столь поздний час?

– Здравствуйте? – зову я. – Есть кто дома?

Через приоткрытую дверь я вижу, что внутри темно. Мне вдруг становится страшно. Может быть, стоит вернуться сюда завтра днем, когда на улице будет более людно. Но потом я снова думаю о Кейт. Нужно ей доказать, что я могу быть сильной. Сделав глубокий вдох, я захожу в дом.

В коридоре так темно, что почти ничего не видно. С бешено колотящимся сердцем я прохожу дальше.

И затем, когда глаза привыкают к темноте, я вижу ее. Она лежит в странной позе у подножия лестницы, и лицо у нее закрыто руками. Черт. Что произошло? Я подхожу и убираю ее руки от лица. Оно все в крови.

– Фида, – говорю я, пытаясь сохранять спокойствие. – Фида, что случилось? Вы упали?

Она что-то бормочет.

– Вам нужно в больницу, – говорю я. – У вас могут быть переломы.

Я сую руку в карман, но телефона там нет. Видимо, в спешке забыла дома.

– Фида, у вас есть мобильник? Или городской телефон?

– С-с-с… – говорит она, показывая пальцем на что-то у меня за спиной.

– Что? – Я не решаюсь обернуться.

– С-с-с… – Глаза у нее вылезают из орбит.

Я смотрю через плечо в темноту. Там пусто.

– Где телефон, Фида?

– С-с-с… – Она пытается мне что-то сказать.

Я прохожу дальше по коридору, но телефона нигде не видно. Под ногами у меня что-то липкое. Я вздрагиваю. Это кровь. Дом пропах кровью. Я помню этот запах. Так пахнет мое детство. И хотя первой на место преступления всегда прибегала Кейт, я маячила у нее за спиной, приподнимаясь на носочки, чтобы рассмотреть, как там мама. Кейт всегда меня прогоняла, но я видела синяки, я чувствовала запах крови.

Нужно уносить отсюда ноги. Возможно, получится как-то перетащить ее к маме в дом и оттуда уже вызвать полицию.

– С-с-с… – с трудом выговаривает она, после чего ее голова падает обратно на ступеньки.

– Простите, я не понимаю, – произношу я, сердце рвется у меня из груди. – Так, надо попытаться встать.

Она мотает головой и хватает меня за руку. Прерывисто дыша, она выталкивает из себя слова.

– Он… ушел.

– Кто ушел? – Она имеет в виду своего мужа?

Глаза у нее закатываются.

– С-с-с, – мучаясь от боли, выговаривает она. – Сарай. – Последнее слово камнем падает у нее изо рта.

– Сарай? Он в сарае?

Мне страшно. Хочется убежать. Но Фида крепче сжимает мою руку.

– Вы… должны… пойти. – Выплевывая слова, она с каждым слогом сжимает мою руку все сильнее. – Мальчик…

Обессилев от попыток говорить, она снова ложится, после чего приподнимает голову и умоляюще на меня смотрит.

– Пожалуйста…

– Ваш маленький мальчик в сарае?

Она кивает.

– Помогите ему, – выговаривает она.

Затем ее голова падает. Я кладу руку ей на грудь. Она без сознания, но дышит.

Я встаю, сердце вырывается из груди. Это уже слишком. Нужно вызвать полицию. Но если, пока меня не будет, с ребенком что-то случится, я себе этого никогда не прощу. Хотя бы этому ребенку я могу помочь.

Сняв пальто, я аккуратно накрываю им Фиду и прохожу дальше в дом.

Будь храброй, говорю я себе, распахивая заднюю дверь и выходя в темный сад. Будь как Кейт.

38

На подкашивающихся ногах я иду по траве к сараю. Что, черт возьми, я здесь делаю? Из-за вина и таблеток я плохо понимаю, что происходит, но знаю – отступать нельзя. Если я смогу помочь этому маленькому мальчику, значит мои тридцать пять лет на этой земле пройдут не зря. Может, даже Пол будет мной гордиться. Увидит, что я могу быть хорошим человеком.

Я подхожу к сараю. Дверь открыта нараспашку. Досчитав до трех, я захожу внутрь.

– Есть тут кто? – зову я, сердце колотится так бешено, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

– Есть тут кто? – повторяю я. – Не бойся. Не надо прятаться. Я пришла тебе помочь.

Когда глаза привыкают к темноте, я вижу, что это всего лишь обычный сарай, заваленный цветочными горшками и старыми коробками. А что я ожидала увидеть – подземелье? Видимо, от удара по голове Фида начала бредить. Здесь негде спрятать ребенка. Он явно где-то в доме.

Уже собираясь уходить, я слышу в углу какой-то шорох. Я замираю.

Душа у меня уходит в пятки. Но затем я замечаю в дальнем углу движение. Я подхожу ближе и вижу крошечного мальчика, сжавшегося за стремянкой.

– О, господи, – тихо говорю я, сердце бешено колотится у меня в груди.

Я иду к нему, и он еще сильнее вжимается в стену.

– Не бойся, – шепчу я, ощущая его страх. – Я тебя не обижу.

Мальчик что-то бормочет.

– Что ты сказал, милый?

Я опускаюсь на колени и осторожно к нему пододвигаюсь. Помню, когда Ханна была маленькой, она очень стеснялась и просто терпеть не могла, когда взрослые над ней нависали – это ее пугало. Мама всегда говорила: «Если хочешь, чтобы дети тебе доверяли, стань рядом с ними маленькой».

– Как тебя зовут? – спрашиваю я его. Сев на пол рядом с ним, я кладу руки на колени.

Он быстро поднимает на меня глаза, после чего снова закрывает личико ладошками. До чего же крошечные у него ручонки.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. – Играешь в прятки?

Он смотрит на меня непонимающе, и я пытаюсь снова:

– Пошли найдем маму?

Он кивает и что-то шепчет. Наклонившись ближе, я ласково беру его за руку и тяну из его укрытия.

– Что ты сказал, мой хороший?

– Найдем маму, – говорит он, впервые смотря мне в глаза.

– Пойдем, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Пойдем искать маму.

Я протягиваю руку, но он не двигается.

– Пойдем, – говорю я.

– Нет! – кричит он, мотая головой. – Туда нельзя. Там плохой дядя.

Малыш очень напуган, но я не знаю, что делать. Я догадываюсь, что «плохой дядя» – это его отец, и если он сюда явится, нам крышка. Нужно перетащить ребенка и Фиду в мамин дом и там уже решить, что делать дальше.

– Там нет никакого плохого дяди, – говорю я, садясь перед ним на колени. – Он ушел. Но я знаю одно милое местечко, куда можно пойти. Это дом моей мамы, и готова поспорить, там полно вкусного печенья. Я тебя угощу, а потом и мама твоя придет.

– Мама не там! – кричит он. – Мама внизу.

Он показывает на пол.

– Не глупи, – говорю я. – Твоя мама не внизу.

– Она там! – кричит он. – Она внизу.

Опустившись на пол, он отодвигает кусок старого ковра.

– Там, – говорит он.

Я подхожу ближе. В полу прямоугольное отверстие. Я наклоняюсь, чтобы присмотреться. Отверстие похоже на подвальный люк с прикрепленным к полу огромным металлическим засовом.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, смотря на мальчика.

Он что-то говорит, но ничего не разобрать; наклонившись к нему ближе, я случайно задеваю старое металлическое ведро, которое с громким лязгом катится по каменному полу. Мальчик шарахается от звука и уже собирается убежать.

– Ш-ш-ш, все хорошо, – я беру его за руку, – успокойся. Это всего лишь дурацкое старое ведро.

Он в ужасе. Ласково поглаживая его по голове, я чувствую, что он дрожит всем телом. Его волосы пахнут чем-то затхлым, словно их не мыли несколько недель.

– Все хорошо, – шепчу я, хотя сама ужасно боюсь.

– Мама, – снова говорит он, вырываясь у меня из рук. – Мама там, внизу.

Он показывает пальцем на люк. Если это игра, возможно, мне стоит ему подыграть, немножко его рассмешить и убираться отсюда.

– Она там? – ласково говорю я, подходя к нему. – За этой дверью?

Он кивает.

– Открывай, – говорит он. – Открой.

Сев на корточки, я дергаю засов. Он очень тугой, и мне приходится тянуть со всей силы. Наконец он поддается, и я тяну ручку на себя. Из углубления в полу струится тусклый свет, и мальчик проскальзывает мимо меня и ныряет в люк.

– Постой! – кричу я, склонившись над дырой. Вниз ведут ступеньки. Мальчик исчез в темноте.

Нужно его оттуда вытащить. Я начинаю спускаться вниз. По деревянным ступенькам, какие обычно ведут на чердак, я спускаюсь в широкое, душное помещение, тускло освещенное одной-единственной лампочкой в центре потолка.

В помещении пахнет потом и сыростью, и я зажимаю рот рукой. Что это, черт побери, за место? Я вижу голые кирпичные стены; из щелей торчат лохмотья желтого утеплителя. Сделав шаг вперед, я замечаю у стены грязный матрас с наброшенным сверху тонким стеганым одеялом. На нем изображены выцветшие мультяшные персонажи.

Шагая вперед, я закрываю рот рукой. Запах настолько сильный, что я боюсь – стоит мне убрать руку, меня вырвет. Я задеваю ногой какой-то предмет, и он катится по полу. С бешено колотящимся сердцем я опускаю глаза посмотреть, что это. Серебряная ручка. Что-то в ней кажется мне странно знакомым.

Я оборачиваюсь в поисках мальчика. Он в другой части помещения. У дальней стены стоит еще одна кровать.

– Мамочка, проснись! – кричит он, забираясь на кровать, и в этот момент я замечаю посреди кровати бугорок. Кровь стынет в меня в жилах. На кровати кто-то есть. Его мама.

– Тетя пришла! – кричит он. – Тетя пришла. Она хорошая.

Он сдергивает одеяло, и я вижу пучок грязных светлых волос. Кто эта бедная женщина? Мальчик забирается ей на колени, и она покрывает его личико поцелуями.

– Э-э-э, здравствуйте, – говорю я. – Меня зовут Салли, я…

Женщина поднимает голову. Я смотрю ей в глаза, и мой мир переворачивается с ног на голову.

– Мама? – шепчет она.

39

– Ханна! – выдыхаю я. – Что… что ты здесь делаешь?

– Дэвид устал, – говорит мальчик. – Мамочка, обними Дэвида.

Она обнимает мальчика и баюкает его на руках, как я ее баюкала, когда она была маленькой.

– Это твой сын? – спрашиваю я. Не знаю, что еще сказать.

Она смотрит на меня и кивает, и мне кажется, что мое сердце вырвали из груди.

Слишком много всего сразу.

Затем наверху раздаются шаги.

– Салли?

При звуке его голоса я поворачиваюсь и непроизвольно отнимаю руку ото рта.

– Ох, слава богу, ты здесь! – кричу я.

Однако вместо того, чтобы подойти ко мне, он идет к Ханне.

– Мы ее нашли, Пол, – всхлипываю я. – Нашу девочку.

Я двигаюсь им навстречу, но что-то меня останавливает. Пол держит Ханну перед собой, обхватывая ее одной рукой. Он разъярен.

– Пол? – спрашиваю я.

Потом я замечаю. У него в руке что-то есть. Что-то сверкающее.

– Что ты делаешь, Пол? Прикалываешься?

Слова легко слетают у меня с языка, и я едва-едва не смеюсь. Это ведь шутка, да?

– Более насущный вопрос, Салли, – говорит он, – Это что ты здесь делаешь? Что ты тут забыла? Закончилось бухло?

Это не шутка. Это происходит на самом деле.

Пол держит Ханну между нами, она так близко, что я чувствую ее дыхание на своей коже, как раньше, когда она засыпала у меня на плече. Ее прекрасные светлые волосы коротко подстрижены и торчат непослушными, жирными прядями. Она всегда так следила за своими волосами, так ими гордилась.

– Твои волосы, – всхлипываю я. – Что случилось с твоими прекрасными волосами?

Моя красивая голубоглазая девочка, пропавшая больше пяти лет назад, превратилась в истощенную женщину с впалыми глазами. Она смотрит на меня, затем моргает и отворачивается, и я чувствую, как внутри оживает нечто, исчезнувшее в тот день, когда она пропала. Это моя дочь, и я готова на все, лишь бы ее отсюда вытащить. Нет ничего сильнее материнской любви.

– Ханна, – шепчу я, протягивая к ней руку. – Все хорошо. Я рядом.

Пол тянет ее назад. Мой мозг до сих отказывается понимать, что за предмет он держит в руке.

Он смеется.

– Давно не слышал ничего настолько смешного. Ты рядом. Как трогательно.

– Она моя дочь, Пол, – говорю я, не отрывая от него глаз.

– Ха, – фыркает он. – Не смеши меня. Твоя дочь? Ты никогда не была ей нормальной матерью, ты – позорище. Вот поэтому мне и пришлось вмешаться, защитить девочку, направить, так сказать, в нужном направлении.

Он отодвигает от стены деревянный стул и садится, все еще прижимая Ханну к груди. Почему она молчит? Почему просто его не оттолкнет?

– Пол, что происходит? – спрашиваю я, двигаясь к ним. – Просто отпусти ее.

Он смотрит на меня, а я смотрю на него.

– Отпущу, когда сам решу, – говорит он. – Но сначала я хочу кое-что тебе сказать, и не делай глупостей, Салли, иначе я перережу ей горло.

Он отрывает руку от ее грудной клетки, и только тогда я вижу, что в руке у него нож. Он поднимает его к лицу Ханны.

– Пол, какого черта? – кричу я. – Пожалуйста. Зачем ты это делаешь?

– Зачем я это делаю? – спокойно спрашивает он. – Хм, хороший вопрос. Я это делаю, потому что ты не оставила мне выбора. Я от природы воспитатель и падок на особо запущенные случаи. Иначе почему, по-твоему, я начал с тобой встречаться? Но настал момент, когда нужно было принять решение. Надо было спасти Ханну и спрятать ее в безопасном месте. Ты плохо обращалась со своим ребенком, Салли. Кто-то должен был положить этому конец.

Во мне закипает знакомый гнев, который я все детство пыталась сдержать. Но если я хочу вытащить Ханну отсюда, нужно сохранять самообладание. Пусть говорит, решаю я, садясь на пол и подгибая ноги под себя, пусть говорит, пока не наступит подходящий момент.

– Спасибо, – благодарю я, пытаясь, чтобы голос звучал ровно. – Спасибо, что так хорошо о ней позаботился.

Ханна хмурится. Она в замешательстве, но я ободряюще киваю ей головой.

– А теперь, если ты ее отпустишь, – продолжаю я, – я скажу полиции, какое хорошее дело ты сделал, спрятав ее в безопасном месте, подальше от моих сцен, подальше от меня. Они поймут. Я скажу им, что сама во всем виновата.

– Тупая дура! – орет он, вскакивая со стула и поднимая Ханну за горло. – За идиота меня держишь? Никто из нас отсюда не выйдет, понятно? Никто.

40

Я сижу на полу, прижав колени к груди и глядя на стену перед собой. Она испещрена надписями красной ручкой. Одно слово выделяется, оно повторяется много раз, и это слово – «мама».

– Трогательно, да?

Пол улыбается. Как смеет этот ублюдок улыбаться после того, что он сделал?

Я молчу. Ответив, я дам ему понять, что играю по его правилам.

– Посмотри на это, – говорит он. – Видишь, что здесь написано? «Помоги мне, мама». Разве это не мило? Девочка звала маму. Но мама так и не пришла, да ведь, Ханна? Она была слишком увлечена алкоголем. Я так ей и сказал – пиши что хочешь, мне плевать, потому что одно я знаю точно – мама не придет. Маме плевать. Я ведь прав, Салли?

Я мотаю головой. Моя доченька меня звала, а я не слышала.

Дэвид плачет в кровати, и я встаю, чтобы его утешить.

– Оставь его! – рявкает Пол.

– Ему страшно, – говорю я. – Он же совсем малыш.

– Я сказал – оставь его.

Он проводит ножом по стене, и я сажусь обратно, тело у меня немеет от страха.

– Чей это ребенок? – спрашиваю я, пытаясь заглушить его плач.

Пол смеется и крепче прижимает Ханну к себе.

– Ты ей скажешь или мне сказать? – говорит он.

Она опускает голову.

– Хорошо, скажу сам, – закатывая глаза, говорит он. – Он мой, тупая овца. Это мой ребенок. И это твоя вина.

Дэвид продолжает хныкать, мне не хватает воздуха. Я не могу дышать, слушая, как мужчина, которого я когда-то любила, рассказывает, как совратил мою дочь.

– Ты все время была пьяна, – говорит он, крепче сжимая Ханну за грудь. – Помнишь, когда мы только познакомились, ты бросила пить, сказала, что прозрела и теперь чиста как стеклышко? Что ж, всего-то и требовалось немного тебе помочь, и, сама того не заметив, ты вернулась на старую дорожку – вся в отца. Мне так нравилось за тобой наблюдать. Как ты себя разрушаешь. Ты была такая глупая и наивная и так отчаянно жаждала любви, что мне не составило труда убедить тебя – мне интересна ты, а не твоя красавица-дочка. Вскоре ты уже не смогла бы заботиться о Ханне. Кто-то должен был вмешаться. Девочка жаждала утешения, и я пришел ей на помощь.

Ханна поворачивается ко мне. Ее глаза наполнены слезами. Она снова похожа на маленькую девочку, и я протягиваю к ней руки.

– Прости меня, милая, – шепчу я. – Мне очень жаль.

– Ей жаль, Ханна, – передразнивает он. – Ты слышала? Маме жаль. Разве это не мило?

Ханна вздрагивает от его слов, мне хочется ее утешить, но меня останавливает нож, крепко прижатый к ее горлу.

– И как-то ночью мы перешли черту, не так ли, милая? – Он тыкает Ханну в бок. – Не так ли? Расскажем твоей прекрасной маме, где ты меня соблазнила?

Ханна не поднимает головы, но я вижу, что она плачет, ее плечи содрогаются. Я этого не вынесу.

– Скромничаем, да? – говорит он, приближая свое лицо к ее. – Ладно, расскажу сам.

За всю свою жизнь я никого не ненавидела так сильно, как этого мужчину. Он чудовище, и я сама впустила его в наш дом. Как я могла быть такой слепой?

Я закрываю уши ладонями и начинаю гудеть себе под нос, чтобы заглушить его голос, но он это замечает и подскакивает ко мне, таща Ханну за собой по полу.

– А ну убери свои чертовы руки от ушей, не то я ее прикончу! – рявкает он. – Я заставлю тебя слушать, ясно? Еще раз попытаешься закрыть уши, и, клянусь, я ее убью, медленно, прямо у тебя перед носом. Понятно?

– Да, – шепчу я. – Понятно.

– Славно, – говорит он, возвращаясь к стене. – На чем я остановился? Ах, да, вот на чем. Лето две тысячи девятого. Ей только-только исполнилось шестнадцать. Какой чудесный возраст! Ты уже несколько месяцев со мной флиртовала, так ведь?

Он дергает Ханну за волосы.

– Я спросил, так ведь?

Она скулит и кивает.

– Ты на нее наехала за то, что она пыталась найти своего отца, – говорит он. – Ночь за ночью я возвращался домой, слыша твои крики и вопли. Ты орала, как базарная баба, и никак не могла заткнуться. И потом произошел этот инцидент с часами. Для бедняжки это стало последней каплей.

По моему телу пробегает дрожь.

– Думала сохранить это в тайне, да? – спрашивает он, качая головой. – Думала, я не узнаю, что ты напала на собственную дочь? Но, когда я пришел домой, Ханна сама мне все рассказала. Как ты бросилась на нее как чокнутая и разбила часы. Она тряслась как осиновый лист. Бедняжка была очень напугана. Но, видишь ли, этот момент стал поворотным, Салли. Именно тогда я понял, насколько ты можешь быть опасна.

– Опасна? – запинаюсь я. – Я… я не опасна. И Ханна это знает.

– Ханна боялась тебя до смерти! – орет он. – И я тоже. Когда она рассказала мне про часы, я понял, что придется взять инициативу в свои руки, как поступают ответственные взрослые люди. Именно тогда я начал строить планы о том, как вытащить Ханну.

– Взрослые ответственные люди?! – ору я. – Да ты психопат.

Он кивает, и по его лицу ползет зловещая улыбка.

– Уж кто бы говорил, – отвечает он. – Вот что я тебе скажу, Салли, ты была никудышной женой, но как мать ты была еще хуже.

– Я лишь хотела, чтобы она была счастлива, – говорю я, слова застревают у меня в горле. – Я боялась, что ей разобьют сердце. Хотела, чтобы она выбралась и жила нормальной жизнью, не как я.

– Нормальной жизнью, говоришь? – спрашивает он, сверля меня глазами.

Мне больно на него смотреть, ведь он ничуть не изменился: он все тот же Пол, добрый парень, в которого я когда-то влюбилась, но теперь он словно одержим.

– Несложно быть лучше тебя, – полным яда голосом говорит он. – Хотя с кого девочке было брать пример? Буйная алкашка да старуха с приветом.

– У нее была тетя Кейт, – отвечаю я. – Она вырвалась. Ханна тоже могла.

– О, да, Кейт, – качает головой он. – А я-то думал, когда мы к ней вернемся. Кейт уехала из этой дыры, потому что терпеть тебя не могла. Поэтому и не приезжала. Думаешь, она хотела, чтобы ее пафосные лондонские друзья знали о тебе, пьянице-сестричке? Она тебя стыдилась. Она сама мне это сказала… как раз после того, как я ее трахнул.

– Что? – вырывается у меня. – Нет. Ты лжешь.

Но затем я вспоминаю, как он рассказывал мне о ночи, когда Кейт проникла к соседям в сарай. Он был с ней.

– Заткнись! – говорит он, обвивая рукой горло Ханны. – Я не хочу говорить о твоей мертвой сестре-шлюхе. Это было легко. Нет, я хочу, чтобы ты услышала, как твоя дочь заманила меня в постель.

Он поворачивает нож в руке. Лезвие так близко к ее горлу, что одно неловкое движение может стоить ей жизни. Я прошу его держать нож прямо, но он продолжает им вертеть: туда-сюда, туда-сюда. Это невыносимо.

– Тебя не было дома, – продолжает он. – Черт знает, где ты была, наверное, на очередной попойке. Я вернулся домой с работы, уставший и голодный, но в холодильнике было пусто. Я поднялся наверх, и она была там: крутилась в спальне в одном нижнем белье. Я стоял в дверях, смотрел на нее, и тут меня осенило: «Вот она, моя награда, которую я так долго ждал, лежит передо мной на блюдечке». Я это заслужил: сколько лет я страдал, таскал тебя домой из вонючих пабов, смывал с тебя грязь, нюхал вонь от перегара, трахал твое дряблое тело. Поэтому я зашел в комнату, взял ее за руку и прижал к стенке.

– Прекрати! – кричу я, закрывая уши руками. – Зачем ты это делаешь?

– Что я тебе сказал насчет рук?! – вопит он, опустив руки, я начинаю безмолвно считать в голове, пытаясь заглушить его слова цифрами.

Раз, два, три, четыре…

– Снова, и снова, и снова, – говорит он. – У стены, на полу, на кухне, на твоей кровати…

Пять, шесть, семь, восемь…

– Стоило тебе уйти, она смотрела на меня своими большими голубыми глазами, и я уступал…

Девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

– Но один раз мы были недостаточно осторожны, да, Ханна?

Я перестаю считать и смотрю на него.

– У нас случилась небольшая беда, точнее, у нее.

Он водит ножом по лицу Ханны. Внутри у меня все сжимается.

– Мама-подросток, – говорит он. – Прямо как ты.

Голова у меня сжимается все сильнее и сильнее, словно вокруг завязали ленту.

– Чудовище.

Это все, что у меня хватает сил выговорить. Больше нет никаких слов.

– Маленький мальчик, – говорит он, не обращая внимания на мою вспышку. – Милый малыш. Вот поэтому нужно было вытащить Ханну. Я должен был спрятать ее в безопасном месте, подальше от твоих пьяных выходок. Бог знает, что бы ты с ней сделала, если бы узнала.

Гнев, который я сдерживала целый час, вырывается наружу; я вскакиваю на ноги и останавливаюсь, только заметив, как дернулся нож.

– Что бы я с ней сделала?! – кричу я. – Я бы ее защитила, спасла от тебя! Я разорвала бы тебя на куски! Ты психопат!

Он сидит, до жути спокойный, и смотрит на меня. Затем он начинает смеяться.

– Вот она, Ханна! – вскрикивает он. – Вот настоящая Салли. Жестокая, неуравновешенная алкашка. Вот от кого я тебя спас.

Затем он спокойно встает и толкает Ханну обратно на стул. Держа нож перед собой, он шагает ко мне.

– А знаешь что, Ханна? – говорит он, смотря мне в глаза, когда я делаю шаг назад. – Я передумал. Возможно, твоей маме нужна не психологическая пытка, а кое-то пожестче. Ты ведь этого хотела, не так ли, Салли? Всегда чувствовала себя обделенной, когда папаша колотил твою сестру, да ведь?

Он хватает меня за волосы и бьет кулаком в глаз. Я кричу и, пошатываясь, делаю шаг назад. Боль невыносима.

– Вот почему Кейт провоцировала вашего старика, как думаешь? – говорит он, нависая надо мной, когда я корчусь на полу, закрывая глаза руками. – Потому что ей нравилось, когда он ее избивает. Ей это нравилось, ведь так она могла получить немного внимания. А ты ей завидовала: тебе тоже хотелось внимания. Но ты все же унаследовала немного отцовской жестокости. Помнишь случай с бутылкой? Кейт очень понравилась эта история, она сразу переманила ее на мою сторону.

Я убираю руки от лица. Глядя на ярко-красные пятна на своих ладонях и ощущая во рту металлический привкус крови, я вдруг вижу нависшее надо мной лицо Пола той ночью. Вижу, как он стоит с бутылкой в руках, а я сжимаюсь на полу, как сейчас. И вдруг я вспоминаю. Как Пол разбирает бутылку. Как касается осколками своих рук, не переставая хохотать.

Это не я. Я этого не делала.

– Ты лжец, – бормочу я, с трудом поднимаясь на ноги.

– Что-что? – Он шагает мне навстречу.

– Я сказала – ты лжец.

– Ой, взгляни, Ханна, – ухмыляясь, говорит он. – Наша маленькая чемпионка выходит на второй раунд. Что на этот раз, Салли, – кулаки или что-то посерьезнее?

Он машет ножом в мою сторону, и я пытаюсь сосредоточиться на серебристом лезвии. Я больше не боюсь. Я готова вытерпеть все что угодно, если это поможет уберечь Ханну. Пусть убьет меня, мне все равно, лишь бы она выбралась отсюда живой.

41

Я не могу дышать.

Он сидит на мне, держа одной рукой, а другой прижимая к моему горлу нож. Я не могу говорить, могу лишь слушать, как он планирует меня убить.

– Что думаешь, Ханна, а? – говорит он. – Как лучше поступить с мамочкой? Перерезать ей горло или еще повременить?

Из дальнего угла комнаты раздаются всхлипы. Малыш Дэвид. Мне хочется его позвать, обнадежить, но такое чувство, что Пол это осознает и еще сильнее давит мне на грудь. Я пытаюсь разобраться. Пытаюсь разложить все по полочкам. Я должна все узнать, прежде чем умру.

– А как же телефонный звонок? – спрашиваю я, вспоминая голос Ханны в трубке, заверяющий меня, что с ней все хорошо. – Я с ней говорила. Она сказала, что в порядке.

– О, да. – Он наклоняется к моей щеке. – Понравилось, да? Мы тогда поехали на денек в Лондон, да, Ханна? И я сказал: а давай позвоним маме, скажем, что все хорошо. Всего-то маленькая безобидная ложь, чтобы мама не волновалась. Но ты и так не волновалась, правда? Любая другая мать места бы себе не находила, но не ты. Ты была только рада от нее избавиться.

– Неправда.

– Конечно, правда, – с усмешкой говорит он. – Что ты мне сказала? Она теперь взрослая девочка и может делать что пожелает. Позорище.

Я не отвечаю, но знаю, что будет лучше, если он продолжит говорить.

– А как же Кейт? – продолжаю я. – Она навещала Ханну в Брикстоне… Ханна сказала, что там живет.

– Еще одна маленькая поездка, – говорит он. – У меня там старые друзья. Классно, да, Ханна? Заявилась журналистка тетя Кейт, да? Не увидела того, чтобы было прямо у нее перед носом. Тупая тварь.

– А ребенок? – спрашиваю я. – Она родила его в больнице?

Он мотает головой и улыбается.

– Думаешь, я дурак? – говорит он. – Я не собирался так рисковать во имя какой-то там добродетели. Нет, она родила его здесь. Фида принимала роды.

Фида. Она знала, что Ханна здесь. Почему я ее не послушала?

– Полагаю, вы знакомы, – говорит он.

– Откуда… откуда ты знаешь?

– Я следил за ней. Знал, что она замышляет неладное. Видел ее через окно, – презрительно усмехается он. – Слава богу, ты сделала всю работу за меня. Отпугнула ее.

Внутри у меня все леденеет. Она почти мне сказала. Если бы я ее выслушала, все было бы иначе.

– Ей не следовало этого делать, – продолжает он. – Я сказал ей держать рот на замке, но она меня не послушалась. Хорошо хоть сейчас она долго говорить не сможет.

– Это ты с ней сделал? – спрашиваю я, думая о Фиде, лежащей на лестнице. Почему я сразу не пошла в соседний дом и не вызвала «Скорую»?

– Умная девочка, – говорит он. – Даже слишком умная. Но она сорвалась, думала, я не узнаю, что она позвонила в офис и спросила у сонной секретарши мой домашний адрес. Глупышка. Но до чего развратная в постели. Она в какой-то мере как Ханна – дитя распавшейся семьи. Зона боевых действий. Можно сказать, что я в этом отношении немножко как святая Кейт, да?

– Ты и мизинца ее не стоишь, – шепотом говорю я.

– Что-то? – говорит он. – Ну-ка повтори. Что ты сказала?

– Я сказала, ты и мизинца ее не стоишь.

– Что ж, как бы там ни было, я жив, а она мертва. Видишь, Салли, как ты влияешь на людей? Твой отец, мама, Кейт – никого не осталось.

– Мама тебя любила, – говорю я. – Узнай она правду, она бы этого не пережила.

– Хочешь секрет? – Он выплевывает слова мне в лицо, и я ощущаю запах его дыхания. – Ханна, я собираюсь рассказать твоей маме наш маленький секрет.

Ханна не отвечает. Он ее сломил. От моей прекрасной, беззаботной, любящей поспорить девочки не осталось и следа. Лишь оболочка. Прежняя Ханна сделала бы все, чтобы отсюда выбраться. Вместо этого она лишь смотрит и молчит.

– Хорошо, сам скажу, – говорит он, проводя ножом по моему лицу, словно перышком. – Твоя мама переносила это стоически. Гораздо лучше, чем я ожидал.

– Переносила что? – спрашиваю я. – О чем ты?

– Я о твоей матери, – говорит он, возвращая нож к моему горлу. – О твоей дорогой мамочке, которую ты ненавидела. Какая же она была болтливая, прямо как ты. До определенного момента думала, что солнце светит у меня из задницы, но потом начала совать нос в мои дела, надумала со мной поиграть. Бубнила день и ночь в свой диктофон, словно чертова Мисс Марпл.

Закрыв глаза, я слышу мамин голос из диктофона.

Маленький мальчик. Совсем малыш, лет трех-четырех, в соседнем доме.

– Мама знала? – шепчу я. – Она знала про Дэвида?

– Она пару раз видела его в саду, – отвечает он, упираясь локтями мне в живот. – Но кто бы ей поверил? Многие думали, что у нее не все дома. Поэтому я сделал доброе дело и упек ее в дом престарелых.

– Что? Мама не страдала слабоумием?

– Нет, – говорит он. – Но было довольно весело убеждать ее в обратном. Я начал передвигать вещи, чтобы она думала, что сходит с ума. Боже, она решила, что ей мерещится ее мертвый ребенок. К тому моменту, когда я позвонил в дом престарелых, она уже умоляла, чтобы ее туда забрали.

Он качает головой и смеется.

– Тебе нужна помощь, – шепчу я. – Ты нездоров.

– И это говорит конченая алкоголичка, – отвечает он. – Да, Салли, молодчина.

– Зачем ты это сделал? – Грудь у меня сдавливает так сильно, что сердце вот-вот вырвется наружу. – Почему наша дорогая Ханна?

– Она не наша дорогая Ханна, – ухмыляясь, говорит он. – Она появилась, потому что ты залетела от какого-то прыщавого подростка.

– Она была невинной девочкой, Пол.

– Не смеши меня – невинной, – говорит он. – Она шалава, вся в мать. Ты для любого раздвинешь ноги, да, Ханна?

Встав с меня, он идет к тому месту, где Ханна сидит с Дэвидом.

– Подвинься, – говорит он, отталкивая мальчика. Дэвид не сопротивляется и просто садится на пол. Его покорность пугает.

– Как я уже сказал, – продолжает он, – она шалава что надо.

Я поднимаю глаза. Рука Пола держит Ханну за горло. Он поднял ее на ноги и теперь ведет ко мне.

– Что ты делаешь?

Он кладет руки ей на груди.

– Прекрати, Пол! – ору я. – Хватит.

– Мягкие и упругие, – ухмыляется он. – Когда-то ты тоже такой была. Жаль только, что, когда мы познакомились, ты была уже испорченная.

Ханна не поднимает головы, но я вижу, что она напугана – плечи у дрожат, пока его руки шарят по ее телу.

– Нравится, да? – шепчет он.

Его руки опускаются все ниже и ниже, и под конец смотреть становится невыносимо. Я не могу этого допустить.

– Убери руки от моей дочери! – кричу я, налетая на него и выдергивая Ханну у него из рук. Больной ублюдок.

Я пытаюсь вырвать у него нож, но он сильнее меня. Он хватает меня за запястья и бьет лицом в стену, первый, второй, третий раз, брызжа на меня слюной.

– Ты. Никак. Не. Учишься. Тварь.

Он тащит меня назад, моя голова беспомощно повисает, и я чувствую во рту привкус крови.

– Нет, Пол, – стону я, когда он обхватывает руками мое лицо и заглядывает мне в глаза. Его лицо смягчается, и на мгновение кажется, что он хочет меня поцеловать.

Удар прилетает из ниоткуда, и я громко кричу, когда моя голова снова ударяется о стену.

– Хватит!

Где-то в дальнем конце комнаты я слышу голос Ханны.

– Я хочу преподать ей урок, – говорит он и тащит меня назад. – Хочу отомстить ей за то, что она обращалась со мной как с собакой.

Он притягивает меня к груди и прижимает свое лицо к моему. Перед глазами у меня сверкает лезвие, он сжимает меня еще крепче, и я закрываю глаза.

– Беги, Ханна! – кричу я. – Возьми Дэвида и позови на помощь.

– Не приказывай Ханне, что делать, – говорит он, вонзая нож мне в живот. – Она моя.

Схватившись за живот, я оседаю на пол. Комната вращается. Я убираю руки от живота. Они все в крови.

– Что ты наделал? – скулю я. Он сидит на краю кровати и смотрит на меня.

– То, что надо было сделать давным-давно, – говорит он. – Избавил тебя от страданий.

Ханна стоит посреди комнаты. Я вижу, что она хочет ко мне подойти, но, если она попытается, он убьет и ее. Я смотрю на нее и улыбаюсь. Хочу ее обнадежить. Дэвид перестал хныкать – наверное, заснул.

– Прости, милая, – говорит Пол.

Он говорит со мной. Голос у него ласковый, успокаивающий, голос человека, которого я когда-то знала.

– Нужно было преподать тебе урок. – Его голос становится все тише и тише.

Я не могу больше сидеть. Нужно отдохнуть. Когда моя голова ударяется об пол, внутри пустота. Комната наполняется жидкостью, и я плаваю и прекрасной, чистой воде. Я слышу, как кто-то зовет меня по имени, и вижу на берегу маму. Она неистово размахивает руками, говорит, что пора идти на пикник. Я пытаюсь что-то ей ответить, но не могу вымолвить ни слова. Я словно тону.

– Салли.

Мамин голос звучит на грани истерики. Она пробирается ко мне сквозь волны. Она хочет меня спасти, но ей лучше поторопиться – я тону. Затем я чувствую, как мамина рука хватает меня и вытаскивает на сушу, меня слепит свет. Несколько мгновений я лежу в лучах этого света и шепотом зову ее.

– Мама?

– Салли.

Голос звучит знакомо, но он не мамин.

– Салли. О, господи.

Я пробираюсь сквозь темноту, через плотную стену боли, и, придя в сознание, я чувствую, что меня обвивают чьи-то руки.

– Все хорошо, – говорит она. – Мы тебя отсюда вытащим. Все будет хорошо. Только будь со мной.

Я открываю глаза. Она здесь. Она пришла меня спасти.

Часть третья

42

Херн Бэй

Сходя с поезда на платформу, я натягиваю на голову капюшон, чтобы спрятать лицо. В том месте, где швы начали заживать, ноги пронзает боль, и до сих пор неловко опираться на правое колено. Рядом с выходом с платформы стоит скамейка; я подхожу к ней и сажусь, чтобы немного помассировать больное колено.

Турецкому доктору удалось вытащить почти все осколки, но он сказал, что остался один обломок, до которого почти невозможно добраться. Меня это не заботило. Я выжила, а уж с раненым коленом я как-нибудь справлюсь. Остальным жителям лагеря повезло меньше. В результате взрыва всю северо-западную часть стерло с лица земли. Я находилась у южной границы прямо у ограды, довольно далеко от эпицентра взрыва. И все же меня сбило с ног, и я отключилась. Помню, придя в сознание, я не могла понять, где я. В первые несколько минут я была уверена, что умерла, и что это какой-то апокалиптический загробный мир. Однако, поднявшись на ноги и осмотревшись по сторонам, я поняла, что это реальность, и она куда страшнее любого ада, какой только можно вообразить.

С кровоточащим коленом я доковыляла до того, что осталось от лагеря, зовя на помощь. Но из центра лагеря доносилось лишь безмолвие мертвых. По тлеющему полю были разбросаны части тел, и тощий пес уже учуял запах свежей крови и принялся пировать останками. Это выглядело как конец света.

Несколько мгновений я стояла и смотрела на группу только что прибывших мужчин. Они начали тщательно проверять горы искромсанного брезента – все, что осталось от палаток. С перекошенными от усталости лицами они искали выживших.

Нужно было остаться. Это было бы правильно, достойно, но я знала, что нужно выбираться. Я осознала это за несколько мгновений до взрыва, когда услышала мамин голос. Это не моя битва. Я нужна в другом месте. Перешагивая через обломки больницы, я слышала, как мальчик зовет маму, но этот крик разносился не из лагеря. Он звучал у меня в голове, там, где хранятся воспоминания.

В этом доме творилось нечто зловещее. Я это чувствовала, слышала, видела собственными глазами. Моя бедная мама тоже это ощущала. И мы обе думали, что сходим с ума. Стоя посреди поля смерти, я знала, что нужно идти на крики этого ребенка и попытаться все исправить.

Каким-то чудом Хассан тоже избежал взрыва. В момент удара он доставлял помощь в отдаленный район на востоке города. Вернувшись, он заметил меня, ошарашенную и наматывающую круги по пыльному полю. Увидев его, я подумала, что это призрак, и рухнула в обморок у его ног. Он меня поднял, посадил в машину и по моей просьбе доставил к турецкой границе. Мы прибыли на закате, и он отвез меня в медицинский центр, где настоял на том, чтобы я показала ногу врачу. В больнице я заставила Хассана пообещать, что всем, кто спросит, он будет отвечать, что я погибла при взрыве. Я знала: для того, чтобы вернуться в Херн Бэй, мне потребуется затаиться. Я вручила ему кипу своих вещей: записи, диктофоны, журналистский пропуск – и попросила переслать их Гарри со словами, что эти вещи были найдены в руинах. Нужно было создать видимость того, что я умерла. Бедный Хассан пялился на меня, словно я сошла с ума, но когда я сказала ему, что это нужно для спасения моей семьи, он больше не задавал вопросов. Для Хассана нет ничего важнее семьи и друзей. Он дал мне одежду – традиционное мусульманское платье – и договорился с одним из своих знакомых, чтобы переправить меня в Европу через Турцию.

– Теперь, – сказал он, прощаясь, – Кейт Рафтер больше нет. Я скажу им, что тебя зовут Рима. Нарекаю тебя именем моей матери. На удачу.

Я поднимаюсь и медленно иду к выходу с вокзала, следя за тем, чтобы капюшон был надвинут на глаза. Вокруг тишина. Лишь у кассы столпилась небольшая кучка людей, в основном туристов. Проходя мимо газетного киоска, я вижу свою фотографию. Я останавливаюсь и беру газету.

«ЖУРНАЛИСТКА ИЗ ХЕРН БЭЙ ПРИЗНАНА ПОГИБШЕЙ» – кричит заголовок. Странно читать о собственной смерти. У меня крутит живот, и я вдруг осознаю все последствия своего поступка.

Я захожу в туалет и начинаю читать статью. Мой взгляд цепляет фраза Гарри, в которой говорится, что я лучший зарубежный корреспондент моего поколения, и даже Грэм чертов Тернер засветился, сказав, что я «гениальная и смелая. Журналистка, которая никогда не падала духом».

– Вот урод, – бормочу я себе под нос, бросая газету в мусорку и направляясь к выходу. Вон как запел, хотя пару недель назад пришел жаловаться к Гарри и назвал меня обузой. Из-за его показаний меня могли посадить в тюрьму, и я никогда ему этого не прощу.

Выйдя на улицу, я останавливаюсь на минуту, чтобы решить, что делать. Дальше этого момента – приезда в Херн Бэй – я пока не планировала. Будь у меня ключи от маминого дома, можно было бы затаиться там и понаблюдать за происходящим, но я вернула их Полу, когда уезжала. Какая-то часть меня хочет пойти прямиком к дому номер сорок четыре и поговорить в открытую с Фидой и ее мужем, но будет ли от этого прок? Нет, лучше найти Пола. Нужно убедиться, что он не выдаст меня полиции, пока мы не сделаем то, что должны. В это время он должен быть на работе, хоть это и не близко.

Я непроизвольно шарю по карманам в поисках телефона, заранее зная, что его там нет. Телефон бы сейчас очень пригодился, но мне пришлось от него избавиться. Хотя он пережил взрыв – он лежал в набитой поясной сумке вместе с банковскими карточками и паспортом, я знала: чтобы успешно осуществить мой план, следовало сделать так, чтобы мои передвижения нельзя было отследить, поэтому оставила телефон в Алеппо, раздавив сим-карту подошвой ботинка.

Паспортный контроль на паромном терминале в Кале я прошла быстро, и слава богу, никто не стал всматриваться в мое имя. Заголовки описывали меня как «Кейт», а в паспорте у меня значится «Кэтрин». К тому же главная задача таможенников – поиск потенциальных террористов, и им нет дела до журналистов, инсценировавших собственную смерть. Я купила в гипермаркете новую одежду и спрятала волосы под плотной шерстяной шапкой, хотя и без того было крайне маловероятно, что меня кто-то узнает. В отличие от Рэйчел Хэдли я никогда не выставляла свое лицо напоказ в репортажах, чему сейчас была рада.

Остался лишь один выход – придется идти к ним домой. Пожалуйста, пусть Пол будет дома, думаю я, с опущенной вниз головой выходя с парковки. Последнее, что мне сейчас нужно – объяснять всю эту ситуацию пьяной Салли. Чем меньше она знает, тем лучше.

Подойдя к дому, я вижу, что машины Пола нет, и сердце у меня обрывается. Я подхожу к двери и звоню в звонок, надеясь, что Салли трезвая. Нужно убедить ее разрешить мне воспользоваться ее телефоном, чтобы позвонить Полу. Никто не отвечает. Позвонив еще раз, я бросаю эту затею и обхожу дом сбоку.

Я заглядываю через окна веранды, но Салли нигде нет. Внутри чище, чем во время моего последнего визита, и не видно даже бутылок вина, которые бы выдали ее присутствие. Возможно, они куда-то ушли, думаю я, и на меня вдруг обрушивается паника. Они точно видели новости. Они думают, что я мертва. Что, если это подкосило Салли и она совершила какую-нибудь глупость? С бешено колотящимся сердцем я дергаю за дверную ручку. Дверь открыта.

– Салли, – зову я, заходя в дом. – Салли, ты дома?

Но в доме тишина. Я иду по коридору. Заглядываю на кухню. На столе стоят две кружки.

– Салли, – снова зову я, поднимаясь на второй этаж. – Ты наверху?

Поднявшись по лестнице, я чувствую, что внутри все сжимается и во рту пересохло.

Что-то не так.

Я поднимаюсь к ее спальне. Дверь открыта, и я захожу внутрь. Шторы задернуты, и в комнате пахнет потом и алкоголем. Значит, она все же до сих пор пьет. Но тогда где она?

Я подхожу к окну и раздвигаю занавески, поднимая в зловонный воздух облако пыли. Я осматриваю комнату, и меня пробирает дрожь. Спальня в ужасном состоянии: на полу разбросана одежда, а на комоде стоит тарелка с зачерствевшим тостом. Одеяло смято и выглядит так, словно его давным-давно не стирали.

Я возвращаюсь на кухню, чтобы позвонить Полу. Однако, подняв трубку, я понимаю, что не помню его номера. Черт. Возможно, он где-нибудь записан. Я иду к кухонному шкафу, где Салли обычно хранила подобные вещи.

И вдруг я кое-что замечаю сбоку. Какой-то черный предмет.

Диктофон. Покореженный и сломанный. Этого не может быть… Трясущейся рукой я его поднимаю.

Рядом лежит записка. Она от Гарри. Это мамин диктофон. Я его искала после взрыва, но так и не нашла. Решила, что его разнесло вдребезги.

Я смотрю на диктофон и на чашки на столе. Салли явно все слышала. Пол тоже. И он, как никто другой, понял, что это может значить. Теперь все ясно – тишина, пустой дом. Я знаю, где их искать.

43

Когда я подхожу к сорок четвертому дому, свет в окнах не горит; машины Пола и Салли тоже не видно.

Возможно, они пришли сюда пешком, думаю я, накидывая на голову капюшон и направляясь к главному входу. Дверь открыта, и, заглянув внутрь, я чувствую, как внутри у меня все сжимается от ужаса.

– Фида, – говорю я.

Ее не узнать. Распухшее лицо все в крови. Она избита до полусмерти.

– Фида. – Я трясу ее за плечи, и она открывает глаза. – Что случилось? Это ваш муж с вами сделал?

Она смотрит на меня, и ее глаза расширяются.

– Нет, – выдыхает он. – Нет. Не может быть… Я думала, вы…

– Все хорошо, – тихо говорю я, склонившись над ней. – Я объясню позже. Нужно отсюда выбираться.

Она пытается что-то сказать. Я наклоняюсь ближе, чтобы расслышать, что она говорит.

– Не хотела… причинять… ему… боль, – чуть не задыхаясь, говорит она.

– Кому? – тихо говорю я. – Кому вы не хотели причинять боль? – Она пытается поднять голову, но тщетно. –   Не пытайтесь сесть, – говорю я. – Просто глубоко дышите. – Я замечаю, что на нее наброшено пальто. Я закутываю ее еще сильнее.

– Все хорошо, Фида. Я вызову «Скорую».

– Поверьте мне, – шепчет она. – Он меня заставил… – Ее голос слабеет, и я думаю, не бредит ли она. –   Он заставил меня это сделать.

У нее закатываются глаза. Я знаю, что действовать нужно быстро и необходимо вытащить ее отсюда прежде, чем вернется ее чокнутый муженек. Потом я вспоминаю, что у меня нет телефона.

Я окидываю взглядом коридор. Пусто. Я бегу на кухню. На полке рядом с дверью лежит старомодный беспроводной кнопочный телефон. Схватив трубку, я набираю 999 и возвращаюсь к Фиде.

– Пожалуйста, «Скорую».

Пока я говорю с оператором, Фида дергает меня за рукав.

– Подождите минутку, – говорю я ей, называя адрес женщине на другом конце линии.

Закончив звонок, я поворачиваюсь к Фиде. Ее раны хуже, чем я предполагала. Я вижу, что ей трудно говорить. Израненный рот распух. Она, должно быть, бьется в агонии.

– Все хорошо, «Скорая» уже в пути, – говорю я, молясь, чтобы они приехали как можно быстрее. – С вами все будет хорошо.

Она начинает трястись, и я кладу руку ей на плечо.

– Ш-ш-ш, – шепчу я. – Все хорошо. В больнице о вас позаботятся. Я расскажу им о вашем муже. Он вас не найдет.

– Не хорошо, – бормочет она. – Я… он чуть не умер… он такой маленький… Я… Я не чудовище.

От ее слов у меня внутри все сжимается. Значит, это правда. Я не сошла с ума.

– Фида, – говорю я, склонившись над ней. – Скажите мне. Где он?

Ее дыхание становится поверхностным, и на мгновение мне кажется, что она вот-вот потеряет сознание, но затем она открывает глаза и хватает меня за руку.

– Салли, – выдыхает она.

– Салли? Моя сестра? – вскрикиваю я. – Она здесь?

Я узнаю наброшенное на Фиду пальто. Это зеленый пуховик Салли.

– Пожалуйста, Фида. Где она?

– С… с… сарай.

Это последнее слово дается ей с огромным трудом, и она падает обратно на ступеньки.

– Послушайте, Фида, – говорю я, подскакивая на ноги. – «Скорая» уже в пути. Все будет хорошо. Я пойду найду сестру.

Я выхожу в сад. Вокруг зловещая тишина. С бешено бьющимся сердцем я закрываю заднюю дверь и вдруг слышу у ограды какой-то шорох. Я замираю.

– Кто здесь? – кричу я, жалея, что не взяла с собой фонарик. – Салли?

Наверное, просто птица, думаю я, но когда ступаю по траве, по коже бегут мурашки.

Зачем Салли сюда пришла? Она же обычно боится собственной тени. Как она решилась подвергнуть себя такой опасности?

Подойдя к сараю, я вижу, что дверь открыта, и захожу внутрь.

– Салли? – зову я. – Салли, ты здесь?

Я слышу приглушенный звук, словно кто-то говорит под землей.

– Салли? – Я бросаюсь вперед.

Я замечаю дырку в полу, но уже слишком поздно.

44

Пролетев несколько ступенек, я приземляюсь на холодный шершавый бетон. Что, черт возьми, только что произошло? Хватаясь за ребра, я осторожно встаю на колени. И в этот момент я замечаю ее.

Она лежит на грязном матрасе; по ее щекам текут слезы, а к груди прижимается тот самый мальчик.

– Тетя Кейт?

– Ханна! – восклицаю я, прижимая руку к груди, чтобы успокоиться. – Что ты здесь делаешь? Что, черт возьми, происходит?

Я ковыляю к ним.

Мальчик начинает плакать, и в этом момент я замечаю, что у Ханны связаны руки. Я подбегаю к ней и начинаю развязывать веревку.

– Ханна, – быстро спрашиваю я, – что происходит?

Я повторяю вопрос, но она не отвечает. По ее щекам продолжают литься слезы.

Я распутываю узел, и она потирает запястья. Мальчик смотрит на меня своими огромными глазами.

– Мы тебя слышали, когда ты в прошлый раз была в сарае, – сквозь слезы говорит Ханна, прижимая мальчика к груди. – Мы думали, ты нас спасешь.

– Спасу? – говорю я. – Ты имеешь в виду, ты все это время была здесь?

Она кивает.

– Но что это за мальчик?

– Дэвид мой сын, – говорит она.

Дэвид.

Я стою, словно парализованная, пытаясь все это осознать. Затем я замечаю в полумраке какой-то блеск. Моя серебристая ручка. Лежит на полу рядом с кроватью.

– Дэвид ее нашел. Он приносит мне подарки, чтобы развеселить.

Внутри у меня все немеет.

– Он любит блестящие штучки, – говорит Ханна.

Наклонившись подобрать ручку, я замечаю рядом с ней небольшую кучку стеклянных шариков и вспоминаю шарик, который нашла в мамином саду.

– Мама.

Салли. Я оборачиваюсь. В углу лежит куча старых одеял.

– Твоя мама здесь, Ханна?

Она смотрит на одеяла, в глазах застыл страх.

Я бегу в другой конец помещения и откидываю одеяла. – Господи! Салли!

Она укутана одеялами, словно младенец. Я поворачиваю ее к себе лицом.

– Ох, Салли! – Ее лицо – сплошное кровавое месиво. Она вся в крови. Кровь у нее в волосах, на одежде.

– Господи, что произошло? – кричу я, осторожно кладя ее на бок. Она слегка стонет.

– У него был нож, – говорит Ханна.

Я поднимаю глаза. Ханна стоит надо мной и просто смотрит на мать.

– Кто ударил ее ножом? – спрашиваю я, пытаясь, чтобы голос звучал спокойно, чтобы не тревожить Салли.

– Ханна, кто ее ударил? – повторяю я, но она не отвечает. Она просто смотрит на меня пустыми глазами.

– Мама, – бормочет Салли. – Это ты?

Кровь просачивается через свитер в районе живота. Я проверяю ее пульс. Он слабый – она быстро теряет кровь.

– Нужен кусок ткани, чтобы остановить кровотечение, – говорю я Ханне. – И помощь… нужно позвать на помощь.

Я поднимаю глаза. Ханна стоит все так же неподвижно.

– Ханна! – кричу я. – Нужно пойти и позвать на помощь.

– Я не могу.

– Ханна, прошу тебя.

Я чувствую прикосновение к своей коже и, обернувшись, вижу, что Салли открыла глаза.

– Все хорошо, – говорю я ей. – Мы тебя отсюда вытащим. С тобой все будет хорошо. Только не засыпай. – Я прижимаю одеяло к ее ране.

– Кейт, – шепчет она. – Не может быть. Ты же…

Ее лицо бледнеет, и я боюсь, что из-за потери крови и из-за шока у нее может остановиться сердце.

– Все хорошо, Салли, – говорю я, растирая ей лоб кончиками пальцев, как в детстве делала мама. – Успокойся. Вдох-выдох, вот так, вдох-выдох.

Ее глаза распахнуты, как у ребенка, и она не отрывает от меня взгляда, пока мы вместе боремся за ее жизнь.

– Ханна, нужно выйти и сказать кому-нибудь, что нам нужна помощь! – кричу я.

Вдох-выдох, вдох-выдох.

– Вот так. Умница, Салли, – говорю я. – Все хорошо.

– Пол, – вдруг произносит она, хватая меня за руку. – Пол.

– Все хорошо, – ласково говорю я. – Пол придет, как только сможет. Он будет о тебе переживать.

Она мотает головой и начинает хрипеть.

– Ш-ш-ш, – говорю я. – Вдох-выдох.

Она хватает мою ладонь.

– Нет, – с трудом выговаривает она. – Пол…

– Позвоним ему из больницы, – говорю я. – Давай сосредоточимся на дыхании. Все будет хорошо.

– Нет! – кричит она, тряся меня за руку. – Это Пол сделал.

– Что?

– Пол… – осипшим голосом говорит она. – Это все он… держал Ханну взаперти… изнасиловал, когда она была еще…

Отпустив мою руку, она хватается за грудь, словно пытаясь вытолкнуть из себя слова.

– Мальчик, – выдыхает она. – Пол… его отец.

Ее дыхание сбивается, и она падает.

– Салли, ну же, мы справимся, – говорю я, пытаясь не показывать страха, пробирающего меня до костей. – Давай, вдох-выдох, вдох-выдох.

Я оборачиваюсь и смотрю на Ханну. Она сидит на краю матраса с мальчиком на руках. Видно, что ей страшно.

– Это правда? – спрашиваю я. – Это правда – то, что говорит твоя мама? Вдох-выдох, Салли. Умница.

Ханна кивает. Кажется, мой мозг сейчас взорвется.

– Где он, Ханна? – спрашиваю я, повернув голову так, чтобы Салли не слышала. – Где Пол?

– Не знаю, – отвечает она. – Он приказал мне не пытаться сбежать… Если он вернется…

– Нужно вызвать полицию, – говорю я. – Присмотри за своей мамой. Я пойду и позвоню.

Бух.

Мальчик скулит, а Ханна подскакивает на ноги. Над головой у нас раздаются шаги.

– Это он, – шепчет Ханна, на ее лице застыл ужас.

45

– Неужто ты все еще жива? – рявкает он. – Боже, а ты покрепче, чем кажешься.

Из моего укрытия под матрасом я наблюдаю, как Пол спускается в подвал и направляется к Салли. Он в резиновых перчатках, в руках – лист пластмассы.

На другом матрасе сидит Ханна с мальчиком. Она прижимает его к груди, а сама не сводит глаз с мужчины, нависшего над ее матерью.

Я отмечаю положение деревянного стула, лежащего на полу примерно в метре от меня.

– Что ж, Салли, – говорит он, опускаясь на колени. – Я нашел для тебя прекрасное местечко. Думаю, тебе оно придется по душе. Совсем рядом – только и надо, что немного проехаться на машине.

Салли стонет, и мне требуется все мое самообладание, чтобы не рвануться к ней, но чтобы выбраться отсюда живыми, нужно все сделать правильно.

– Ты хорошо знаешь это место, – продолжает он, садясь рядом с ней на колени и поглаживая по волосам. – Лучше места для могилы не придумаешь. Уж там тебя точно никто не потревожит. В этом не сомневайся. Там тихо и спокойно, Салли. После всего этого хаоса ты наконец-то получишь то, о чем мечтала. Чуточку покоя.

Дыхание Салли становится поверхностным, и он начинает затаскивать ее на пластмассовый лист. Действовать нужно быстро. Выскользнув из-под матраса, я ползу по полу на животе у него за спиной. Я почти доползаю до стула, когда вдруг раздается какой-то грохот. Моя ручка. Выпала из кармана пальто. Черт.

– Это еще что? – говорит он.

Подскочив на ноги, он оборачивается. Мне негде спрятаться. Глаза у меня расширяются.

– Какого хрена? – кричит он.

Он прикладывает руку к груди, и я, воспользовавшись его замешательством, хватаю стул, но его нога вдруг оказывается на моей руке.

– Нет, не смей, – говорит он, сверля меня взглядом.

– Кейт, прошу тебя, – шепчет Салли. – Не надо. Не сопротивляйся.

Но я должна. Я буду бороться с этим человеком до последних сил. Отвернув голову, я поднимаюсь на ноги и пинаю стул в сторону. Он мне не нужен. Похоже, Пол безоружен. Решил, что оружие ему больше не потребуется.

– Я тебя не боюсь, – говорю я, глядя ему в глаза. – Потому что я не маленькая девочка. Это ведь твой фетиш, да? Маленькие девочки?

Салли всхлипывает, и мне хочется подойти к ней и заверить, что мы отсюда выберемся, что все будет хорошо.

– А ну прочь с дороги, чокнутая тварь! – ревет он, хватая меня за волосы и швыряя на пол. – Ты должна быть мертва.

Я с трудом поднимаюсь на ноги и, когда он снова на меня налетает, пытаюсь пнуть в пах. Но промахиваюсь, и он хватает меня и с силой ударяет об пол.

– Вот что я тебе скажу, Кейт, – говорит он, садясь мне на грудь и обхватывая меня руками за шею. – От тебя не так-то просто избавиться. Даже чертовы таблетки не помогли.

– Таблетки? – шепчу я, когда его руки сдавливают мое горло.

– Ага, ты ведь любишь таблетки, не правда ли? – говорит он. – Чего я только не нашел у тебя в сумке. Наркоша из тебя что надо, а? Похоже, твое тело к ним привыкло, иначе я не знаю, в чем дело.

– О чем ты? – хриплю я, хватаясь пальцами за его руки.

– Помнишь тот случай в пабе, – говорит он, приближая свое лицо к моему, – когда у тебя сорвало крышу на улице? А наши уютные посиделки с бутылкой красного? А чаек на пляже? Должен сказать, для журналиста, работающего в горячих точках, ты немного глуповата, иначе стала бы ты оставлять свои напитки без присмотра?

– Ты пытался меня отравить? – выдыхаю я, бешено пытаясь оторвать его руки от своей шеи.

– Ты не оставила мне выбора, – отвечает он. – Нечего было совать свой нос куда не надо. Я пытался тебя остановить, но ты здоровая как бык. Но это и немудрено: нужно быть жестокой стервой, чтобы сделать то, что сделала ты.

– О чем ты говоришь?

Он кивает и улыбается.

– Салли мне все рассказала, – говорит он, прижимаясь губами к моей щеке. Он немного ослабляет хватку. – О том, что произошло, когда вы были детьми. Большую семейную тайну.

– Пол, не надо, – из угла стонет Салли. – Прошу тебя, не надо.

– Заткнись, тварь! – шипит он. – Ты сама мне рассказала. Ты же ее ненавидела за то, что она сделала.

– Что я сделала? – спрашиваю я, смотря ему в глаза. Я хочу, чтобы он знал, что я его не боюсь. – Скажи мне, ну? Что я сделала?

Сильнее сжимая мое горло, он резко приближает свое лицо к моему.

– Ты убила своего маленького братика, – шипит он. – Твой отец рассказал об этом Салли, когда она была ребенком. Это был не несчастный случай. Ты держала его под водой, пока он не захлебнулся. Подлая тварь.

Нет. Неправда. Он все это придумал. Мне удается выдернуть одну руку.

– Ты лжешь, больной ублюдок! – кричу я, поднимая свободную руку к его лицу.

Но он оказывается быстрее, хватает мою голову и ударяет об пол. Все тело немеет.

– Тварь, чертова убийца! – орет он.

Я чувствую привкус крови во рту, когда моя голова снова ударяется об бетон, и, закрыв глаза, жду следующего удара. Но так и не дожидаюсь. Вместо этого, его руки отпускают мою шею, и он наваливается на меня всем своим весом.

Открыв глаза, я вижу, как он скатывается на пол; надо мной стоит она, а в руках у нее деревянный стул.

– Ханна! – вскрикиваю я.

– Прости, – говорит она, губы у нее дрожат. – Прости меня.

Пол не двигается.

– Все хорошо, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Тебе не за что извиняться, милая. Теперь все кончено. Все кончено.

Словно в тумане я смотрю на его лежащее тело. Он не двигается, но, наклонившись, я слышу слабое дыхание. Хорошо. Я хочу, чтобы он поплатился за содеянное. Схватив веревку, которой была связана Ханна, я связываю ему руки.

– Кейт.

Салли. Я подбегаю к ней; когда я беру ее за руку, наверху раздаются шаги, и я испытываю облегчение.

– Все хорошо, – говорю я. – «Скорая» уже здесь. Сейчас тебя осмотрят, и сразу станет легче.

– Нет, – выговаривает она, сжимая мою руку. – Не могу дышать.

Ее веки тяжелеют, и кожа становится холодной.

– Можешь, – говорю я, поглаживая ее по рукам, чтобы согреть. – Все кончено, Салли. Ты теперь в безопасности. Обещаю.

Она смотрит на меня. Глаза у нее стекленеют. Я знаю этот взгляд. Так же смотрел на меня Нидаль, когда я подняла его с тротуара.

– Нет, Салли! – кричу я, неистово растирая ее руки. – Не умирай! «Скорая» уже здесь! Ханна здесь, и у тебя такой прекрасный внук. У тебя есть столько причин, чтобы жить.

– Прости, – улыбаясь, говорит она. – Прости меня.

– За что простить? – ласково спрашиваю я. – Тебе не за что извиняться.

– Надо было тебя впустить, – дрожащим голосом говорит она. – Тогда в саду… надо было тебя впустить… Он сказал… Прости.

– Все хорошо, – говорю я. – Это уже неважно.

И я правда так думаю. Все обиды, что разделяли нас с Салли, вдруг растаяли. Мы обе были жертвами нашего отца, только по-разному. Как же я раньше этого не замечала?

– Есть тут кто?

Голос. Женский. Сверху.

– Да! – кричу я. – Вниз по ступенькам! Быстрее!

– «Скорая» уже здесь, Салли, – говорю я, поворачиваясь к ней. – Салли?

Она неподвижна. Совершенно неподвижна.

Я хватаю ее и начинаю трясти.

– Салли, проснись! – кричу я. – Пожалуйста, проснись. «Скорая» здесь!

Я слышу шаги, кто-то спускается по деревянным ступенькам.

– Нет! – кричу я. – Не умирай! Проснись!

– Мисс, прошу вас отойти, – говорит женский голос у меня за спиной. – Вам придется ее отпустить.

Я делаю, как велит женщина, и смотрю, как тело Салли окружают врачи «Скорой помощи». Но реанимационный набор, который они принесли с собой, лежит, ненужный, на полу. Они смотрят друг на друга, а затем на меня. Вместе с этим взглядом приходит осознание, и мой крик наполняет подвал, сад и весь этот проклятый город.

46

Я сижу в больничном коридоре и жду, пока врачи закончат осматривать Ханну и Дэвида. Увидев полицейских, Дэвид начал трястись и не мог успокоиться до самой больницы. Его и Ханну отвели в отдельную палату, и всю ночь один за другим к ним заходят доктора и социальные работники. Медсестры принесли мне чаю и предложили осмотреть мой лоб, но я отказалась. Пусть боль будет мне наказанием. За то, что не смогла ее спасти – никогда себе этого не прощу.

Где-то в больнице в стерильном ящике лежит моя сестра. Ее жизнь бессмысленно оборвалась из-за психопата, который обманул нас всех. Я слышу приближающийся стук каблуков и поворачиваюсь, неосознанно надеясь, что это она – идет по коридору с распростертыми руками, болтает без умолку и спрашивает, что, черт возьми, только что произошло. Но это не она, это медсестра, и когда она проходит мимо, я чувствую, как меня покинуло нечто теплое и сверкающее. На этом месте теперь черная дыра, темная пустота в форме сестры.

Ее больше нет.

– Мисс Рафтер.

Подняв голову, я вижу, что ко мне подходят двое: женщина в длинном клетчатом пальто и полицейский в форме.

– Инспектор уголовной полиции Липтон, – представляется женщина, протягивая руку. – А это офицер Уолкер.

– Я знаю, кто это, – резко отвечаю я, узнав молодого человека. – Я пыталась вам рассказать о том, что творится в этом доме, а вы бездействовали. Хотя нет, кое-что вы все-таки сделали. Арестовали меня.

Он дергается, а инспектор Липтон смотрит на него и хмурится.

– Если бы в ту ночь вы восприняли мои слова всерьез, офицер Уолкер, моя сестра была бы жива. Но из-за вас она лежит сейчас в каком-то паршивом морге.

Это для меня уже слишком, я не в силах больше сдерживать слезы, и они ручьем текут по щекам.

– Мне очень жаль, мисс Рафтер, – говорит Липтон. Выдвинув стул, она садится напротив меня. Уолкер стоит на том же месте. –   Представляю, как тяжело вам пришлось.

Я вытираю глаза и смотрю на Липтон.

– Он жив? – спрашиваю я. – Пол Шеверелл, мужчина, который с нами это сделал. Вы его взяли?

Она кивает.

– Хорошо, – говорю я, сжимая кулаки.

Я рада, что он жив, потому что хочу, чтобы он страдал, как страдала моя сестра в последние минуты своей жизни. Хочу, чтобы до конца своих дней он не смог обрести покой.

– Он задержан, – говорит Липтон. – Нам удалось кое-что узнать от Фиды Рахмани, и когда вы будете готовы, нам нужно поговорить с вами и Ханной.

– Фида Рахмани! – со злостью говорю я. – Его сообщница. Место ей в тюрьме вместе с ним.

– Судя по тому, что нам удалось выяснить, мисс Рахмани была такой же жертвой Шеверелла, как ваши племянница и сестра, – говорит Липтон. – Мы полагаем, что мисс Рахмани ввезли в Великобританию нелегально, и Шеверелл воспользовался ее положением.

– Что? Я не понимаю.

– Мы пытаемся узнать больше подробностей, – говорит Липтон. – Но соседка вашей сестры рассказала нам, что вчера к вашей сестре приходила женщина, похожая по описанию на мисс Рахмани, вероятно, чтобы рассказать, что происходит. Мы думаем, что, скорее всего, Шеверелл об этом узнал и ее избил. Мы нашли в саду окровавленную крикетную биту.

– Сейчас мне плевать на Фиду Рахмани, – едко говорю я. – У нее была прекрасная возможность рассказать мне, что творится в этом доме. Но она этого не сделала, и теперь моя сестра мертва.

– Она сказала нам, что Шеверелл грозился убить ее и мальчика, расскажи она правду, – говорит Липтон. – Он держал их всех раздельно. Ханна сидела взаперти в сарае, и он не пускал к ней Дэвида, чтобы тот к ней не привязывался. Мисс Рахмани просто делала, как он велел. Женщины вроде нее часто становятся зависимыми от своих обидчиков.

Я не могу поверить, на что способен этот мужчина.

– Как так вышло, что я этого не заметила? – спрашиваю я Липтон, по щекам у меня струятся слезы. – По работе я насмотрелась достаточно подобных случаев.

– Думаю, сложно представить, что такое творится прямо у нас под носом, – говорит Липтон. – На тихой улочке в обычном жилом квартале. Конечно, никто такого не ожидал.

Она поднимает взгляд на Уолкера и улыбается, вероятно, пытаясь оправдать его халатность.

– А зря! – резко говорю я.

Она даже не осознает, насколько заблуждается. Если я что-то и уяснила за пятнадцать лет работы журналистом, так это то, что каждый день мы все рискуем встретиться со злом. Но я и не жду, что эти люди поймут.

Я встаю.

– Послушайте, мисс Рафтер, мы с вами еще свяжемся, а пока мы организовали вам встречу с социальным работником из органов опеки графства Кент. Вам расскажут о возможных вариантах.

– Вариантах?

– Что делать с Ханной и Дэвидом, – говорит женщина. – С вами обсудят возможные дальнейшие шаги. Временное жилье, консультации, опека над ребенком.

– В этом нет необходимости, – быстро говорю я. – О Ханне и Дэвиде заботиться буду я. Салли бы этого хотела.

Липтон кивает.

– В любом случае, если вам понадобится помощь, вы можете на нее рассчитывать, – говорит она. – Ханне и Дэвиду потребуется поддержка и долгие сеансы психотерапии, чтобы они могли от этого оправиться.

– Я понимаю, – отвечаю я. В ушах у меня до сих пор звенят крики Дэвида.

– Если вдруг вам что-то потребуется, – продолжает Липтон, протягивая мне визитку, – я всегда к вашим услугам. Здесь мой личный номер телефона и контакты сотрудника из службы опеки графства Кент.

– Спасибо, – говорю я, взяв визитку.

– Еще один момент, – говорит Липтон. – Фида Рахмани хотела бы вас видеть.

Я яростно мотаю головой.

– Нет, – говорю я. – Я ее видеть не хочу.

– Она сказала, ей есть что вам рассказать, – говорит Липтон. – Она в третьей палате. Смотрите сами. Решать вам. До свидания, мисс Рафтер. Будем на связи.

Она лежит на койке, а у двери на пластиковом стуле сидит женщина-полицейский. Она кивает, когда я вхожу, и Фида поднимает голову. Ее лицо умыли, но выглядит она до сих пор неважно.

– Здравствуйте, – говорю я, подходя к койке.

Она вяло кивает.

– Спасибо, что пришли, – говорит она. – Присядьте.

– Я ненадолго, – отвечаю я.

– Пожалуйста, – говорит она, показывая на стул.

– Хорошо, но только на пару минут, – отвечаю я, садясь на стул.

– Я сожалею о вашей сестре, – говорит она.

– Правда?

– Конечно, – говорит она. – Не нужно было ее в это впутывать. Надо было просто вызвать полицию.

– Почему вы мне не сказали? – спрашиваю я. – Я умоляла вас мне сказать. Я бы вам помогла.

– Я хотела, – говорит она, вытирая глаза краешком тонкого одеяла. – И я почти сказала. Но однажды ночью Пол пришел в дом. Он сказал, что узнал от вас, что я с вами разговаривала. Он меня избил. Малыш Дэвид пытался его остановить и получил кулаком в лицо. Это было ужасно. Я думала, он нас убьет.

Она замолкает и сморкается в бумажный носовой платок.

– Той же ночью, – продолжает она, – когда Пол ушел, я сказала Дэвиду пойди и вас найти, попросить о помощи. Ему было очень страшно, но я сказала, что нужно быть храбрым, что вы не чудовище. Пол говорил ему, что мир полон злых людей, чтобы Дэвид не сбежал. Но я сказала ему, что вы добрая. Что вас зовут Кейт и что вы нам поможете.

– Но он меня не нашел?

– Нет, нашел, – говорит она. – Но он сказал, вы спали на стуле, и когда он попытался вас разбудить, вы на него накричали. Он испугался и убежал.

Вздрогнув, я вспоминаю кровь на своих руках и лице. Кровь малыша Дэвида. Зачем только я принимала эти дурацкие таблетки? Не будь я от них так зависима, Салли была бы здесь. Я вспоминаю, что на следующую ночь, когда меня арестовали, Фида подошла к двери с порезом на лице. Вспоминаю, как Дэвид смотрел на меня с розовой клумбы с синяком под глазом. И все из-за того, что я спросила Пола о его арендаторах.

Я встаю со стула. Нужно идти. Оплакивать мою сестру.

– Я сожалею, Фида, – говорю я. – Обо всем, через что вам пришлось пройти.

Вытащив из сумки блокнот и ручку, я записываю мой номер телефона.

– Вот, – протягиваю я ей листок бумаги. – Если вам что-нибудь понадобится, что угодно, позвоните мне по этому номеру.

Она прижимает бумагу к груди, и глаза у нее наполняются слезами.

– О, – выдыхает она. – О, это было бы…

Она начинает рыдать.

– Ш-ш-ш, – шепчу я. – Все кончено. Он больше вас не обидит. Вы справитесь, хорошо?

Она смотрит на меня и кивает.

– Мне жаль, Кейт, – говорит она. – Мне очень жаль.

– Я знаю.

Я киваю женщине-полицейскому и направляюсь к выходу. Дойдя до двери, я оглядываюсь назад. Фида лежит, свернувшись в клубок, на боку. В руках она до сих пор держит лист бумаги, прижимая его к груди, словно спящего младенца.

47

Шагая по коридору, я чувствую, словно голова у меня вот-вот взорвется. К коже липнет нагретый отоплением воздух. Нужно выйти ненадолго проветриться, прежде чем отправиться к Ханне и Дэвиду.

Я иду мимо регистратуры к выходу. За широкими стеклянными автоматическими дверями брезжит рассвет, и я проклинаю солнце, медленно поднимающееся на горизонте.

Несколько минут я стою на улице, жалея, что не курю и мне нечем занять дрожащие руки. И затем я вижу его: темный силуэт, размахивающий руками и петляющий между припаркованными машинами.

– Нет, – шепчу я, когда его лицо приобретает четкие очертания.

Что он здесь делает? Это невозможно.

– Кейт.

Я моргаю, чтобы удостовериться, что это не очередная галлюцинация, но это действительно он.

Он здесь.

– Крис.

Подойдя ко мне, он берет меня за руку.

– Ох, Кейт, – говорит он. – Как же я рад тебя видеть.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, мы стоим неподвижно – две израненные души у больницы, где обитают сотни таких же израненных душ.

Я чувствую его дыхание на своем лице, вдыхаю древесный аромат его духов, и мне требуется все мое самообладание, чтобы не ухватиться за его плечи и не раствориться в его объятиях. Однако вместо этого я позволяю ему поцеловать себя в щеку и отстраняюсь. Мы два отдельных человека, и у каждого своя жизнь.

– Я видел новости, – говорит он, пряча руки в карманы стильного шерстяного пальто. – Не мог поверить своим глазам. Нужно было самому во всем убедиться. Я места себе не находил… и вдруг я вижу тебя. Это было словно… чудо.

– Моя сестра мертва, – говорю я. – Я не смогла ее спасти.

– Знаю, – тихо говорит он. – По всем каналам только об этом и твердят. Мне очень жаль, Кейт.

– Что тебе жаль? – спрашиваю я, заглядывая ему в глаза. – Что моя сестра умерла или что ты козел?

Я ничего не могу с собой поделать. Увидев его, я вспоминаю все: ресторан, ложь, ребенка. Нашего мертвого малыша.

– Я это заслужил, – говорит он. – Я повел себя как последний трус. Теперь я это понимаю.

– Мне нужно присесть, – говорю я, направляясь ко входу в больницу. – Где-то в этом богом забытом месте есть кафешка. Можно выпить кофе.

Мы проходим молча коридор за коридором. Я чувствую за спиной его высокое, обнадеживающее тело.

– Пришли, – говорю я, когда мы подходим к кислотно-оранжевым дверям. – Возьми кофе. А я найду нам столик.

Я прохожу через безлюдное кафе и сажусь у окна; на парковку внизу заезжает машина «Скорой». Я вздрагиваю, вспоминая, как медики поднимали с пола безжизненное тело Салли.

Прости, думаю я, глядя на бетон. Прости меня, Салли.

– Вот.

Он ставит передо мной кофе в пластиковом стаканчике, и я поднимаю голову. Его лицо сияет в лучах утреннего солнца, отчего голубые глаза кажутся еще ярче. Все, что я в нем люблю, вновь бросается в глаза, и на мгновение я позволяю себе представить другую жизнь. Мы жили бы в какой-нибудь тихой деревушке в Йоркшире, завели бы собаку и выгуливали ее каждое утро. Я пекла бы пироги и каждую ночь засыпала в его объятиях. По утрам я бы просыпалась первой и смотрела, как он спит, как солнечный свет золотит его лицо, как сейчас, и благодарила бы какого угодно бога за то, что он послал мне этого мужчину.

Он снимает пальто и садится напротив, мечта тает.

– Зачем ты пришел, Крис?

– Мне нужно было тебя увидеть, – говорит он, обхватывая своими длинными пальцами кофейный стаканчик. – К тому же я решил, что после всего, через что тебе пришлось пройти, друг тебе не помешает.

– Ах, мы теперь друзья, – огрызаюсь я. – Прости, я за тобой не поспеваю.

– Ты же знаешь, что ты для меня гораздо больше, чем друг, Кейт, – говорит он, прикасаясь к моей руке. – Гораздо больше.

– Видимо, мне приснилось, как ты пригласил меня в ресторан и сказал, что все кончено, – едко говорю я. – Я видела твою жену, Крис. Мне известно, какую жизнь ты ведешь, когда меня нет рядом.

– Кейт, прости меня. – Он смотрит на меня с глуповатым выражением лица.

Я смотрю в окно, а он сидит напротив. Я вижу его отражение в стекле: ладони сжаты, большой палец закрывает золотое обручальное кольцо. Нужно ему сказать. Сейчас, иначе я сойду с ума. Заговорив, я не отрываю глаз от суетящихся снаружи машин. Я не хочу видеть его лицо, это меня добьет.

– Я была беременна, Крис, – говорю я, не отрывая взгляда от машин. – Я хотела тебе сказать в тот день в ресторане, но ты меня опередил.

Я слышу, как он переводит дыхание, но нужно сказать все до конца.

– Ребенок умер через несколько часов после нашей встречи, – холодно говорю я. – Так что тебе не о чем переживать.

Все вокруг заполняет его молчание, и я оборачиваюсь проверить, не ушел ли он. Не ушел. Сидит, обхватив голову руками, и смотрит на кофейный стаканчик.

– Крис?

Он поднимает на меня взгляд, в глазах у него стоят слезы.

– О, господи, Кейт, – шепчет он. – Прости меня. Ты заслуживала гораздо большего. Ты права, я правда козел. Это я должен был за все поплатиться, а не ты.

Я киваю и смотрю ему в глаза. Сейчас, в ярком свете ламп я впервые могу рассмотреть его как следует. Все наши отношения строились в полумраке: тайные свидания в спальне под утро, секретные встречи на балконах отелей на закате. Мы были словно пара вампиров, высасывающих друг из друга жизнь. Глядя на него в белом свете люминесцентных ламп, я вдруг осознаю, что понятия не имею, что он за человек. Мужчина, который занимался со мной любовью, целовал меня в лоб, когда я лежала в его объятиях, чьи прикосновения заставляли меня трепетать от страсти и желания, оказался лишь тенью, плодом моего воображения. Он не имеет ничего общего с мужчиной, сидящим сейчас передо мной в дорогом костюме.

Двери кафе открываются, и входит семья с двумя маленькими детьми. У девочки на руке фиксирующая повязка, и родители, ведущие своих отпрысков к свободному столику, выглядят изможденными.

– Как я мог быть таким бессердечным, – говорит Крис, двигаясь, чтобы пропустить семью. – Повел себя как трус. Поверь мне, Кейт, с тех пор я сотни раз прокручивал в голове наш последний разговор, думая, как можно было решить все иначе.

Я смотрю, как маленькая девочка с повязкой на руке усаживается на стул, и вдруг осознаю всю бессмысленность нашего с Крисом разговора. Я хочу, чтобы он ушел и оставил меня с Ханной и Дэвидом. Это позволит мне хоть немного искупить свою вину: перед моим братом, перед Нидалем, перед Салли.

– Крис, – говорю я, складывая руки на груди, – какой смысл в этом разговоре? Все кончено. Между нами все кончено. Твоей жене и дочери нужно все твое безраздельное внимание. Я понимаю.

– Ты ведешь себя подозрительно спокойно, Кейт, – нервно улыбаясь, говорит он.

– Ох, черт побери! – кричу я. – А что ты хочешь услышать? Что ты разорвал мое сердце на куски?

На кафе опускается вежливая тишина, нарушаемая лишь пронзительными воплями детей за соседним столиком.

Но я уже разозлилась и хочу его расстроить, заставить его прочувствовать боль, пронизывающую каждую клеточку моего тела.

– Твоя жена! – говорю я, слегка повышая голос. – Она совсем не такая, как я представляла. Но о чем это я, ты же всегда был полон сюрпризов.

Он обхватывает голову руками, и я отворачиваюсь. Жалкое зрелище. Я веду себя жалко. Но я ничего не могу с собой поделать.

– Ты была мне нужна, – говорит он. – Я тебе ни разу не солгал. Ты с самого начала знала, что я женат.

– Да, знала.

– И ты говорила, что тебе не нужны обязательства, – продолжает он. – Что из-за твоего отца тебе противна сама идея брака. Ты сказала мне это, когда мы только познакомились, еще до того, как все началось.

– А насколько я помню, ты говорил, что тебе противна твоя жена, – перебиваю я.

Плечи у него опускаются.

– Я люблю тебя, Кейт, – говорит он.

Мои глаза застилают слезы. Зачем он это делает?

– Я люблю тебя так сильно, что мне страшно. Но у нас нет будущего. Мы видели одни и те же ужасы, нам снятся одни и те же кошмары. Я читал слова твоего оператора Грэма о ребенке в Алеппо, и я знаю, через что ты прошла, потому что сам вытаскивал детские тела из земли, иногда по десять в день. Качал их на руках, и они выглядели точь-в-точь как мои дети, когда спят.

Лицо у него опухло от слез, и я непроизвольно тянусь к нему рукой и ласково вытираю слезинку с щеки. Он берет меня за запястье и целует.

– Закрывая глаза по ночам, я вижу мертвых детей, – говорит он. – Эта тьма сидит глубоко вот тут, и так просто она не уйдет. – Он постукивает себя по лбу моей ладонью. – Вот почему мне нужна Хелен. Потому что она даже представить себе не может то, что видел я. Приходя домой, я могу обо всем забыть. Смыть запахи и поменять картинку. Дом, девочки, Хелен – они чисты.

– А я бракованный товар, – говорю я, выхватывая руку.

– Нет, Кейт, – говорит он. – Ты красивая, умная и храбрая, ты – самая невероятная женщина из всех, кого я знаю. И если бы этот мир был прекрасен и справедлив, кто знает, как бы все сложилось.

– Мы бы жили долго и счастливо, – печально говорю я. – Ты знаешь, что так не бывает, Крис, и это не то, чего я хотела.

– А чего ты хотела? – Он наклоняется и неотрывно смотрит на меня. – Почему ты была со мной столько лет?

– Когда ты был рядом, кошмары прекращались, – говорю я. На мгновение я встречаю его взгляд, после чего отворачиваюсь и смотрю в окно.

На парковку приехала еще одна машина «Скорой», и пока она ждет, чтобы выгрузить пациента, я чувствую, как у меня под ногами вибрирует мотор. Я чувствую, что Крис хочет продолжить разговор, но я устала пытаться воскресить то, что вообще не имело права на жизнь.

Я прислоняюсь к окну, пейзаж раскалывается на множество точек, и я вижу, как в этих точках мерцает мое прошлое. Отец, стоящий на пороге с руками, сложенными на груди, сломленный человек в сломанном доме; мама, бегущая навстречу волнам; лицо Дэвида, собирающего розовые ракушки; Ханна, извивающаяся в пластмассовой колыбельке. Футбольный мяч Нидаля, лежащий на улице, и улыбка Салли, когда она закрыла глаза. Кафе наполнили призраки; чувствуя ладонь Криса на своей ладони, я закрываю глаза и пытаюсь смахнуть их всех, но они плотно засели у меня в голове, словно опухоли, питающие друг друга.

Я смотрю на Криса и понимаю по его лицу, что мы сказали все, что следовало сказать. Это конец, дальше пути нет.

Мы молча встаем и выходим из кафе, проходим через лабиринты коридоров и оказываемся на улице, на огромной бетонной парковке.

Ветер ударяет в лицо, и я чувствую себя совершенно вымотанной. Рядом подает сигнал такси, и группа больничных работников проносится мимо нас, стоящих неподвижно на краю тротуара, никто из нас не хочет прощаться первым.

– Ты права, – наконец говорит он. – Не бывает долго и счастливо. Но мы можем попытаться, Кейт, еще есть надежда. Ведь мечтать о счастье не всегда значит тешить себя иллюзиями, правда?

– Конечно, нет, – отвечаю я, думая о Ханне и Дэвиде и о пути, который нам предстоит проделать. – Не верь я в это, я не смогла бы делать мою работу. Пока есть вера в то, что человеческие существа способны не только ненавидеть, но и любить, мне есть зачем жить.

– А как же кошмары? – Он смотрит на меня умоляюще, словно висит над пропастью и я – его единственная надежда на спасение. – Получается, от них никуда не деться?

– Я буду над этим работать, – говорю я. – Возможно, пойду к психотерапевту, не знаю.

– Что ж, если поможет, пусть они мне позвонят, ладно?

Я улыбаюсь. Вот они мы – два опустошенных человека, стоящих на пороге новой жизни, не в силах сделать первый шаг.

– Ну, – говорю я, – тебе сейчас куда?

– Я… не знаю, – отвечает он. – А ты хочешь что-то предложить?

– Я? Я вернусь в больницу и найду мою семью, – говорю я. – И думаю, тебе следует сделать то же самое. Езжай домой, Крис.

Он кивает и хмурится.

– И что потом?

– Кто знает?

– Да, – говорит Крис. – Слушай, я сейчас возьму такси и могу…

Я притягиваю его к себе и целую в щеку, слова повисают в воздухе. Я чувствую, как его тело расслабляется, как раньше, и на мгновение почти уступаю, еще чуть-чуть, и я позволю ему вернуться.

– Пока, Крис, – отстраняясь, говорю я.

Его глаза сверкают в свете больничных ламп, он прикладывает палец к губам и касается им моего рта.

Затем он поворачивается и идет к ряду такси, я смотрю, как он открывает дверь и залезает в машину. Смотрю, как машина отъезжает, и его голова становится все меньше и меньше, пока, наконец, не превращается в точку на нечетком горизонте.

48

На часах почти два, когда я подхожу к набережной. Рыбацкие лодки пришвартованы у берега, а на пляже стоят рыбаки и распутывают сети. Я перехожу дорогу и направляюсь к лодкам, читая по пути их имена: Отверженный, Звезда морей, Мерлин, Друг капитана. И наконец вижу лодку со зловещими черно-белыми полосками – Ахерон. Я ступаю по гальке, слушая, как под ботинками похрустывают двустворчатые ракушки, но хозяина лодки нигде не видно.

Сегодня мой последний день здесь, и хотя мне страшно узнать правду, я знаю, что нужно спросить.

Когда я подхожу, мужчины открывают глаза от сетей. Он них пахнет потом и солью.

– Прошу прощения! – Я стараюсь перекричать рокот волн. – Рэй здесь?

– У него перерыв, – говорит молодой парень, еще совсем подросток. Он стоит и, прищурившись, на меня смотрит.

– А-а-а… – Ветер бьет мне в лицо. – А вы не знаете, когда он вернется?

– Он в кафе на углу, милая, – выступает вперед мужчина постарше. Он отталкивает парня в сторону. – Не обращай на этого внимания. Не умеет себя вести.

Поблагодарив мужчину, я возвращаюсь на дорогу, я чувствую на себе их взгляды. Словно они все знают.

В кафе пахнет яйцами и жареной картошкой. Я захожу внутрь и оглядываюсь по сторонам. И вот я вижу его. Он сидит за столиком у окна и смотрит на море, в руке у него большая кружка чая.

Когда я подхожу, он поднимает голову.

– Кейт, – говорит он, вставая на ноги. – Я видел новости. Бедная Салли. Мне так жаль.

– Я хочу вас спросить, Рэй, – говорю я, садясь за столик. – О смерти Дэвида. И на этот раз скажите мне правду.

Он смотрит на меня глазами, полными боли, и подзывает официантку.

– Сперва выпей чего-нибудь горячего, – говорит он.

Мы сидим в тишине, когда официантка ставит передо мной кружку горячего чая. Когда она уходит, я наклоняюсь к Рэю и прикасаюсь своей рукой к его.

– Рэй, пожалуйста. Это правда? – спрашиваю я. – Что я убила моего брата? Мне нужно знать.

Его глаза расширяются.

– Все было не так, – мотая головой, возражает он.

– А Пол сказал, что так, – говорю я, в ушах у меня до сих пор звенят слова Пола. – Он сказал, Салли ему рассказала, что я… утопила Дэвида.

– О, боже, – говорит Рэй, обхватывая голову руками.

– Рэй, пожалуйста, – настаиваю я, сжимая его руку. – Расскажите мне, что произошло.

Он поднимает голову и устремляет взгляд в окно. Когда он начинает говорить, голос его дрожит.

– Я сидел в лодке, – говорит он. – Пришвартовался у скал. Я собирался на рыбалку и готовил удочку, когда вдруг услышал детские голоса. Счастливые голоса. Я посмотрел в сторону пляжа и увидел маленькую девочку с черными волосами. Тебя.

Сердце бешено бьется в груди, и я чувствую во рту привкус соленой воды.

– С тобой был твой брат, – продолжает он. – Какой же он был кроха, на голове – копна темных волосенок. Забрасывая удочку, я смотрел, как вы играете, и улыбался. Вы держались за руки и перепрыгивали через волны. Я все время слышал ваш смех. Славный был звук. – Голос обрывается, он сглатывает и продолжает: – У меня начало клевать, – говорит он. – Поплавок задергался, и я стал крутить катушку. Но когда я уже почти вытащил рыбину, что-то заставило меня поднять голову. Дело в том, что голоса стихли.

– Голоса?

– Твой и твоего брата, – говорит он, сжимая в руках чашку. – Стало тихо. Как-то зловеще тихо. Я видел тебя на берегу. Ты наклонилась что-то подобрать, но я не видел, что именно.

Я слушаю его, и меня пробирает дрожь. Я возвращаюсь мыслями в тот день. Вижу все так ясно, словно это было вчера. Я сижу на берегу и собираю розовые ракушки в форме сердца. Много лет спустя при виде этих ракушек у меня всегда возникало странное чувство страха, но я никогда не понимала, почему. Теперь понимаю.

– Ракушки, – бормочу я. – Я собирала ракушки.

Я поднимаю глаза на Рэя. Рот у него открыт. На минуту мы замолкаем, осознавая тот факт, что я хоть что-то вспомнила.

– Да, – наконец говорит он. – Думаю, так и было.

Я киваю. Руки до сих пор помнят шершавую поверхность ракушек.

– Я смотрел на тебя, и меня бросило в дрожь, – продолжает Рэй, глаза у него расширяются. – Ты была одна. Малыш исчез. Я сразу почуял неладное. Бросил удочку и привстал в лодке, чтобы рассмотреть получше. И тогда я его увидел.

Он затихает и вздыхает.

– Извини, – говорит он. – Просто… Никак не могу этого забыть.

– Вы сказали, что увидели моего брата, – мягко говорю я. – Где он был?

– Он… он плавал лицом вниз метрах в трех от тебя, – говорит Рэй. – Увидев его, я начал грести что есть мочи. Я посмотрел на пляж и увидел, что к тебе бежит твоя мама. Ты протянула к ней руку. Думаю, ты показывала ей ракушку.

Мамочка, посмотри… она в форме сердечка.

Меня обжигает воспоминание, я сижу за липким столиком и жду, что он скажет дальше.

– Твоя мама звала Дэвида, – говорит Рэй. – Я думал, она побежит к нему, но она просто стояла в оцепенении на берегу и смотрела на воду.

Мамочка, посмотри… посмотри, какая ракушка.

Я вспоминаю, как мама просто стоит и смотрит на море. Что-то не так. Почему она не двигается? Застыла словно статуя. Я слежу за ее взглядом и вижу плавающего на поверхности воды братика. До сих пор помню охватившее меня чувство, оставшееся со мной на всю жизнь, чувство, что кому-то грозит опасность и срочно нужна моя помощь.

– К нему побежала ты, – прерывает Рэй мои мысли. – Не твоя мама. Я видел, как ты бежишь по волнам, пытаясь добраться до брата. Твоя мама стояла на месте. Она словно впала в транс.

Мамочка, посмотри…

– Подплыв ближе, я уже не видел малыша. Видел только тебя, сидящую на мелководье. Я выпрыгнул из лодки и побежал к тебе и тогда… тогда я увидел…

– Что? – кричу я, руки у меня дрожат. – Что вы увидели, Рэй?

По щекам у него текут слезы, и он смахивает их грубой красной ладонью.

– Ты держала его на руках, – шепчет он. – Увидев меня, ты сказала…

Он снова останавливается и вытирает слезы.

– Ты сказала: «Я пытаюсь его согреть».

Он берет мою руку и крепко сжимает.

– Ты думала, что так можно его спасти.

У меня внутри все леденеет.

– Выходит, это неправда? – бормочу я. – Я… я не утопила моего братика?

– Нет, Кейт, – говорит он, смотря на меня ясным взглядом. – Ты его не утопила. Я все видел и знаю, что он лежал лицом вниз за несколько минут до того, как ты до него добралась. Ты его не утопила, милая, ты вытащила его не берег.

Я киваю, пытаясь осознать, что все это значит.

– Тогда зачем? – спрашиваю я. – Зачем мой отец сказал Салли, что это я его утопила?

Рэй мотает головой.

– Не знаю, – говорит он. – Я рассказал твоему старику, как все было. Рассказал, что твоя мама замерла на берегу – как мы потом узнали, она пережила сильнейший шок – такой, из-за которого не можешь сдвинуться с места; и я сказал ему, что ты побежала в воду и вытащила Дэвида. Сказал, что ты держала его в руках, пытаясь согреть. Но у твоего отца были проблемы, Кейт. Твой брат умер бессмысленной смертью, а ему надо кого-то обвинить. У него в голове мои слова перепутались и извратились.

– Получается, отец предпочел думать, что это я утопила Дэвида, пока мама просто стояла и смотрела? – говорю я, с содроганием вспоминая, с какой злостью он всегда смотрел на меня и на маму.

– Как я уже сказал, – мягко говорит Рэй, – у него были проблемы.

Несколько мгновений мы сидим молча, почти не дыша, пока над нами порхают призраки прошлого.

– Спасибо, Рэй, – говорю я, нарушая тишину. – Спасибо, что были рядом.

– Тебе не за что меня благодарить, – говорит он. – Я хочу одного – чтобы ты была счастлива; чтобы оставила все свои беды позади и начала новую жизнь. Уж больно много горя свалилось на твою семью. Пора положить этому конец, как думаешь?

Я киваю, и мы сидим в тишине целую вечность.

– Мне пора, – наконец говорю я, вставая из-за стола. – Я уезжаю вместе с дочерью и внуком Салли.

– Хорошо, – тепло улыбаясь, говорит он. – Новая жизнь – как раз то, что вам всем нужно. Но сначала я хочу кое-что сказать.

– Ладно, – говорю я, садясь на место.

– То, что случилось тогда на пляже – это худшее, что произошло со мной за всю жизнь. Как я положил твоего брата к себе в лодку и отчаянно пытался его оживить… Мне потом много месяцев снились кошмары. Жуткие кошмары, которые не давали мне покоя.

Его тоже мучили кошмары. Понимаю.

– Но знаешь, что мне помогло? – говорит он, сжимая мою руку. – Знаешь, что придало мне сил жить дальше?

Я мотаю головой.

– Воспоминание о тех нескольких минутах, – говорит он. – Когда сияло солнце и я только-только размотал удочку и услышал смех. Меня успокаивает мысль, что в последние минуты своей жизни Дэвид был счастлив, он резвился на волнах вместе со своей старшей сестрой.

Когда я встаю из-за стола, по щекам у меня текут слезы.

Рэй встает и обнимает меня. Как должен был обнять меня отец много лет назад.

– Они пройдут, – говорит он. – Кошмары. Обещаю.

Оставив Рэя в кафе, я выхожу на улицу. Однако перед тем, как направиться обратно в больницу, я несколько минут стою на берегу и смотрю на море. Вдыхая вечерний воздух и слушая отдаленные крики чаек, я чувствую, как что-то меня покидает. Нечто невесомое, едва уловимое, словно легкое прикосновение перышка к лицу, но, поворачиваясь, я знаю, что это. Это попрощался со мной мой братик, мальчик, которого я пыталась спасти.

Эпилог

Когда самолет начинает идти на посадку, маленький мальчик взвизгивает, я наклоняюсь и беру его за руку.

– Здорово, да, Дэвид?

Он кивает и улыбается красивой, сияющей улыбкой. Когда Салли была маленькой, она говорила, что ее улыбка похожа на солнышко. Держа за руку ее маленького внука, я ощущаю рядом ее присутствие. Она будет жить в этом маленьком мальчике.

Ханна открывает занавески и выглядывает в иллюминатор.

– Еще чуть-чуть, и мы ее увидим, – говорит она.

Дэвид отпускает мою руку и утыкается личиком в окно в ожидании, пока облака расступятся и он сможет впервые посмотреть на нашу новую жизнь.

Женщина, сидящая напротив, смотрит на нас и улыбается, и я испытываю чувство удовлетворения. Вот она – моя маленькая семья, расколотая по частям, но потихоньку снова собирающаяся воедино.

Последние несколько месяцев мы провели в Лондоне на съемной квартире, пока я продавала мою квартиру в Сохо. Укромное местечко – вот как можно было бы назвать наше временное пристанище, однако когда сотрудник по делам семьи произнес эти слова, Ханна побелела от ужаса: Пол так называл сарай – их «укромное местечко». Поэтому я предложила называть эту квартиру нашим гостевым домом – местом, где можно немного прийти в себя перед тем, как вернуться в большой мир.

Это было непросто. Ханне и Дэвиду пришлось два раза в неделю проходить сеансы психотерапии, во время которых все ужасы, выпавшие на их долю, воскрешали у них в памяти, фильтровали и анализировали. Были дни, когда я думала, что они не справятся, и боялась, что совершила ужасную ошибку, согласившись о них заботиться. Но затем в темноте появился лучик света, медленно, неуверенно, словно снежинки в лютый мороз. Дэвид до сих пор иногда кричит по ночам, но я учусь ему помогать. Учусь быть матерью, не скупиться на объятия и поцелуи и проверять, нет ли под кроватью чудовищ.

Что же до моих собственных кошмаров, они никуда не делись. Наверное, они останутся со мной навсегда. Галлюцинации уменьшились, хотя иногда мне все же приходится себя спрашивать, реально ли то, что я вижу, или это лишь странный обман зрения. Но я хожу к психотерапевту, специализирующемуся на ПТСР, и постепенно мне становится лучше. Вместо того чтобы убегать от воспоминаний или пытаться заглушить их снотворным и алкоголем, я смотрю им в лицо. И как это обычно и происходит с чудовищами, стоит дать им отпор, ты понимаешь, что не так уж они и страшны.

Настоящее же чудовище, Шеверелл, сейчас в тюрьме. Я не знаю, в какой именно, и не хочу знать. После суда мы узнали, что он уже отсидел срок за избиение и изнасилование своей первой жены. Его только-только освободили, когда он вернулся в Херн Бэй, чтобы заявить о своих правах на родительский дом. Согласно результатам психиатрической экспертизы он считал себя мессией и охотился на уязвимых женщин, встречавшихся у него на пути. Видимо, когда Салли помахала ему тогда через забор, он сразу почуял ее слабость и не смог устоять. Она всегда видела в людях только хорошее, и это ее и сгубило.

Однако когда его приговорили к пожизненному заключению, я поклялась себе восстановить то, что он пытался разрушить. Шаг за шагом Ханна и Дэвид приходят в себя, и я намерена обеспечить нам жизнь, в которой не будет места страху.

– Когда же мы ее увидим? – кричит Дэвид, все еще прижимаясь лицом к стеклу.

– Очень скоро, – говорю я, когда на горизонте становятся видны очертания города.

Гарри решил, что мне не помешает сменить обстановку, и, возможно, он прав. Были времена, когда сама мысль об офисной работе казалась мне концом света, но сейчас у меня есть семья, о которой нужно заботиться, да и «Нью-Йоркский корреспондент» звучит очень даже ничего.

– Готовься, Дэвид, – говорю я. – Поздоровайся со своим новым домом.

Мы собираемся у окна, когда Ханна вдруг подскакивает.

– Мама тоже должна это видеть, – говорит она.

Я наблюдаю, как она достает из ручной клади фарфоровую урну. Мы решили развеять прах Салли, когда приедем на новое место, и я знаю, что скоро придет время прощаться.

– Я ее вижу, я ее вижу! – кричит Дэвид. Вот она – поднимается в небо, оплот надежды и свободы. –   Какая она огромная! – восклицает он. – Как ангел.

Пока Ханна и Дэвид разглядывают статую Свободы, я откидываюсь в кресле и закрываю глаза. Он, как всегда, со мной, и в руках у него книга улыбок.

– Tusbih ‘alá khayr, Кейт.

Перед тем как уехать, я написала последнюю статью. В ней я рассказала о маленьком сирийском мальчике, который любил играть в футбол и мечтал о лучшей жизни. Рассказал о моей сестре Салли, которая хотела просто чувствовать себя в безопасности. Рассказала о Лейле, Хассане и Халеде – обо всех тех, кто поделился со мной частичкой своей жизни и кто навсегда останется в моем сердце.

У меня в голове прокручиваются последние слова, которые я торопливо напечатала, прежде чем покинуть редакцию навсегда.

«Это довольно странная работа, – написала я. – Мы снова и снова бросаемся в самое пекло. Люди считают нас бесстрашными, потому что мы стремимся в бой, а не убегаем, но я бы никогда не назвала себя храброй. Для меня быть журналистом – значит дать слово тем, кого никто не слышит, поведать миру их истории и показать истинную человеческую цену войны.

Когда лицо Нидаля начинает бледнеть, я думаю о надписи на статуе:

Вы, земли древние, свою храните пышность, —

Кричит она безмолвными устами, —

А мне отдайте грусть, усталость, бедность,

Чтобы дышалось легче под холмами.

Отвергнутых скитальцев ваших берегов

Вы шлите мне, бездомных и несчастных,

Чтоб подняла я светоч здесь, у золотых ворот.

Думая об этих словах, я оплакиваю мужчину, которым он мог бы стать, жизнь, которую мог бы прожить.

– Tusbih ‘alá khayr, Нидаль, – шепчу я, когда самолет касается земли.

Благодарности

Я бы хотела поблагодарить следующих людей за помощь в работе над этой книгой:

Кэти Лофтус, редактора из «Викинг», за поддержку и вдохновение. Благодаря вашему профессионализму и проницательности я смогла воплотить «Тайны моей сестры» в жизнь.

Всю команду издательства «Викинг Пингвин».

Моего агента Мэдлин Милбурн за то, что она с самого начала верила в этот роман.

Кару Ли Симпсон и всю команду литературного, телевизионного и киноагентства Мэдлин Милбурн. Вы замечательные люди, и я очень признательна вам за вашу поддержку.

Совет Англии по делам искусства за возможность провести исследование, необходимое для создания этого романа.

Доктора Энтони Файнштейна, профессора психиатрии из Университета Торонто и автора книги «Журналисты под огнем: психологические опасности работы в горячих точках». Спасибо, что нашли время ответить на мои вопросы, рассказать о профессиональных травмах, от которых страдают журналисты по всему миру, и пролить свет на суровую реальность жизни с ПТСР.

Хэйли Вэйл за бесценную информацию о повседневной жизни психолога-криминалиста.

Марка Старбака за потрясающий дизайн буклета, когда я фиксировала исследовательский этап работы над книгой.

Роуэн Коулман, Кэролин Джесс-Кук и Келли Тэйлор за слова поддержки, когда я особенно в них нуждалась. Вы – замечательные писатели, и я безгранично вами восхищаюсь.

Моих друзей и близких. Спасибо вам, Фиона, Адам, Даниэль и все мои племянницы и племянники за вашу любовь и поддержку.

Мою сестру Шиобан Керр. Я благодарна тебе за твои рассказы об опыте работы журналистом, о взлетах и падениях, о методах и волнующем ощущении от создания нового репортажа. Никогда не забуду ночь после выборов 1997 года, когда я пришла к тебе в редакцию и наблюдала, как на моих глазах вершится история: к власти пришло новое правительство. В тот момент я поняла, за что ты так сильно любишь свою работу; ты во многом стала прообразом Кейт Рафтер.

Маму. Ты моя лучшая подруга, и без тебя ничего бы не получилось. Спасибо, что слушала по телефону длинные, неотредактированные главы и плакала над грустными моментами.

Папу, блестящего журналиста с чувством языка, к какому мне еще стремиться и стремиться. Попросту говоря, ты мой герой, и без тебя этой книги бы не было. «Слова имеют ценность, – сказал ты мне однажды. – Обращайся с ними осторожно». Надеюсь, я тебя не подвела.

Люка. Моего прекрасного, великодушного мальчика. Ты каждый день меня радуешь и вдохновляешь. Спасибо за то, что придавал мне сил во время работы над этим романом. Все, что я делаю – для тебя.

Нику. Спасибо за твои прекрасные репортажные рисунки и за то, что до самого конца помогал мне не падать духом. В моей памяти навсегда останутся твои истории о жизни в лагере для беженцев в Кале, и я горжусь тем, что мне довелось с тобой поработать.

Памяти Мэри Колвин, бесстрашной и талантливой журналистки, которая всегда искала в хаосе войны человека и вдохновила меня на написание этой книги.

Наконец, я хочу сказать, что хотя персонаж Нидаля и вымышленный, в горячих точках по всему миру страдает бесконечное множество таких же детей. Если уж этому роману и суждено что-то изменить, я надеюсь, он заставит людей хотя бы чуточку задуматься о насущной необходимости помочь этим детям и, как говорила одна из легендарных военных корреспондентов Марта Геллхорн, «заорать против несправедливости».

1

Оставайся спокоен и не сдавайся.

Content

Нуала Эллвуд
Тайны моей сестры

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог

Благодарности

1