Мария Воронова

Когда убьют – тогда и приходите

Художественное оформление серии А. Дурасова

© Воронова М., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Ирина подержала бледный тепличный помидор под горячей водой, вытерла и провела ладонью по его потеплевшему боку, представляя, будто он нагрелся на густом крымском солнце. Ах, мечты еще долго останутся мечтами… Маленьким деткам вредно менять климат, так что сидеть им на даче, пока Володя не подрастет.

Она вздохнула. Кирилл служил срочную на флоте, по морю, надо думать, не сильно скучает, а вот Егор ничего дальше Финского залива не видал. Надо бы ему хоть на будущий год путевку в лагерь достать, хорошо бы в «Артек»…

Прочитав в десятилетнем возрасте повесть Льва Кассиля «Будьте готовы, Ваше высочество», Ирина стала буквально бредить «Артеком». Книга была зачитана до дыр, Тонида-Торпеда надолго сделалась образцом для подражания.

Ира отлично училась, занималась спортом и общественной работой, и когда ее выбрали звеньевой, добилась рекордных показателей по сбору макулатуры и металлолома.

Смешно теперь вспоминать себя тогдашнюю: глаза горели, голос звенел, энергия била фонтаном, и все казалось по плечу. Лев Кассиль и другие прекрасные писатели подарили ей веру в то, что чудо можно сделать собственными руками. Ирина мечтала, как совершит какой-нибудь подвиг, может быть, даже разоблачит иностранного шпиона, и ее наградят путевкой в лагерь для самых достойных пионеров.

Но время бежало, Ирина старалась изо всех сил, но лучшей из лучших так и не стала, и героические события, увы, тоже обходили ее стороной. Ничем она не заслужила путевку в волшебную пионерскую страну под названием «Артек», а потом как-то уверилась, что прекрасный мир, описанный в любимых книгах, создан вообще не для нее. Другие родились, чтобы побеждать, а ее удел – скучная серость, простое мещанское счастье, и то, если повезет.

До тридцати лет прозябала в этом подобии спячки, спасибо Кириллу, что разбудил.

Ирина тряхнула головой. Решено! Через два года Егора примут в пионеры, и надо во что бы то ни стало достать ему путевку в «Артек». Пусть верит в себя и убедится, что чудо возможно.

За воспоминаниями Ирина не заметила, как покрошила помидоры, сбросила их с разделочной доски в салатницу и заправила подсолнечным маслом. Со сметаной вкуснее, никто не спорит, только сейчас время худеть, а не гурманствовать. Как бы то ни было, на море или на даче, а хочется, чтобы было не стыдно показаться на люди в купальном костюме.

Интересно, где искать ходы, чтобы раздобыть заветную путевку? Надо думать уже сейчас, ибо два года пролетят быстро, оглянуться не успеешь. У Кирилла в профкоме дают путевки в детский санаторий на Черном море, но это оставим на крайний случай. Нам надо не для больных, а для лучших, а все лучшие у нас определяются через партийные органы, а Ирина хоть и вступила недавно в ряды коммунистов, но нужными знакомствами пока не обзавелась.

Вошел Кирилл, поднял крышку с кастрюли и с интересом туда заглянул.

– Скоро Егор придет из школы, и будем обедать, – сказала Ирина, – или ты сейчас хочешь?

Он покачал головой:

– Пойду его встречу на остановке, а заодно хлеба куплю.

– Если не трудно, Кирюш. Ты потерпи уж последнюю недельку.

– Да без проблем. Я даже втянулся.

– А там я снова все-все сама буду делать…

– Ты лучше скажи, это точно последняя? Или твой коварный шеф снова что-нибудь придумает?

– Точнее не бывает. Я ему твердо заявила, что в пятницу мой последний рабочий день, даже если к утру понедельника все остальные судьи таинственным образом исчезнут из города.

Кирилл пожал плечами.

– Да точно тебе говорю! Мне осталось хвосты подбить, да рассмотреть одно небольшое дело о халатности врача.

– Я смотрю, Павел Михайлович тебе специализацию определил. Не успела одного доктора отсудить, как он тут же тебе следующего подсунул.

– Зато торжественно поклялся, что нового ничего расписывать не станет.

– Остается только верить этому честнейшему человеку, – засмеялся Кирилл. – А случай-то хоть простой?

Ирина вздохнула.

– Как тебе сказать, Кирюш… Ясный, да. Но совсем не простой.

Кирилл убежал, насвистывая и размахивая авоськой, а Ирина помешала суп, добавила несколько крупинок соли, которые ничего не изменят в блюде, просто ей нравилось притворяться искушенным поваром с рафинированным вкусом. Таким образом, обед был готов, и мысли повернули в сторону работы.

Предстоящее дело было ясным, как слеза младенца, тут она Кириллу не соврала. Ни малейших оснований опасаться, что истина вдруг выскочит, как чертик из коробочки или пружина из старого дивана. Но приговор вынести будет ой как нелегко…

Почти год назад на рабочем месте была убита пожилая медсестра травматологического отделения крупной городской больницы Любовь Петровна Красильникова. Ее задушил впавший в белую горячку пациент Глодов и тут же был обезврежен больными, способными передвигаться самостоятельно. Сразу вызвали психиатра, диагноз острого алкогольного психоза был установлен официально и позже подтвержден с помощью стационарной судебно-психиатрической экспертизы. Вдогонку мужичку накидали еще целый букет психиатрических заболеваний, поэтому вместо приговора было вынесено решение суда о принудительном лечении, и бедняга поехал поправлять пошатнувшееся здоровье в спецбольничку.

В принципе, «белочка» – частая гостья в стационарах, особенно в хирургических и травматологических отделениях, но убийство медработника – случай вопиющий и требует самого внимательного разбора. В больнице провели собрание, объявили выговор дежурному врачу, сделали выводы и, наверное, собирались жить дальше, но не тут-то было.

Вероятно, у убитой медсестры тоже были родные и близкие, но они смирились с потерей и не требовали никого наказать, а вот алкаш Глодов вдруг оказался не измучившим всех подзаборным ханыгой, а членом большой и любящей семьи, дружно вступившейся за своего родича.

Логика у всех кляузников прямая, как лом: «раз что-то произошло, то кто-то должен быть за это наказан». А кто подходит на роль козла отпущения лучше, чем врач, которому ты имел неосторожность доверить свою жизнь?

Жалобы полетели во все инстанции, словно голуби мира. Родственники сочинили трогательную балладу про безупречного мужа и отца с переломом ребер, полученным в состоянии абсолютной трезвости, которого врач-идиот довел до сумасшествия злонамеренно неправильным лечением, и исполняли ее во всех кабинетах, куда только удавалось прорваться.

К счастью или к сожалению, а система если кому и благоволит, то именно таким оголтелым кляузникам. С каким-нибудь рационализаторским предложением будешь до смерти биться лбом в запертые двери, и если благодарность захочешь выразить кому-то, тоже никто не станет тебя слушать, а с жалобой, доносом и поклепом – будьте любезны. Кажется, даже фельетон такой был с названием «Добро пожаловаться».

Прокуратура держалась до последнего, отразила не одну атаку, но когда в ход пошла тяжелая артиллерия в виде звонка из обкома, сдалась.

На лечение грешить не стали хотя бы потому, что пациенту были назначены только анальгин и таблетки от кашля, да и их он не успел толком вкусить, ибо поступил всего за несколько часов до трагедии. Возможно, врачи проморгали какие-то более тяжелые травмы, способные вызвать острое расстройство психики, например, ушиб мозга или крупозную пневмонию, молниеносно развившуюся на фоне травмы грудной клетки? И снова нет. В приемном отделении больной был полноценно обследован, осмотрен не только травматологом, но еще неврологом и терапевтом, сделаны рентгеновские снимки чуть ли не всего организма.

Эта большая больница называется в народе «ударно-истребительной», туда свозят все подряд, пьяную травму, бродяг, жертв ДТП, и до недавнего времени действительно бывали у них случаи, когда закроют какого-нибудь буянящего алкоголика в изоляторе с диагнозом «перелом пальца», а наутро находят труп, а на вскрытии выясняется, что, кроме мизинчика, пациент повредил себе кое-что еще, без чего долго не живут.

После нескольких таких роковых ошибок врачи сделали выводы и стали обследовать каждого поступающего по максимуму. В самом деле, проще потратить полчаса на осмотр, чем годы на отбывание наказания.

В общем, пациента видели при поступлении три врача – травматолог, хирург и терапевт, и не только не нашли у него тяжелой патологии, но и, что важнее, дружно констатировали, что больной находился в ясном сознании, специфического запаха не источал и других признаков алкогольной интоксикации тоже не выказывал. А что он только-только оборвал запой, так поди знай… Сам не сообщил, а врачи все-таки не экстрасенсы.

В принципе, практика сидеть дома и трезветь и только потом идти в больницу широко распространена среди населения, чтобы получить оплачиваемый больничный. Глодов упал на поребрик и сломал ребра, будучи в дымину пьян, выходные не пил и за медицинской помощью обратился только в понедельник, как раз на третий день после резкого отказа от алкоголя, самое время для «белочки».

После того как бедняга задушил медсестру, его смотрел не только психиатр, но и другие специалисты, потом он еще раз был обследован врачами психиатрического стационара, так что утверждать, что у больного не было ничего, кроме перелома ребер, можно было с полной гарантией.

В прокуратуре решили, что поводов к возбуждению уголовного дела нет, написали отказ и успокоились, но родственники зашли на второй круг.

Кверулянты вообще страшная сила, а когда точно знают, что им за это ничего не грозит, то удержу не знают просто никакого. Порой решать свои проблемы по суду бывает опасно: если привлекать к себе слишком пристальное внимание закона, всегда есть риск, что он примет не твою сторону, за одним, пожалуй, исключением, – это когда ты нападаешь на врачей. Тут обвиняй во всех смертных грехах, ни в чем себе не отказывай, и ничего тебе за это не будет. Если что, всегда спрячешься в домик своей некомпетентности.

Скорее всего, родственники или подкупили, или пытали какого-нибудь доктора, который предал товарищей по оружию и подсказал, где лазейка. Каждый новый больной должен быть осмотрен заведующим отделением или на следующее утро, если он госпитализирован в вечернее время, или в тот же день, если поступил в рабочие часы. Кроме того, дежурный врач в семь вечера обязан сделать вечерний обход отделения и с особым тщанием осмотреть вновь прибывших.

И надо же было так совпасть, что пациент поступил в пятнадцать пятьдесят пять, а рабочий день заканчивается в шестнадцать двенадцать, так что у завотделением оставалось еще целых семнадцать минут на исполнение своего долга, а он потратил это бесценное время на что-то другое, но особая пикантность состоит в том, что завотделением не осмотрел новенького не только в ипостаси завотделением, но и в виде дежурного врача. Да, именно он заступил на смену и не сделал еще и обязательный вечерний обход, якобы из-за загруженности в операционной.

Вот вам и пожалуйста – халатность в чистом виде, то есть невыполнение или ненадлежащее выполнение должностным лицом своих обязанностей вследствие небрежного или недобросовестного к ним отношения, причинившее существенный вред государственным или общественным интересам либо охраняемым законом правам и интересам граждан.

Не выполнил доктор свои обязанности? Безусловно. Вследствие небрежного или недобросовестного отношения? Разумеется! Наступил ли существенный вред? Еще какой! Человек лишился жизни.

Это не врачебная ошибка, когда доктор делает все, что необходимо, но из-за нетипичного течения заболевания добросовестно заблуждается, и тут, какими бы трагическими ни были последствия, врача нельзя привлекать к уголовной ответственности, потому что он сделал все что мог и намерения у него были самые лучшие, просто болезнь оказалась коварнее и хитрее. Тут скорее надо привлекать руководство лечебного учреждения, которое не в силах организовать лечебный процесс, приобрести современное диагностическое оборудование, привлечь опытных и компетентных специалистов. Только у нас почему-то любой бардак на уровне администрации это ничего, это обстоятельства непреодолимой силы, а неизбежные в таких случаях промахи рядовых сотрудников становятся страшными преступлениями.

Например, ее предпоследний подсудимый Семен Фельдман, сельский доктор. Из всего оборудования – старенький рентген и наркозный аппарат, которому место в музее, и то эта роскошь до тех пор, пока в деревне электричество не вырубится. А ветром провода оторвет, так сиди при лучине и изо всех сил молись во здравие односельчан. Однако если Фельдман где-то промахнется, то спросят с него, как будто все передовые достижения медицинской мысли были к его услугам…

Впрочем, к теперешнему случаю данная риторика не годится. Доктору Ордынцеву не требовались никакие дефицитные приборы, чтобы подняться в отделение и сделать обход. Да, будем реалистами: его осмотр в шестнадцать часов наверняка ничего бы не изменил. В приемнике пациент был совершенно адекватен, и за те двадцать минут, что потребовались ему добраться до отделения, вряд ли у него развились заметные признаки белой горячки.

Но в истории была бы запись, свидетельствующая, что Ордынцев добросовестно относится хотя бы к своим обязанностям заведующего! В шестнадцать ноль-ноль посмотрел, записал, а в шестнадцать ноль-одна пациент свихнулся. Ну разминулись немножко зеленые чертики с доктором, не встретились, что ж, бывает, и никто не виноват.

Тут важная, но все-таки формальность, а вот с вечерним осмотром совсем иное дело. Подними Ордынцев задницу и пройдись по отделению, жизнь медсестры была бы спасена. Раз он заведующий, значит, травматолог опытный, глаз на белую горячку должен быть наметан.

Обратил бы внимание, что мужик слегка не в себе, пригласил психиатра, и все. Утром медсестра отправилась бы домой, а пациент вылечил свой перелом и вернулся к так любящим его родным и близким и после очередного запоя придушил бы кого-нибудь из них.

С другой стороны, медсестра была убита в половине десятого вечера, так что в семь пациент мог выглядеть еще совершенно нормальным, и этот несчастный обход тоже ничего бы не изменил…

Вздохнув, Ирина выглянула в окно. Так и есть, Кирилл с Егором катаются с горки, обязательно «на ногах». Ирина в детстве жутко боялась скатываться стоя, но преодолевала себя, а теперь сердце переворачивается, как смотрит на выкрутасы сына, только как запрещать? Ей самой аргумент «мама волнуется» никогда не казался достойным, так стоит ли прибегать к нему теперь?

Егор взлетел по ступенькам, раскачался на перилах, придав себе дополнительное ускорение, и полетел вниз, держа руки, как парящая птица крылья.

Сердце екнуло, и Ирина поспешила отойти от окна. Последние холодные деньки, и скоро все растает, лед с горки сойдет, обнажив набухшие грубо оструганные доски… Зато другие родительские ужасы начнутся, тарзанка, например. Ей-богу, лучше не думать.

Лучше вернемся к работе.

Итак, Ордынцев проявил халатность, тут ясно. Но вот стоит ли его за это наказывать и насколько сурово?

Да, поленился, но сколько докторов по всей нашей великой стране прямо вот в эту самую секунду манкируют вечерним обходом, понадеявшись на профессионализм коллег? Не один и не два, а несколько десятков точно. Кто-то ленится, но большинство стоят у операционного стола или не могут отойти от сложного больного. Разве справедливо, если Ордынцев будет один отдуваться за всех этих ребят только потому, что белая горячка приняла у пациента такое агрессивное направление?

В конце концов, это не того рода халатность, когда медсестра путает бутылки с донорской кровью, врач не перепроверяет, не проводит биологическую пробу, и в результате больные чуть не погибают от гемотрансфузионного шока. И не та, когда опять-таки по недосмотру медсестры пациент получает внутривенно кожный антисептик, остается жив, но администрация пытается спрятать концы в воду, никому не докладывает, и больной все же отправляется в мир иной от острой почечной недостаточности. Правда, в этом случае руководство так мудро размазало ответственность на всех участников, таким тонким слоем, что прихватить кого-то конкретно оказалось невозможно.

И доктор Ордынцев, в конце концов, не вступал в преступный сговор с заместителем главврача по АХЧ и не красил палаты дешевой, но токсичной краской для наружных работ, каковая махинация вскрылась, только когда пациентка чуть не умерла от приступа астмы.

Нет, бедняга всего-навсего пропустил один маленький обходик, а точнее говоря, не оставил соответствующей записи.

Проявил бы чуть больше смекалки, нацарапал бы быстренько, что в девятнадцать ноль-ноль у больного жалоб нет, сознание ясное, состояние удовлетворительное, и все. И родственники бы утерлись. И никогда в жизни никто бы не доказал, что он больного не видел.

До прибытия милиции времени у Ордынцева было достаточно, чтобы навести порядок в документах.

Такой кристально честный? Или психика ранимая? Или, наоборот, настолько беспечный разгильдяй, что забыл не только провести обход, но и о том, что в принципе надо это делать и фиксировать в историях?

Как отнестись к его поступку? Как к мелкому нарушению, которое оказалось лишь звеном в роковой цепи случайных обстоятельств, или как к тяжелому преступлению, ставшему причиной смерти человека?

Сломать судьбу хорошему специалисту или слегка пожурить его и отпустить дальше лечить людей?

Душа склоняется ко второму варианту, но разум советует хорошенько подумать.

Взять хоть одиозный случай с тем забулдыгой, умершим от перелома мизинца. Тоже тогда возмущались, что он сам виноват, и нечего хорошим врачам трепать нервы из-за какого-то подзаборного алкаша. Умер и умер, сам себя угробил. Но следователь попался ретивый, и хоть до суда не довел, но небо в алмазах кому надо показал, и что же? Теперь в приемнике больных осматривают в разы внимательнее.

Если она проявит снисхождение к убийце, то это плохо, но не так страшно, потому что все и так знают, что убивать плохо. Этот нравственный барьер нормальному человеку почти невозможно перешагнуть, а вот похалтурить – совершенно другое дело. На такое гражданин идет с большим удовольствием.

А чего нет-то, если можно?

Так что гражданский долг требует показать, что нельзя, но судят человека для того, чтобы назначить ему адекватное наказание, а не в назидание другим.

Тут за дверью раздался смех и энергичный топот – это Кирилл с Егором отряхивали с ботинок снег.

Ирина побежала открывать.

Долой мысли о работе!

По радио передавали песню из «Иронии судьбы». Катя хотела выключить – и сам фильм, и музыка из него почему-то с детства навевали на нее тоску, особенно эта песня, про «если у вас нету тети».

Она тогда еще и смысла не понимала никакого философского в этом «а если вы не живете, то вам и не умирать», а все равно на душе становилось тягостно и мутно. Предчувствие, что ли?

«Думайте сами, решайте сами, иметь или не иметь», – весело говорил из радиоприемника приятный голос, а Катя не знала, что ему ответить.

От перебора гитарных струн тоска будто укусила за сердце, и Катя вскочила с дивана, опрокинув на пол сложную конструкцию учебников и конспектов, открытых на нужных местах, но, когда добежала до радиоприемника, песня уже кончилась. Ладно, все равно не до учебы.

После смерти тети Любы она потихоньку приучилась курить. Не часто, а только когда становится особенно грустно.

Катя резко ударила спичкой об уже почти исчирканный бортик коробка в точности так, как это делала тетка. Еще у тети Любы была странная привычка прятать обгорелые спички обратно в коробок… В надежде прогнать грусть Катя глубоко затянулась.

Больше никто не станет ее гонять и кричать, что она будущая мать и вообще сигарета в руках девушки стыд и позор. «А сама-то, сама?» – робко пищала Катя, а тетя Люба тяжело вздыхала: «А сама-то я много что делала в жизни, чего тебе не посоветую, так что ж теперь?»

– Так что ж теперь? – вслух спросила Катя.

Почти минул год с тех пор, как тети Любы не стало, а она все еще верит, что та когда-нибудь вернется.

Так было и с мамой, да что там было, до сих пор есть. Как тогда, в свои девять лет, она думала, что после похорон мама будет ждать их дома, так до сих пор сердце иногда екает от звонка в дверь.

Катя снова затянулась и закашлялась. Права тетя Люба, курить вредно, да ей и самой это прекрасно известно, как медсестре и будущему врачу.

Только смысл себя беречь? Ради кого? Будущих детей, что ли, которые далеко не факт что появятся.

Катя посмотрела в окно. На улице стемнело, поэтому она отразилась в окне довольно-таки ясно: обычная девушка, ничего особенного. Недавно Катя в какой-то книге прочитала фразу: «Ни один мужчина не посмотрел на нее дважды». Прямо как про нее сказана эта холодная и безнадежная фраза, не в бровь, а в глаз.

В памяти запечатлелось, как мама называла ее красавицей, и тетя Люба тоже говорила, что она девчонка хоть куда, и изо всех сил старалась ее принарядить, только ничего не помогало. Не успела тетка выдать ее замуж и долгожданных внуков не увидела.

Катя вздохнула. Не хотелось вспоминать, но прошлое никогда не уходит из опустевшего дома.

Вообще Катя, с младенчества впитав идею, что главное для женщины – это семья, а для нее особенно, потому что ей надо быть счастливой за всех троих – маму, тетю Любу и себя саму, не слишком стремилась к высшему образованию, после восьмого класса пошла в медучилище и вдруг окончила его с красным дипломом.

Грех было не воспользоваться таким шансом, Катя поступила в медицинский институт и устроилась на полставки в оперблок в тети-Любину больницу.

И все у нее было отлично! Учеба давалась намного легче, чем она думала, на работе коллектив тоже принял ее доброжелательно, никто не унижал, а наоборот, помогали освоиться молодому специалисту.

Хоть зарплата и небольшая, но вместе со стипендией денег в их маленькой семье стало вдосталь, начали даже откладывать.

Катя тогда сразу влюбилась в одного доктора, ни на что особо не надеясь, а просто так, потому что иначе неинтересно. Немного замирания сердца, чуть-чуть быстрых взглядов, завивка на бигуди, которую под медицинской шапочкой все равно было не видно. Катя убеждала себя, что ужасно страдает без взаимности, а теперь эти дни вспоминались как счастье и предчувствие чуда.

Потом был новогодний вечер в актовом зале, и тетя Люба специально ушла пораньше, чтобы Катя повеселилась без ее строгого пригляда, и вдруг возлюбленный пригласил ее танцевать. А потом увлек куда-то, и Катя следовала за ним по полутемным пустым коридорам, от счастья не чуя земли под ногами. Потом он распахнул перед ней дверь, сказал: «Прошу, пани». Катя задержалась на пороге, но в темноте за письменными столами мигала гирляндой маленькая елка, в свете уличных фонарей поблескивали развешенные по окнам гирлянды из разноцветной фольги, и Кате стало таинственно и жутко. Все кружилось, мир исчезал, а она впервые целовалась с мужчиной. Было как на американских горках, когда непонятно, чего больше – страха или восторга.

Вдруг ласки его сделались откровеннее, рука скользнула под юбку, и Катя опомнилась, вырвалась.

– Что не так? – прошептал он. – Скажи…

– Я не такая, – выпалила Катя.

Это заклинание вдолбила ей тетя Люба, вместе с максимой «до свадьбы ни-ни». Все что угодно позволялось Кате делать, только не это.

– Не такая, – повторила она.

Он пожал плечами. В темной ординаторской лица было не разглядеть, но ей показалось, что он улыбается.

– Тогда извини.

Она выскочила за дверь и пулей полетела домой, боясь не его, а того, что к нему вернется.

Наверное, то была самая прекрасная ночь в ее жизни, полная надежд и грез.

Когда в окно заглянуло бледное зимнее солнце, у нее было уже все готово, начиная от свадебного платья и заканчивая дружной старостью. Имена детей, их количество и пол, даже клубника для внуков на пенсии – все было продумано во всех подробностях.

А как же иначе? Мужчины ведь женятся именно на «не таких»!

Весь день она ждала звонка, обмирая всякий раз, как телефон подавал голос, но он так и не дал о себе знать ни на следующий день, ни после.

Катя убедила себя (почти), что номер ее телефона совершенно невозможно узнать ни у кого во всей огромной больнице, и то, что она племянница тети Любы, тоже является тайной за семью печатями, и тщательно подготовилась к выходу на работу.

Ее всегда ставили на сутки в воскресенье, и Катя надеялась, что если он не дежурит в выходной, то она столкнется с ним утром понедельника на общебольничной пятиминутке.

Поэтому на смену были взяты щипцы для завивки, лак и второй накрахмаленный халат.

Что ж, он дежурил и кивнул ей, как старой доброй знакомой, будто между ними совсем ничего не случилось. Не подошел, не поговорил, ничего…

Катя еле отработала и утром поехала не в институт, а домой и плакала весь день, уверенная в том, что судьба нанесла ей самый тяжелый удар.

Катя почувствовала, как щеки заливает краской стыда. Она ведь злилась тогда на тетю Любу за накрепко вбитый в голову запрет, считала, что если бы все случилось, то он бы уже никуда не делся.

Целую неделю Катя была в отчаянии, а потом подошла сессия. Кате было стыдно, что вроде как жизнь разрушена, а она беспокоится за оценки, и она загадала: сдаст на трояки – и все у нее будет хорошо в личной жизни. Даже не готовилась особо, а сдала на одни пятерки, и так расстроилась, что все каникулы пролежала лицом к стене, оплакивая свое грядущее одиночество. Тетя Люба ни о чем не спрашивала, только пекла Катино любимое печенье, и как бы в пространство замечала, что судьба плетет интересные узоры и порой, да, бывает жестока к одному человеку, но к целому роду – никогда, а раз уж их с сестрой жизни война перепахала, то у Кати точно все будет хорошо. Очень хотелось верить в тети-Любину теорию, но здравый смысл подсказывал не тешить себя напрасными надеждами.

Пока Катя вспоминала, сигарета прогорела, и длинный столбик пепла упал на подоконник. Она быстро протерла все влажной тряпкой – не хватало еще квартиру сжечь!

Тетя Люба страшно боялась пожара. Электрический утюг они так и не достали, гладили чугунным, нагревая его на плите, а вот с плойкой была беда. Тетя Люба по десять раз проверяла, выключены ли щипцы, а потом могла еще с полдороги вернуться. А когда завивалась, то напевала себе под нос неприличную частушку: «Кудри вьются, кудри вьются, кудри вьются у гм-гм, ах, почему ж они не вьются у порядочных людей?»

Катя улыбнулась. Нет, пожалуй, знает она, что ответить авторам той песни. Не надо бояться потери. Боль и тоска, наверное, когда-нибудь проходят, а любовь остается навсегда.

Владимир Ордынцев постучал в дверь класса.

– Войдите, – раздался спокойный, но сильный голос, каким владеют только учителя начальной школы и командование вооруженных сил.

Ордынцев потупил взор, сделал брови домиком и вошел. Нет, он не боялся по-настоящему учительницы сына, хотя Гортензия Андреевна, надо отдать ей должное, могла впечатлить кого угодно.

– Наконец-то вы удостоили нас своим вниманием. – Гортензия Андреевна встала из-за стола и указкой показала ему на первую парту в среднем ряду.

Ордынцев послушно сел, с трудом уместившись на детском стуле. Колени уперлись в крышку парты, он попытался устроиться удобнее, как показывала нарисованная девочка на большом плакате над доской, но ничего не вышло.

– Итак, начнем, – сказала Гортензия Андреевна, постучав указкой перед его носом. Как раз в этом месте на парте было довольно глубоко выцарапано «Вова – индюк». Ордынцев не сдержался, фыркнул.

– Не вижу повода для веселья. Вот полюбуйтесь, как пишет ваш сын, – Гортензия Андреевна разложила перед ним раскрытые тетрадки, – а вот для наглядности работа Олечки Вернер.

Что ж, разница очевидна. Ордынцев вздохнул.

– В защиту Костика могу сказать только, что он сын врачей. Не в кого ему было каллиграфом уродиться.

– Владимир Вениаминович, прилежание! – Гортензия Андреевна прошлась перед доской, легонько похлопывая указкой по ладони. – Прилежание и еще раз прилежание! Это фундамент любых знаний и умений. А у вашего ребенка ветер в голове. Ведь умный мальчик, а порой ведет себя так, будто с луны свалился.

– Да?

– Не будем далеко ходить за примером, а возьмем Костин дневник наблюдения за природой и трудовой деятельностью человека.

Ордынцев удивился, что у его ребенка есть такой солидный документ, но постарался сохранить невозмутимость.

– Классу было дано задание распределить явления природы по временам года, и оказывается, ваш сын считает, что увядание травы – это признак весны.

– Правда?

– Смотрите сами, – Гортензия Андреевна положила перед ним новую тетрадь, – причем написано с грубейшей ошибкой.

Ордынцев присмотрелся. Действительно, «увидание». Странно, ведь у Кости автоматическая грамотность, он в три года научился читать и писать и сразу правильно, даже Р и К никогда не поворачивал в другую сторону.

– Он маленький еще, Гортензия Андреевна. Увядание пока не его тема. Да и слово забористое.

– Люблю я пышное природы увядание, в багрец и золото одетые леса, – продекламировала учительница.

– Все, я понял! – воскликнул Ордынцев. – Это он видел!

– Что?

– Увидание травы – это когда она из-под снега появляется и люди ее увидели после зимы.

– Надо же, – Гортензия Андреевна вдруг улыбнулась, – а мне и в голову не пришло… И правда все сходится тогда. В таком случае скажите Косте, что, если ему что-то неясно, пусть не додумывает, а спросит учителя или товарищей. Только, к сожалению, это далеко не последнее прегрешение вашего ребенка.

– Боюсь даже подумать, что дальше.

– Не надо иронизировать, Владимир Вениаминович! – Гортензия Андреевна внушительно кашлянула и поправила и так безупречную прическу.

Ордынцева всегда поражало, как эта дама умудряется держать в узде тридцать пять мелких сорванцов и при этом выглядеть так, будто только что сошла с конвейера безупречных педагогов. Ни складочки, ни пятнышка, ни морщинки, кружевной воротничок и камея, и секретный волшебный взгляд, способный за долю секунды превратить стаю диких макак в дисциплинированный класс.

– Ваш Костик подрался с Бородянским!

– Ну они ж мальчики… Бывает.

– Нет, Владимир Вениаминович! Не бывает и быть не должно! Любой спор можно разрешить словами, а не кулаками.

– Вероятно, так.

– Пожалуйста, донесите эту мысль до своего ребенка. Он у вас задира, а родители Бородянского считают, – тут Гортензия Андреевна кашлянула и сильно понизила голос, – считают, что он антисемит.

– Господи, да он слова-то такого не знает!

Учительница многозначительно поджала губы.

– Да точно не знает! – Ордынцев нахмурился. – И негде ему было этой дряни нахвататься.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Антисемит, надо же… А как тогда быть с Евдокимовым? Помните, как он хвастался, что папа ему наточил писчее перо так, что можно кожу пробить, и доказал это на примере руки моего сына, так что кровь хлестала по всему классу? Так мне что теперь, считать Петьку Евдокимова анти… Слушайте, не знаю даже анти кем… У нас какой только крови не намешано!

– Хорошо, Владимир Вениаминович, не будем углубляться в эту тему. Просто объясните сыну, что драться нехорошо. Надо заниматься с ребенком, прививать ему правильное мировоззрение и ценности, учить его добру, а не черт знает чему!

– Так я стараюсь…

– Я вижу, – процедила Гортензия Андреевна, – приведу в пример нашу новогоднюю елку. Все дети нарядились в костюмы добрых персонажей, девочки – снежинки и царевны, мальчики – царевичи и коты в сапогах, любо-дорого посмотреть! И только ваш сын был мумией! Вдумайтесь только, Владимир Вениаминович, – мумией! Ужасный, совершенно чуждый нашей культуре персонаж, который, увы, перетянул на себя все внимание детей, так что запланированное представление оказалось на грани срыва!

Ордынцев хотел было заявить, что он ни при чем, но опомнился, что закладывать товарищей нехорошо. Костя позвонил ему на работу в десять вечера и светским тоном сообщил, что вспомнил, что у него завтра костюмированный бал, и не может ли папа что-нибудь предпринять по этому поводу, иначе «Гортешка» будет ругаться. Ордынцев не мог отлучиться со службы и попросил о помощи Лешу Жукова, дежурного хирурга, чей сын учился в той же школе на несколько классов старше. «Будь спок», – сказал Леша и по пути со смены заглянул сначала в пивной ларек, а потом в школу, где профессионально обмотал Костю с головы до пят прихваченными из перевязочной бинтами.

Вспомнив, в каком восторге был сын, Ордынцев невольно засмеялся.

– То была не мумия, а десмургия, – промямлил он.

– Ни слова больше! – учительница нахмурилась. – Я знаю, что вы попали под дурное влияние этого хулигана Жукова! Я выучила его самого, выучила его старшего сына, но когда младший достигнет школьного возраста, я выйду на пенсию, ей-богу! Или на тот свет, главное, оказаться где-то подальше от этой чумы!

Ордынцев кашлянул, не зная, что сказать.

– Не думайте, Владимир Вениаминович, что я придираюсь или предвзято отношусь к вашему сыну. Это не так. Наоборот, я считаю его умным ребенком, поэтому так и настаиваю на том, чтобы вы развивали в нем навык прилежания. На одних способностях далеко не уедешь, вы сами должны это знать. Мальчик мог бы быть круглым отличником, а допускает такие глупейшие ляпы вроде «увидания» травы.

– Что поделать, Гортензия Андреевна… Учение требует ошибок.

– Вы слишком снисходительно к нему относитесь. Владимир Вениаминович, вы же врач, а врач не имеет права ошибаться!

Ордынцев поморщился, встал из-за тесной парты и развел руками:

– Увы… Не имеет, но ошибается.

Он приготовился к страстной нотации насчет священной миссии врача, но учительница улыбнулась ему неожиданно тепло.

– Вы только помните, Владимир Вениаминович, что друзей у Кости может быть много, а отец – один.

– Спасибо, Гортензия Андреевна, учту.

Пока отца распекали, сын играл на школьном дворе в футбол, как всегда, азартно и изо всех сил, поэтому испачкался до ушей в сером весеннем снегу и, что встревожило Ордынцева гораздо сильнее, вспотел.

Владимир снял с шеи шарф и закутал в него Костю, не обращая внимания на громкие протесты.

Варежки тоже насквозь пропитались водой, и Ордынцев дал сыну свои перчатки. Их Костя принял уже благосклоннее.

Ордынцев набросил на одно плечо Костин ранец, и, взявшись за руки, они зашагали к перекрестку.

– Ну что? – спросил сын нарочито равнодушно.

Ордынцев пожал плечами:

– Да ничего. Меня ругали, не тебя. И в общем за дело.

– Что ты такого сына воспитал?

– В смысле? Какого такого?

– Ну такого, как я. Гортешка всегда говорит: Ордынцев, что из тебя вырастет? Куда только отец смотрит?

– Костя, никто из тебя не вырастет, кроме тебя самого. Только ты давай действительно поднажми, что ли… Аккуратнее будь и собраннее, а если что непонятно, спрашивай. Представь, я бы на работе тоже все делал шаляй-валяй, в нули бы не выводил…

– Что?

– Ну косточки бы правил так, как ты в своих тетрадках пишешь. Потянул, гипс накинул, и слава богу! Пойдет, не себе! Подумаешь, человек всю жизнь потом будет хромать, мне какая забота?

– Ну так то человек!

– А без разницы! – вскипел Ордынцев. – Любую работу надо делать добросовестно. Понял?

Костя молча кивнул и насупился, чего Ордынцев совершенно не выносил.

– Зайдем в булочную, что-нибудь купим для чая? Помнишь, ты когда маленький был, говорил «два чая»?

В булочной упоительно пахло хлебом и какой-то неуловимой сладостью. Ордынцев взял свежайший городской батон и полкило фигурных пряников. Сумки у них не было, поэтому кулек с пряниками Костя понес в руках, а батон Ордынцев сунул во внутренний карман пальто, предварительно отломив сыну длинную острую горбушку. Подумав немного, он от второй тоже оторвал себе хрустящую пупочку.

Дома их ждал Иван Кузьмич. Тесть не только отремонтировал кран в ванной, но нажарил картошки с луком так, как умел делать только он. Ордынцев, не переодевшись, упал на диван, только сейчас начиная понимать, как сильно устал и измотан.

Костя повис на дедушке, прижался изо всех сил, тот так и передвигался по квартире с внуком на шее.

– Сумчатый дед, – улыбнулся Ордынцев.

– Пойдем ужинать. Я пивка принес.

– Нет слов, Иван Кузьмич, нет слов!

Поев вкусной, как мясо, картошки совокупно с бутылочкой жигулевского, Ордынцев совсем осовел, но надо было серьезно поговорить с тестем.

Он еле дождался, пока Костя наелся и убежал делать уроки, и с трудом стал подыскивать слова, но Иван Кузьмич опередил его.

– Ты как, Володь? Держишься?

Ордынцев развел руками.

– Хочешь, я завтра приду в суд?

– Не стоит. Я только хуже нервничать буду.

– Смотри… А то я могу выступить и сказать, что этот гад до последнего выглядел как мы с тобой. Ничто не предвещало…

– Спасибо, Иван Кузьмич, но не нужно. Вы ж не врач, и ваше суждение в данном случае силы не имеет. Я вас только попрошу… Вы, если что, о Костьке позаботьтесь, пожалуйста.

– О чем речь, сынок! У меня же, кроме вас с ним, никого в жизни-то и не осталось.

– Не мне вас учить, но вы с ним, если что, построже будьте. По-отцовски подойдите… Ну и про меня как-нибудь так скажите деликатно… Хотя не знаю, как можно деликатно объяснить пацану, как его папаша загремел на нары без вины…

Ордынцев поморщился. Понимая, что уделяет сыну преступно мало времени, он старался воспитывать Костю личным примером, убеждал, что работа – это не скучная повинность, не тягостное времяпрепровождение и суровая необходимость, а прекрасное увлекательное занятие, придающее жизни смысл. Это большое счастье – заниматься любимым делом и делать его хорошо, приносить людям пользу. И сын вроде бы это понимал и мечтал, что будет таким же врачом, как папа и дядя Леша Жуков, но что с ним станет, какой переворот в мировоззрении, если он узнает, что отец только прикидывался настоящим врачом, а на самом деле халтурщик и разгильдяй? Разглагольствовал перед сыном о призвании, а работал спустя рукава, стало быть, еще и лицемер.

Ордынцев привык трезво смотреть на вещи, поэтому понимал, что тюремный срок – вполне реальная для него перспектива, и не знал, что больше страшило его – сама несвобода, или что сын узнает правду. Хотелось бы скрыть ее от Костика, только шила в мешке не утаишь, найдутся сердобольные граждане, откроют ребенку глаза на родного батю.

– Иван Кузьмич, вы ведь его к себе заберете? Так, может, и в школу его отдадите там поближе, где про нас никто не знает? Хотя, конечно, жаль будет его отрывать от друзей, и учительница хорошая…

– Разберемся, Володя. Не переживай за то.

Тут в кухню вбежал Костя, и мужчины замолчали.

– Что, сынок?

– Хотите загадку? Я чуть с ума не сошел, пока отгадал!

– Давай!

– Чего у лисицы нет, у вороны две, а в огороде три?

– Буква «о», – сказал Иван Кузьмич почти без всякой паузы.

– Ты знал, дед!

– А вот и нет!

– Да знал!

Ордынцев не хотел, но все же сделал сыну замечание: невежливо обвинять людей, что они лукавят, особенно старших.

Хоть ум его и был занят тягостными мыслями о завтрашнем суде, все равно стало чуть завидно, что дед разобрался в задачке быстрее него и дал ответ, когда Ордынцев даже еще не додумался, что искать надо в названии, а не в понятии.

Вообще, он не раз имел случай убедиться в необычайно остром уме Ивана Кузьмича. Вроде бы обычный работяга на заводе, простой токарь, даже не передовик производства, а эрудиции и сообразительности позавидует любой профессор. Он почему-то не вступал в партию, поэтому при неизменно высоких показателях его никак не отмечали и не продвигали по карьерной лестнице, но тесть и без этого чувствовал себя прекрасно. Он много читал, но почему-то трогательно стеснялся своего широкого кругозора. Делясь каким-нибудь интересным фактом, всегда добавлял «недавно по телику видел», но Ордынцев, после института хоть и сильно уронивший свой культурный уровень, все же мог отличить образованного человека от нахватавшегося по верхам.

Поколение такое… Около года назад у него был пациент, на первый взгляд совершенно обычный мужичок слегка за шестьдесят по фамилии Михальчук. Бедняга попал в больницу в опасные времена – по травме рыскал доцент Тарасюк и в поисках материала для своей диссертации оперировал всех подряд, надо – не надо, а главное – оперировал ужасно. Вообще, хирургическое лечение переломов дело хорошее, но в руках этого товарища риск операции в разы превышал ее возможные выгоды, и Ордынцев по-партизански старался перехватывать у него пациентов, потому что хоть доцент числился сотрудником кафедры, пациенты лежали в отделении, и вся неутешительная статистика обрушивалась на первую травму. Ну и гуманность тоже немножко его толкала на помощь людям, куда без нее.

Помнится, он сделал отличную репозицию тому деду и получил от Тарасюка нагоняй за противодействие научной мысли, но полчаса послушать оскорбления все равно проще, чем потом долго и нудно лечить пациента от какого-нибудь остеомиелита.

Мужичок оказался активным, быстро встал на костыли, и как-то Ордынцев застал его в учебной комнате, где тот изучал наглядные пособия, посвященные разным методам остеосинтеза. Он мгновенно разобрался в технической стороне вопроса и тут же предложил несколько мелких, но остроумных улучшений. Ордынцев и сам имел несколько мыслей на эту тему, и вскоре завязалась интереснейшая беседа. Кроме всего прочего, дед рассказал ему, как подавать рационализаторские предложения, признавшись, что сам получает «за рац» по десятке к каждой зарплате, и то в плохое время, а так, бывает, что и по четвертному выходит. Он оказался заслуженным рационализатором Украины и в свое время, работая на Донбассе горноспасателем, придумал механизм, препятствующий обрыву клети.

Они вместе разработали методику внешнего остеосинтеза, и Ордынцев уже договорился с тестем, что он по чертежам выточит конструкцию на своем рабочем месте, но Михальчук вдруг скоропостижно скончался. Чертежи были у него, и Владимир постеснялся беспокоить родственников, думал зайти позже, через месяц-другой, но Тарасюк нажаловался кому надо, и ему запретили проводить исследования, так все и забылось, а вскоре умерла Любовь Петровна, и вообще стало не до этого.

Но Ордынцев прекрасно помнил свой шок, когда узнал, что у Михальчука было всего три класса образования, да и это не точно. Во время войны парнишка попал в оккупацию. Всю деревню сожгли, а Михальчука спасло только то, что они с сестрой ушли на целый день за грибами. Ребята прибились к партизанам, воевали, и, наверное, после такого трудно снова сесть за парту, даже когда наступил мир. А если бы нашлись родные, убедили, поддержали, то, страшно подумать, каких высот он мог бы достичь! Академиком бы стал, как минимум.

Да и Любовь Петровна тоже была очень умная женщина, не хуже иного врача. У Ордынцева редко выпадали спокойные дежурства, потому что он имел роковое свойство притягивать к себе работу (обычно говорят, что работа дураков любит, но в медицине магнетизм на труд свойство совершенно непредсказуемое), но в часы затишья он любил попить чайку с Любовью Петровной. С молодыми сестрами не садился, чтобы не рождались в коллективе всякие идеи, а с Красильниковой – с большим удовольствием. И тоже она удивляла его глубокими суждениями, даже в части профессиональных знаний, напоминала то, что он сам уже забыл.

Такое это было поколение, что думало не о себе, не о личном успехе, а о нуждах всей страны. Где могли приносить пользу, там и были, а скромность не позволяла считать, что с образованием они дадут своей родине гораздо больше.

Ордынцев вспомнил, как родители психовали в год его поступления, как сам он не хотел в армию, не из страха, а из снобизма, что ли… Все одноклассники пойдут в институты, а он будет бегать в противогазе и кирзовых сапогах, как последний дурак. О том, как лучше для страны, он не задумывался ни на секунду, и, зная про себя, что эгоист и обыватель, Ордынцев особенно уважал самоотверженность старшего поколения.

Шумно расцеловав Костика, Иван Кузьмич отправился домой, а Владимир начал мыть посуду после ужина со странным чувством, что, возможно, делает это последний раз перед долгим перерывом. Дело его простое, растабарывать не о чем, а поскольку люди, требуя от врачей стопроцентной гуманности и милосердия, сами к ним беспощадны, то очень может статься, что его заключат под стражу прямо завтра.

Ордынцев взял железную мочалку и остервенело принялся оттирать сковородку от нагара. Господи, как обидно будет сесть! И как несправедливо… Он переживал смерть Любови Петровны как утрату родного человека и да, чувствовал, что виноват, но не до такой степени, чтобы загреметь на нары. Он же не с медсестричкой обжимался, а работал в операционной, реально не было в тот день времени подняться на этаж! Ордынцев привык к насыщенным дежурствам, но те сутки особо задались. В ту же секунду, как принял смену, привезли двух пострадавших в ДТП и почти одновременно доставили падение с высоты. А всякие там сломанные руки и носы и не сосчитать было… Пятница и получка, самое пекло для травматолога. И, в довершение всего, бригада была откровенно слабая. Кроме него, еще два травматолога, для которых гипсовая лонгета – венец мастерства. Во всяком случае, никому из них он, как ответственный дежурный, не мог поручить самостоятельно оперировать.

Порой среди хирургов находился добрый человек, способный зашить рану или вправить вывих, пока коллеги потеют в операционной, но в ту пятницу таких альтруистов, увы, не случилось.

В общем, никак ему было не вырваться на вечерний обход, но он по этому поводу не сильно волновался, потому что лечащие врачи, уходя, заверили, что у них все спокойно, под наблюдение никого не оставили, и Любовь Петровна, когда он около пяти вечера заскочил в ординаторскую за новым стержнем, сказала, что все тихо. И на бегу сунула ему конфету «Старт».

Ордынцев скривился, чувствуя, что еще чуть-чуть – и заплачет.

Сковородка заблестела, он сполоснул ее и поставил в духовку.

Достал с антресолей старый просоленный ветрами рюкзак и стал складывать туда трусы и майки, спортивные штаны, мыло, зубную щетку, бритвенные принадлежности и любимый старый свитер. Надо подготовиться к худшему.

В чем он реально виноват, так это в том, что не привел историю того чертова алкаша в божеский вид! Надо было потратить одну минуту на короткую запись в истории – и все! И сейчас не пришлось бы участвовать в этом цирке в роли козла отпущения. И ведь думал об этом, и даже хотел, но почему-то непорядочным показалось думать о своей шкуре перед лицом трагической смерти. Подло, что ли… Вот и довыпендривался, дурак!

– Что ж, товарищи, – сказала Ирина, опуская кипятильник в банку с водой, – нам с вами предстоит рассмотреть весьма запутанное с этической точки зрения дело, поэтому попрошу вас быть крайне внимательными.

– Да уж куда запутаннее, – фыркнул Бимиц, поводя могучими плечами. – Когда человек хотел помочь, но не получилось, то всякий раз прямо не знаешь, что и делать: то ли расстрелять, то ли повесить, а может, в кипятке сварить. Прямо вот разрываешься между этими вариантами.

Ирина улыбнулась, а Кошкин приосанился и махнул рукой так, будто давал направление танковой колонне:

– Отставить! Дежурный врач – это тот же часовой, он не имеет права покидать свой пост. Ордынцев должен ответить за свою разболтанность, которая привела к смерти человека!

– Товарищи, товарищи! Я вижу, что у вас обоих есть твердая позиция, но сейчас вы должны забыть о ней и как можно более непредвзято изучить обстоятельства дела.

– Мне и так все ясно.

– И мне. Это же надо додуматься – врачей судить! Одного за другим, одного за другим, – Бимиц сокрушенно покачал головой.

Ирина подумала, что действительно среди ее подсудимых представителей этой гуманной профессии как-то многовато. Тут с клекотом закипела вода в банке, она убрала кипятильник, насыпала заварки и прикрыла банку блюдечком, рассеянно наблюдая, как парят в воде чаинки, словно каракатицы, оставляя за собой темные облака. Когда заварка осела, она хотела разлить чай по чашкам, но ее опередил Бимиц, взяв горячую банку прямо за горлышко своей огромной мозолистой ручищей.

– Товарищи, прошу вас, – улыбнулась она, – без вас мне не разобраться. Могу я рассчитывать, что вы отнесетесь к делу внимательно и серьезно?

– А то ж!

– Так точно!

Кошкин достал из портфеля небольшой кулек с карамельками, и они мирно попили чаю. Ирина улыбнулась. Выдергивая ее из декрета, председатель суда обещал царские условия и в общем не соврал. Заседателей ей назначил действительно прекрасных – умных, вдумчивых и порядочных, а главное, с разным мировоззрением. Бимиц слегка диссидент, а военрук Кошкин такой коммунист, что дальше ехать некуда. Одному свободу подавай, второму дисциплину. В общем, великолепно дополняют друг друга.

Не так давно по телевизору показывали фильм «Место встречи изменить нельзя», и Ирина с Кириллом с удовольствием его пересмотрели. Во время премьеры несколько лет назад она следила за сюжетом и не слишком обращала внимания на нравственные вопросы, поднятые в этой киноленте, а сейчас всерьез задумалась, кто прав – Жеглов или Шарапов? Допустимы ли мелкие нарушения закона, чтобы привлечь к ответственности заведомого негодяя, или правосудие можно вершить только чистыми руками? Когда она хотела обсудить это с Кириллом, он засмеялся и сказал, что фильм вообще не о том, а о важности слаженной работы коллектива, в котором один считает так, другой эдак, и в результате достигается истина.

Так вот они с Кошкиным и Бимицем за без малого две недели работы достигли этой слаженности, так что расставаться будет по-настоящему жалко.

Напившись чаю, они отправились вершить правосудие.

Халатный Ордынцев оказался некрасивым, но дьявольски обаятельным мужиком. Вроде бы ничего особенного, худощавый, даже щуплый, лицо ассиметричное, нос – нечто среднее между шнобелем и рулем, а хочется смотреть и смотреть.

Интересный все-таки феномен – человеческая привлекательность. С красотой понятно, тут либо повезло, либо нет, но любят ведь не только людей с безупречными пропорциями лица и тела. Наоборот, красотой один раз восхитились и забыли, а какой-нибудь страшок притягивает, как магнитом. В чем тут секрет? Может быть, в увлеченности? Как ни стой на материалистических позициях, но, когда у человека есть интерес к жизни и работе, он с радостью трудится, преодолевает препятствия, глаза горят от азарта, вокруг него создается очень притягательное поле. Вспомнить хоть преподавателей в университете. На одних лекциях изнываешь от скуки, а на других хочешь немедленно посвятить жизнь изучению именно этого предмета, даже если объективно он невероятно занудный.

Ирина хоть и находилась при исполнении обязанностей судьи, каковое слово имеет общий род, но была все-таки женщиной, и своей первобытной женской сущностью понимала, что у Ордынцева не просто банальная привлекательность самца, а именно обаяние увлеченного и компетентного человека. И все же его обвиняют в халатности.

Подстерегало ее еще одно искушение: В. В. Ордынцева звали Владимиром Вениаминовичем, то есть имя, как у ее младшего сына, а отчество – как у мужа. И что в сумме? Врач, а круче них только летчики или подводники, сексапил, да еще и тезка… Вот как тут сохранять объективность, скажите на милость?

Подготовительную часть провели довольно быстро. Ирину немного смутило, что Ордынцев отказался от адвоката, но в данной ситуации это не так уж и глупо.

Даже самый дорогой адвокат вряд ли сможет вывернуть ситуацию в пользу подзащитного, ему остается только взывать к милосердию суда, мол, смотрите, я бедный, несчастный, весь перед вами, уповаю на вашу милость.

Однако, встав, чтобы произнести обвинительное заключение, Ирина заметила, что подсудимый держит под сиденьем потрепанный брезентовый рюкзак, когда-то буро-зеленый, а теперь выгоревший почти до белизны. Железные застежки проржавели, кожаные лямки потрескались… У нее на антресолях тоже лежит такой.

Собрался, значит, бедолага, в дальнюю дорогу, не верит в гуманность советского суда.

Ирина взглянула на часы. До обеда они, конечно, не успеют, но можно договориться с Кошкиным и Бимицем, которые уважают ее статус кормящей матери. Часам к трем закончить без перерыва, и домой до завтра. Все же эти поездки туда-обратно для кормления Володи сильно выматывают.

Приступили к допросу подсудимого. Ордынцев виновным себя не признал, заявил, что к смерти Красильниковой привела череда роковых совпадений.

– Во-первых, я не психиатр и не обучен влет определять, дружит человек с головой или уже нет, – усмехнулся он, – но дело даже не в моей компетенции, а в том, что я не пошел в обход не из лени, а потому, что приемник завалили пациентами. Пришлось выбирать, – Ордынцев развел руками, – ведь разорваться-то я не мог.

– По прибытии на место вы обязаны разобраться с обстановкой, – гаркнул Кошкин, – и расставить приоритеты.

– Что и было сделано, – подсудимый усмехнулся, – смотрите, тут у меня истекающий кровью пациент, требующий немедленной торакотомии, а там – отделение со стабильными известными больными, получающими назначенное лечение. И куда я пойду, сами-то как думаете?

– Я думаю только о том, что ваше разгильдяйство стоило человеку жизни.

– Знаете, товарищ, если бы у меня на столе помер нестабильный больной, меня бы тоже никто не понял. Тоже бы сидел я сейчас на этом же самом месте и объяснял, почему шарахался по больнице, а не работал в операционной.

– Товарищи, давайте послушаем, что скажет эксперт, – вмешалась Ирина.

– Что-что, – проворчал Ордынцев, – понятно что.

Кошкин поджал губы, и Ирине стало ясно, что в нем подсудимый союзника не обрел. Она покосилась на Бимица. Тот перехватил ее взгляд и тихонько поцокал языком, укоризненно кивая в сторону Кошкина. Похоже, тут диаметрально противоположное мнение, и до трех эти двое точно не договорятся, так что придется все-таки сгонять домой покормить Володю и вернуться в суд.

Ладно, пока постараемся не снижать темпа, а там видно будет.

Вызвали жену убийцы, расплывшуюся женщину средних лет с одутловатым лицом и маленькими злыми глазами. Выглядела она как ходячая аллегория беспросветной серости бытия и ничего ценного суду не сообщила, кроме набора слезоточивых штампов «мы ему жизнь доверили, а он…», «его родина выучила, а он…», «осталась я с детьми по его милости без кормильца».

«Без поильца, так точнее будет», – усмехнулась Ирина.

– Скажите, а в чем вы лично для себя видите ущерб от халатности Ордынцева? – вдруг прервал Кошкин поток жалобных излияний.

– Ну как же… Мой муж в психушке сидит потому, что этот ваш горе-врач за ним недоглядел.

– То есть вы считаете, что Ордынцев должен был с детства ходить за вашим мужем и вырывать у него из рук стакан?

Глодова подбоченилась:

– Ишь ты, думаете, мы люди простые, так можно издеваться? Учтите, я вам это так не оставлю!

«В чем в чем, а в этом можно на тебя положиться, – мрачно подумала Ирина, – не оставишь. Сегодня же сочинишь новую жалобу, ибо не тварь ты дрожащая, а право имеешь».

– Ваш муж совершил убийство, будучи больным, – продолжал Кошкин, – поэтому не понес никакого наказания. Он всего лишь получает необходимое ему лечение. В чем именно ущемлены ваши интересы, я не понимаю.

– Муж в психушке, это как по-вашему?

– Но он там не потому, что убил, а потому что болен, – произнес Кошкин спокойно, но с нажимом, – и развитие его болезни никак не связано с халатностью Ордынцева. Если дело дошло до белой горячки, значит, он довольно долго был пристрастен к алкоголю, и вы, как жена, сами могли бы принять соответствующие меры. Вы годами наблюдали, как муж спивается, ничего не делали, а доктор должен был все исправить за десять минут, так, что ли?

– Это что еще за суд такой? Сначала мне мужа довели до психушки, а теперь и меня дурой выставляете?

– Мы просто хотим разобраться, – Ирина через силу улыбнулась потерпевшей.

Ладно, пока эта страдалица сочинит новую жалобу, пока та дойдет до адресата, она уже вернется в декрет, где ее никакой поклеп не достанет.

Глодова еще немного повозмущалась бесчеловечными порядками в советском суде, где безвинно пострадавших людей выставляют дураками, и покинула свидетельское место.

Следующим выступал врач, дежуривший в тот день вместе с Ордынцевым, и отозвался он о своем коллеге довольно сдержанно. По его словам, Владимир Вениаминович всегда был неорганизованным, расхлябанным, и, хоть его постоянно назначали старшим в бригаде травматологов, он так и не научился грамотно распределять работу, всегда бегал, суетился и занимался не тем, чем нужно, а тем, чем хочется.

Вечерний обход – дело скучное и муторное, и всегда есть большой соблазн им манкировать, убедив себя и окружающих, что твое присутствие абсолютно необходимо на другом участке работы.

– Я в тот день был занят не меньше него, как вы понимаете, но выкроил время и сделал вечерний обход, – доктор гордо вздернул подбородок.

– Сделал или записал? – поинтересовался Бимиц.

– Что, простите?

– У меня сын – врач, так он всегда говорит: сделал – записал, а не сделал – дважды записал. Я так понял, что в тот день в приемнике творился просто ад кромешный.

– Ну да, обстановка напряженная создалась.

– И вы таки нашли время посмотреть больных? Или, может, вам просто повезло, что сошел с ума пациент, так сказать, соседней державы?

Доктор пожал плечами:

– Вы просто не знаете специфику нашей работы. Да, в тот день было несколько операций подряд, но для хирургов всегда между ними есть временное окно. Во-первых, ушивание раны можно поручить ассистенту, но даже если ты такой пурист старой школы, что все хочешь делать сам, все равно после последнего шва можешь покинуть операционную. Пока сестра накладывает повязку, пока больного выводят из наркоза, пока перекладывают, вывозят в реанимацию, сестра с санитаркой готовят операционную для следующего пациента, это тоже не за одну секунду делается… Новенького укладывают на стол, вводят в наркоз… Минимум пятнадцать минут у врача есть, чтобы подняться в отделение и пробежаться по палатам. Хотя бы к вновь поступившим наведаться.

Ирина внимательно посмотрела на подсудимого. Поймав ее взгляд, он только рукой махнул.

Пока врач покидал свидетельское место и приглашали следующего, Ирина пыталась представить себя на месте Ордынцева, и получалось не слишком хорошо. Все же разумно сделано, что воинские преступления судят трибуналы, а не обычные гражданские суды. И дело тут не в бюрократических тонкостях, не в пресловутой военной тайне, а в том, что нельзя судить человека, если ты сам не пережил ничего подобного его опыту. Ее собственная жизнь никогда не подвергалась риску, она не знает, что такое бой, и понятия не имеет, как сама повела бы себя на войне, поэтому у нее нет абсолютно никакого морального права судить дезертиров и предателей. А врачей? Да, она тоже, как и они, решает судьбу людей, но все же это другое. У нее всегда есть время на раздумье, и вышестоящие инстанции исправят ее ошибку, а доктора не располагают такой роскошью. Они должны принять решение здесь и сейчас, и если ошибутся, то ничего уже не исправить.

Свидетель утверждает, что Ордынцев мог посмотреть своих пациентов. Значит, долой сомнения, влепим ему годик колонии и с чистой совестью пойдем домой.

Вот, коллега говорит, что время было у него, какие еще вопросы… А если представить себя на месте Ордынцева? Пришла она себе такая на работу, попивает чаек с сушечками, и тут бац! Одно за другим внезапно три расстрельных дела, которые необходимо срочно рассмотреть и вынести приговор, потому что если она этого не сделает, то всех троих к концу рабочего дня расстреляют без всякого суда. Уже солдаты стоят во дворе с заряженными пистолетами. И вот она судит изо всех сил, а у нее по плану сегодня был еще расписан Вася Иванов с квартирной кражей. Что делать? Отложить разбирательство или рассмотреть Васино дело на ходу в коридоре за те несколько минут, пока в зале идет смена подсудимых?

В этих фантастических для судьи, но вполне реальных для врача обстоятельствах она бы точно выбрала отложить Васю, а короткую передышку использовала для восстановления сил.

На свидетельское место поднялся профессор Тарасюк, импозантный мужчина средних лет в превосходном костюме-тройке, явно шитом на заказ. Сидя в декрете, Ирина слегка отвыкла от вида таких холеных мужиков и теперь с восторгом разглядывала его галстук: жемчужно-серый, в тонкую малиновую полоску, настоящее произведение искусства. У профессора было крупной лепки значительное лицо, будто созданное для студийных черно-белых фотографий, которые украшают развороты учебников, серьезной научной литературы и красуются на стендах «История кафедры».

Рядом с ним и подсудимый, и предыдущий оратор, да и вообще все присутствующие выглядели довольно убого.

Хорошо поставленным лекторским голосом профессор сообщил, что Ордынцев – некомпетентный и невнимательный врач, и никакого оправдания ему нет и быть не может. Профессор, как эксперт, самым тщательным образом изучил истории болезни поступивших, операционный журнал, журнал поступления и готов со всей ответственностью заявить, что у Ордынцева не только было время выполнить свои обязанности, но его могло быть намного больше, потому что торакотомия была проведена без показаний.

– Следовало поставить дренаж и наблюдать, ибо всем грамотным докторам известно, что в восьмидесяти процентах случаев травмы грудной клетки лечатся консервативно. В частности, во время Второй мировой войны в британской армии таких пострадавших вели не хирурги, а терапевты.

– Мы не в британской армии, – буркнул Кошкин, но профессор не дал сбить себя с мысли.

– Таким образом, мы имеем не только грубую халатность в виде невыполнения своих обязанностей, но и выбор ошибочной тактики ведения тяжелого больного, что для доктора Ордынцева, к большому сожалению, не редкость.

– А вы его знаете? – спросил Кошкин.

Тарасюк поджал губы:

– Да, имел такое удовольствие.

– И как вы можете охарактеризовать подсудимого в целом?

– Как? Врач – это прежде всего призвание! Надо этим жить, иначе нет смысла идти в медицину, а у Ордынцева что? Придешь на обход, а в шестнадцать часов уже никого в отделении нет! Халаты сняли – про больных забыли! Коллектив разболтанный, невежественный, читают только журнал «Крокодил» и знать ничего не желают! Никакого интереса к достижениям науки, ничего не желают ни знать, ни внедрять в практику. Пришли, гипсы проверили, дневники записали, чаю попили – и по домам. И что особенно прискорбно наблюдать, не старые ведь еще все люди, гореть должны, стремиться, а они сидят, как бабки старые. Ничего не хотят. На операцию зовешь – не идут, с больными не занимаются. Особенно Ордынцев! Ему вообще на все наплевать, ну а подчиненные, глядя на него, тоже расхолаживаются, рыба ведь с головы гниет.

– То есть вы оцениваете работу подсудимого как неудовлетворительную?

– Именно! Чтобы заведовать отделением в крупной больнице, надо иметь уровень немножко выше, чем фельдшер из деревни Пупыркино. А тут… – профессор картинно развел руками, – и я докладывал об этом руководству, но, к сожалению, меры не были приняты, и мы имеем то, что имеем.

Ирина посмотрела на подсудимого. Тот сидел с нарочито скучающим лицом, закатив глаза, как это украдкой делают дети, устав от нудных нотаций взрослых.

Она тряхнула головой, отгоняя приступ дежавю. Совсем недавно на свидетельском месте стоял другой профессор, такой же откормленный и холеный, и почти теми же словами разливался о некомпетентности подсудимого, и делал он это, чтобы прикрыть собственную непорядочность. Что это? Совпадение просто или, как называют медики, «закон парных случаев»? У Ирины было много друзей-врачей, и все они были люди очень суеверные, и из работающих примет особо выделяли закон парных случаев. Это когда ты двадцать лет не встречал в своей практике какое-нибудь редкое состояние, и вдруг оно тебе попалось, то жди – через короткое время поступит пациент с точно таким же исключительным заболеванием. Может, если она судит врачей, надо доверять медицинским приметам, а холеным профессорам наоборот?

– Администрации давно следовало насторожиться, – видно, Тарасюк решил вскрыть все язвы и гнойники, чтобы, как говорится, два раза не вставать, – потому что показатели работы отделения задолго до прискорбного инцидента были весьма неутешительны.

– Сука, так из-за тебя же! – вдруг взвился подсудимый.

Ирина постучала по столу кончиком ручки:

– Подсудимый, не забывайте, пожалуйста, где находитесь.

Ордынцев проворчал:

– Когда ты от нас свалил, все нормально с показателями стало.

Кажется, хотел что-то еще сказать, но махнул рукой и сел.

Вдруг поднялся государственный обвинитель, который вел себя так тихо, что Ирина почти забыла о его существовании. Это был пожилой уже человек, опытный, хваткий, и обычно он уверенно направлял процесс, не давая себя обескуражить всяким там адвокатишкам и судьям, а сегодня вдруг затаился.

– Профессор, вас с подсудимым связывали рабочие отношения? – спросил он сухо.

– Как сказать…

– Как есть, так и скажите.

– Да, в этой больнице у нашей кафедры есть клиническая база, и материал для своей докторской диссертации я собирал в том числе и там.

– И?

– И собрал.

Обвинитель повернулся к Ордынцеву:

– Вы можете что-то дополнить?

Тот поморщился и махнул рукой.

– У вас был конфликт?

Ордынцев пожал плечами.

– А вы, профессор, как считаете? Был у вас конфликт?

– Помилуйте, какой может быть конфликт между доцентом кафедры и рядовым врачом, пусть и завотделением? Где он и где я… Разумеется, он препятствовал моим исследованиям, но это были так, комариные укусы, обусловленные завистью.

– Подсудимый?

– Да уж, есть там чему завидовать, – неопределенно высказался Ордынцев.

Перехватив взгляд Ирины, обвинитель постучал пальцем по циферблату своих часов, и она объявила перерыв пятнадцать минут.

Будем надеяться, у профессора хватит ума и ходовых качеств ретироваться как можно скорее, ибо подсудимый, может, и разгильдяй, но мужчина решительный и резкий. Как бы его еще за хулиганку судить не пришлось.

– Вы как хотите, а не доверяю я героическим героям, – заявил Бимиц, входя в кабинет.

– Поясните! – Кошкин щелкнул замками своего портфеля и достал аккуратный сверток с бутербродами.

– Призывы к героизму – сигнал об идиотизме.

– Согласен.

На уголке стола Кошкин развернул свой сверток, достал из портфеля перочинный ножик с пластиковой ручкой пронзительно изумрудного цвета, разрезал бутерброды строго пополам и сказал: «Угощайтесь».

Ирине стало немного стыдно, потому что в ее семье совсем не была принята культура ссобоек. Кирилл обедал в рабочей столовой, и тамошние наваристые щи с кусочками мяса, огромные, как летающие тарелки, котлеты и великолепные капустные салаты, естественно, превосходили ее анемичные бутерброды. Егора кормили в школе, а для себя что-то собирать было лень и как-то неловко, что ли. Не барыня, потерпишь!

Вот и получается, что она вроде как женщина, а народных заседателей ничем домашним не порадует. Позор…

– Не скажу, что тут есть прямая связь, только вот я не встречал граждан, сотрясающих воздух пафосными речами, которые потом бы не оказывались жуткими подлецами. Так что я бы этому Тарасюку бы не особо доверял.

– Согласен, – повторил Кошкин.

Тут в кабинет заглянул гособвинитель:

– Не помешаю, Ирина Андреевна? Честно говоря, для меня оказалось сюрпризом, что подсудимый с экспертом вместе работали, и к тому же у них, очевидно, сложились неприязненные отношения.

– Ну да, похоже на то.

– Таким образом, доверие к заключению профессора снижается.

Ирина пожала плечами:

– В плане характеристики личности – да, но что касается анализа медицинской документации, тут все объективно. Кроме того, показания второго свидетеля подтверждают мнение профессора.

Обвинитель улыбнулся:

– Дорогая моя, медицинский мир узок, и второй свидетель тоже может оказаться не так прост.

– У меня сын – врач, и я вам доложу, что они друг за друга горой! Цеховая солидарность! – Бимиц гордо приосанился. – Может, этот Ордынцев и позор профессии, но я скорее поверю доктору, который соврет, что он молодец, чем этим двум правдивым людям. Вы Карла Маркса знаете?

– В общих чертах, – улыбнулся обвинитель.

– Так это был умнейший человек, и он говорил, что нет большей низости, чем разрешенная смелость.

С Марксом никто не стал спорить, и несколько минут все молча пили чай, причем обвинитель, не чинясь, сожрал все кошкинские бутерброды.

Бимиц предложил вызвать в суд врача из отделения Ордынцева, обладающего примерно таким же стажем и опытом, чтобы рассказал о своем непосредственном начальнике и заодно обрисовал обстановку на дежурствах – действительно ли всегда можно улучить время для обхода.

Фантазия Кошкина оказалась еще более богатой. Он потребовал врача-психиатра, дежурившего в тот день. Пусть сообщит, мог ли Ордынцев диагностировать у пациента психическое расстройство до того, как он убил медсестру. Немного подумав, военрук запросил еще родственников погибшей, которых он считал истинными потерпевшими в этом деле.

– Красиво жить не запретишь, – вздохнула Ирина.

Кошкин многозначительно кашлянул:

– Ирина Андреевна, горю этой мадам я сочувствовать не могу, ибо муж ее попал туда, где давно должен был оказаться, и приобретет она больше, чем потеряла. Но мы не должны забывать, что настоящей жертвой халатности стала медсестра, и вот ее родные имеют полное право заявить свое отношение к поступку доктора Ордынцева.

Что ж, военрук прав, а это значит, что сегодня они точно ничего не решат.

Ладно, сейчас заслушаем независимого эксперта-психиатра, который скажет, что Владимир Вениаминович проворонил все, что только мог, объявим перерыв до завтра, секретарю накажем обеспечить явку свидетелей любой ценой, а сами поедем домой и после обеда уже не вернемся. И дома мы не будем ни секунды думать, кто прав, кто виноват. Вообще выбросим из головы и просто назначим то наказание, которое потребуют родственники погибшей Красильниковой, ибо хоть суд и должен быть беспристрастным, а у потерпевших тоже есть права и их надо уважать. Прекрасный план!

Показания психиатра оказались именно такими, как она думала. Белая горячка редко начинается с бурной агрессии, обычно ей предшествует период невыносимой тоски, угнетения, потом начинаются различного рода галлюцинации, и только после, не получив помощи, больной впадает в буйство. Если пациент не предъявляет жалоб, то на этот случай есть соматические маркеры – тремор, потливость, на которые врач обязан обратить внимание. «Если бы Ордынцев сделал обход, он обязательно бы насторожился, – резюмировал эксперт, – возможно, не принял бы необходимых мер, но сестру бы непременно предупредил».

– И что бы она сделала?

– Как минимум не позволила бы больному подойти к себе так близко и убить себя так, что никто во всем отделении этого не слышал.

Что ж, перспектива для Ордынцева вырисовывалась не самая радужная. Ирина на его месте уже бежала бы из города, только пятки бы сверкали. Никто не вступился за несчастного разгильдяя, интересно почему?

Такой отвратительный специалист? Но в таком случае кто мешал убрать его с заведования? Убийство во вверенном тебе отделении да еще во время твоего дежурства – можно ли для понижения в должности придумать повод шикарнее? Наверное, можно, но очень трудно. Почему же администрация позволила ему еще почти целый год занимать руководящую должность? Блатной? Или все-таки руководство не захотело жертвовать отличным специалистом из-за одной ошибки?

В карьере Ирины пока не было фатальных промахов, но она понимала, что настанет день, когда она тоже ошибется. Может быть, даже в этом деле, такая будет ирония судьбы – на медицинскую ошибку наложится юридическая.

Например, оправдает Ордынцева, и он, воодушевленный чувством собственной неуязвимости, совсем распоясается и отправит на тот свет кучу народа. Как ей потом людям в глаза смотреть?

Ей-богу, лучше бы председатель ей какого-нибудь маньячилу очередного расписал!

Ирина надеялась, что не страдает высокомерием и не считает своих подсудимых недочеловеками. Да, интеллигентные культурные люди на скамью подсудимых садились довольно редко, в основном приходилось иметь дело с товарищами, не развитыми ни умственно, ни духовно, и, положа руку на сердце, большой симпатии они не вызывали. Ими невозможно было восхищаться и даже мало-мальски уважать, да и сочувствовать получалось далеко не всегда, но Ирина понимала: она судит этих людей не потому, что лучше их, ни в коем случае. Просто она знает закон и облечена властью, вот и все.

И в подавляющем большинстве случаев Ирина понимала, какое наказание будет справедливым для вора или убийцы, и они сознавали, что получают по заслугам, и шли на зону, которая была для них не каким-то фантастическим местом из параллельной вселенной, а обыденной частью бытия.

Трудная и ответственная, но понятная работа. Даже когда судила Кирилла, и то было проще, там всего лишь следовало разобраться, доказана его вина или нет.

А тут все ясно, а что делать – бог его знает. Год лишения свободы за отнятую по твоей беспечности жизнь, казалось бы, не так уж и много. Только надо понимать, что для врача это не просто рядовой эпизод в криминальной биографии, а крушение всех планов и надежд. Криминальный элемент с детства учит тюремные порядки и обычаи, знает блатной этикет, который построже, чем у английского королевского двора, словом, ориентируется в обстановке. А врач попадает в незнакомую и крайне агрессивную среду, и там чистая лотерея. Возьмут тебя работать в больничку или нет, попадешь к отморозкам или к приличным людям… В результате может так получиться, что назначенный ею год обернется смертным приговором.

Так что ж, пожурить и простить? И совесть будет чиста? Ведь Ордынцев не хотел ничего плохого, просто замотался на работе. Ладно, а если замотается командир подводной лодки и случайно, по запарке, нажмет не ту кнопку и выпустит ракету, которая уничтожит целый город? Его тоже надо будет отпустить, потому что он просто устал и хотел как лучше? Там халатность унесла тысячи жизней, а здесь – всего одну. Но можно ли обесценивать эту жизнь, непрожитые годы, боль близких только потому, что она всего одна?

Ирина со вздохом покачала головой. Кошкин с Бимицем ускакали радостные, как школьники после вопля «училка заболела», а она слегка задержалась, укладывая в сумку бумаги, с которыми собиралась поработать дома. Скорее всего, это будет бессмысленное таскание тяжестей туда и обратно, но попробовать стоит.

Она застегивала пальто, когда в дверь кабинета постучали, и вошла статная пожилая дама.

– Надеюсь, я не опоздала, – произнесла она внушительно.

Ирина пожала плечами.

– Я вас не ждала.

– Я имею в виду, что вы еще не вынесли приговор товарищу Ордынцеву.

– Завтра.

– Я буду. Но сейчас хотелось бы поговорить с вами вот о чем, – дама кашлянула и поправила прическу из седых подсиненных волос, похожую на парик времен Людовика XIV.

Ирина всегда завидовала людям, которые, когда хотят поговорить, абсолютно уверены, что их станут слушать, поэтому не стала препираться, а жестом предложила даме сесть.

– Дело в том, что я учительница Кости Ордынцева, сына подсудимого, и, что бы он там ни натворил, ради ребенка прошу вас вынести ему наказание, не связанное с лишением свободы.

– Вот как? И почему же?

– Костя в три года потерял мать, и разлука с отцом станет для него серьезным потрясением.

Ирина нахмурилась. Ордынцев, стало быть, вдовец… Как она могла проворонить этот момент? Нет, ясно, что перед вынесением приговора она бы тщательно изучила все обстоятельства, но почему молчал сам подсудимый? Да он должен был изо всех сил давить на эту педаль, безостановочно орать, что отец-одиночка. А он на вопрос о семейном положении просто сказал, что был женат и имеет восьмилетнего сына. В современном мире трактуется это однозначно – развелся, ребенок остался с матерью.

– И что же, он сам воспитывает сына?

– Да. Не скажу, что я в восторге от его методов, но как умеет, так и воспитывает.

Ирина покачала головой, выражая сочувствие. А с другой стороны, какого черта? Мать-одиночка или разведенка с прицепом не вызывает в обществе особого восторга. Сама виновата, нечего было спать с кем попало. Что? Муж бросил? Снова твоя вина, не сумела удержать, вот и расхлебывай теперь. Не берегла себя и семью, нарожала, теперь сама колотись, нечего на нас свои проблемы вешать. А то ишь чего, отпуск тебе подавай летом, а работу твою кто будет делать, пока ты на больничном расслабляешься? Мы? С чего бы? У нас свои дети есть!

Безмужняя женщина с ребенком – это второсортное существо, зато отец-одиночка воистину геройский и эпический персонаж, перед ним все препятствия расступаются, как воды Красного моря перед Моисеем. Лучшие отпуска, лучшие графики, бабушки, дочерям и невесткам гавкающие: «Я у тебя этого ребенка не просила», бросают все и мчатся сидеть с приболевшим чадом одинокого папочки. И обедик приготовят, и в квартире уберут, и постирают, и все сделают, лишь бы облегчить горькую долю мужика. И хоть Фемида должна быть слепа, но ради отца-одиночки можно один глазик приоткрыть, не правда ли? Сына Костю, понятное дело, жаль, только не было в практике Ирины случая, когда женщина отделалась бы условным наказанием и не пошла на зону только на том основании, что не с кем оставить ребенка. Получай то, что заслужила, а о твоих детях позаботится Родина-мать.

– Спасибо, что обратили мое внимание на это важное обстоятельство, – сухо произнесла Ирина. – У вас есть еще ко мне вопросы?

– Завтра я приду в суд и буду внимательно наблюдать за процессом, и вы уж не обессудьте, но если приговор меня не устроит, то я подам сигнал в соответствующие инстанции.

– Господи, у нас что, открыли чемпионат кляузников, а я не знаю?

– Что, простите?

– Ничего. Интересы ребенка будут приняты во внимание.

Иван Кузьмич забрал Костика из школы и, когда Ордынцев пришел домой, был уже изрядно на взводе, хотя перед ребенком старался виду не подавать. Ордынцеву стало неловко: он так расстроился, что пытка растягивается до завтра, что забыл позвонить тестю и сообщить, что сегодня его еще в тюрьму не заберут.

С одной стороны, ему было бы удобнее, если бы Иван Кузьмич ходил в суд, потому что, бог его знает, дают ли свежеосужденным звонить родственникам и прощаться, но с другой – приятно, что тесть сегодня не попал под поток помоев, который на него вылили. Нет, определенно присутствие родного человека только сковывало бы его и лишало остатков хладнокровия, и очень хорошо, что тесть сам туда не рвется.

За два дня до трагедии Ордынцев положил Ивана Кузьмича в свое отделение с артрозом тазобедренного сустава – в ту самую палату, куда позже попал безумный убийца, и дед так и не мог себе простить, что не заметил его состояния и не предотвратил смерть медсестры.

До больницы он целую неделю мучился от болей, поэтому, когда лечение стало помогать, спал сутки напролет и проспал белую горячку соседа.

Ордынцев охрип, убеждая его, что для постановки такого диагноза надо быть специалистом, только Иван Кузьмич все равно считал, что есть большая доля его вины в смерти человека и в том, что зять загремит на зону. Оказавшись в суде, он мог бы не выдержать, начал бы защищать Владимира, каяться, чем, естественно, сделал бы только хуже.

Понимая, что в, возможно, последний вечер на свободе отец хочет побыть с сыном, Иван Кузьмич ушел домой, даже не пообедав.

Ордынцев чувствовал, что надо сказать что-то торжественное и важное, дать родительские наставления, но в голову ничего не шло, и они с Костей просто запустили железную дорогу и лежали на ковре, наблюдая за поездами, и было так хорошо, что завтра не имело значения.

Когда Костя лег якобы спать, а на самом деле, Ордынцев знал это точно, читать с фонариком под одеялом, он на кухне заварил себе чайку и сидел в темноте, слушая, как капает в раковину вода из прохудившегося крана, и думал, сколько дел откладывал на потом, а теперь никогда не успеет сделать.

Капли падали не совсем ритмично, и Ордынцев внимательно слушал, пытаясь понять, есть ли тут какая-нибудь мелодия, или все случайно.

Сильный мужчина на его месте сейчас должен бы выпить. Замахнуть стакан водки как минимум, а лучше нализаться до зеленых соплей, а как же иначе, ведь решается его судьба. Только Ордынцева не тянуло, хотя, в принципе, контроль над ситуацией потерян полностью, и сохранять контроль над собой уже ни к чему.

Сегодняшние речи коллег не стали для него сюрпризом. Владимир знал, что Тарасюк с дежурным доктором скорее откусят себе языки, чем скажут хоть одно доброе слово в его адрес. Тарасюка он выжил из своего отделения после долгой борьбы и вообще не давал ему развернуться во всю силу, а второму доктору ничего плохого не сделал, но не считал его гением и не склонялся перед его величием. В принципе, Ордынцев любил делиться опытом и ставить на крыло молодых докторов. Если человек работал добросовестно, слушал, что ему говорят, занимался, оставался дежурить дополнительно к графику, то Ордынцев много что позволял ему делать – сначала под своим контролем, а потом и самостоятельно. Но этот парень дежурил в больнице на полставки, а основная должность у него была ассистента кафедры, так что не царское это дело – слушать простого травматолога. Вот Владимир и не видел смысла наставлять этого молодого специалиста и к самостоятельной работе не допускал, потому что, кроме амбиций, там ничего не было – ни знаний, ни навыков.

Только Тарасюк со своим выкормышем просто слегка его недолюбливают, а судьи, захотевшие услышать о нем что-то хорошее, по иронии судьбы вызвали трех его настоящих врагов.

«Мне конец, – ухмыльнулся Владимир, – сопротивление бесполезно».

Ординатор Морозов люто ненавидит его за то, что Ордынцев увел у него из-под носа кресло заведующего. Он старше, работал дольше, и специалист очень неплохой, и рассчитывал на повышение, но руководство решило, что молодой ординатор лучше годится для административной работы. С тех пор прошло четыре года, а отношения у них не сказать что натянутые, но холодные. Теперь Морозову не только предоставился шанс оттоптаться на враге, но и получить наконец долгожданную должность. Ордынцев прикинул на себя – стал бы он защищать своего зава в таких обстоятельствах? Вроде бы порядочность требует, но не факт, не факт…

Психиатр? О, тут вообще беда. Сколько у них, двух ведущих специалистов в психотерапии, случилось баталий – не сосчитать…

Не всегда так бывает, что человек болеет чем-то одним, и по одной врачебной специальности. Перелом ноги сочетается с пневмонией, сотрясение мозга с пороком сердца, и так далее. Комбинаций бесконечное множество, и всегда возникает вопрос – куда положить?

Например, внутричерепная гематома и острый психоз – тут все ясно, психоз – это симптом гематомы, и пациент идет в нейрохирургию, или в травму, как у них. А белая горячка и перелом ребер? Совершенно не уникальный случай, встречается сплошь и рядом. Опьянение провоцирует травмы, а госпитализация и связанный с ней резкий отказ от алкоголя вызывают белую горячку. Или шизофреники чего только с собой не делают при обострении – и вены вскрывают, и из окон прыгают, и, как правило, остаются живы, и поступают в больницу, ставя врачей в тупик вопросом «куда девать?». Определишь в психушку – там доктора уделяют внимание больше духу, нежели плоти, и обязательно проморгают осложнения травм. Положишь в травму и получишь острый психоз с трагическими последствиями. Вот и выбирай.

Ордынцев не любил психов у себя в отделении (как знал прямо), а психиатр ненавидел оформлять пациентов в специализированный стационар, поэтому у них частенько случались бурные научные дискуссии с переходом на личности, и Ордынцев позволил себе несколько эпитетов, за которые ему до сих пор было стыдно. Нечего сомневаться, завтра это ему аукнется.

Ах, все бы это ничего, если б не Катя. Он вздохнул, а потом все равно улыбнулся от хорошего воспоминания.

В прошлом году он не собирался на новогодний вечер, а потом все-таки пошел. Актовый зал был празднично убран, на карнизах висели дождики и гирлянды из фольги, на сцене установили настоящую елку, которая пахла смолой и немножко воском, ярко блестели разноцветные шары, и в душе вдруг промелькнула тень детской веры в чудо, когда мама уложила тебя спать днем, чтобы после ты досидел до полуночи со взрослыми, и ты лежишь в сумерках, и совсем не спится, и слышишь, как мама хлопочет на кухне, и волнуется, запечется ли гусь, а папа ходит на цыпочках, стараясь, чтобы старый паркет в коридоре не скрипел и не разбудил тебя, а по потолку медленно проплывают отсветы от фар машин, и ты замираешь перед счастьем, которое вот-вот наступит…

От воспоминаний стало тепло и чуть-чуть грустно, и когда Ордынцев взглянул на девушку, одиноко сидящую в уголке зала, ему показалось, что она чувствует то же самое, что и он.

Он не сразу узнал операционную сестру Катю, без колпака и маски она показалась ему не такой хорошенькой, как он про нее думал, но все же довольно милой. Да внешность ее и не важна была, просто хотелось прикоснуться к исходящей от нее чистой спокойной радости. Ордынцев позвал ее танцевать, сначала просто так, потом ощутил податливое женское тело и подумал, почему бы и нет. Девушка льнула к нему, и тонкий аромат ее волос, и теплая мягкая рука, доверчиво лежащая на его плече, заставили его действовать.

Ордынцев выпил несколько бокалов шампанского, но не был пьян, скорее одурманен желанием и тоской по женщине. У него давно никого не было, а тут такая милая девушка и так доверчиво отвечает на его ласки.

Он привел ее в ординаторскую, и было несколько минут упоительных, головокружительных поцелуев, о которых он до сих пор вспоминал, как о каком-то чуде, а потом она вырвалась и убежала.

Ордынцев тогда очень расстроился, с трудом остыл и поехал домой, а утром понял, что все к лучшему, и когда после праздника встретил Катю, то улыбнулся ей с благодарностью и думал о ней с большой симпатией, как о человеке, избавившем его от множества проблем. Страшно подумать, как развивались бы события, если бы они переспали. Пришлось бы или жениться, или сгореть от стыда. Помимо того, что она младше его лет на пятнадцать, он был бы у нее первым, да еще вскоре выяснилось, что Катя – племянница, а по сути – дочь его лучшей медсестры.

В общем, спасибо, что не дала, Катя, благослови тебя бог.

Наверное, надо было с ней поговорить, но Ордынцев малодушно решил, что лучше всего делать вид, будто ничего не было, и вскоре стал забывать о своем маленьком приключении, но тут убили Любовь Петровну.

В отделении ее очень любили, поэтому собрали довольно крупную сумму, и старшая сестра помогала Кате с похоронами и поминками.

Ордынцев видел, что девушка совершенно раздавлена горем, на похоронах подошел, хотел поддержать, но Катя отвернулась.

Будучи студенткой, Катя дежурила по ночам и в выходные, смены у них редко совпадали, но Ордынцев справлялся о ней у других операционных сестер, те пожимали плечами: «Держится». Потом вздыхали и добавляли, что бедняжка осталась совершенно одна.

Ордынцев снял со сберкнижки почти все свои сбережения – четыреста рублей, и специально приехал на работу в воскресенье, когда Катя дежурила. Неловко переминаясь с ноги на ногу, он протянул ей конверт, промямлив какую-то глупость. Катя гордо повела плечами и процедила, что у нее претензий нет, поэтому не нужно от нее откупаться. Деньги категорически не взяла, и Ордынцев ушел несолоно хлебавши. А больше он не знал, чем ей помочь. Поначалу он думал, что она так сурова с ним из-за того Нового года, что он не стал за ней ухаживать, но вскоре до него дошли слухи, что Катя считает его виноватым в смерти тетки.

Ордынцев в принципе любил женщин, хорошо думал о них, но знал, что даже лучшие из них безжалостны. Родных и близких они окружают нежностью и всяческой заботой, а посторонним нечего рассчитывать на пощаду.

Катя – хорошая девушка, стало быть, раз пошла с ним целоваться в ординаторскую, значит, он нравился ей, и она ждала… Бог знает, чего там ждут юные девушки, но всяко не дружелюбных кивков.

Черт, он оказался каким-то злым гением в Катиной судьбе! И обманул, и погубил единственного ее родного человека…

Ну что же, она имеет полное право завтра так размазать его по скамье подсудимых, что, как говорит Костя, проще закрасить, чем отскрести.

Ордынцев усмехнулся. За годы работы врачом он научился не то чтобы разбираться в людях, но интуитивно угадывать, кто хороший, кто плохой. Судьи вроде бы все хорошие. Симпатичная молодая дама, больше похожая на воспитательницу из детского сада, чем на служительницу Фемиды, смотрит спокойно, мощный дядя средних лет поглядывает на него с явной симпатией, а отставной военный моряк настроен против, но в то же время чувствуется, что будет судить взвешенно и здраво. Только если ни один свидетель не скажет ни слова в его защиту, ясно, какой они вынесут приговор.

Потянувшись до хруста в спине, он поджег газ под чайником и подумал, что эти обыденные действия уже завтра станут недостижимой роскошью. Начнется совсем другая жизнь – по команде, по свистку. А эта безвозвратно закончится.

Иван Кузьмич утешает, что дадут мало, время летит быстро, и он оглянуться не успеет, как вернется домой, только Ордынцев его оптимизма не разделял. Зона – это в первую очередь туберкулез, там палочка Коха вывелась такая удалая, что ей никакие БЦЖ не указ. Скорее всего, он заразится, а поскольку сам врач, то у него заболевание будет протекать в нетипичной и максимально агрессивной форме. Допустим, он выживет, но возвращаться к сыну, чтобы плевать на него бациллами – не самая лучшая идея, и о карьере врача придется забыть.

Завтра жизнь кончится, из-за роковой случайности, из-за поганого алкаша все летит в тартарары. Но, с другой стороны, ему ли роптать? Он хотя бы жив, а Любови Петровны больше нет на свете из-за этой самой случайности…

Как Ирина и предполагала, она просто провозила бумаги туда-сюда. Дома нашлись гораздо более интересные занятия, и еще Егор огорошил известием, что завтра начинаются каникулы. Ирина чертыхнулась про себя. Классическое «помнила, но забыла»!

Сидя в декрете, она строила большие планы на весенние каникулы сына. Он был сильно загружен в школе и в музыкалке, она тоже вся в хлопотах о маленьком Володе, и как-то некогда им стало поговорить по душам, погулять или просто почитать вместе, так что Ирина мечтала, как в каникулы снова сблизится с сыном, чтобы он не подумал, будто Володя занял его место в мамином сердце. Она хотела купить билеты в театр, походить с Егором в музеи, словом, вести себя как ответственная мать, а вместо этого пропала на работе.

До конца недели ей еще судить, а там от каникул сына останется крохотный огрызочек… В общем, не мать она, а черт-те что!

Да еще из-за этих так некстати нагрянувших каникул в суд явилась вчерашняя училка и уселась в первом ряду, положив руки на старомодную сумочку и изящно скрестив удивительно тонкие для такой статной дамы лодыжки.

Ирина вздохнула. Пришлось ей хлебнуть горькой доли разведенки с ребенком, так что трудновато было проникнуться отцовским подвигом Ордынцева, но мальчишку действительно жаль. Мать умерла, отец сядет, и вся жизнь у парнишки перевернется. Хорошо, если бабушки с дедушками живы и согласны забрать, а иначе – детский дом, а там тоже как повезет. Ой, да кого она обманывает – не повезет. Душевные травмы и подорванная на всю жизнь психика пацану обеспечены. А что чувствует Ордынцев в преддверии разлуки с сыном, даже страшно себе представить, если она сама так сокрушается из-за каких-то испорченных каникул!

Ордынцев раздолбай, лентяй и не следит за передовыми достижениями науки, но отец он, наверное, приличный. По суровому виду учительницы ясно, что она не склонна перехваливать людей, так что раз не заклеймила Владимира Вениаминовича позором, значит, в семье у него все в порядке.

Ирина вздохнула. Сегодня утром секретарь суда принесла ей «заказ», которыми изредка баловали сотрудников. В этот раз к бутылке болгарского кетчупа и банке венгерского компота в нагрузку дали полкило слипшихся карамелек и рыбные консервы. Хочешь одно – бери и другое.

Так и в этом деле. К лишению свободы в нагрузку прилагаются страдания ребенка, уже и так перенесшего самое большое несчастье – потерю матери. Разделить не получится.

Неподалеку от учительницы устроился вчерашний профессор. Надо же, несмотря на свое призвание ежесекундно спасать людей, он явился в суд, чтобы насладиться унижением недруга. На красивом лице застыло такое самодовольное выражение, что руки чешутся оправдать Ордынцева…

Вызвали первого свидетеля – ординатора Морозова. Это оказался невероятно могучий человек, просто шкаф с руками и окладистой бородой. Кафедра свидетеля рядом с ним казалась хрупкой игрушечкой, и Ирина задумалась, что чувствуют пациенты, впервые увидев своего доктора, – ужас или, наоборот, безграничное доверие.

– Да нормальный Володька врач, – буркнул Морозов и скрестил руки на груди.

– А подробнее? – улыбнулась Ирина.

– Подробнее – хороший.

– Степан Васильевич, расскажите, пожалуйста, какая обстановка складывается у вас на дежурствах?

– Разная.

– Отвечайте, пожалуйста, более развернуто.

– Одни сутки сидишь в носу ковыряешь, а другие посс… покурить некогда.

Эти лаконические ответы несколько обескуражили Ирину. Как добиться нужной информации, если задавать наводящие вопросы нельзя?

– Вы тоже дежурите старшим в бригаде?

Свидетель кивнул.

– И как вы считаете, насколько правильно действовал Ордынцев в интересующий нас день?

– На сто процентов.

Ирина выдохнула:

– Степан Васильевич, если бы вы были уполномочены дать экспертную оценку действиям Ордынцева, что бы вы сказали?

– Слава богу, не в мою смену.

– Что, простите?

– Я бы сказал: слава богу, не в мою смену. Это судьба, ёлы… – Морозов по-бабьи покачал головой. – Он дежурил – он сидит, я б дежурил – я б сидел. Фатум. Рок.

– То есть вы считаете, что… – начал Бимиц, но Морозов перебил его:

– Поступившие живы.

– В смысле?

– Володя всех спас. А другой на его месте и психа бы не скрутил, и одного из троих бы потерял, как минимум. Больным крупно повезло, что дежурил именно он, а не кто другой.

– А как же погибшая Любовь Петровна? – спросил гособвинитель.

– Жаль ее.

– Товарищ, но предыдущие свидетели утверждают, что Ордынцев мог все успеть, – подал голос Кошкин.

Морозов вдруг оживился:

– Эти товарищи привыкли, что за ними подтирают, вот и несут чушь, – сказал он пылко, – легко быть самым умным, когда не твоя голова на плахе. От тяжелых больных нельзя отойти. Еще кто в приемнике дежурил… есть резкие, а другие лишний раз жопу не поднимут, надо подгонять. А пойдешь в отделение, так и на гнойную половину надо. Будешь там гулять среди стафилококков, и через пять минут на сердце полезешь? Это тоже нарушение, по инструкции после гноя надо принять душ и переодеться. У тебя больной кровью истекает, а ты мочалкой натираешься, зашибись вообще! Или иди контаминируй миокард и все остальное. Ну, Тарасюку не привыкать, а мы не так работаем.

– То есть вы не считаете поведение Ордынцева халатностью?

– Нет. Он выложился по максимуму.

– Хорошо. А как вы в целом характеризуете его работу, как врача и как завотделением?

– Не пожалуюсь. Отличный специалист. А предыдущие свидетели вам наврали. Тарасюк мстит, что мы его послали, вот и все.

– А что так? – встрепенулся Бимиц.

– Да он оперирует, как жопа!

– Что вы себе позволяете? – выкрикнул профессор со своего места.

– Да пусть хоть тут официально запишут, кто ты есть! Барышня, прошу вас… – свидетель слегка поклонился секретарше. – Достал ты уже, Гитлер проклятый!

Морозов повернулся в сторону Тарасюка с внушительностью танковой башни, и Ирина остро пожалела, что удалось разговорить его.

Профессор подскочил:

– Вы ответите за оскорбление!

– Гестапо на колесах!

– А ну тихо! – зычно проорал Кошкин, и стало тихо.

Ирина крутила ручку в руках. Что ж, мнение врача они услышали, надо его отпускать, чтобы не скатываться в базарную перепалку, но ей стало по-человечески интересно, почему доктора с профессором так друг друга ненавидят.

– У вас какие-то личные счеты с товарищем Тарасюком?

– Нет. Просто он внедрял свое научное говно на нашем поле.

– Но прогресс это же хорошо.

– Так я не говорю, что плохо, только новые методики надо делать хорошо и применять по показаниям, а не так, как он, через жопу и всем подряд. Володя всегда исходит из интересов больного, а этот, Менгеле недоделанный, думал только о том, чтобы материал для диссертации поскорее набрать. Мы с Вовкой – репозицию и гипс, а этот утром припрется и начинает больного давить авторитетом и разводить на операцию. Прооперирует и кидает, а мы потом выхаживаем. А Тарасюку и горя нет, он же кафедральный работник, ни за что не отвечает – ни за летальность, ни за осложнения. Оперирует он, а виноваты мы!

Тарасюк снова не усидел на месте.

– Да что вы его слушаете! – взвился он. – Это же деградант конченый! Ничего не знает, кроме гипса, а туда же…

– Соблюдайте, пожалуйста, порядок, – сказала Ирина, – здесь суд, а не научный диспут.

Но Морозова было уже не унять:

– Да, перелом перелому рознь. Бывает трещинка, а другой раз на снимке осколки разлетятся, как звезды по небу. На то наука и не стоит на месте, чтобы для каждого случая свое лечение. Показанием к операции должны быть особенности перелома и состояние пациента, а не научный интерес Тарасюка, вот и все.

Ирина взглянула на обвинителя. Тот улыбнулся и ничего не сказал. В общем-то, с учетом того, что они сейчас услышали, есть основания для ходатайства не принимать во внимание экспертное заключение Тарасюка. Но тогда придется отправлять дело на доследование, искать где-то нового профессора, обладающего авторитетом, и чтобы у него не было конфликтов с Ордынцевым, а судя по задиристому виду подсудимого, найти такого будет непросто.

Тарасюк покинул зал, чеканя шаг и с гордо поднятой головой, как на параде. Хоть дверью не хлопнул, и на том спасибо.

Ордынцев усмехнулся. Отпустив Морозова, Ирина хотела вызвать следующего свидетеля, но вдруг передумала. Сейчас, благодаря показаниям ординатора и демонстративной выходке профессора, симпатии на стороне подсудимого. Немногословный Морозов вполне доходчиво объяснил, что в ситуации, в которой невозможно было выполнить все, Ордынцев выложился по максимуму.

Самое время поднажать, укрепить хорошее мнение заседателей о подсудимом, тогда следующим свидетелям труднее будет его испортить.

Она попросила Ордынцева еще раз уточнить свое семейное положение.

– Был женат, есть сын, – повторил он.

– А где ваша жена сейчас?

– Умерла четыре года назад. Лейкоз.

– Вы сами воспитываете сына?

– Конечно.

– Кто еще с вами проживает?

– Никто.

– Кроме вас, есть о вашем сыне кому позаботиться?

Ордынцев пожал плечами:

– Тесть обещал, но я не знаю, позволят ли ему оставить сына у себя, пока меня не будет. Очень надеюсь, что позволят.

– Он живет один?

– Да, супруга погибла много лет назад.

– А ваши родители?

– Они живут в Норильске.

– И что? Готовы позаботиться о вашем сыне?

– Не знаю. Я им не говорил, что меня судят, не хотел волновать.

– Но…

– Понимаю, что вам это кажется очередной халатностью с моей стороны, но тестю я абсолютно доверяю. Пока Костя с ним, я за него спокоен.

– Вы были так уверены, что вас не лишат свободы, что не позаботились о судьбе ребенка? – подал голос Кошкин.

Ордынцев улыбнулся:

– Ну что вы! Просто, знаете, если можно оттянуть неприятный момент, то будешь оттягивать до последнего. Тесть обещал, что все сделает, как надо, вот я и смалодушничал, спрятался за его широкую спину.

Свидетельское место занял психиатр – элегантный мужчина средних лет, больше похожий на артиста или поэта, чем на доктора.

– Ордынцев очень внимательный врач, – начал он, не дожидаясь вопросов, – в том числе и по нашей части. Умеет распознать непорядки с психикой и всегда вызывает нас на консультацию, если что-то не так. Не буду далеко ходить за примером: недавно к нам поступила женщина после ДТП, сама почти не пострадала, а муж, сидевший рядом с ней на водительском сиденье, погиб на месте, причем там была грубая деформация тела, чуть ли не оторвалась голова, и бедная женщина все это видела. В приемнике она вела себя совершенно адекватно, но Ордынцев сопоставил ее спокойное поведение с ситуацией и на всякий случай пригласил меня. И нам, конечно, не удалось облегчить ей боль утраты, но по крайней мере избежали острой психотической реакции. А другой врач посмотрел бы: ага, руки-ноги целы – иди гуляй. Нет, Ордынцев – прекрасный специалист. И тоже еще случай был интересный: у них там все выходные больной терроризировал буфетчицу, что она ему хлеба не дает. Дежурный персонал думал, что просто сволочь, а Ордынцев в понедельник сразу разобрался, что это дебют шизофрении. Ну то есть диагноз уточнили уже мы, но факт психического расстройства установил он.

– Другими словами, вы считаете, что если бы Ордынцев сделал обход, то обязательно бы заметил, что у него в отделении разгуливает больной с белой горячкой? – мрачно спросил Бимиц.

– Что вы, нет! Вы совершенно превратно поняли мои слова, – свидетель поморщился и махнул рукой, – совершенно превратно! Я имел в виду только то, что Ордынцев прекрасный врач, ничего больше, и нет его вины в том, что произошло. Как психиатр могу сказать, что во время операции человек испытывает колоссальную нервно-психическую нагрузку, а при экстренных вмешательствах так вообще запредельную! Неизвестно, что найдешь, какие повреждения, все ли увидишь, или что-то пропустишь, а когда операционное поле еще кровью заливает, а ты не знаешь, где источник, то сердце колотится так, будто на Олимпиаде стометровку бежишь. Товарищи судьи, вы только представьте себе, что вам надо делать, и делать быстро, а что именно – хрен его знает! Доподлинно вам известно только одно – каждое ваше движение может стоить человеку жизни, так же, как и каждая секунда промедления. Вот так. Не знаю, что сейчас говорили вам свидетели, а когда мы в больнице рассматривали этот случай, то наши умные начальники посчитали, что Ордынцев мог все успеть, и влепили ему выговор. Тогда меня никто не спрашивал, поэтому, пользуясь случаем, я хоть теперь заявляю, что не мог. Ни черта он не мог успеть, товарищи судьи! Он не на конвейере пластмассовые ведра штамповал, а спасал человеческую жизнь, все равно как по минному полю прошел. Те несчастные десять минут, когда одного пациента увозят, а другого подают, были ему жизненно необходимы, чтобы хоть чуть-чуть восстановиться. Да, выпить кофе, да, выкурить, может, сигаретку, поспать три секунды, или что там ему помогает. Это нужно было не только и не столько Ордынцеву, а прежде всего больному, чтобы его оперировал человек, который полностью ориентируется в окружающей обстановке и соображает, что делает. Как бы мы ни превозносили волю и труд на грани возможностей, человеческая психика имеет далеко не безграничный ресурс. Все знают максиму – чтобы хорошо отдохнуть, надо хорошо поработать, а ведь на самом деле наоборот. От измотанного, истощенного человека толку гораздо меньше, чем от того, кто выспался, поел, получил какие-то положительные эмоции. Кстати, как вы думаете, хоть один человек поинтересовался, когда Володя последний раз принимал пищу в то дежурство? Вот именно, что нет. До секунды просчитали, сколько у него было времени на обход, а что с двенадцати дня он не имел ни малейшей возможности присесть пожрать, о том не подумали. Полюбопытствуйте, и вы увидите – с полудня операции одна за одной, сначала план, потом сразу поступление поперло. Ордынцев успевал максимум кусок хлеба на ходу сжевать.

– А как же во время войны? Доктора в медсанбатах, бывало, по трое суток непрерывно оперировали, – Кошкин нахмурился, будто что-то вспомнил.

– Как во время войны, надо думать во время войны, а сейчас мир, – огрызнулся психиатр, – я с глубочайшим уважением отношусь к военным медикам и преклоняюсь перед их подвигом, и надеюсь, что в трудную минуту у меня хватит мужества поступить так, как они. Только перед военной медициной и перед медициной мирного времени стоят даже разные стратегические задачи. Сейчас у нас мирное небо над головой, но руководство ничего другого почему-то не может нам предложить, кроме как равняться на своих героических собратьев. Вместо того, чтобы расширить штат, разработать для нас нормальную документацию, изменить порядок приема пациентов, словом, вместо того чтобы организовать работу… Ну нет, не так, чтобы медикам прямо было удобно, это, конечно, перебор, а просто чтобы максимально эффективно оказывать помощь пациентам, так вот, вместо этого нас заставляют работать на износ, выжимая последние остатки гуманности и сострадания. Вы простите, что я так разошелся, но просто вы, товарищ судья, привели сейчас любимый аргумент нашей администрации. Дежурить сутки через сутки тебе трудно? А как же во время войны? Пятьдесят больных вести не хочешь? А как же во время войны? Рентгеновский аппарат тебе старый? А во время войны и такого не было! Ну что делать, преодолеваем трудности, но сами подумайте, товарищ судья, чего бы мы могли добиться, если бы нам дали нормально работать? Если бы в Минздраве сели и подумали, может, и действительно дневники не надо писать каждый день, если у больного все в порядке? Или что система приемных отделений архаична, и надо ее реформировать? Но зачем думать, напрягаться, деньги тратить, когда можно до бесконечности давить на героизм и гуманизм рядовых врачей? Ой, прямо расстроили вы меня, товарищи судьи!

Свидетель скрестил руки на груди и набычился. Кошкин поджал губы. На лице его ясно читалось: «Мог бы я тебя припечатать, но не буду опускаться до твоего уровня».

Гособвинитель молчал, подсудимый тоже, и Ирина хотела отпускать психиатра, но тот вдруг тряхнул головой и продолжил:

– Поймите меня правильно, товарищи! Если бы у Ордынцева были хоть малюсенькие основания полагать, что больной в отделении требует внимания, он бы, конечно, в перерыве между операциями помчался туда, но ему-то доложили, что все стабильно! Дежурила опытная медсестра, она ходила по палатам, выполняя вечерние назначения, так что, если бы у больного развились какие-то предвестники острого психоза, она доложила бы об этом Ордынцеву по местному телефону. Стало быть, мы имеем дело с фульминантным вариантом, и тут даже десять обходов ничего бы не изменили, разве что Володя подоспел как раз в момент удушения. Ужасная трагедия, человек погиб на посту, но произошло это от чудовищного стечения обстоятельств, и Ордынцев не должен нести уголовную ответственность только за то, что не оказался в нужном месте в ту единственную секунду, которая могла изменить ход событий.

– Но эксперт утверждает…

– Я вам случай из практики приведу, чтобы не быть голословным, – психиатр вдруг рассмеялся, – моя жена как раз тогда училась в интернатуре по хирургии и вела пациента с плевральными дренажами. Не буду утомлять вас подробностями, но для понимания дальнейшего надо знать, что система там должна быть герметичной. Моя жена убедилась, что все соединения прочные, и ушла в ординаторскую. Вдруг вызывает ее доцент, который курировал интернов, и давай ругать, мол, куда смотришь, что это у тебя дренажи отдельно, система Бюлау отдельно, а пациент гуляет, помахивает дренажами, как хвостами. Страшно он ее тогда отчехвостил, жена в слезы, поймала больного и прицепила систему вроде бы намертво, но через час глядь – снова парень рассекает с открытыми дренажами. Вся кафедра над женой издевалась в тот день, руки не из того места растут, трубки не может соединить, а туда же, в хирургию, которая, как всем известно, дело не женское. В общем, супруга ушла домой в слезах, но как только ночь, так сказать, простерла свой покров, к пациенту прямо на койку высадились инопланетяне, и он, как человек отважный, немедленно приступил к спасению медсестер. Бедные девки, одна в сестринской заперлась, вторая вниз к охранникам в одних колготках бежала. Тогда только сообразили, что парень отключал трубки, потому что уже начиналось у него, а моя жена все правильно делала. Вот такой был казус… Слава богу, все живы остались, а если б нет, кого тогда винить? Жену мою? Доцента? Лечащего доктора? Они втроем его смотрели, и никому в лоб не влетело, что это пациенту голоса подсказывали отключать дренажи.

– Благодарю за поучительный пример, – начал Кошкин, но психиатр не дал себя перебить.

– Или вот еще был случай, – он вдруг засмеялся, и так заразительно, что все в зале улыбнулись, – лежали как-то в хирургии алкоголик и молоденький милиционер. У алкаша началась белая горячка, он забуянил, а поскольку больничка была довольно скромная, чтобы не сказать сельская, без психиатрических изысков, то мужику просто вкатили релаху и привязали к койке. Ночью действие седативного закончилось, и мужик давай орать, что его хотят зарезать на опыты, для чего и привязали. Мент, то есть, простите, товарищи судьи, милиционер, не видел первого эпизода, поэтому принял все за чистую монету, крикнул: «Держись, брат, я тебя спасу!» – и развязал. Это ж его не только человеческий, но и профессиональный долг был. Что дальше, сами понимаете. Мужика с дерева снимали с помощью пожарных. Согласитесь, ситуация идиотская, но винить-то кого?

На том свидетеля отпустили, и его место заняла племянница погибшей медсестры Екатерина Красильникова.

Это оказалась высокая полноватая девушка, красивая той здоровой чистой и естественной красотой юности, в существование которой молодежь наотрез отказывается верить, начесывая челки и подводя глаза жирными черными стрелами.

Гладко причесанная, без косметики, с румяными от мороза щеками, одетая в простую блузку и клетчатую юбку, свидетельница была очень приятна глазу. Кошкин так прямо приосанился и посмотрел на девушку с интересом, причем в глазах его читалось не просто одобрение педагогом надлежащего внешнего вида. Ирина про себя улыбнулась.

Екатерина рассказала, что жила с мамой и с тетей Любой, но когда ей исполнилось девять, мама погибла, и с тех пор ее воспитывала тетка. Других родственников у них не было, отец умер еще до Катиного рождения, так что тетя Люба полностью заменила ей мать.

– Вы считаете, что подсудимый виновен в смерти Любови Петровны?

Екатерина вздохнула и опустила взгляд. Достала из-за обшлага блузки носовой платочек и принялась комкать его в руках.

– Что я? Мое мнение ничего не значит. Какая разница, злюсь я или нет, а надо судить по справедливости.

Ирина почувствовала, как ее симпатия к девушке испаряется, словно вода с раскаленной сковородки. Эта сопля будет еще учить, как надо судить! По справедливости, оказывается, а Ирина-то без подсказок малолетней ханжи прямо бы и не знала, что и делать.

– Отвечайте на вопрос по существу, – сказала она сухо.

– Ну я считаю, что не имею права что-то требовать. Одно я знаю точно: тетя Люба ни за что бы не хотела, чтобы Ордынцев пострадал из-за ее смерти. Если вы его осудите, то это будет неуважение к ее памяти, вот и все. Она была очень хорошая и очень добрая женщина и с большим уважением относилась к Владимиру Вениаминовичу.

– А вы?

– Я тоже уважаю его.

– Но в результате его ротозейства погиб ваш близкий человек, – сказал Кошкин необычайно мягким тоном.

Девушка покачала головой и завязала свой платочек в тугой узел:

– Он не виноват. Задушил-то ее не он, а тот алкаш поганый. Извините. Мне объяснили, что психически больных ни в чем нельзя винить и злиться на них тоже нельзя, потому что сумасшедший – это все равно что явление природы. Как молния. Я вас прошу, оправдайте, пожалуйста, Владимира Вениаминовича, потому что тетя Люба очень расстроилась бы, если бы из-за нее пострадал невиновный человек. Понимаете, он и так переживает очень, даже предлагал мне деньги…

– Зачем? – встрепенулся Кошкин.

– Ну как… Помочь… – Екатерина пожала плечами, – я же вообще-то учусь в институте, а работаю медсестрой на полставки только. Наверное, он думал, что я концы с концами не свожу, хотя в отделении мне и так собрали, и с похоронами помогли… Вообще заботились обо мне, как о родной.

– А он, значит, еще предложил?

– Ну да.

– И вы взяли?

– Конечно, нет!

Кошкин не унимался:

– А почему нет, если от чистого сердца? Когда человек искренне хочет загладить свою вину, почему не взять?

Катя нахмурилась:

– Ну как-то неудобно…

– Или вы винили его в смерти вашей тетушки и считали, что деньгами тут ничего не искупить?

– Попрошу вас не задавать наводящие вопросы, – вмешалась Ирина.

– Просто девушка должна знать, что здесь она имеет право искренне и свободно рассказать о том, что у нее на душе.

– Я не знаю… – Катя потупилась, – может, вам другие свидетели говорили, что я считала Владимира Вениаминовича виноватым. Да, я один раз в сердцах сказала, что это все из-за него, ну и разнеслось как-то по больнице… А деньги почему не взяла? Зря, наверное. Может, ему бы стало легче от этого. Да вообще, конечно, надо было самой подойти и сказать, что я его ни в чем не виню, а я злилась, потому других-то винить всегда легче, а на самом деле если кто и виноват, то я сама.

– А вы-то что могли сделать?

– Тетя Люба мне в тот вечер звонила.

– И что?

– А это у нас было не принято с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. Я тоже не звонила ей с дежурства. Например, дома телефон не работает, или я пошла к соседке поболтать, или в ванной. Она звонит, а я не беру, и она сразу начинает представлять всякие ужасы и не может думать о работе, пока не услышит мой голос, – Екатерина вдруг улыбнулась, – у нее вообще было такое правило: думай о том, на что можешь повлиять, а на что не можешь – туда не суйся. Вот она и сказала, что с дежурства нельзя отлучиться ни при каких обстоятельствах, так что помочь она мне все равно ничем не сможет, а чем психовать впустую, лучше ничего не знать. Это, конечно, шутка, а вообще городской телефон есть только в ординаторской, а тетя Люба была медсестра старой закалки и без дела туда стеснялась заходить. В общем, когда она на дежурстве, я сама за себя отвечала, и вдруг звонок… А мне нет бы насторожиться!

Забыв, что у нее в руках платок, Екатерина быстро смахнула ладонью набежавшие слезы.

– И она сказала вам что-то необычное?

Девушка пожала плечами:

– Да нет… Как ты, как дела, поужинала ли… Но так ласкова была, будто знала, что через час ее не станет. А я, идиотка, еще посмеялась над ней, а надо было понять, что она расстроена или устала, собраться да и приехать. Я ведь тоже медсестра, помогла бы ей на посту, и вдвоем мы бы обязательно заметили, что с тем больным что-то не так.

Девушка разволновалась, и Кошкин вдруг слез со своего кресла и подал ей стакан воды. Ирина не стала делать ему замечание. Катя выпила, несколько раз прерывисто вздохнула и, кажется, успокоилась, а Кошкин вернулся на место.

– Понимаете, Владимир Вениаминович очень высоко ценил тетю Любу как специалиста и полностью ей доверял. Всегда говорил: «Когда Любовь Петровна на посту, я за отделение спокоен». Если бы кто-то другой из сестер дежурил, то он бы или сам вырвался, или кого-то послал, если уж совсем никак, но тетя Люба была для него почти что врач, правда, Владимир Вениаминович?

– Совершенно верно, Катя.

– Он не мог знать, что ее что-то выбило из колеи, а я знала. Поэтому я виновата, а не он, и если вы его осудите, то я буду себя чувствовать еще в сто раз больше виноватой.

Ирина улыбнулась девушке. Мимолетная неприязнь ее испарилась без следа, и захотелось сказать что-то хорошее, но слов не находилось. Что ж, надо оправдать, раз потерпевшая говорит, что так ей легче пережить потерю…

– Тетя Люба бы очень расстроилась, если вы осудите Ордынцева, – повторила девушка.

Речь государственного обвинителя не отличалась ни страстью, ни риторикой. Он вяло повторил суть обвинительного заключения, запросил два года исправительных работ и сел на место.

Ирина предоставила подсудимому последнее слово.

Ордынцев встал и смущенно откашлялся:

– Даже не знаю, что сказать, товарищи судьи… Много было сказано и против меня, и в мою пользу, я и сам, честно говоря, запутался. В начале я сказал, что не признаю себя виновным, а теперь понимаю, что все-таки виноват. Было время подняться в отделение, и не так уж я фантастически устал, как представил вам мой коллега. Я и правда доверял Любови Петровне как самому себе и действительно решил, что раз она меня не зовет, то все в порядке, наверх можно не ходить. В те минуты я колебался, не мог принять решение – брать больного в операционную или нет, проверял показатели, все надеялся, что обойдется… Короче говоря, переложил на Любовь Петровну свою ответственность, и это была страшная ошибка, стоившая ей жизни. Ну а какого наказания я за это достоин, решайте сами, тут ваша власть и ваша компетенция.

– Ну что, оправдаем? – воскликнул Бимиц, едва переступив порог совещательной комнаты. – Чего тянуть?

– Пожалуй, соглашусь, – Ирина украдкой взглянула на свои часики. Психиатр слишком долго разглагольствовал на свидетельском месте, и у нее оставалось совсем немного времени, чтобы успеть вовремя покормить Володю.

– А я категорически возражаю! – Кошкин строевым шагом прогулялся от двери до окна и обратно.

Ирина поморщилась. Ко всему прочему, она забыла перенести в совещательную комнату треугольный красно-белый пакетик, и теперь ей не выпить даже чаю с молоком для повышения лактации. Кошкин, гад, тормоз материнства и детства!

Она села за стол и сжала виски руками.

– Послушайте, но ведь врачи, я имею в виду настоящих докторов, а не рафинированных кафедральных работников, так вот, они считают Ордынцева невиновным.

– Это их дело.

– А вам не кажется, что стоит прислушаться к мнению людей, которые варятся в том же адском котле, что и наш подсудимый?

– Про адские котлы вы мне не рассказывайте, пожалуйста, я сам там был, – тихо сказал Кошкин, – военные врачи им не указ, видите ли, теперь… Да люди не просто работали на износ, не спали по трое суток, они под артобстрелами оперировали. Да если бы не доктора, меня бы сейчас не было в живых. Врач мог сказать: ах, я устал, пойду чайку хлебну, и все. И ваш покорный слуга кормил бы червей уже сорок с лишним лет.

– Но ведь теперь и правда не война…

– Где есть угроза жизни, там всегда война.

Бимиц сел за стол напротив Ирины и по-бабьи подпер щеку мощным кулаком. Воцарилось молчание, потому что и Ордынцева оправдать хотелось, и Кошкину по сути возразить было нечего.

Посидели, потом Ирина поднялась. В окне разливалось синее мартовское небо, с крыши, искрясь, быстро падала капель, машины, проезжая по глубоким весенним лужам, резали их, как корабли. Серые ноздреватые сугробы слезились, и на солнечной стороне уже показалась черная полоска земли. Лед на реке таял, тихо уходя под черную воду, а деревья нетерпеливо махали голыми ветками, освободившимися от тяжести снега.

Пора доставать резиновые сапоги и демисезонную одежду.

– Слушай, – сказал Бимиц у нее за спиной, – тебя спасли, а кого-то ведь не успели?

Кошкин вздохнул.

– Но ты же тогда понимал, что виноваты фашисты, а не врачи?

– Так точно.

– Тогда понимал, а теперь что изменилось? Убил-то эту женщину несчастную все-таки алкаш, а не Ордынцев.

Ирина обернулась. Кошкин сидел, насупясь, потом попросил у нее разрешения закурить. Не хотелось нюхать дым, но Ирина понадеялась, что с сигареткой военрук станет сговорчивее.

– Верно, – сказал он после глубокой затяжки, – алкаш…

Ирина почувствовала, как щеки внезапно залило краской стыда, и снова отвернулась к окну. Еще бы чуть-чуть, и в ее адрес можно было бы выплюнуть это презрительное слово. Было время, она едва не спилась и не просто подошла к краю пропасти, а уже упала туда, и только чудом ухватилась за край, и вылезла.

Алкоголизм – страшный бич, и редко какой процесс обходится без его упоминания. Алкоголик убил медсестру, на предыдущем суде важный свидетель страдал запоем… Пусть не на ровном месте спился, а из-за мучительного чувства вины, но ведь человек пошел за утешением не в церковь, а в винный магазин. После революции религию упразднили, а достойной замены ей так и не нашли, вот народ и топит свои высокие помыслы в стакане. Да-да, и она сама тоже чуть не утопила, поэтому знает, о чем говорит.

Странное, двойственное отношение к этому злу. С одной стороны, алкашей презирают, смеются над ними, каких только словечек не придумали: ханыги, забулдыги, колдыри, алканавты… Можно перечислять до бесконечности. Но вот посмеялись над подзаборным «синяком» и тут же давай сами в приличной компании пить и хвастаться друг перед другом, кто сколько в состоянии «принять на грудь» и не окосеть, ведь в этом удаль, молодечество. А как достойно пить на рабочем месте! О всяких там дядях Васях, которые вытачивают сложнейшие детали, пребывая в алкогольной коме, легенды ходят, на них равняется молодежь. А если кто пропил свой талант, так это кумир миллионов! Какой молодец, в проклятом совке ты бы все равно не заработал столько, сколько на Западе, так лучше уж пусть дар пропадет, чем номенклатура поганая на нем станет наживаться, так что вперед, товарищ, каждая выпитая бутылка – это акт гражданского неповиновения и борьбы с режимом!

Нет, не будем лицемерить, любят люди пьянствовать. Так сказать, не алкоголизм в себе, а себя в алкоголизме. И сами не прочь, и к другим относятся очень доброжелательно. На работе покрывают, в семье берегут, но только когда пьяница выходит из-под контроля, виноват почему-то не он сам, годами заливавший в себя отраву, не семья и трудовой коллектив, спокойно наблюдавшие за его деградацией, а врач, увидевший его первый раз в жизни. Точнее говоря, не видевший ни разу.

– Я, вообще-то, чудом выжил, – вдруг нарушил молчание Кошкин, – по всем канонам не должен был.

Он улыбнулся, кажется, первый раз с тех пор, как Ирина его знала.

– Меня сочли безнадежным и положили умирать вместе с другими бойцами. Такой лесок, помню, хвойный был, мягко, хорошо. Смолой пахнет. Лежу и думаю, интересно, как оно все будет… Что там мне, восемнадцать только исполнилось, не верил в смерть. И вдруг захотелось помочиться. Вроде как и под себя уже можно, а не хочется, позор… Девчонки же красивые бегают вокруг. Ну, делать нечего, встал, пошел за сосенку и случайно столкнулся с главной врачихой. Она аж остолбенела: «Ты что? Куда?» – и за шкирку на операционный стол.

Бимиц сочувственно вздохнул и покачал головой.

Кошкин последний раз затянулся и с силой погасил окурок в блюдечке с истершимся золотым ободком, исполнявшим роль пепельницы.

– Ладно, раз девочке так легче, давайте оправдаем.

Из какого-то не до конца понятного ей самой чувства деликатности Катя ушла из суда сразу после того, как дала показания.

Был еще день, и она поехала на кладбище, где из-за весны и распутицы почти никого не было. В тени тополей и елей, часто растущих среди могил, снег лежал еще совсем зимний, белый, а по берегам речки Красненькой, деловито несущей воды цвета кофе с молоком, просел и почти сошел, обнажая охряные клочки прошлогодней травы, осколки, робко поблескивающие под бледными лучами солнца, и прочий мусор. Могилы стояли плотно, смыкаясь оградками, жестяные обелиски с пятиконечными звездами соседствовали со старинными мраморными крестами и простыми стелами. Вскоре она прошла мимо совсем свежей могилы – холмик желтого песка жиденько закрыли венками и букетами живых цветов, уже тронутых тлением, а памятника пока не поставили, так что не узнаешь, кто здесь лежит.

Центральная аллея была хорошо утоптана, но по тропинке, ведущей к могиле мамы и тети Любы, давно никто не ходил, и теперь она лишь угадывалась под коркой наста. Катя шагнула, нога проломила тоненький слой льда и глубоко ушла в рассыпчатый снег. Кате стало весело, но она не смутилась. Зачем грустить, когда приходишь на встречу с родными?

Памятник стоял, чуть отсыревший, один на двоих – маму и тетю Любу. После смерти мамы тетя Люба все организовывала, и Катя хотела тоже сделать как надо, но выяснилось, что места на кладбище не достать, и единственное, что возможно, – это кремация с подхоронением. Иначе никак не получалось, даже у пробивной старшей сестры с травмы. И Катя дала себя уговорить, что так даже лучше, мама с тетей Любой будут вместе, а потом священник в церкви на отпевании, когда узнал, что в крематорий, не хотел давать земли, и Катя ужаснулась, что совершила страшный грех и повредила тете Любе, но Ордынцев так по-свойски подошел, взял батюшку за локоток, пошептался, и тот дал земли, и благословил Катю.

Она сняла перчатку и погладила отсыревший холодный мрамор. Мамина надпись уже поблекла, золотая краска из вырезанных в камне букв почти вся вымылась, а тети-Любина совсем свежая.

– Если бы ты только тогда попросила меня приехать, – всхлипнула Катя.

На следующий день у нее было дежурство, и Катя специально пришла чуть пораньше, узнать, чем закончился процесс. Только девчонки в оперблоке обсуждали другую сенсационную новость: медсестра Оля собралась замуж за врача и, конечно же, задерет нос и обнаглеет так, что не подойдешь. Катя улыбнулась. Врача-жениха она немножко знала и считала вполне милым и уравновешенным дядькой, но теперь в описаниях товарок он представлялся просто Синей Бородой в белом халате, с которым Оля еще хлебнет горя полным ртом. Про суд Ордынцева никто не вспомнил.

Катя отстояла аппендицит, вместе с санитаркой сделала текущую уборку и отправилась катать шарики, которые у нее получались просто загляденье. С трудом подняв большой рулон марли, она раскатала несколько слоев по длинному стальному столу, взяла большие ножницы и стала нарезать марлю на маленькие квадратики. Ножницы пора было подточить, и работа шла трудно, приходилось помогать себе второй рукой, но Катя не сдавалась, и вскоре на столе выросла высокая стопка с торчащими во все стороны нитками.

Пошевелив онемевшими от усилий пальцами, Катя села за работу. По радио читали какую-то пьесу, и странным образом она, не понимая, в чем суть, прониклась, увлеклась и забылась, и не заметила, как на пороге материальной комнаты появился Ордынцев.

Только когда он громко кашлянул, Катя вынырнула из своих грез.

– Зашел сказать тебе спасибо, – Владимир Вениаминович опустился на жиденький табурет с подкосившейся ножкой.

– Не за что. Я сказала, как думала.

– После суда меня остановил тот пожилой морячок и сначала прочитал нуднейшую нотацию о том, как важно доблестно нести службу, а в конце сказал, что если бы ты за меня не попросила, то никогда в жизни коллеги не заставили бы его подписать оправдательный приговор.

– А вы что?

– Кать, а что тут возразишь, – Ордынцев вздохнул, – у каждого врача со временем появляется собственное кладбище, и надо, наверное, это понимать, а не перекидывать свою ответственность. Честно говоря, мне сейчас немножко даже неловко…

– Все правильно, Владимир Вениаминович, – Катя старалась говорить сухо, – тетя Люба была бы рада, что так.

– Дай бог… Но ты прости, пожалуйста, что так вышло… Слушай, а ты правда осталась совсем одна? Никого нет из родных?

– Нет.

– Черт, а я ведь даже не подумал… Когда умерла жена, мне было очень трудно, но я ни секунды не был один. Сын маленький, тесть чуть с ума не сошел от горя, в общем, надо было о них заботиться, и оно как-то легче становилось… А так, чтобы один на один с бедой…

– Владимир Вениаминович, я знаю, как я себя чувствую. Не надо мне объяснять.

– Все, извини-извини! Утешения – дело женское. Я к чему веду…

– К чему?

– Если тебе будет нужна помощь, Кать, сразу ко мне. Даже не думай!

Она пожала плечами:

– Да у меня нормально все. Учусь, работаю. Справляюсь.

– Ну мало ли… Рояль там передвинуть или гвоздь забить. Кто знает, как жизнь повернется?

Катя улыбнулась:

– Рояля точно нет.

– А ты не зарекайся. Жизнь, она такая. Нет-нет, а вдруг раз – и появится.

Вдруг стало спокойно, радостно и ясно, как редко бывает между людьми.

Ордынцев покачивался на табуретке, а Катя крутила шарики.

– Пьеса хорошая, я послушаю? – спросил Ордынцев. – Интересно, что дальше…

Она кивнула, но через несколько минут диктор объявил: «Вы слушали радиоспектакль по пьесе Бернарда Шоу «Дом, где разбиваются сердца». Продолжение радиоспектакля слушайте завтра в это же время».

Начался концерт по заявкам.

– Ну вот, – вздохнул Ордынцев, – завтра в это же время совещание заведующих, так и не узнаю, чем кончится.

– Можно у нас в библиотеке взять, – сказала Катя, – там наверняка есть.

Ордынцев покачал головой:

– Так неинтересно. Лучше доверимся судьбе.

Последние деньки на работе выдались восхитительными. С утра Ирина подбивала документацию, а в три уже уходила домой – прекрасный режим работы для семейной женщины! Причем нельзя сказать, чтобы она успевала сделать намного меньше, чем в течение полноценного восьмичасового рабочего дня – нет, производительность труда оказалась примерно одинаковой.

Ах, всегда бы так работать…

Кирилл, хоть и клялся, что не устал от роли домохозяйки и мужская сущность его нисколько не пострадала оттого, что он нянчит Володю и хлопочет по дому, но Ирина все равно старалась максимально его разгрузить.

Вот и сегодня, вернувшись домой, она почти пинками отправила мужа тусоваться с друзьями, что бы это ни значило. Ирина на всю жизнь запомнила один урок, полученный в детстве. К родителям пришли гости, чуть выпили, куда ж без этого, и начались скучные, на детский взгляд, разговоры. Вообще, тот вечер начался разочарованием, папа заинтриговал их с сестрой, что будет настоящий генерал, и они бог знает что себе вообразили – могучего сказочного полководца, а оказалось – всего-навсего приземистый пузатый мужичок с лысиной. Были еще папины сослуживцы, друзья семьи, поэтому, хоть вечер был посвящен какому-то важному производственному вопросу, девочкам позволили попить со взрослыми чаю с тортом.

К чаю дела были решены, и началась нудная взрослая беседа, а потом тетя Нина к чему-то сказала: «К мужу надо относиться как к собаке, то есть хорошо кормить и вовремя выпускать погулять». Ирине шутка совсем не понравилась, но генерал вдруг воскликнул: «Нина! Пусть ангел упадет тебе на плечи! Как же ты права, господи мой!»

Наверное, решила тогда Ирина с детским здравомыслием, раз генерал в таком восторге, значит, и правда надо действовать подобным образом.

Так что, Кирилл, хочешь не хочешь, а для укрепления семейных уз топай тусоваться с мужиками.

Выпустив мужа на свободу, она из чувства долга пометалась по квартире, выискивая неотложные и важные хозяйственные дела, но Кирилл все успел, даже погладил пеленки.

На плите остывала кастрюля наваристого борща, а в холодильнике нашлись безупречно круглые сырники, которые к ужину оставалось только поджарить.

Словом, заняться было решительно нечем, и Ирина собралась на прогулку с детьми.

Егор оделся и выскочил на площадку, а она чуть замешкалась, собирая Володю. Выкатив наконец коляску за дверь, она обнаружила на лестнице высокую статную даму в строгой каракулевой шубе и ажурном пуховом платке, повязанном поверх меховой шапки-таблетки.

– На кого ты похож, мальчик, – выговаривала она Егору, – посмотри на себя, ботиночки не начищены, из-под пятницы суббота… Остановись и быстренько приведи себя в аккуратный вид.

«Господи, та самая проверка детей, которой меня пугали в детстве! Неужели она реально существует, – ужаснулась Ирина, – а нет, это давешняя училка подсудимого… Откуда бы?»

– С младшим занималась и не доглядела, – вдруг начала она оправдываться, но учительница остановила ее царским жестом.

– Ты уже большой мальчик и должен сам за собой следить! Аккуратность, дисциплина и прилежание – вот три кита успеха.

Ирина в какой-то прострации смотрела, как Егор убирает краешек свитера, купленного на вырост, и поэтому иногда имеющего обыкновение высовываться из-под короткого пальто, берет щеточку с обувницы и быстро машет по носкам своих сапожек. Сама Ирина постаралась встать так, чтобы колеса коляски закрывали ее собственную обувь – довольно старые разношенные сапоги с бледными разводами соли, которые уже невозможно было оттереть.

– Вот умница, – продолжала дама, – приучайся к аккуратности с юных лет. Не забывай, что встречают по одежке, и может получиться, что рубашечка мятая – и вся жизнь смята.

«Разумно, – подумала Ирина, нажимая кнопку лифта, – хотя и беспардонно. Интересно, каким ветром ее сюда занесло? Восточным, наверное, как Мэри Поппинс. Надеюсь, что это просто совпадение и она не к нам».

– А я к вам, Ирина Андреевна, – сказала учительница, – но не надо ради меня менять ваши планы. Я просто вас немного провожу.

Пожав плечами, Ирина закрыла квартиру, и тут приехал лифт.

– Подождите, подождите, – дама придержала дверцу рукой в красивой лайковой перчатке, – входя в лифт, вы должны взять ребенка на руки. Вот так… А мальчик поможет вам с коляской.

Искушение нахамить учительнице было очень сильным, но, с другой стороны, правила эксплуатации лифта предписывали поступать именно таким образом.

– Чему обязана? – буркнула она, когда они под руководством учительницы вышли на улицу и ей наконец было разрешено положить Володю в коляску. – Я ведь оправдала вашего протеже, как вы и хотели.

– Ирина Андреевна, дело совсем не в этом, – учительница таинственно понизила голос.

– Тогда, простите, я понятия не имею, чем еще могу быть вам полезна.

– Сейчас объясню. Кстати, забыла представиться: Гортензия Андреевна. Мы с вами почти тезки.

– Очень приятно, – процедила Ирина.

Огибая лужи, они дошли до любимой детской площадки Егора. Он побежал играть с ребятами, а Гортензия Андреевна оттеснила ее в дальний угол двора, где никого не было. Под голыми кустами сирени стояла скамейка, совершенно сырая по весеннему времени, но какие-то добрые люди совсем недавно оставили на ней пару картонок, которые еще не успели размокнуть. Ирина села, учительница устроилась рядом. Володя безмятежно спал. Ирина легонько покачивала коляску, думая, что добирает последние спокойные прогулки. Совсем скоро пора пересаживаться в сидячую коляску, сын начнет изучать мир вокруг, потом пойдет, и станет уже не до чтения или болтовни с другими мамашками.

– Сначала я хотела обратиться к товарищу капитану второго ранга, но поскольку вы работаете в правоохранительной системе, то у вас неизмеримо больше возможностей.

Ирина пожала плечами.

– Я навела о вас справки и получила самые лестные отзывы. Вы умны, порядочны, инициативны и стремитесь узнать истину, поэтому, надеюсь, что я не ошиблась в выборе. Суть в том, что дело Ордынцева представляется мне чрезвычайно странным, и я хочу в нем досконально разобраться.

– Послушайте, я вынесла оправдательный приговор – это максимум, что я вообще могу сделать для подсудимого.

– Повторяю, суть в другом. Во всей ситуации есть множество странностей, требующих самого пристального внимания. В первую очередь, меня насторожило обилие насильственных смертей среди участников событий.

– Простите?

– Любовь Петровна была убита, и ее родная сестра тоже умерла не своей смертью. Совпадение?

Ирина поморщилась:

– Мы этого точно не знаем.

– Минуточку! Свидетельница четко сказала: «Моя мама погибла». Если бы она скончалась от болезни, девочка использовала бы слово «умерла». В любом случае для вас не составит труда это выяснить.

– Допустим. Что еще?

– Необычайно много смертей и с той и с другой стороны. Жена Ордынцева умерла молодой, теща покончила с собой, Красильникова убита, ее сестра трагически погибла… Слишком много покойников.

– Гортензия Андреевна, но это жизнь, куда деваться? Люди рождаются, люди умирают.

– Хорошо. Приведите в пример хоть одну семью из известных вам, где два ближайших родственника оба умерли насильственной смертью, но не в одной катастрофе. Я имею в виду, естественно, мирное время.

Ирина попыталась вспомнить, но на ум ничего не приходило. Наверное, в криминальной среде такое в порядке вещей, но в обычном обществе все же чаще умирают от болезней. Да, трагически погибший есть в каждой, наверное, семье, но так, чтобы две родные сестры с интервалом в десять лет стали жертвами преступлений… Редкость, казуистика.

– Хорошо, допустим, это странно, но болезнь жены и смерть тещи Ордынцева тут ни до чего.

– Согласна, это действительно совпадение, которое просто заставило меня насторожиться.

– Гортензия Андреевна, за годы работы судьей я видела множество куда более странных совпадений. Сами знаете, если дать обезьянам типографский набор, то есть вероятность, что однажды они сложат «Войну и мир».

– А в реальности был зафиксирован хоть один такой случай? Совпадений не существует, пока не доказано обратное.

Ирина пожала плечами и ничего не ответила. Спорить с учителями начальной школы в принципе бессмысленно.

– Но это еще не все, – с воодушевлением продолжала Гортензия Андреевна. – Это только звено в цепи настораживающих фактов. Смотрите: все в один голос утверждают, что Любовь Петровна была превосходная медсестра. Она много лет отработала в травматологическом отделении, где белая горячка не является чем-то удивительным. Рутинная ситуация, с которой женщина не раз сталкивалась и всегда справлялась. Так ответьте мне, что заставило ее в этот раз не заметить симптомы надвигающегося безумия!

С неприятным чувством, будто отвечает урок, Ирина промямлила про молниеносное течение, и что раз врач Ордынцев, по мнению психиатра, мог ничего не заметить, то медсестра и подавно.

– Человек с таким опытом работы чувствует непорядок уже на подсознательном уровне. Как я чувствую подвох в этом деле, так и Красильникова должна была уловить, что с больным что-то не так, и внимательно к нему присмотреться.

– Племянница говорит, она чем-то была расстроена.

– Вот! – торжествующе воскликнула Гортензия Андреевна и подняла палец типичным учительским жестом. – Вот именно! Чем именно расстроена она была? Почему вдруг позвонила племяннице, хотя раньше много лет принципиально отказывалась это делать? Хотя бы это совпадение не кажется ли вам несколько натянутым?

– Мало ли… Неприятности на работе.

– Ирина Андреевна, я поняла, что Любовь Петровна была добросовестным работником и принимала служебные неурядицы близко к сердцу, только есть один момент… Сотрудники травматологического отделения тепло относятся к девочке Кате, опекают ее, серьезно помогали с похоронами. Неужели вы думаете, что они не рассказали бы Кате о рабочих делах Любови Петровны? Это же дружный женский коллектив!

Ирина засмеялась.

– Вот именно! Обязательно бы нашлась добрая женщина, которая нашептала бы девочке про другую добрую женщину, которая лишила премии, нажаловалась врачу или как-то иначе обидела покойную, а теперь вот сидит как ни в чем не бывало и поминает усопшую безо всякого стыда.

– Не без этого, конечно.

– В таком случае, Катя, в искренности которой я не сомневаюсь, так бы и сказала, что тетка была расстроена тем-то и тем-то. Но что мы имеем? На работе у Любовь Петровны все в порядке, с племянницей тоже, а о чем еще может переживать пожилая женщина?

– Мало ли причин?

– По своему опыту знаю, что их весьма немного, – сухо заметила Гортензия Андреевна, – давайте мы с вами отбросим всякую бредовую мистику насчет предчувствия конца и примем следующий факт: женщину убили вскоре после того, как что-то серьезно выбило ее из колеи, и мы до сих пор понятия не имеем, что это было.

– Ну да, это, в общем, подозрительно.

– Весьма и весьма.

Ирина присмотрелась. Егор стоял возле качелей, что-то бурно обсуждая с другими ребятами. Аккуратный внешний вид был давно утрачен, шарф съехал набок, лицо раскраснелось, подол свитера снова выбился из-под пальтишка. Пора доставать новое… Хорошо бы где-то урвать куртку, как у того мальчика, она удобная, легкая, не промокает и красивая, яркая, красная с синим. И Володе так хочется достать комбинезончик, хотя бы на зиму. В следующем году он будет уже вовсю бегать, но на морозе в стандартном костюме советского ребенка, то есть толстых рейтузах, валенках и цигейковой шубе, будет чувствовать себя, как рыцарь в латах, – ни ступить, ни побежать, ни нагнуться.

Ладно, себе она специально ничего не будет покупать, пока не похудеет, но Кирилл обносился и как-то опростился, что ли. До свадьбы это был элегантный молодой человек, упакованный, джинсы, кожаная куртка, как говорится, полный фарш, но потихоньку превратился в обычного скучного работягу. «Большевик» и «Скороход», что еще скажешь.

Надо его как-то взбодрить, нарядить, чтоб не забывал, что он не только кузнец, но и человек искусства.

Вот о чем хочется думать, а вовсе не о каких-то там дурацких совпадениях, которые есть именно совпадения и ничего больше.

Зачем она вообще стала разговаривать с этой параноидальной училкой? Прогнала бы ее сразу, и пусть бы та вместе со своими бредовыми идеями шла к Кошкину, как и хотела.

Ну а теперь что? Слова сказаны, сомнения посеяны, не отмахнешься.

Она встала и заглянула под капюшон коляски. Володя спал, сосредоточенно шевеля губами.

Гортензия Андреевна тоже поднялась.

– Очаровательный малыш, – заметила она сухо, – надеюсь, когда он достигнет школьного возраста, я буду уже на пенсии.

– Давайте пройдемся.

– С удовольствием.

Одна дорожка, наискосок пересекающая двор, была сравнительно сухой, и женщины принялись ходить по ней туда-сюда.

Ясное мартовское небо начинало тускнеть в предчувствии заката. В домах, плотной стеной окружавших двор, начинали загораться окна, и, как всегда в это время, веяло сразу уютом и неприкаянностью. Детей звали домой, и Егор остался на площадке вдвоем с мальчиком в красивой куртке.

Надо просто набраться духу и вежливо, но твердо проститься с этой дамой раз и навсегда.

– Принято, что алкоголик, убивший Любовь Петровну, находился в состоянии буйного помешательства, и не ведал, что творил?

– Так.

– Тогда объясните мне, как ему удалось совершить все так ловко и технично, что она даже не успела позвать на помощь?

– Набросился внезапно. Кроме того, нечеловеческая сила сумасшедших, к сожалению, не миф, а научно доказанный факт. Да мало ли…

– Вот именно! Вся эта ситуация – череда таких «мало ли», на которые все закрыли глаза. Ирина Андреевна, вы знаете, как во время войны вычисляли немецких агентов? Вроде бы человек как человек, и документы у него в порядке, только почему-то все книжечки одинаковой степени потрепанности и заполнены одинаковыми чернилами, а порой и одним и тем же почерком. А по существу не придерешься. Так и в этом деле. По сути все верно, но не теми чернилами написано.

Мальчика в куртке позвали домой, и Егор помчался к матери, но в нескольких шагах вдруг резко затормозил, одернул пальто, поправил шарф и шапку и только тогда степенным шагом подошел к ним. Гортензия Андреевна благосклонно улыбнулась.

– Зайдете к нам на чашку чаю?

– Благодарю, но не хочу вас затруднять.

– Тогда мы проводим вас до метро. Заодно мороженого купим, да, Егор?

Он осторожно кивнул, видимо, опасаясь выражать свое мнение в присутствии столь суровой дамы.

– Хорошо, – сказала Ирина, – я посмотрю в архиве дело Любови Петровны. Ну то, первое, – она не хотела при сыне произносить слово «убийство», – и выясню судьбу ее сестры, и если меня ничего там не насторожит, то лично для себя я закрою этот вопрос. А вы как знаете.

– Договорились.

Последней была очень скучная лекция по философии, на которой никогда не отмечали, Катя решила прогулять и, приехав домой необыкновенно рано, растерялась, не зная, на что употребить свободное время.

Взяла книжку, но чтение не увлекло, по телевизору не показывали ничего интересного, и Катя взялась за генеральную уборку. Наводить чистоту она любила больше, чем готовить, хоть в их невеликой однокомнатной квартирке особенно негде было развернуться. Когда-то они жили в коммуналке, втроем в одной комнате с высоченными потолками и лепниной, с широким коридором, кухней, похожей на школьный спортзал и окнами в полтора человеческих роста, которые не боялась мыть только тетя Люба. Только через два года после смерти мамы дом поставили на капремонт, коммуналку расселили, и Катя с тетей Любой долго привыкали к свободе и тесноте. А теперь ей приходится привыкать к одиночеству…

Катя включила радио погромче и принялась отмывать плиту и вокруг нее. Дело спорилось, потому что от одного кипячения чайника кухня не может сильно загрязниться.

Передавали какую-то бодрую песню, которую Катя слышала впервые, но все равно стала подпевать, и за этим занятием чуть не прослушала звонок в дверь.

Посмотрев в глазок, она увидела высокую старуху в шубе, лицо которой показалось знакомым.

Катя открыла.

– Здравствуй, девочка, – сказала старуха, – у меня к тебе серьезный разговор.

– Проходите. Только у меня уборка…

– Не запускаешь дом? Что ж, похвально, похвально.

– Вот, в комнату, пожалуйста… Садитесь на диван. Сделать вам чаю?

Старуха отрицательно покачала головой и опустилась на диван, на самый краешек, как аршин проглотила. Катя устроилась напротив на табуретке, чувствуя себя немного неловко в трениках и старой ковбойке с продранным локтем.

– Когда занимаешься домашними делами, лучше убирать волосы под косынку, – заметила старуха, – не волнуйся, я не отниму у тебя много времени. Скажи, пожалуйста, ты удовлетворена результатами судов?

Катя пожала плечами.

Старуха вдруг встала:

– Прости, чуть не забыла, – она протянула Кате руку, морщинистую, но все еще красивой лепки, – меня зовут Гортензия Андреевна.

Катя вскочила, протянула свою, невольно подумав, что бабка наверняка больше привыкла к реверансам.

– Я понимаю, что тебе тяжело и трудно, но постарайся собраться с силами и ответить мне на несколько вопросов.

Катя вспомнила, что видела старуху в суде. Похоже, родственница Ордынцева… Тогда тем более непонятно, что ей нужно, Владимира ведь оправдали.

– Скажи, пожалуйста, тот звонок твоей тети… – Гортензия Андреевна осторожно коснулась ее плеча, – это было действительно из ряда вон выходящее событие?

– Ну да… У нас была твердая договоренность с дежурств друг другу не звонить. Потому что один раз было, что я сначала гуляла с подружками, потом пошла в ванную, там сидела минут сорок, еще полчаса феном волосы сушила, а тетя Люба мне все это время названивала и сходила с ума. С тех пор решили ввести режим радиомолчания.

– А не проще было установить контрольное время?

Катя улыбнулась:

– Надо было знать тетю Любу… Она ни за что не любила ограничивать чужую свободу и не хотела, чтобы я отказывалась от своих планов ради ее спокойствия. Голова на плечах есть, сутки можешь сама о себе позаботиться. Нет, тот звонок был совсем не в ее духе. Помню, я очень удивилась.

– Что она сказала? Что-то необычное?

Катя покачала головой:

– Нет. Да зачем вам это?

– Вспоминай хорошенько. Не только звонок, любые необычные вещи. Не хочу тебя пугать, но, возможно, тот несчастный алкоголик был совсем не так безумен, как его признали.

Кате стало совсем тоскливо. Как трудно было принять, что виноват не человек, а его болезнь, поэтому убийца тети Любы не будет наказан… Еле-еле получилось побороть ненависть к этому пьянице, а теперь что ж? Все сначала? Снова жечь себе душу неутоленной жаждой возмездия? Нет уж, спасибо, не нужно. Катя встала, чтобы проводить незваную гостью, но тут ей стало стыдно за свое малодушие. Какая разница, что она чувствует, главное – тетя Люба заслуживает правды и возмездия.

– Все-таки чаю?

– Спасибо, детка, но не будем отвлекаться. Итак…

– Даже не знаю… – Катя нахмурилась, припоминая, – ничего такого, о чем бы я подумала, что этого не должно быть, если вы это имеете в виду.

– Да-да, именно.

– Разве что пропал чемодан с письмами…

Старуха резко подалась вперед:

– Что? Когда?

– Трудно сказать… Он лежал на антресолях, сами понимаете, такое место, что заглядываешь не каждый день. После Нового года был, мы с тетей Любой как раз сложили туда поздравительные открытки, ну и забыли. А потом мне старшая сказала, что на сорок дней надо вещи разобрать, пересмотреть… Говорит, плохо, когда вещи покойницы вперемешку с моими, я во все такое не верю, конечно, но надо так надо. Отобрала, а выбросить не могу… Решила сложить пока на антресоли, полезла… Сначала думаю, ура, как просторно, все поместится, а потом смотрю – а чемодана-то и нет!

Вспоминая охватившую ее тогда панику, Катя поежилась. Там ведь хранились не только поздравительные открытки, которых в последние годы приходило совсем мало, чемодан хранил в себе весь архив – фотоальбомы, метрики, бесчисленные грамоты мамы и тети Любы, старые письма, мамины дневники, которые тетя Люба обещала дать Кате почитать, когда она закончит институт. Естественно, никто не мог помешать девочке взять их без спросу, когда тетка на дежурстве, но в семье было четкое правило – читать чужие письма крайне подло. С первого класса мама с тетей Любой не заглянули ни в одну Катину тетрадку без ее разрешения, соответственно, и она не читала их бумаги.

Катя тогда перерыла всю квартиру, разве что полы не вскрыла, но чемодан исчез вместе со всем содержимым, хотя это было практически невозможно – после смерти тети Любы в доме гостей не бывало. Поминки проходили в актовом зале больницы, на девять дней Катя тоже приходила в отделение, приносила испеченные по теткиному рецепту пироги и фирменное сало в луковой шелухе. Ну и водку, само собой.

Подруг вне работы у тети Любы как-то не осталось. Было несколько знакомых в других городах, но таких, которые вспоминают о тебе на Новый год и Восьмое марта, когда остается лишняя почтовая открытка, а в Ленинграде пара телефонных приятелей, вот и все. Кто-то умер, кто-то отдалился, поглощенный собственными заботами, болезнями и надвигающейся старостью, а кто-то не захотел помочь, когда тетя Люба осталась одна с Катей на руках, и она этого не простила.

У Кати тоже было мало друзей. В школе и училище она была слишком тихая, правильная и некрасивая, а в институте – слишком бедная, словом, не складывалось у нее. Вроде бы со всеми хорошие отношения, а по сути сама по себе. Это угнетало Катю, но сейчас речь не об ее замкнутости, а о том, что с Нового года и до сорока дней гостей не было ни разу. Никто посторонний порог квартиры не переступал.

Тогда, совершив три захода поисков, Катя села отдышаться и решила, что чемодан унес черт, как он частенько поступал с крючками для вязания и прочими мелочами, которые исчезают без следа, а потом вдруг внезапно находятся на самом видном месте.

Может, тетя Люба дала посмотреть бумаги какому-нибудь писателю, ну а что, мало ли какие у них люди на травме попадаются, пройдет время, он сам объявится и вернет.

В общем, на том Катя успокоилась, и вскоре мысли об утраченном семейном архиве вылетели у нее из головы, пока не пришла эта странная бабуля.

– И ты не сообщила об этом следователю? – нахмурилась гостья. – Девочка, неужели ты не понимаешь, насколько это может быть важно?

Катя развела руками.

– И обыска, как я понимаю, не было?

– Нет, а зачем? Все и так понятно.

– Возмутительная беспечность, просто возмутительная! Итак, девочка, вот как мы поступим. Запиши мой телефон, и как только вспомнишь что-то важное – сразу звони, не стесняйся, и сама будь внимательна и осторожна. Если смерть твоей тетушки не случайна, то тебе тоже может угрожать опасность.

– Да ну… Уже год прошел, а я жива-здорова.

– Дай бог, если так, – Гортензия Андреевна покачала головой, – дай бог, девочка, дай бог.

После суда Ордынцев чувствовал себя потерянным и не совсем понимал, что ему делать и за что хвататься. Естественно, поставил по бутылке хорошего коньяку Морозову и психиатру, выпил с ними, но пока не мог осознать, что все позади и можно жить как раньше.

Хотя, с другой стороны, это не освобождение, а затишье. Пока работаешь врачом, всегда есть риск загреметь на нары, так что сильно расслабляться смысла нет.

Эта бодрящая мысль пришла ему в голову воскресным утром за чашкой кофе. Иван Кузьмич повел Костю в Зоомузей, и Ордынцев сибаритствовал в одиночестве.

Заварив себе еще чашечку, он вспомнил гада Тарасюка, как этот, мягко говоря, неумный человек с растущими из задницы руками унижал его в суде и имел на это право только потому, что с помощью подхалимства и подкупа получил ученую степень за свою убогую научную работу.

Вообще, Ордынцев всегда считал, что диссертация ради диссертации – дело недостойное, и писать ее надо, только когда тебе реально есть чем поделиться с человечеством, иначе это профанация науки, вот и все. Бог знает, как в других областях, а по его специальности только процентов десять работ содержали какие-то ценные идеи и имели реальную научную новизну, остальные представляли собой раздутые статистические отчеты, обрамленные словоблудием. Ну а тарасюковская работа даже на звание отчета претендовать не могла, потому что Ордынцев прекрасно знал, как тот подбивал свою статистику. Они с Морозовым даже говорили: «Есть ложь, есть наглая ложь, есть статистика, а есть диссертация профессора Тарасюка».

И тем не менее, хоть вклад профессора в науку равен нулю или даже отрицательной величине, ученые звания дают ему полную индульгенцию от уголовного преследования. В операционной он может творить любую херню, лечить сепсис подорожником, а внутричерепные гематомы сеансами экзорцизма, слова против никто не скажет, ибо он не просто идиот, а ученый. За смерть больного на скамье подсудимых будут всегда отдуваться рядовые врачи, которые или недоглядели, или неверно доложили, или еще что – не важно, суть в том, что профессор всегда прав.

Ордынцев усмехнулся, зачерпнул сгущенки, разболтал ее в кофе, а потом облизал с ложечки остатки. Самый вкусный момент дня…

С другой стороны, усмехнулся он, если этот самовлюбленный напыщенный олигофрен сделался доктором наук, то я чем хуже? Почему бы не наваять для начала кандидатскую, от которой и не требуется особых прорывов, цель ее – всего лишь доказать, что человек способен к самостоятельной научной работе.

Ну неужели нет, в самом-то деле!

Тем более и задумки имеются, и Тарасюк, получив кафедру, ко всеобщему удовольствию свалил из больницы.

Ордынцев прилег на диван и закрыл глаза. Для начала хорошо бы узнать, сохранились ли чертежи, которые они делали с Михальчуком, или родственники отнесли их на помойку. Страшно ругая себя за разгильдяйство, Ордынцев поехал на работу, ибо точно помнил, на каком именно клочке бумажки у него был записан телефон Михальчука и где этот клочок должен лежать. Обладая хорошей памятью, Ордынцев редко пользовался записной книжкой, но поскольку Михальчук умер год назад, номер его, понятное дело, забылся.

Как ни странно, но заветного обрывочка в ящике стола не обнаружилось. «А путь в науку-то тернист», – ухмыльнулся Ордынцев и полез в шкаф, где в самой нижней секции валялись журналы поступлений, которые старшая сестра ленилась сдавать в архив. К счастью, журнал за прошлый год был еще на месте, и Ордынцев довольно быстро нашел данные Михальчука. Телефона, правда, не было, только адрес, и, немного поколебавшись, Ордынцев собрался в гости, рассудив, что если и пошлют подальше, то можно потерпеть ради науки.

Сын Михальчука, крепкий лысый дядечка лет сорока, сразу его узнал и даже не слишком удивился:

– Владимир Вениаминович, какой приятный сюрприз, – воскликнул он, радушно поводя рукой с зажатым в ней половником, – заходите, заходите.

Ордынцев ступил в стандартную малогабаритную квартирку, скромную, но удивительно уютную.

Впустив его, хозяин быстро убежал в кухню, и в открытую дверь Ордынцев видел, как тот, облаченный в кокетливый фартук с подсолнухами, вдохновенно мечется возле плиты.

– Я на минуточку, – прокричал Ордынцев ему вслед, – и по делу.

– Ничего не знаю, вы должны остаться обедать. Я создаю шедевр!

– А, ясно, – Ордынцев стал снимать ботинки, но тут из комнаты вышла полная женщина и сказала, чтобы проходил так.

– Неудобно…

– Все в порядке, у нас ковров нету.

Ковров действительно не было – ни на полу, ни на стенах.

– Вы извините, что я вас потревожил в выходной день, но у меня к вам дело такого рода…

Ордынцев откашлялся, подыскивая такую формулировку, чтобы не огорчить этих приятных людей, если окажется, что они выбросили чертежи, но тут в комнату заглянул хозяин и сказал:

– Все готово, прошу к столу.

Ордынцев снова стал отнекиваться, но его никто не слушал, и он занял почетное место во главе маленького кухонного столика.

Заявленный шедевр оказался обычной картошкой с мясом, приготовленной на уровне больничной кухни, но Ордынцев, покатав картошку во рту на манер старого вина, закатил глаза и сказал, что это восхитительно.

Жена засмеялась, а вслед за ней и муж.

– Да ладно вам! Вот всегда так! Танечка между делом тяп-ляп – и произведение искусства, а я полдня потрачу на шедевр, а на выходе серая и пресная субстанция.

– Такое не только на кухне происходит, – фыркнула Танечка.

– Нет, правда, очень вкусно, – сказал Ордынцев и заработал вилкой, потому что действительно проголодался.

Ему стало хорошо и спокойно, как будто дома, и вдруг подумалось, что он с женой тоже жил бы так, если бы она не умерла. Тоже бы смеялись вместе, и по выходным он повязывал бы фартук и кухарил, а Костя помогал бы ему, и они бы спрашивали: «Саня, что ты хочешь? Что приготовить тебе?», а жена бы смеялась: «Пока вы меня не вовлекаете в ваши игры, делайте, что хотите!»

Да, у него было бы так же, радостно, без изматывающих страстей, простое обывательское счастье. Может, кому-то оно и кажется мещанским и недостойным, а ему пришлось бы в самый раз…

После картошки жена накрыла чай, достала вазочку с печеньем, банку малинового варенья, каковое Ордынцев попросил ради него не открывать, но хозяйка все равно открыла, потому что весна и надо доедать старые запасы.

Михальчук-сын рассказывал, как тепло относился к Ордынцеву отец, как гордился тем, что внесет свой, пусть и скромный вклад в медицину, он даже взял в библиотеке учебник по травматологии и ортопедии и вообще, кажется, планировал долгое сотрудничество.

Ордынцеву стало мучительно стыдно. Получается, он не проявил деликатность, а наоборот, вроде как не исполнил последнюю волю человека. Пряча глаза, он пробормотал, что администрация категорически запрещала ему научную работу, но теперь ситуация изменилась, и будем надеяться, что через несколько лет в травматологии появится конструкция Ордынцева-Михальчука. Или даже Михальчука-Ордынцева.

– Да папа не ради славы, просто ему интересно все это было! Ум такой пытливый… – Таня улыбнулась, – рац за рацем, рац за рацем. Я уж смеялась: господи, папа, это же на каком уровне предприятие находилось, когда вы туда пришли, если вы уже десять лет непрерывно вносите рацпредложения и еще не уперлись в совершенство? Что ж там на старте-то у вас было? Палка-копалка и борона-суковатка? Смеялся только… А уж как он вашей темой загорелся! Сейчас чай допьем, и я все вам выдам.

Ордынцев улыбнулся и попробовал варенья, которое и правда собиралось забродить, но все равно было вкусным. Сейчас, сидя по кухням, модно проклинать власть и социалистический строй в целом, но ирония в том, что больше всех ноют те, которые и при капитализме оказались бы никому не нужны. А вот Михальчук бы на загнивающем Западе не пропал бы, а наоборот, стал миллионером. Одно только его изобретение против обрыва клети чего стоит! Но человек не роптал, не ныл, а просто делал, что ему нравится, и радовался, что востребован, приносит пользу людям. И сын с женой…

Таня как раз пригласила его в комнату и открыла секретер, в котором стоял аккуратный ряд картонных папок на шнурках.

– Мы пока храним папины бумаги, – сказала она, – вдруг кому понадобится. Ну, про вас-то мы знали, что придете.

Быстро перебрав папки, она подала ему одну, помеченную красным крестом. Ордынцев открыл. Внутри обнаружились не только их совместные чертежи, но еще личные разработки Михальчука, показавшиеся Ордынцеву весьма остроумными.

Да, советские люди уникальны. Добропорядочные граждане из капстраны бережно сохранят отцовское наследие, но никому даже взглянуть не дадут, пока не зарегистрируют в патентном бюро. А как иначе, надо же свою копеечку получить с папиного изобретения.

А вот сын Михальчука со своей Таней отдают, ни на секунду не задумавшись о выгоде. Даже об увековечивании имени отца не заботятся, логика простая: раз на пользу людям, то берите.

Почувствовав себя по-настоящему растроганным, Ордынцев неловко обещал, что будет держать их в курсе своих исследований, но уже видно, что Михальчук здорово помог травматологической науке.

– Ах, если бы папа был жив, вот бы порадовался! – воскликнула Таня. – Я бы уже за вином неслась для дорогого гостя… А, кстати, есть!

Ордынцев стал отнекиваться, прощаться, но его чуть ли не силой усадили на диван, и из того же секретера, только из другого отделения извлекли бутылку неплохого коньяку. Хозяин принес крохотные рюмочки, и Ордынцев, не чинясь, замахнул.

– Ну, земля пухом, – вздохнула Таня, – рано, папа, вы от нас ушли…

В Ордынцеве вдруг некстати проснулся профессиональный интерес:

– А из-за чего он умер? Инфаркт?

– Да нет… Доктора в морге сказали, что, скорее всего, действительно сердце, но не инфаркт. Аритмия, говорят, бывает такое у пожилых людей. Вдруг сознание теряют и тут уж как упадут. Папа затылком ударился, и все. И мы еще на работе были… – Таня поморщилась, и Ордынцев пожалел, что вообще спросил. Ему снова сделалось стыдно. Похоже, зря его оправдали, все-таки халатность его второе имя. Конечно, где травматолог, и где кардиограмма, есть даже такая шутка: «Что такое в медицине двойной слепой контроль? – Это когда травматолог и хирург расшифровывают ЭКГ». Да, он в этом не слишком разбирается, так тем более следовало пожилому человеку лишний раз консультацию терапевта назначить.

Ордынцев стал прощаться.

Хозяева снабдили его дефицитным полиэтиленовым пакетом для папки и ласковым напутствием, и Ордынцев уже взялся за ручку двери, как хозяин вдруг спросил:

– Ой, совсем забыл, а как поживает Любовь Петровна?

Ордынцев помертвел:

– Простите, кто?

– Ну Любовь Петровна, ваша медсестра. Она папина давняя приятельница, еще с детства. Мы благодаря ей в вашу больницу-то и попали. Как он ногу сломал, сразу ей звонить, мол, Любаня, что делать, а она говорит: «Езжай к нам! Заведующий так починит, что будешь лучше нового».

Ордынцев секунду помедлил, а потом все же решился:

– Любовь Петровна умерла почти сразу после вашего папы.

– Ну надо же… Господи, как жаль…

– А вам не сообщили? Вроде бы обзванивали всех.

– Наверное, мы в отпуске были, а потом… Мы ж сами с ней не общались. Но все равно она хорошая женщина была.

– Да, очень, – кивнул Ордынцев.

К счастью, хозяева не стали выспрашивать подробности, и он ушел.

Ирина собиралась выполнить свое обещание учительнице и сходить в архив, но сделать это когда-нибудь потом, в будущем, в те самые мифические пару часов, когда абсолютно нечем заняться.

Находясь рядом с Гортензией Андреевной, под воздействием силы ее личности, Ирина прониклась ее подозрениями, но, оказавшись дома, в спокойной обстановке, она снова перебрала в памяти обстоятельства дела и решила, что волноваться тут не о чем и поиски черной кошки в черной комнате ни к чему не приведут.

Это только в зарубежных детективах жертва кое-что узнает и сообщает доверенному лицу, что кое-что узнала, а вот что именно, сказать не успевает, иначе читать неинтересно, а в жизни такой дури не случается. Ирина прикинула на себя: допустим, она вдруг стала носительницей опасной тайны. Так она сразу сообщит в милицию, и все. Ноль два – звони сколько хочешь. И не будем забывать, что Любовь Петровна находилась на рабочем месте, среди людей и могла попросить защиты у кого угодно – хоть у дежурной смены, хоть у команды выздоравливающих. Нет, когда тебе что-то угрожает, ты принимаешь меры к спасению жизни, а не звонишь племяннице с сентиментальными вопросами.

Про мог, не мог – тоже чушь. Тут ответ всегда один – мог, если нет стопроцентного алиби или физического увечья, да и то возможны варианты.

Поле вокруг Ордынцева и Любови Петровны усеяно мертвыми костями? Действительно, в сумме покойников многовато, но это жизнь. Кому как везет. Сестра Красильниковой погибла, а у Ордынцева самоубийство тещи и смерть жены от болезни. Ну да, самоубийство могло быть инсценировано, и, как она сама убедилась на недавнем процессе, болезнь порой оборачивается не болезнью, а умышленным отравлением, но эти подозрения имело бы смысл развивать, если бы Ордынцева обвиняли в убийстве Любови Петровны. Но он всего лишь не сходил в обход! Какая связь?!

Нет, определенно, бабка просто начиталась детективов, и теперь мерещатся всякие кошмарики на ровном месте. В принципе, безобидное помешательство за пятьдесят лет работы учительницей младших классов, могло быть гораздо хуже.

До конца недели Ирина подбивала все хвосты, и мысли о странностях в деле Ордынцева совершенно вынесло у нее из головы, а после, погрузившись в домашние хлопоты, она ни о чем другом и не хотела думать. У Володи пошли зубки, он плохо спал, не хотел есть прикорм, Ирина голову сломала, придумывая комбинацию овощей, которая бы ему понравилась.

В общем, увидев вдруг у себя на пороге Гортензию Андреевну, Ирина удивилась и не сказать, чтобы обрадовалась.

– Я так понимаю, вы еще не были в архиве? – грозно спросила учительница, и Ирина тут же почувствовала себя школьницей, уличенной в несделанной домашке.

Она молча потупилась и вытерла руки о край фартука.

– Понимаю, дом, дети, быт…

Гортензия Андреевна поджала губы, и Ирина пригласила ее пройти на кухню, где готовила обед.

Гостья чинно села в углу.

– Овощи для супа следует поджаривать прямо в кастрюле и заливать кипятком, – холодно произнесла она, – тогда у блюда будет более насыщенный вкус и, соответственно, мыть на одну сковороду меньше.

Ирина поблагодарила.

– А котлеты весьма удобно формировать с помощью двух столовых ложек, смоченных холодной водой, а не руками. Вот так, как бы подснимаете комок фарша несколько раз с одной на другую.

Ирина попробовала. Будущая котлетка шлепнулась прямо в муку, которая от удара разлетелась по всему столу.

Гортензия Андреевна улыбнулась:

– Ничего. Терпение и труд все перетрут.

Поморщившись, Ирина быстро скатала руками мясные шарики и выложила их на раскаленную сковородку.

– Потом потренируюсь.

– И вы увидите, насколько это удобно. Увы, программа по домоводству в наших школах составлена весьма неудовлетворительно. Больше надеются на воспитание в семье, но не в каждом доме развита культура приготовления пищи.

– Это вы сейчас к чему?

– Простите, Ирина Андреевна, камень не в ваш огород. Перейду сразу к делу.

– Да уж, пожалуйста.

– Я была у девочки Кати и выяснила очень страшную вещь. Весь архив Любови Петровны бесследно исчез, и есть основания полагать, что он был похищен из квартиры.

– В смысле? – Ирина нахмурилась. – Ее обокрали?

– В том-то и дело, что нет. В квартиру проникли так, что девочка ничего не заметила, из чего следует, что мы имеем дело с матерым преступником. Но все же это не повод забыть про котлеты, Ирина Андреевна.

Ирина метнулась к плите. Она спешила. Сегодня выдалась на удивление хорошая погода, они с детьми гуляли все утро, и, замешкавшись с готовкой, Ирина боялась не успеть к приходу Кирилла после первой смены, так что визит Гортензии Андреевны с шокирующими новостями оказался совершенно некстати.

Учительница встала, огляделась, не говоря ни слова, повязала фартук и взялась мыть посуду, которой в раковине скопилась целая гора. Протесты хозяйки она остановила одним решительным жестом.

Ирина села чистить картошку, ежесекундно ожидая упреков в недостаточно тонко срезаемой кожуре и наставлений, что настоящие хозяйки чистят в «одну струйку». Но гостья молча и быстро расправилась с посудой, тщательно вытерла руки и только тогда сказала:

– Мы с вами должны его остановить.

«Да уж, всегда мечтала останавливать тех, кого не существует», – ухмыльнулась Ирина про себя, но промолчала. Надо уважать паранойю старшего поколения, выросшего в сознании, что кругом враги и шпионы.

Тут из булочной прибежал Егор, увидел Гортензию Андреевну и остолбенел. Ирина тоже замерла, но гостья только благосклонно улыбнулась и похвалила ребенка за аккуратный внешний вид.

Только Ирина хотела туманно пообещать насчет архива, как пришел с работы Кирилл, усталый, но радостный, чуть пахнущий горячим утюгом. При виде гостьи ни один мускул не дрогнул на его лице, он вежливо поздоровался и только, уходя в ванную мыть руки, поманил Ирину за собой и таинственным шепотом спросил:

– Кто это?

– Проверка детей, – фыркнула она.

– Кто?

– Потом объясню, хорошо?

– Ладно.

Поскольку они ничего не успели обсудить, пришлось оставить гостью обедать, и за столом воцарилась ледяная атмосфера. Егор сидел ни жив ни мертв, еле шевеля ложкой в супе, Ирина тоже смущалась: вроде бы ее учили вести себя за столом, но по сравнению с утонченными манерами Гортензии Андреевны она выглядела пещерной женщиной. Только Кирилл уписывал суп как ни в чем не бывало, стуча ложкой по дну тарелки и закусывая хлебом.

Когда Егор съел второе, Ирина отпустила его из-за стола.

– Итак, к делу, – веско произнесла гостья, едва сын убежал из кухни, – чем скорее мы отправимся в архив, тем лучше.

– Мы?

– Да. Я решила, что мне следует посмотреть материалы дел своим глазом.

– Но вас не пустят.

– Ирина Андреевна, я категорически не приемлю блат, но в экстренных случаях хороши все средства. Не буду вдаваться в подробности, вам важно знать одно – меня пустят в архив.

– Тогда зачем вам я?

– Я не знаю порядок работы этого учреждения, и ни с кем не знакома, а вы там частая гостья.

Поморщившись, Ирина налила гостье чаю в лучшую фарфоровую чашку. Как объяснить человеку то, что он понимать не желает? Другая бы женщина давно извинилась и исчезла с ее горизонта, а в понимании этой, между прочим, учительницы младших классов, двое маленьких детей – вовсе не препятствие шататься по архивам.

– Гортензия Андреевна, вы сами видите… Для меня любой выход без детей это целая войсковая операция. Надо умолять маму или сестру, чтобы посидели, а у них свои дела.

Кирилл молча ел огромную плюшку в форме сердца, сдобную, румяную и щедро присыпанную сахаром. Он покупал эти ужасно соблазнительные мучные изделия в своей рабочей столовой, раньше для себя, Егора и жены, но теперь Ирина запретила ему брать на свою долю и в рамках борьбы за фигуру героически глотала слюнки.

– Но вы дали обещание!

– Да, и исполню его при первой же возможности. Через пару недель…

– У нас нет столько времени.

«Интересно почему, – украдкой фыркнула Ирина. – Ведь время не властно над тем, чего не существует».

– А в чем проблема-то, дамы? – спросил Кирилл, прожевав.

– Мы с вашей женой, возможно, вышли на след преступника и должны проверить наши подозрения.

– Ух, ни фига себе!

– Вот именно! – Гортензия Андреевна поджала губы. – Я бы не позволила себе такой назойливости, если бы дела не обстояли в точности так. Именно ни фига себе – лучше не скажешь.

– Ну так идите в архив, в чем проблема, – Кирилл пожал плечами, – половина четвертого, рабочий день в разгаре, а я с Володькой посижу.

Ирина готова была треснуть бабку по ее фигурной прическе. Из-за старческой блажи гробить свой брак – спасибо, не надо! Кирилл – добытчик, кормилец и дома должен отдыхать, а не нянчить сына, пока жена играет в частного детектива вместе со свихнувшейся учительницей.

– Ир, если надо, так иди.

Зайдя за спину Гортензии Андреевны, Ирина скорчила ему рожу, скрестила руки и отчаянно замотала головой.

– Правда, сходи, раз обещала.

Из квартиры вышли в гробовом молчании и весь путь до метро проделали в гнетущей тишине. Ирина сначала злилась, а потом стала думать, что Володя вскоре проснется, и хорошо, если будет играть в манежике, но может кукситься и хныкать, и тогда Кирилл отправится с ним гулять, а ребенок и так сегодня все утро был на воздухе. Муж тоже устал, протрубив, на минуточку, все утро в горячем цеху, но дома расслабиться не дали, так что очень может быть, что вечером он тоже будет кукситься и хныкать, а их отношения, увы, миновали стадию, когда любую провинность легко загладить горячей и пылкой страстью.

– Секрет счастливой семьи очень прост, – вдруг изрекла Гортензия Андреевна, когда они спускались по эскалатору, – но в жизни вообще работают простые вещи.

Ирина пожала плечами.

– Простейшая арифметика. Когда человек делает больше, чем от него ждут, это в плюс, а когда заставляют делать что-то против воли, это в минус. Вот и все. Ваш супруг сделал больше, чем вы хотели, значит, общий баланс у вас увеличился, стало быть, ситуация на пользу, а не во вред.

«И хочется возразить, да нечего, – мрачно подумала Ирина, – арифметика работает. Помню, когда вышла замуж в первый раз, как я была довольна статусом жены, как хотела радовать мужа, так старалась, но ему всегда было мало. Всегда ему хотелось получше, пусть чуть-чуть, самую капельку, но получше, и мы оба не заметили, как в этих капельках утекло счастье».

Предупреждение насчет Гортензии Андреевны, видимо, пришло из высоких эшелонов, потому что их встретили необычайно любезно. Пожилая архивариус Нина Ивановна и так благоволила Ирине, но сегодня превзошла самое себя.

В распоряжение женщин предоставили лучший стол возле окна, и дело о смерти Любови Петровны было принесено стремительно. Дотошная Гортензия Андреевна попросила еще дела о смерти ее сестры и о самоубийстве тещи Ордынцева, но тут Нина Ивановна не могла помочь им так быстро. Прошло много времени с тех пор, а информация у сыщиц-любительниц была неполной. По сестре они не знали причины смерти, а по теще – точный год, но Нина Ивановна простила эти недочеты и обещала сообщить, когда все найдет.

Тощенькая папка открылась на фотографии Любови Петровны. Немолодая женщина спокойно смотрела в объектив, и ее милое лицо вдруг показалось Ирине знакомым. Да нет, глупости… Но чувство узнавания оказалось таким навязчивым, что не давало сосредоточиться на материалах дела.

Отдав папку Гортензии Андреевне, которая принялась ее жадно листать, Ирина вышла из зала. Одна фотография, пусть и хорошая, сделанная, наверное, для доски почета, но разве по ней можно узнать малознакомого человека? Ведь главное даже не черты лица, а мимика, походка, голос. Если это убрать, то на земле окажется множество неотличимых друг от друга людей. Так и Любовь Петровна просто имела общие черты с какой-нибудь ее подсудимой, или свидетельницей, или адвокатессой, или воспитательницей из детского сада. Ирина прогулялась по широкому коридору, заглянула в курилку, которая во избежание пожара была обустроена здесь чрезвычайно обстоятельно, понюхала сизый и едкий от дыма воздух, дошла до женского туалета, послушала журчание неисправного бачка, и вдруг воспоминание пронзило ее, как током.

В шестнадцать лет у Ирины вдруг возник паратонзиллярный абсцесс. Она не могла ни говорить, ни глотать, температура поднималась все выше и выше, и решено было положить ее в больницу, в ту самую, где работали Ордынцев с Любовью Петровной. Тогда этот стационар хоть и считался в городе хорошим, не был еще таким большим и располагался в старой дворянской усадьбе. Только лет семь назад они переехали в новое современное здание, построенное на средства от коммунистического субботника, а Ирина застала еще старые корпуса, вольготно разбросанные по английскому парку. Была зима, и выдался необычайно ясный и морозный день. Хрустально чистое небо с румяной зарей, белый пушистый снег не шевельнется в безветрии, деревья и провода покрыты сверкающим инеем, и красные больничные домики укрыты снежными подушками, как на новогодних открытках. И холод стоял такой, что воробьи не летали.

Приемный покой располагался в отдельном корпусе, там нужно было переодеться в больничное и сдать верхнюю одежду на склад. Потом подъезжала обледеневшая санитарная машина, называемая буханкой, больных грузили туда в одних халатах и развозили по отделениям.

Папу прогнали домой, и Ирина осталась одна. Дрожа то ли от холода, то ли от страха, она погрузилась в буханку вместе с другими пациентами. Не успели отъехать от приемника, как машину сильно подбросило на ухабе, толчок отозвался острой болью в горле, и Ирину охватило отчаяние. Она вдруг поняла, что скоро умрет, возможно, даже и сегодня.

Наверное, все это отразилось у нее на лице, потому что сопровождавшая их медсестра вдруг сняла с себя теплый фланелевый халат, надетый поверх медицинского, и закутала в него Ирину.

– Надо ж додуматься, людей по морозу в железной коробке катать, – вздохнула она, – но ты уж потерпи, доча, все хорошо будет.

Ирина не могла говорить, поэтому только улыбнулась через силу.

Медсестра покачала головой:

– Помню, фашисты набили полный кузов, тоже едем, трясемся… Куда привезут? Что ждет? Пуля или работа? А тут хоть знаешь, что лечиться.

Машина остановилась у корпуса ЛОР-отделения. Ирине пора было выходить, и она стала снимать халат медсестры.

– Оставь-оставь! – замахала та руками. – Я потом заберу. Ну давай, зайчик, поправляйся!

То ли от ласки, то ли от теплого халата, а может, от упоминания фашистов страх Ирины как рукой сняло, и через два дня она была уже здорова.

Надо же, она и забыла почти о том, что в школе лежала в больнице, а оказывается, в глубинах памяти хранится воспоминание такое яркое, будто все происходило вчера, и теперь она совершенно точно может сказать, что той медсестрой была не кто иная, как Любовь Петровна.

Наверное, это не важно, что пятнадцать лет назад произошла у них мимолетная встреча, и никакой судьбы вообще не существует, только и напрасного в жизни ничего нет.

Ирина вернулась в зал. Гортензия Андреевна была так увлечена, что не заметила ее возвращения.

«Лихо она управляется», – улыбнулась Ирина.

– Где вы ходите? Я уже изучила свидетельские показания и выяснила, что собственными глазами никто момент удушения не видел. Обвинительное заключение строилось на показаниях пациентов Абрамова и Фесенко, которые, направляясь покурить, увидели выбегающего из гипсовой Глодова. Поскольку он явно пребывал в неадекватном состоянии, они его задержали и только потом обнаружили мертвую медсестру.

Вздохнув, Ирина притянула дело к себе. Да, действительно, но, с другой стороны, чего она ждала? Ясно, что если бы мужики увидели преступление в процессе, то бросились бы на помощь, и Любовь Петровна была бы спасена. Кто откуда выходил – аргумент, конечно, жиденький, вообще-то Абрамову с Фесенко крупно повезло, что они были вдвоем и подтвердили показания друг друга.

Да нет, все в порядке. Возле тела обнаружили очки Глодова, а в кармане его пижамы – блокнотик, куда Любовь Петровна записывала указания врача. Вполне убедительные доказательства.

Только… Ирина снова погрузилась в воспоминания. Любовь Петровна была женщина обычная на вид, но физически очень сильная. Среди их порции больных была пожилая грузная дама, еле ходившая, так Любовь Петровна так подсадила ее в буханку, что та вспорхнула быстрее молодой. Ирина до сих пор помнила, как удивилась. Да и вообще, травматология это отделение лежачих больных. Кто в гипсе, кто на вытяжке, и всем надо судно подать, перестелить, отвезти на процедуры, а санитаров нет. В такой обстановке не хочешь быть сильной, а станешь.

Убийца же Глодов, судя по фото, мужичок субтильный, да и хронический алкоголизм не прибавляет человеку мощи. Обвиняя Ордынцева в халатности, эксперты утверждали, что он обязан был заметить симптомы надвигающегося психоза, в частности тремор.

Ирина покачала головой. В переводе на русский тремор – это трясущиеся руки, и как, скажите на милость, можно трясущимися руками быстро и технично задушить человека так, чтобы он не успел позвать на помощь?

Если бы Любовь Петровна была заколота ножом или убита ударом по голове, то вопросов нет, но удушение руками требует большой сноровки. Может, Глодов реально симулировал сумасшествие? Но тогда запретил бы жене жалобы писать, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей персоне.

Да и зачем? Если он был в уме, то тихонько задушил и вернулся в палату, и следствие замучилось бы выявлять убийцу среди всех сорока пациентов.

Что, похоже, им теперь придется делать вдвоем с Гортензией Андреевной.

Уложив детей, она скользнула к мужу под одеяло, прижалась крепко. От Кирилла все еще немножко пахло железом и огнем.

– Прости меня, – шепнула Ирина.

– Куда ж я денусь, – засмеялся Кирилл.

– Правда, нехорошо вышло.

– Брось. А если честно… Знаешь, я одно время очень хотел, чтобы ты вообще ушла с работы.

– Правда? Ты не говорил.

– Вовремя одумался потому что. Конечно, хорошо, когда приходишь домой, и вокруг тебя хлопочут, супчика нальют… Когда знаешь, что дети под присмотром, да и одежда когда сама стирается и гладится, вообще прекрасно.

– Я стараюсь, чтобы так и было.

– Ир, ты гений домовитости, но родилась, мне кажется, не только для этого. Ты знаешь кто? Тот, который не стрелял.

Она резко приподнялась на локте:

– В каком смысле?

– Как у Высоцкого. «Никто поделать ничего не мог, но был один, который не стрелял». Так вот ты и есть этот самый один. Ты спасаешь невиновных, Ира, бог дал тебе этот дар, и кто я такой, чтобы становиться у него на пути?

– Кто-кто? Муж, которого, я надеюсь, тоже послал мне господь, если уж на то пошло.

– Вот видишь, как удачно все складывается.

Муж засмеялся и через секунду уже спал, а Ирина лежала рядом в той дремоте, когда в плавном и неспешном течении мыслей вдруг всплывают важные догадки.

Она перебирала свои процессы, вспоминая, всегда ли поступала по совести, или все же бывали случаи, когда она стреляла вместе со всеми, спасовав перед всемогуществом системы. Кажется, нет… В чем-то ошибалась наверняка, но совесть свою ни разу еще не переломила через колено. А сейчас как правильно поступить? Гоняться за химерами вместе с Гортензией Андреевной, забросив семью, или захлопнуть дверь перед носом наглой училки?

Сама же небось по десять раз в день повторяет своим ученикам, что не бывает такого, когда вся рота идет не в ногу, а командир – в ногу, так пусть усвоит, что над убийством Любови Петровны работала целая команда грамотных людей – следователь, оперативники, гособвинитель, судья, медицинские эксперты. Все они признали вину Глодова, так почему должны оказаться правдой дурацкие подозрения учительницы, от которых отмахнулся бы сам Шерлок Холмс?

Мысли, зацепившись за литературу, почему-то съехали на «Капитанскую дочку» Пушкина и заячий тулупчик, который Гринев дал Пугачеву, а тот его за то не повесил. Похожая ситуация, тулуп – халат… Закутала испуганную девчонку, приободрила, уже не говоря о том, что на том диком холоде Ирина вдогонку к абсцессу свободно могла подхватить пневмонию и отправиться на тот свет еще до совершеннолетия. Получается, Красильникова ей жизнь спасла, а она теперь не хочет искать ее настоящего убийцу? Допустим, медсестре все равно уже, она мертва, но Гортензия Андреевна говорила, что Кате угрожает опасность. Параноила? А вдруг нет?

Ирина глубоко вздохнула. Похоже, это ее долг.

Она закрыла глаза и снова провалилась в то давнее воспоминание. Окна машины были разрисованы причудливыми морозными узорами, и, как всегда, кто-то продышал кругленькое окошечко, а кто-то оставил на стекле отпечаток теплой ладони.

Хмурый водитель с жутким скрежетом переключал передачи, соседка Ирины надсадно кашляла, а медсестра улыбалась и ободряла всех. Отдав свой теплый халат Ирине, она осталась в обычном медицинском, с завязками сзади, но сидела так, будто ей вовсе не холодно. Милое, нежное, ласковое лицо…

В молодости она, наверное, была необычайно красива, но время ее девичьего расцвета пришлось на войну, после которой многие женщины стали обречены на одиночество.

Хлебнула ужасов оккупации, страшно подумать, что пережила, как вообще выжила и не сломалась.

Ирина вздрогнула. Помнится, еще тогда ее поразило, как спокойно медсестра рассказывала про фашистов, как обыденно. Просто вспомнилось для примера напуганной девчонке. Да, сейчас тебе несладко, но бывает и похуже, так что держись.

К сожалению, пребывание на оккупированной территории преступлением как бы официально не считалось, но советского человека не красило. Тут на какого кадровика попадешь. Кто-то пропустит, а другой подумает – а зачем мне лишние проблемы?

Видимо, Любови Петровне не слишком везло с кадровиками, потому что она так и не сумела подняться выше постовой медсестры, хоть и была прекрасным специалистом. Ни в институт не поступила, ни по административной линии не росла…

Ах, неласкова была судьба к Любови Петровне, очень неласкова.

Ирина поежилась. А ведь совсем недавно она себя самое считала жертвой злого рока, и впадала в отчаяние, и чуть не ускользнула из суровых, но крепких объятий жизни в болото пьянства.

Как она злилась, господи… В старых книгах это называется – роптать на судьбу. Стыдно вспомнить теперь. А ведь всего-навсего от нее ушел никчемный мужичонка, от которого она и так не видела ни тепла, ни помощи, но для Ирины это был такой удар, что просто ужас, и она не выдержала его. Стала пить, прячась от реальности, которую считала невыносимой, и озлобилась на всех, кто остался при семейном счастье. Ей казалось, она умело это скрывает, но, наверное, нет, проскакивало, недаром она растеряла всех подруг и приятельниц, и чай с ней никто из сотрудниц со старой работы не хотел пить.

Но самые ее тяжелые минуты – райское блаженство по сравнению с тем, что пришлось на долю Красильниковой, и Любовь Петровна, в отличие от нее, осталась добрым и душевно щедрым человеком. Ведь девяносто девять из ста женщин не стали бы с ней тогда сюсюкаться, наоборот, одернули бы: «Ну и молодежь пошла! Мы войну прошли, и ничего, а ты от такой ерунды раскисла! Соберись, тряпка!» Отгрызли бы у молодой девчонки хоть крупиночку своего неслучившегося счастья, а Любовь Петровна наоборот.

Ирина тихонько засмеялась, вспоминая юность. Сейчас-то все позади, настала ее пора издеваться над молодежью, а в свое время пришлось изрядно потерпеть от старых кикимор. В школе была училка, которая, если увидит накрашенную девочку, сразу за волосы тащит в туалет и там все ледяной водой смывает. Спасибо, что хоть в раковине, а не в унитаз лицом макала, хотя, наверное, это ее голубая мечта была. Трудовичка вечно пугала самых красивых учениц, что их никто никогда и ни при каких обстоятельствах не возьмет замуж на том основании, что они шьют не идеально ровно и не совершенно одинаковыми стежками. Про улицу и говорить нечего: каждая вторая бабка считала своим долгом прошипеть насчет юбки до пупа и прочих нюансов моды, указывающих на принадлежность к древнейшей профессии. В университете тоже была пара преподавательниц, у которых красивым девочкам получить зачет было труднее, чем остальным студентам.

В общем, неудовлетворенным женщинам было на ком сорвать свою злость, и, признаться честно, все шло к тому, чтобы Ирина с годами пополнила ряды старых грымз, только брак с Кириллом спас ее от этой жуткой участи, а Любовь Петровна так и не обрела женского счастья, а все равно устояла.

Посмотреть хоть на ее племянницу. Да, скромная серьезная девушка, но не забитая и знает себе цену. Чувствуется, что не красится потому, что поняла: на юном лице это выглядит вульгарно, а не из страха перед теткой. И вещи на ней были надеты не кричащие, но хорошие, импортные. Тетка не орала: «Мы в твои годы ходили как чучела, теперь твоя очередь! Мы хлебнули, и ты глотай!» И высказывалась девушка смело, свободно, дети, воспитанные озлобленными людьми, так себя не ведут. Они заглядывают в глаза, пытаясь угадать, что от них хотят услышать.

Как же Любовь Петровна не сломалась после стольких невзгод? Может, все объясняется просто?

Ирина росла в тени грозного глагола «заслужить», без него в жизни не происходило ничего, ни плохого, ни хорошего.

Было ласковое «заслужила», когда Ирина была хорошей девочкой, и грозное «ты это заслужила» при всякой неприятности. Ну и презрительное «не заслужила», когда жизнь шла ровно, без побед.

И как-то привыкла она считать, что, если жизнь идет не так, как хочется, значит, она не заслуживает счастья, плохая, недостойная, и в отчаяние впала именно от осознания своей ужасной сущности.

А Любовь Петровна понимала, что как ни старайся, а у противника всегда свои планы, жизнь течет своим чередом, и порой складывается так, что невзгоды выпадают и на долю хороших людей, никто не виноват, и тут уж делать нечего, а надо терпеть и не сдаваться.

Выйдя на больничный пандус, Катя подставила лицо утреннему солнышку. Воскресенье, в институт не надо, но отсыпаться дома девушка тоже не торопилась. Хоть за дежурство она и не прилегла, все равно тратить светлые утренние минуты на сон было жаль.

Катя зашагала к остановке и тут заметила, как из боковой двери вышел Ордынцев. Она улыбнулась и помахала ему рукой, думала, что он тоже помашет и пойдет своей дорогой, но он вдруг приблизился к ней.

– Привет! Надо же, дежурили-дежурили, а в операционной так и не встретились.

– В приемнике работали?

Ордынцев засмеялся:

– Да нет, Катя, всю ночь проспал в ординаторской. Ни разу не подняли, просто паранормальное явление какое-то.

– Должны и вам подарки судьбы когда-то доставаться.

– Ну да. Нурисламов вон каждую смену беспробудно спит.

– Так он же сутками дежурит.

– Вот сутками и спит. Просто мистика какая-то. Мужики в операционной, как бобики, кровавый пот вытирать не успевают, но как только пересменка – все. Нурисламов порог больницы переступил – поступление прекратилось. В ординаторскую вошел, пока смену принимал, кроватку расстелил, улегся, вместо «до свидания» уже храпит. Сутки полная тишина, но стоит только следующему дежурному штаны переодеть, восемь ноль одна – звонок из приемника. Сменщик поднимает трубку – Нурисламов закрывает за собой дверь. Так что, Кать, когда график будут составлять, просись в одни сутки с Нурисламовым, больше шансов выспаться.

Катя засмеялась:

– Спасибо! Только мне пока нравится работать. Интересно.

– Ты молодец, в Любовь Петровну. Она эх какая работящая была, – Ордынцев улыбнулся, – ты к метро? Ну пойдем вместе.

Он аккуратно придержал ее за локоть.

– Знаешь, Кать, я скучаю по ней.

Выйдя через проходную с территории больницы и миновав двор, в котором ровной чередой стояли совершенно одинаковые пятиэтажки, они вышли на широкий оживленный проспект. Остановка была полна людей, и одинокий желтый «Икарус» виднелся еще вдалеке и двигался весьма неспешно. Ордынцев предложил прогуляться до метро пешком, подал руку, она приняла.

Вдруг пронесся порыв ветра, такой сильный, что лужи на тротуаре будто сделали шаг вперед, и Катя заметила, что весенняя голубизна неба исчезла за сплошной серенькой пеленой, но в воздухе промозглого утра все-таки было растворено предчувствие счастья для всех, кто его ждет.

Она улыбнулась. Вместе с солнцем куда-то исчезла детская влюбленность в Ордынцева и жажда чуда, и Катя поняла, что все будет проще, спокойнее и надежнее, чем в мечтах…

Просто приятно было идти под руку с интересным мужчиной и представлять, будто прохожие думают, глядя на них, что они красивая пара и, может быть, немножко завидуют…

– Из тех, кто меня помнит молодым, одна только Любовь Петровна и оставалась, – сказал Ордынцев, – я же пришел в отделение, когда еще в институте учился, поддежуривал с опытными врачами, чтобы набираться опыта. Доктора гоняли в хвост и в гриву, а она защищала. Тут поможет, там подскажет, – Ордынцев грустно улыбнулся, – я вечно забывал в листах назначений антибиотики отменять и столы проставлять, так она контролировала…

– И меня тоже страховала всегда. Я забуду, так тетя Люба сама все сделает и только скажет: «В который раз Иисус вас спас». Самые строгие слова, которые я от нее слышала.

– Точно, точно! Она меня так поженила. Нам с Саней надо было срочно расписаться, чтобы встать в очередь на жилье, и Любовь Петровна все устроила. Помню, сижу в ординаторской, чуть не плачу, что хата уплывает, и вдруг она заглядывает: «Хватайте паспорта и бегом во Дворец бракосочетаний. В которой раз Иисус вас спас». Как ей это удалось – не знаю…

– У меня мама в загсе работала.

– Да? Вот уж поистине Ленинград город маленький. Стало быть, твоя мама нас регистрировала?

Катя пожала плечами.

– Не знаю, может быть, кто-то из ее сослуживиц уже. Она умерла одиннадцать лет назад.

Ордынцев покачал головой:

– И мы с Саней женились тоже одиннадцать лет назад… Давай считать, что то твоя мама все-таки была.

– Давайте.

Кате захотелось сказать что-то хорошее, но тут в голове промелькнула быстрая тень мысли, то ли воспоминания, то ли догадки. Что-то важное почудилось ей в словах Ордынцева, но пока не давало себя понять.

– Слушай, Кать, а ты знала такого Михальчука?

– Дядю Мишу Самоделкина?

– Наверное, его.

– Ну так… Видела раза два в жизни и на похороны ходила.

Ордынцев рассказывал, как планировал совместную научную работу с дядей Мишей, а Катя хмурилась, пытаясь понять, что ее встревожило. Что-то, связанное с маминой смертью. Она начала помнить себя довольно рано, но память ее представляла собой не связное повествование, а ворох ярких картинок, перепутанных так, что совершенно невозможно было разложить их в хронологической последовательности. Вот она бегает по широченному коммунальному коридору в украинском костюме, который специально для нее вышила соседка, в диком восторге от того, как развеваются за спиной разноцветные ленты веночка… Это, наверное, еще до школы… И точно до школы был Вадик, раньше всех научившийся выговаривать «р» и гордо называвший воспитательницу не Лилия, а Рыря Павловна. Книга-раскладушка про Бэмби, которую, кстати, подарил ей дядя Миша Самоделкин… Это, наверное, совсем давно, потому что она рано начала читать настоящие книги, и рассматривать картинки стало неинтересно. Много разноцветных кусочков в лоскутном одеяле памяти, но где смерть мамы – там чернота. Какие-то отрывки… Вот тетя Люба говорит кому-то по телефону «не отдают». И Кате страшно, что не маму не отдают, и тут же какая-то глупая надежда, что если не отдают, то, может, мама еще не насовсем умерла. Потом были похороны, голубая глина на дне вырытой могилы, женщина в кружевном черном платке и сладких духах, склонилась к Кате – «ах ты бедняжечка моя, как теперь будешь», и тетя Люба мягко ее отстранила – «не надо, не надо».

А что было потом? Как они жили дальше? Плакала она или нет? Как в школе, утешали ее, жалели ли? Хорошо ли она училась? Выпало из памяти совершенно. Что же такое тревожит ее, пытаясь проклюнуться из этой темной зоны?

Так они дошли до метро, и Ордынцев предложил по мороженому или по «выстрелу в живот», как все называли умопомрачительно вкусные горячие пирожки.

– По выстрелу, – решила Катя.

Ордынцев отбежал к продавщице в толстом ватнике и принес четыре пирожка, перехваченные узкой белой бумагой, которая мгновенно пропиталась маслом. От пирожков валил пар и пахло сказочной харчевней.

– Прости, Кать, заболтал тебя совсем!

– Ну что вы, мне очень интересно.

– Я вижу.

– Мы просто пока этого еще не проходили.

– Ты какой курс? Второй? Помню-помню, – Ордынцев засмеялся, – анатомия, гиста, самый ужас. Ничего, третий еще поднажми, а дальше полегче будет.

Катя осторожно откусила кусочек. Ордынцев весело смотрел на нее.

– Это еще ладно, – сказала она, – по медицинским предметам я справляюсь, а философия всякая, политэкономия, вот где засада.

– О, не волнуйся об этом. Нервы потреплют, но зачет в конце концов поставят всем. Тем более что на самом деле тут все очень просто.

Катя только рукой махнула.

– Меня один добрый человек научил. В капиталистическом обществе производительность труда группы людей больше, чем сумма производительности труда каждого по отдельности. Эту разницу забирает себе капиталист, а рабочий понимает, что сам по себе он все равно не заработает больше, потому особо не дергается. У нас же каким-то необъяснимым мистическим образом производительность группы лиц меньше, чем производительность труда отдельного человека, но продукт все равно отбирают, а из-за обостренного чувства справедливости мы стремимся производить еще меньше, чтобы отбирающие не слишком жировали. Вот и вся премудрость. Ты только вслух ее не произноси, а в уме держи. Реально помогает.

Катя засмеялась:

– Спасибо, Владимир Вениаминович.

– Обращайся.

Катя шагнула к метро, но оказалось, что Ордынцеву надо на автобус.

Когда поезд вошел в тоннель, Катя в черном стекле окна увидела на своем лице улыбку. Влюбленность давно прошла, но как же приятно, что Владимир Вениаминович проводил ее, хотя никто не мешал ему сесть на автобус возле больницы…

Он сделал это просто так, и она радуется просто так, и ничего у них не будет. И от этого еще лучше.

Гортензия Андреевна обещала быть в три часа и явилась как раз в тот момент, когда диктор радио перечислял время в разных городах, что всегда делал в пятнадцать ноль-ноль. По случаю наступления весны она сменила шубу на черное зауженное книзу пальто, а шапку с платком – на беретик, держащийся на пышной прическе явно не без помощи магии. В руках она несла лист ватмана, скрученный в тугой рулон и перехваченный посередине веревочкой.

– Прошу извинить, что злоупотребляю вашим гостеприимством, – произнесла она, увидев в коридоре Кирилла, – но из-за материнских обязанностей Ирины Андреевны мы с ней не можем встречаться на нейтральной территории.

– Да ну что вы! Мы чрезвычайно рады вас принять, – Кирилл принял у гостьи пальто, – Егор, посмотри, кто к нам пришел!

Сын робко вышел в коридор:

– Здравствуйте, Гортензия Андреевна!

– Здравствуй! Надеюсь, ты хорошо себя ведешь?

– Не пожалуемся, – быстро сказала Ирина.

– Вот и отлично. Если у тебя не ладится с уроками, можешь обратиться ко мне.

– Спасибо, – прошептал Егор.

Ирина пригласила учительницу в комнату.

Из коридора донеслось: «Вот видишь, Егорчик, я тебе говорил, что даже самому страшному страху надо посмотреть в лицо». Ирина прикрыла дверь. Наверное, ей показалось, что по лицу Гортензии Андреевны промелькнула вполне человеческая улыбка.

– На этом листе предлагаю для наглядности составить таблицу из имеющихся в нашем распоряжении фактов, ибо количество их растет и нуждается в систематизации.

Ирина огляделась. Единственный большой стол был превращен в детский уголок. На нем лежали пеленки, рожки и всякие другие приспособления для ухода за малышом. Где расположиться? На кухне дурной тон…

– Давайте прикнопим к стене? – предложила она.

– Будет очень удобно.

Ирина крикнула Егору, чтобы принес кнопки и фломастеры.

Через минуту из-за дверного косяка осторожно показалась детская рука, держащая требуемые предметы.

– Зайди, мальчик, и подай, как положено. Чем ты сейчас занимаешься?

– Читаю.

– А почему не делаешь уроки? Каникулы уже кончились.

Егор пожал плечами.

– После школы следует поесть и немного погулять, чтобы снять школьную усталость, и сразу садиться за уроки, а чтение и другой отдых оставлять на вечер. Ясно?

Егор кивнул.

– А выполнение уроков необходимо начинать с самой трудной задачи. Запомнил? Начинать надо с трудного! Спасибо тебе, что принес фломастеры.

Володя, при виде гостьи затаившийся в манежике, сейчас решил вступиться за брата и с возмущением выбросил на пол резинового ежика. Ирина подхватила сына на руки, и с этой позиции Володя гордо взирал на врага.

Егор убежал. Гортензия Андреевна посмотрела на Володю и, видимо сочтя его недосягаемым для своих педагогических атак, утратила к нему всякий интерес.

Гостья спросила, не останутся ли от кнопок следы на обоях, но Ирина вообще любила, когда стены заняты детскими рисунками, картинками, календариками и фотографиями, и чтобы они именно были пришпилены кнопками, криво и неровно, бессистемно, по-научному говоря. Тогда сразу чувствовалось, что в доме кипит жизнь.

С Володей на руках Ирина встала и, помогая учительнице прикрепить ватман на свободном участке стены, не заметила, как сын протянул ручку и дернул Гортензию Андреевну за шейный платок.

– Шшш! Нельзя так делать, – сказала она и, чувствуя, что получилось недостаточно строго, поскорее извинилась за ребенка.

– Ничего страшного, он еще мал, – сухо заметила учительница, – перейдемте-ка к делу, дорогая Ирина Андреевна.

Держа фломастер на манер копья, она азартно ринулась на ватман.

Через час Кирилл позвал их на кофе. Он как раз с премии купил кофемолку и целый мешок зернового кофе, который, как выяснилось только дома, оказался зеленым. Теперь муж периодически жарил это сырье на сковороде, прокаливал в духовке, потом молол в симпатичном красном цилиндрике и свысока поглядывал на бармена из мороженицы, куда они с Ириной порой заглядывали. Говоря по правде, на выходе получалась страшная бурда, но, раз Кириллу нравилось священнодействовать, Ирина притворялась, будто наслаждается божественным напитком, только надеялась, что у него хватит скромности не потчевать гостей.

Увы…

– Оригинальный вкус, – произнесла Гортензия Андреевна, пригубив.

Хорошо хоть Кирилл догадался достать фарфоровые чашечки ломоносовского завода, которые им, не сговариваясь, дарили по паре на свадьбу, так что получилась целая коллекция, которой Ирина очень дорожила и радовалась, что они у нее есть.

– Или вы предпочитаете чай? – спохватилась она.

– Нет, благодарю, очень вкусно.

Представив, какое мнение о ней создалось у Гортензии Андреевны, Ирина покраснела. Дети невоспитанные, дом, ладно, прибран, но пылинки кое-где присутствуют, и муж в роли кухарки подает какое-то немыслимое пойло диких племен Южной Америки. Слава богу, она утром не ленилась и на скорую руку испекла шарлотку, но все равно до эталона советской женщины, как пешком до Марса. Впрочем, сейчас есть о чем поразмыслить, кроме своего несовершенства.

Гортензия Андреевна пообщалась с девушкой Катей и выяснила кое-какие факты, которые, наверное, ничего не значили, но все равно выглядели слишком внушительно для простого совпадения.

Сестра Красильниковой, возможно, регистрировала брак Ордынцева – ну и что? Там официально даже не убийство. Одинокая женщина, простая сотрудница загса, кому она была нужна, вот и оформили как несчастный случай, а там поди знай, то ли действительно сама крайне неудачно упала на улице, то ли помогли. Дело, которое нашла Нина Ивановна, было проведено из рук вон плохо, неграмотно, и никакой полезной информации в сущности не содержало. Ирина это предвидела и даже хотела отправить Гортензию Андреевну одну, но потом все-таки упросила маму посидеть с внуком и съездила сама. Хотелось посмотреть, какой была сестра Любови Петровны. Ирина думала, что она много моложе, но нет, просто родила на пятом десятке, ближе к его концу, чем к началу. Такая же красивая и милая, очень похожая на сестру, и для нее тоже не нашлось у судьбы женского счастья. Только радость материнства. Приятная, обаятельная, и, кажется, неглупая женщина почти всю трудовую жизнь была одна и не сделала карьеры, как и сестра. Почему? Неужели из-за пребывания на оккупированной территории? Но разве это справедливо? За что расплачивалась эта девушка, которая совершенно не была виновата в том, что наши войска были вынуждены отступить? Из архива Ирина вышла со странным чувством, что сестры Красильниковы были ее близкими подругами.

Кроме этого, Гортензия Андреевна выяснила, что приятель Любови Петровны умер незадолго до нее, а перед тем имел какие-то дела с Ордынцевым. Официально смерть не криминальная, но тоже как посмотреть. Не исключено, что помогли.

Поразмыслив над этими странностями, Гортензия Андреевна сделала вывод, что убийцей мог оказаться сам Ордынцев, слишком уж тесно его судьба переплетена с судьбой Любови Петровны. Вроде бы у него алиби, работал в операционной, но вырвать десять минут из своего плотного графика и сбегать наверх придушить слабую женщину вполне реально.

Ордынцев – опытный врач и хорошо умеет распознавать психические расстройства, так что вполне мог заметить у Глодова признаки белой горячки и воспользоваться этим, чтобы свалить убийство медсестры на несчастного алкаша.

В конце концов, если он ни в чем не виноват, почему не сказал следователю, что ходил в обход, просто не оставил записи в историях? Зачем признался, что не был? Честность, или желание создать себе алиби?

Для проверки этой смелой гипотезы требовалось изучить обстоятельства смерти Михальчука, ну и вообще придумать хоть сколько-нибудь разумную причину, отчего Ордынцев ополчился на бедную медсестру и ее окружение. Если для второго необходимо просто напрячь воображение, то с первым сложнее. Смерть признана некриминальной, значит, уголовное дело не заводили, то есть придется выяснять, в каком морге бедняге проводили аутопсию, просить поднять из архива протокол вскрытия, или падать в ноги администрации районной поликлиники, чтобы нашли карточку с посмертным эпикризом.

Работа не так чтобы великая, но придется делать то, что Ирина ненавидела больше всего на свете – униженно просить. И ради чего?

Со вздохом она посмотрела, как Гортензия Андреевна мужественно пьет вторую чашку кофе. Целеустремленная сильная женщина в поисках правды, но, ей-богу, есть ли черная кошка в этой черной комнате? Владимир Ордынцев – симпатичный мужик, врач, отец-одиночка. Он пользуется авторитетом, зарабатывает, обеспечен жилплощадью, а главное – умен, то есть в состоянии решить свои проблемы, не беря греха на душу. Да и какую опасность могла представлять для него Любовь Петровна? Засекла его в пикантном положении с медсестричкой? Так у Ордынцева нет жены, от которой надо что-то скрывать.

Ирина нахмурилась. Не мог, потому что хороший – это вообще не аргумент. Это она в декрете расслабилась, потеряла хватку, забыла, что самые страшные джинны обитают в самых простых бутылках. Надо только увидеть направление, куда наступать.

Задумавшись, она не сразу заметила, что беседа за столом слегка обострилась:

– Молодой человек, учтите, что власть ругают только люди, которым никогда не приходилось принимать важных решений, – изрекла Гортензия Андреевна. – Те, кто хоть раз в жизни почувствовал, что такое ответственность за свои действия, никогда не позволят себе критических замечаний, а тем более раздавать советы! Надо так, надо эдак! Легко строить идеальное общество в своей голове, а когда отвечаешь за человеческие судьбы… Поверьте, это очень тяжело, и руководству нашему чрезвычайно трудно. Никогда ведь не знаешь, чем обернется твое решение, гладко было на бумаге, как говорится. Да, сейчас все перешептываются по кухням, то им не так, это не эдак. А я скажу – мирное небо над головой есть, значит, все так. А вы жалуетесь, что вам чего-то недодали, стыдно, юноша!

– Господь с вами, Гортензия Андреевна! Я не жалуюсь, наоборот, вообще-то ударник коммунистического труда.

– То-то же! Хаять власть – это признак незрелости. Надо делать то, что вы можете, в мире, который существует независимо от вашей воли, а открывать рот и возмущенно орать, в надежде, что вам его заткнут разными благами – это детская позиция.

– Согласен.

«Надо скорее закончить это дело, – усмехнулась Ирина, – а то к концу расследования у меня сын станет образцовым октябренком, а муж поверит в коммунизм».

Гортензия Андреевна еще что-то говорила о том, как трудно держать в своих руках человеческие судьбы, и Ирина, не любившая демагогию, вышла в комнату под предлогом проверить Володю.

Сын спокойно играл в манеже, но Ирина взяла его на ручки и крепко прижала к себе.

Совершенно не хотелось ни о чем думать, но все-таки пришла мыслишка, что, если Ордынцев – коварный и хладнокровный убийца, какого черта он первый завел с Катей разговор про Михальчука.

Уже три дня Ордынцев пребывал в превосходном настроении. Он вообще редко когда унывал, но в будущее глядел без особого восторга, а сейчас будто кто-то нашептал ему во сне, что все будет хорошо и счастье возможно.

Он находил красоту в серых пейзажах ранней ленинградской весны, в самое тоскливое ее время, когда снег уже сошел, а листва еще не начинала пробиваться. Теперь почему-то красный кирпич многоэтажек на фоне асфальтового неба вселял в него призрачную надежду непонятно на что.

На работе все спорилось, после оправдания в суде руководство вернуло ему свою благосклонность, с Морозовым тоже стало проще, а, главное, научная работа, раньше представлявшаяся абстрактным понятием, закрытой стезей, доступной только для блатных, вдруг поманила его к себе.

Ордынцев загорелся своей идеей и поверил, что все у него получится, несмотря на бюрократические препоны. Он решил проверить свои догадки на трупах, посоветоваться с Морозовым, и если поймет, что дело стоящее, – оформить соискательство, благо в Ленинграде не один медицинский институт, и Тарасюк не вездесущ.

Жизнь вдруг стала казаться ему прекрасной и бесконечной, как в юности, Ордынцев посмеивался сам над собой, но избавиться от этого детского чувства всемогущества почему-то не мог.

Накануне он отдежурил, поэтому с чистой совестью ушел с работы вовремя.

Обычно после тяжелых смен и рабочего дня он еле доносил голову до подушки, а сегодня откуда-то взялись прилив сил и бодрость духа.

Выпив кофейку, он взялся варить куриный суп из солнечно-желтых когтистых лап, шеи, головы и потрошков, а саму тушку решил запечь в духовке. Костя так любил больше всего, да и гораздо проще, чем зажарить.

Ордынцев готовкой не особенно увлекался, но сегодня такой уж день выдался, что и это скучное занятие понравилось ему. Он даже вырезал из морковки звездочки и достал жестяную коробку, красную в белый горошек, как у всех, в которой хранилась страшно дефицитная вермишель в виде букв, которую они с Костей варили по особым случаям.

Ордынцев зачерпнул горсточку и не удержался, посмотрел, какие слова можно сложить из макарошек. Первым получилось «Катя», и он вдруг понял, что хорошее настроение появилось у него после той утренней прогулки, когда они ели пирожки.

Почему так? Приятно было узнать, что она больше не сердится на него, и сбросить с плеч остатки чувства вины? Или вообще не нужно доискиваться причин, а просто принять как есть? Или, наоборот, докопаться до самого дна своей души и вырвать этот росток непонятно чего раз и навсегда, потому что ни к чему хорошему это все равно не приведет. Да, именно так следует сделать. И он сделает. Но только не сегодня.

Он достал майонезную банку, налил туда воды, а сверху насадил тушку курицы. Посыпал солью, поперчил. Дичь сидела как-то кривовато, Ордынцев на всякий случай обвязал ее медной проволокой и отправил всю конструкцию в разогретую духовку.

Теперь главное – не заснуть, пока не будет готово, или не придет Костя с Иваном Кузьмичом.

Вспомнив о тесте, которого давно не видел, Ордынцев сделал себе еще кофейку, покрепче, и взялся за чертежи Михальчука.

Было заметно, что дядя Миша Самоделкин отнесся к заданию очень серьезно. Первые варианты конструкции были остроумны, но несколько абстрактны, а на следующих ясно просматривалось, что Михальчук изучал анатомию, как минимум смотрел картинки в учебнике, которые для него представлялись тоже чем-то вроде чертежей. Каждый последующий вариант был лучше приспособлен для работы в тканях.

Владимир вздохнул. Все-таки уникальный ум был у дяди Миши, а жизнь сложилась так, что не удалось его использовать на полную силу. Гению досталась судьба простого человека, ни великого открытия не случилось, ни мирового признания. Вот разве что конструкция останется, и если все получится, то необходимо как-то узаконить вклад Михальчука. У кого спросить, как это сделать? На кафедре? Там люди, наоборот, озабочены, как бы приписать себе все заслуги, а коллегу бортануть.

Выбрав самый удачный вариант, Ордынцев отложил его, чтобы отдать Ивану Кузьмичу для воплощения в реальность, но неожиданно для себя решил перестраховаться. Просто на всякий случай.

В нижнем ящике письменного стола лежала калька, еще Санина, на которую она перерисовывала выкройки из «Бурды», и Ордынцев сам удивился, почему он так четко помнит об этой кальке, хотя в нижний ящик заглядывает раз в году, а то и реже.

После смерти жены ему сказали убрать ее вещи, чтобы не травмировать Костю, и он послушался, но все равно Саня не покидала этот дом. Ордынцев пил чай из ее любимой кружки – белой, с голубым фрегатом, золотым ободком и маленьким сколом на ручке. На комоде до сих пор стоял флакон ее духов, непритязательной «Горной фиалки», и порой в хорошие дни можно было уловить аромат и представить, что Саня совсем рядом.

В шкафу вперемешку с книгами стояли тетради ее конспектов, и иногда Ордынцев доставал какой-нибудь, листал и улыбался, увидев на полях нарисованную кошку или геометрический узор.

Он разговаривал с ней, точнее, ложась в кровать, закрывал глаза и представлял, как будто она жива и рядом, а он рассказывает ей новости дня. Выпадали дни, когда утром, на грани пробуждения, удавалось несколько секунд не помнить, что Сани больше нет. Однажды Костя решил в воскресенье порадовать отца завтраком, и Ордынцев сквозь сон слушал звон посуды и другие уютные кухонные звуки и думал, что там хлопочет жена, а ее болезнь и смерть были всего лишь дурным сном.

Маленьким Костя был копией отца, а теперь стали в нем проявляться и Санины черты, Ордынцев узнавал ее взгляд, улыбку…

Кажется, в Библии сказано, что муж и жена плоть едина, и Ордынцев чувствовал, что это действительно так и есть. Они с Саней так тесно переплелись, что после смерти она будто просто переселилась к нему под кожу, и он не горевал по ней так, как должно, наверное, быть.

Все восхищались его стойкостью и считали, будто он «держится молодцом» ради Костика и Ивана Кузьмича, который действительно был очень плох, долго лежал в больнице в предынфарктном состоянии, и только сознание, что он необходим внуку, заставило его вернуться к жизни.

А сам Ордынцев ничего такого особенного не преодолевал. Работал, как прежде, возился с сыном, гонял в больницу к тестю со странным чувством, что просто исполняет Санины поручения.

Вот и сейчас, раскладывая кусок оргстекла на двух стульях и устанавливая под них лампу, он представлял, как рассказывает жене о своих научных планах, а она шутит и язвит в своей едкой манере, немножко обидно, но очень смешно.

Установив свет, он расстелил чертеж, сверху положил кальку и принялся обводить линии карандашом. Выходило не так чтобы идеально ровно, но Ордынцеву, слабо представлявшему себе суть работы токаря, казалось, что сойдет. Размеры указаны, и, в конце концов, на этом этапе главное – ухватить общую идею, до окончательного варианта еще далеко.

Работа увлекла, он стал напевать себе под нос и не заметил, как пришли Костя с Иваном Кузьмичем.

– О, курица! – с порога завопил сын. – Суперски! Дед, а ты останешься? Ну пожалуйста!

– Да, Иван Кузьмич, поужинайте с нами, – крикнул Ордынцев из комнаты, потому что боялся, если отпустит чертеж, то он сдвинется и все придется начинать сначала, – сейчас дорисую и накрою на стол.

– Да занимайся уж.

– Дед, а картошечки?

– Всенепременно.

Ордынцев засмеялся, услышав, как в кухне по-хозяйски застучали крышки. Вот человек, подумал он с завистью, любое дело в руках спорится.

У них с женой было твердое правило – кто после дежурства, того не трогать. Тот имеет право скандалить, хамить и бездельничать, и ничего ему за это не будет, потому что он устал. Но иногда их ставили в одни и те же сутки, и тогда хитрая Саня упрашивала: «Пап, приготовь что-нибудь вкусненькое, ну пап!»

Иван Кузьмич обзывал их бездельниками, быстро шел на кухню, и через несколько взмахов ножа на столе появлялась или картошечка, или драники, а порой тесть пек свои фирменные блины, тонкие и почти прозрачные, как эта калька.

Еда появлялась, а кухня выглядела так, будто на ней неделю никого не было, так четко, собранно и аккуратно действовал Иван Кузьмич.

– Ну все, сейчас дозреет, и можно есть, – сказал тесть, усаживаясь на край дивана.

– А я дорисую как раз. Между прочим, для вас делаю, Иван Кузьмич, помните, я вас просил выточить детали?

– Смутно.

– Ну Михальчука!

– Ах да! Слушай, я все собирался к нему, да вот не успел тогда. А ты, стало быть, забрал?

– Ага. Я вам сейчас копию сделаю, вы ж разберетесь?

– Добре.

Иван Кузьмич заглянул Ордынцеву через плечо, фыркнул, пробормотал что-то вроде «как есть – так есть», вернулся на диван и прикрыл глаза.

Ордынцев напевал себе под нос, сам не зная что.

Обед получился просто царским. Поев, Костя понесся смотреть «Спокойной ночи, малыши!» (для обычных мультиков он себя считал слишком взрослым, но «спокойка» – это был ритуал), а Ордынцев, переглянувшись с тестем, достал початую бутылку коньяка и маленькие рюмочки.

– Эх, Вова, неинтеллигентный ты человек, – засмеялся тесть, – под сей напиток полагаются совсем другие бокалы.

– Ой, я вас умоляю! В Средние века, когда зарождался этикет, там тебе что пьяный стеклодув надует, из того и будешь пить. А мы с вами уж не хуже тех рыцарей и баронов.

– И то правда. Ну, за Санечку давай. Чокнемся, уже можно.

Выпили.

– Слушай, Володя, а ты что все один-то? Время прошло, тоже уже можно.

Ордынцев пожал плечами:

– А вы что? Тоже время…

– Да, пролетело, как одна минута. Володь, я старый, я уж дождусь… Не знаю, как там по ту сторону, небеса, или что, но где-то мы с Натальей Марковной свидимся. А тебе еще жить и жить…

– Ну вот я живу и живу.

Ордынцев налил по второй.

– Ты на меня не смотри, не оглядывайся. Если ты найдешь себе хорошую женщину, я только порадуюсь за вас.

– Спасибо, Иван Кузьмич. Если что, я вам первому сообщу.

Он поднялся помыть посуду. Сказать, что ли, что ему нравится Катя, девочка, которая ходила в третий класс, когда он женился? Самому-то себе признаваться в таком не хочется…

– Слушай, а я и забыл, что ты поешь отлично, – вдруг воскликнул тесть, услышав, как он мурлыкает себе под нос.

– Да ну, какой там.

– Отлично, – с нажимом повторил тесть, – и тоже ведь, Володенька, уже можно… Давай что-нибудь? А я подхвачу.

Пожав плечами, Ордынцев сходил в комнату за гитарой. После смерти жены он не брал ее в руки, только Костя иногда бренчал со своими приятелями, поэтому гитара расстроилась совершенно.

С грехом пополам наладив ее, он взял несколько аккордов и наконец сообразил, какой мотив напевал весь вечер, и завел романс «Не для меня придет весна».

Иван Кузьмич подхватил. Получалось как-то на редкость неплохо у них, и Ордынцев поддал мощности.

Песня вроде грустная, но Ордынцеву было хорошо от мысли, что жизнь течет своим чередом, и Катя полюбит не его и счастлива будет не с ним, и, в общем, приятно знать, что когда его не станет, мир не перевернется и даже не моргнет.

– Не для меня куют коня и в гриву ленты заплетают… – с чувством выводили мужчины, но тут в кухню вбежал Костик.

– Вы чего это?

Ордынцев замолчал и прижал струны ладонью, а Иван Кузьмич заслонил собой коньяк.

– Сами не знаем, сынок. Накатило что-то.

– Ну здорово! А можно с вами попеть? А можно «Солнышко»?

– Давай. Только немного, а то с непривычки пальцы собью и завтра буду плохо оперировать.

Ирина любила, когда Кирилл работал в первую смену. Он забирал Егора из школы, семья обедала в полном составе, и начинался долгий прекрасный вечер, когда они успевали и погулять, и почитать, и поиграть в «Эрудита». Иногда мужчины доставали шахматы, Кирилл играл так плохо, что бился с Егором практически на равных, а Ирина так и вовсе знала только, что «всех главнее королева, ходит взад-вперед и вправо-влево, ну а кони ходят только буквой «Г»». Она обожала эту песню-дилогию Высоцкого.

Было так благостно, что становилось страшно. Вдруг это всего лишь затишье перед бурей? Страх перед будущим мешал радоваться настоящему, хоть Ирина и понимала, что это глупо. Атеистка и реалистка, она все же верила в приметы и самой верной считала: «Чем похвалишься, без того и останешься». Так было всегда: стоило ей подумать что-то вроде «ах, как хорошо, что…», жизнь немедленно этого хорошо ее лишала.

Первый муж ушел вскоре после того, как она подумала: «Какое счастье, что я уже замужем и судьба моя определена», стоило порадоваться, что у нее растет крепкий и здоровый ребенок, как Егор немедленно заболевал. А когда она в недобрый час блаженно улыбнулась от радости, как хорошо, дружно и мирно живет с Кириллом, тем же вечером у них произошла первая серьезная ссора, причем из-за какой-то ерунды, суть которой теперь уже невозможно вспомнить.

Вообще ссорятся чаще по ерунде, чем из-за серьезных вопросов. Люди интуитивно понимают, что если нависла настоящая угроза, то разумнее потратить силы на ее устранение, чем на выяснение отношений. Ну, или трусливо сбежать, что тоже широко практикуемый вариант. А когда все в порядке, нигде ничего не каплет и над головой не висит, почему бы и не посвариться?

Умом Ирина понимала, что ссоры – это такая же неотъемлемая часть семейной жизни, как секс, а может, и главнее даже, но переносила любые размолвки очень тяжело.

Сразу начинало казаться, что все рухнуло, она отвергнута, изгнана из семьи, никому не нужна, и все потому что сама виновата. Какие-то свои мелкие ошибки разрастались до космических злодеяний, и Ирина начинала считать себя воплощением вселенского зла. В общем, это было ужасное состояние, ощущавшееся как болезнь.

Возможно, именно поэтому она заставляла Кирилла заниматься своими делами, отправляла его в кабинет работать над курсовиком или к приятелям, подсознательно боялась, что у него случится передозировка жены – опасное состояние, при котором любая пылинка может сдетонировать в дикий скандал.

Вот и сегодня после обеда она погнала его в кабинет, спать или работать, как ему больше нравится.

– Лев Толстой уже две «Войны и мира» написал бы, пока ты свой курсовик заканчиваешь!

– Ладно, ладно.

– До пенсии, что ли, молотом махать?

– Махать, фи… Я, может, черта оседлал, как кузнец Вакула.

– Рада за тебя.

– И если уж на то пошло, то лучше молотом махать за пятьсот рублей, чем издеваться над детьми за девяносто.

– Думаешь, тебя в школу распределят?

– Ну а куда? Ладно, пойду работать. Кофейку сделаешь мне в кабинет?

– Ага. И принесу в наколке и фартучке.

– С нетерпением буду ждать.

В кухне, покосившись на банку с Кирилловыми зернами, Ирина достала серебристый цилиндрик растворимого кофе.

Вошел Кирилл с рулоном ватмана:

– Ир, вам еще нужна ваша пентаграмма?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Гортензия сказала не выбрасывать, и я к тебе убрала пока. Не хочу, чтобы Володя спал в одной комнате с записями об убийствах.

– Разумно.

– Хотя, вообще-то, я не верю в хитроумного и неуловимого преступника.

– Мне кажется, она тоже. Просто ей, наверное, одиноко, вот и сочиняет себе.

Ирина снова пожала плечами. Чайник свистнул. Она залила черный порошок, тщательно размешала, чтобы как следует растворился, и добавила три ложки сгущенки.

– Заберешь, или принести тебе?

– Слушай, а давай ее в гости позовем? – вдруг предложил Кирилл. – Просто так, не для дела.

– А давай! Сегодня как раз фигурное катание.

– Ну вот и телик обновим, а то несправедливо, если такая мощность будет на нас одних молотить. И Егор силу воли потренирует, кстати.

Ирина пошла к телефону. Выковав левым образом (о чем ей совершенно ничего не известно) чугунные ворота для дачи какого-то важного человека, Кирилл недавно разжился огромным цветным телевизором.

Пока Володя маленький, поставили импортное чудо на кухню, но смотрели редко. Как-то в семье не прижилось это развлечение. Егор как услышал, что в Америке телевизор называют ящиком для идиотов, так стал его сильно сторониться, делая исключение только для «В гостях у сказки» и «В мире животных», и иногда для таинства, которое у них с Ириной называлось «после времени».

После программы «Время» обычно показывали художественный фильм, и, если он был интересным, Ирина смотрела его в обнимку с сыном. Они вместе смеялись, вздрагивали от ужаса и подбадривали героев, а сознание, что он смотрит фильм вечером, как взрослый, добавляло Егору остроты переживаний.

Но и тут работал закон подлости. Если в программке был заявлен по-настоящему отличный фильм, который Ирина давно хотела посмотреть и показать Егору, немедленно случался какой-нибудь съезд или пленум, кто-то из Политбюро толкал речь, которую без купюр передавали в программе «Время», вместо тридцати пяти минут передача шла полтора часа, и семейный просмотр отменялся.

А вообще в семье больше любили читать, и новый телевизор по большей части стоял в углу, по-мещански накрытый салфеткой, чтобы не скапливалась на нем густая кухонная пыль.

Пока в трубке шли длинные гудки, Ирина вдруг подумала, что вышла замуж не только по любви, но и выгодно. У них просторная квартира с такой большой кухней, что ее можно считать за гостиную, муж зарабатывает кучу денег… Она мать богатого семейства, черт побери, а все никак не вылезет из шкуры убогой разведенки. Все ей кажется, что сейчас поймут, что она недостойна счастья и благополучия, и все отнимут. Тоже паранойя, если вдуматься…

Войдя и сняв пальто, Гортензия Андреевна извлекла из сумочки бутылку рижского бальзама.

– Думаю, вашему фирменному кофе для полноты вкуса недостает именно этого, – сухо сказала она, – а тебе, мальчик, я принесла книжку.

Она подала Егору слегка потрепанный томик в картонной обложке и с холщовым корешком.

– Это Николай Носов, «Витя Малеев в школе и дома». Очень интересная повесть, но если ты прочитаешь ее внимательно, то найдешь там множество полезных советов о том, как надо правильно учиться.

– Спасибо, Гортензия Андреевна, – отчеканил Егор.

– Если нам с тобой еще придется увидеться, то я спрошу, что ты понял после прочтения этой книги, поэтому читай вдумчиво и запоминай самое важное.

Кирилл тихонько похлопал Егора по плечу.

– Ну, пойдемте в кухню? Скоро начинается, – Ирина включила телевизор.

Гортензия Андреевна приподняла бровь:

– Может быть, сразу к делу?

– Гортензия Андреевна, мы вас пригласили просто посмотреть чемпионат.

– Да? Какое досадное недоразумение. Я не люблю спорт. Впрочем, если вы болеете, то и я посмотрю.

– Ну не так, чтобы прямо болеем…

– Столько сил, сколько бросает государство на спорт высоких достижений, имело бы смысл тратить только в одном случае: если бы с помощью спортивных рекордов решались бы те вопросы, которые сейчас решаются войной. Например, если два государства не могут договориться дипломатическим путем, тогда они обращаются в Олимпийский комитет. Там говорят: «Отлично, мы вам назначаем футбольный матч, стометровку и шахматный турнир». Кто выиграет два из трех, тот и победитель. Израиль с Палестиной развели по углам: вам фигурное катание, биатлон и толкание ядра. Победитель получает сектор Газа, и на этом точка. Вот если бы так было, то я бы обеими руками голосовала за развитие спорта.

Кирилл засмеялся, а Ирине мысль показалась здравой. В конце концов, результат один – победа или поражение, что после кровопролитных битв, что после спортивных соревнований, так не лучше человечеству раз и навсегда избрать второй вариант?

– Чай, кофе?

– В этот раз чайку, если можно. Итак, у вас нет никакой новой информации?

– Разве что самая малость.

Ирина рассказала, что просила своего приятеля-опера, которому полностью доверяла, осторожненько разузнать о смерти Михальчука, тем более что то была его территория, а внезапные смерти вне стационара все равно проходят через милицию.

Приятель выяснил следующее: смерть Михаила Ивановича Михальчука сначала сочли весьма подозрительной, но вскоре сомнения развеялись. Во-первых, он был безобидный и добропорядочный пенсионер, сын и невестка имели твердое алиби, замок не был сломан, и вообще следов присутствия постороннего человека в квартире не обнаружилось, а соседи ничего подозрительного не видели и не слышали.

Сошлись на том, что у Михальчука, страдавшего небольшой аритмией, резко усугубилось состояние, из-за перебоев в сердце он потерял сознание, ударился затылком и умер. Ничего особенного.

– Ну да, – кисло заметила Гортензия Андреевна, – если не знать, что Надежда Красильникова тоже умерла от удара затылком о твердую поверхность. Странное совпадение, не находите?

Кирилл откупорил бутылку и налил понемножку черной тягучей жидкости в чашки себе и учительнице.

– А вы знаете, Гортензия Андреевна, не нахожу, – он невесело улыбнулся, – жизнь вообще состоит из случайностей и совпадений, без них не бывает ни успехов, ни катастроф, ни великих открытий. Как у Пушкина – и случай, бог изобретатель.

Гостья поджала губы.

– Нет, правда… Возьмите хоть мою историю. Меня обвинили в тяжелом преступлении благодаря случайности, а своим оправданием я обязан в первую очередь профессионализму своей жены, но все-таки немножечко и чудесным совпадениям.

Ирина улыбнулась. Муж ей льстит, если бы тогда назначили других заседателей, ничего бы у нее не вышло. И Кирилл был бы уже мертв по ее вине. Ее будто ледяной водой окатило.

Извинившись, она вышла проведать Володю. Господи, одна ошибка, пренебрежение одной деталью, и Кирилла бы расстреляли, а этот малыш, сурово бьющий по ленте с погремушками, никогда бы не появился на свет.

Она как по лезвию ножа прошла…

Чувствуя, как на глазах накипают слезы, Ирина взяла сына на руки и дала ему грудь. Все позади, позади, и не нужно пугаться того, что никогда не сбудется.

«Только, наверное, – подумала она, немного успокоившись, – цепочка совпадений это все же редкость. Религиозные люди верят в провидение, в промысел божий, иными словами, что есть какая-то сущность, что подсказывает макаке, как ставить буквы, чтобы получилась «Война и мир». А я подозреваю, что если такая сущность вдруг и есть, то наши мелкие дела не очень-то ее заботят. Миром правит слепой случай, и, честно говоря, постоянно получать ключи к изощренным преступлениям это все равно что выигрывать каждый месяц в спортлото».

В полуоткрытую дверь деликатно постучали.

– Разрешите?

– Входите, Гортензия Андреевна.

Учительница села на краешек дивана, старательно отводя взгляд, а потом вдруг спросила:

– Ирина Андреевна, а можно я посмотрю?

– Конечно, пожалуйста.

– В моей жизни этого не случилось, так хоть полюбуюсь. Вы не бойтесь, я не глазливая, а для гарантии вам следует посмотреть на ногти левой руки.

Ирина засмеялась.

– Посмотрите, посмотрите. В воспитании детей нельзя пренебрегать никакими мелочами.

– Ладно, как скажете.

– Я плохо представляю себе обязанности молодой матери, поэтому требовала от себя слишком много. Извините меня.

– Что вы, мне самой интересно.

– Вероятно, я слишком близко к сердцу приняла судьбу Любови Петровны, и от этого увидела опасность там, где ее нет.

– Так действительно были основания задуматься.

Учительница пожала плечами:

– Нужно повидать Катю. Если она нашла чемодан, то и не о чем больше говорить.

– А если нет?

– Я думаю, у вас и так хватает забот. Еще раз прошу прощения за навязчивость, но я действительно очень мало что знаю о буднях матери семейства. В отличие от Любови Петровны, у меня даже племянников нет. Женихов моей сестры разбомбило под Ростовом, пронеслись над ними с ревом черно-белые кресты…

Ирина молча смотрела на Гортензию Андреевну, и та продолжала:

– Женихов моей сестры

Разбомбило под Ростовом.

Пронеслись над ними с ревом

Черно-белые кресты,

Пушки били у Днестра,

Кровью набухала Припять —

Оттого моя сестра

Не сумела замуж выйти.

Женихи моей сестры

В ночь уходят, день встречают.

Их московские дворы

На рассвете замечают.

Запечатаны уста,

Срублен тополь, срезан колос…

«В бой! За Родину! За Ста…»

пуля – и оборван голос.

Как погасшие костры —

Только пепел да уголья,

Женихи моей сестры

Из подполья, исподлобья

Молча смотрят сквозь туман.

Взмах руки. Крыло платочка.

«Дан приказ на запад…» Дан!

Дан и выполнен, и точка.

Чтобы не заплакать, Ирина крепко зажмурилась. Володя наелся и сладко посапывал у нее на руках. Она убрала грудь.

– Автор Евгений Храмов, – сухо проинформировала Гортензия Андреевна, – между прочим, ваш коллега по первой профессии.

– Судья?

– Нет, следователь.

Ирина покачала головой.

– Спасибо вам, что проявили участие к одинокой старухе, и я действительно благодарна, но не нуждаюсь в жалости.

– Что вы, Гортензия Андреевна, какая жалость! Нам с Кириллом просто стыдно наслаждаться таким шикарным теликом и ни с кем не делиться.

Учительница рассмеялась, и стало ясно, какой обаятельной девушкой она была когда-то. Обозначились ямочки на морщинистых теперь щеках, глаза блеснули, будто сорок лет назад.

– Не жалейте меня. Да, многого не случилось, но жизнь прошла не напрасно. Я старалась помогать детям стать достойными людьми, и, надеюсь, здоровье позволит мне еще какое-то время это делать. Не сочтите меня хвастливой, но порой я думаю, что передать свои знания и опыт в какой-то мере даже важнее, чем оставить потомство, или совершить научное открытие, или создать шедевр. Так ты будто остаешься в реке жизни, даже когда тебя не станет… Впрочем, мне трудно объяснять что-то сложнее «жи-ши» пиши через «и».

– Я поняла.

Гортензия Андреевна встала и поправила пышный кружевной воротничок тем отработанным движением, как военные поправляют фуражку.

– Еще раз благодарю вас за гостеприимство и радушие, и на этом наше сотрудничество будем считать оконченным.

– Ой, а книжку-то как вам вернуть? – спохватилась Ирина.

– Это подарок. Она ведь и этому очаровательному молодому человеку понадобится.

– Давайте чемпионат все-таки досмотрим.

Ордынцев весь день носился по больнице как безумный. Неопытный дежурант госпитализировал уйму народу не по профилю, и теперь следовало раздать этих пациентов кого на терапию, кого невропатологам, а одного в урологию, потому что молодой специалист умудрился перепутать остеохондроз с почечной коликой. Отделения были и так переполнены, заведующие забирали больных неохотно, предлагали Ордынцеву вспомнить клятву Гиппократа, взять учебник и лечить всех, кого ему послал бог в своей великой милости.

Как только он решил эту проблему и сел за стол проверять истории, так ожил телефон и не умолкал до конца рабочего дня.

Первым позвонил профессор, с которым Ордынцев советовался насчет своей конструкции. Ничего интересного наставник не придумал, зато у него родилась идея, что Ордынцеву надо оформить четверть ставки ассистента кафедры и взять группу.

Владимир прикинул. Денег добавится так мало, что он их даже не заметит, а нагрузка мощная. Это же надо готовиться к занятиям, потом таскать студентов по больнице и зорко следить, чтобы они никого не отправили на тот свет от сильной жажды знаний. Ребята разные, и группы разные, с кем-то приятно работать, но попадаются такие дубины, что с трудом верится в то, что они действительно дураки, а не притворяются. И хамы бывают, и просто наглые и шумные. А он человек мягкий, не обладает грозной силой Гортензии Андреевны, чтобы один раз посмотреть, и никто пикнуть не смел. Да и вообще он на рабочем месте не скучает.

С другой стороны, четверть ставки на кафедре – это он уже считай одной лапой зацепился за науку. Может, получится не просто соискательство оформить, а поступить в заочную аспирантуру, а там как пойдет.

Тут его размышления были прерваны звонком сына, который сообщал, что сегодня родительское собрание.

– Опять краснеть, – вздохнул Ордынцев. – А ты откуда звонишь?

– Из автомата на углу.

– Ты оделся?

– Естественно.

– Ладно, будем считать, что я тебе поверил. Беги обратно в школу, я буду.

Не успел положить трубку, как позвонил Иван Кузьмич с радостной новостью, что детали конструкции готовы. У Ордынцева мелькнула идея отправить деда на родительское собрание, но это было бы, конечно, наглостью, и так Иван Кузьмич проводит с внуком больше времени, чем родной отец.

Что ж, придется принимать удар на себя… Он ведь так и не взял под свой контроль учебу сына. Каждый вечер собирался, и всякий раз что-то отвлекало. Точнее, неудобно было проверять, будто он не верит собственному ребенку. И у них в семье так было заведено, что каждый справляется на своем участке. Костя с трех лет говорил: «Я хожу в детский сад и работаю там малышом», а потом пошел в школу и стал работать учеником, так что ж теперь, лишать его островка самостоятельности? Приучать, что все важное в жизни делается не в охотку, а из-под палки? Да ну, лучше он на родительском собрании лишний раз от стыда сгорит.

Какие-то тонкие нюансы политики и этикета требовали, чтобы Ордынцев заехал к тестю на завод, где на проходной произошла передача конструкции, а коллектив убедился, что Иван Кузьмич не какой-то там презренный несун, а действует строго в интересах науки.

Ордынцев забрал холщовый мешок, полный гаечек, пластинок и штырей (на всякий случай тесть выточил несколько экземпляров разного размера), и, позвякивая будущим прорывом в травматологии, поехал в школу.

Дорогой он сообразил, что ответить профессору. Если поймет, что идея его жизнеспособна, то возьмет группу, а нет, так и смысла нет.

На собрании он предусмотрительно сел за последнюю парту, но Гортензия Андреевна говорила о других детях, в частности о круглой отличнице Олечке Вернер, которая совсем перестала стараться. Ордынцев сам удивился, с каким злорадством услышал эту новость.

– Что же делать, Гортензия Андреевна, – воскликнула Олина мама, такая же прилизанная, как сама Оля. – Я уж не знаю, как на нее воздействовать…

Учительница молча прошлась между рядами.

– Как воздействовать? – вдруг сказала она таким мягким тоном, какого Ордынцев еще от нее не слышал. – Знаете, воспитывать должны воспитатели, а первая задача родителей – любить. Просто любите ваших детей такими, какие они есть. Мы пытаемся исхитриться, найти инструменты, чтобы сделать их такими, как нам хочется, но только простые вещи работают по-настоящему. Обнимайте вашего ребенка и говорите, что вы его любите, каждое утро и каждый вечер, и не важно, как он себя вел и какую отметку получил.

– Но ведь так они нам на шею сядут! – фыркнула Олина мама.

– Так а где им еще сидеть, пока не вырастут? – засмеялся Ордынцев, и тут же указка ударилась об его парту. Он замолчал.

– Любовь и вседозволенность – это разные вещи, так же как эгоизм и самостоятельность. Не надо их путать. Помните пословицу: «Первый раз прощается, второй раз запрещается, а третий раз не допустим вас»? Если ребенок вам соврал, не вешайте сразу на него ярлык лгунишки, а спокойно объясните, что лгать нехорошо. Вот товарищ Ордынцев…

Гортензия Андреевна направила на него указку, Ордынцев на всякий случай приосанился.

– Костя писал как курица лапой, но Владимир Вениаминович наплевал на мои рекомендации поговорить с ребенком, разве что сказал ему, что старая дура придирается, а сын пусть пишет как может…

– Гортензия Андреевна, ну что вы! Не было такого!

– Допустим, но суть не в этом. Важен результат – Костя стал более прилежным, и тетрадки его еще не радуют глаз, но уже не вызывают содрогания.

– Так что ж мне, просто смотреть, как мой ребенок скатывается на тройки?

Учительница резко повернулась к Олиной маме:

– Слушайте, дамочка, а вам не кажется, что вы слишком привередливы? У вас хорошая здоровая и красивая девочка, другие женщины глаз бы отдали за такое счастье, а вы страдаете из-за того только, что есть риск, что она не будет круглой отличницей.

– В нашей семье все оканчивали школу с золотой медалью!

– И вы уверены, что она стоит разрушенной психики вашего ребенка? Еще раз говорю: любите своих детей, хотя бы потому что жизнь – очень хрупкая штука. Все меняется в одну секунду, и вещи, составлявшие цель вашей жизни, вдруг перестают иметь всякое значение. Поверьте, дорогие мои, если случается самая страшная трагедия, и родители теряют ребенка, они жалеют не о том, что он получал тройки, а о том, что лишний раз его не обняли. Каждая ссора, каждая обида сочатся из сердца страшным ядом. И даже если все в порядке, все живы и здоровы, время идет, и через пятнадцать лет никто не вспомнит, что у вашего ребенка было по математике, и значения это абсолютно никакого иметь не будет, а детские обиды сохраняются на всю жизнь. Не обижайте своих детей, ведь научить их быть честными, храбрыми и добрыми гораздо проще любя, чем унижая, а насчет строгости не беспокойтесь. Я обеспечу ее столько, сколько нужно, и даже чуть сверх того.

На этом собрание закончилось, Ордынцев вместе с другими родителями устремился к дверям, но Гортензия Андреевна его остановила.

Он выглянул в окно. Костя гонял в школьном дворе с другими ребятами и, кажется, был увлечен игрой, только Ордынцев понимал, что ребенку давно пора домой. Бедняга целый день проболтался на продленке, даже если сам не утомился, то тело устало в школьной форме.

Сообразив, что он торопится, Гортензия Андреевна предложила пройтись до метро.

Когда вышли на улицу, железки в мешке снова забренчали, Костя заинтересовался, что там, а когда узнал, что работа от деда, объяснил учительнице, что это папин конструктор, с помощью которого он будет собирать для людей новые ноги и руки.

Гортензия Андреевна заинтересовалась, и Ордынцев рассказал ей всю эпопею, а заодно и про предложение преподавать.

– Что ж, это замечательно! Это самое приятное и благородное занятие на свете – передавать свой опыт.

– Как-то не смотрел на это в таком возвышенном ключе…

– А что смотреть? Попробуйте и поймете.

Ордынцев пожал плечами. Им с Костиком в метро было не нужно, но они проводили учительницу, а заодно заглянули в магазин игрушек. Сами по себе игрушки уже не волновали сына, но в центре зала располагался небольшой бассейн, в котором жили водяные черепашки с красными пятнами на голове, и сын любил за ними наблюдать.

Костя примерз к бассейну, а Ордынцев с Гортензией Андреевной остановились возле прилавка с канцелярией. Учительница взяла стопку бумаги для заметок, а Ордынцев, раз уж пришел, запасся главным инструментом врача – купил десять штук ручек.

Вдруг Гортензия Андреевна заговорила с ним о Любови Петровне, какой та была и точно ли трагедию невозможно было предотвратить.

Он отвечал, как мог, честно, но так и не понял, к чему она вела. Хотела пристыдить, напомнить, что, кроме суда народного, есть еще божий и человеческий и ему рано наслаждаться чистой совестью? Или просто любопытство?

Катя так привыкла работать по воскресеньям, что без будильника проснулась в половине седьмого, встала, умылась и, только зажигая газ под чайником, вспомнила, что поменялась сменами, и ей никуда не надо.

Самым разумным было бы, конечно, юркнуть обратно в постель, но спать совершенно не хотелось, как оно всегда бывает, когда у тебя нет абсолютно никаких срочных дел, и Катя подумала, что черт, скорее всего, уже наигрался с чемоданом. Надо поискать, а заодно и уборку сделать. Окна пора помыть.

Ах, как она не любила эти окна… Старалась, оттирала вроде бы до хрустальной чистоты, но как солнце выйдет – бац, разводы! Она и с порошком и без порошка, и тряпкой, и газетой, но идеал был недостижим. Один раз она даже выпросила на работе бутылку эфира, который в смеси со спиртом до блеска оттирал стекло, у тети Любы чуть сердечный приступ не случился от таких нововведений. «Эфир – это средство для наркоза, балда! Конечно, где им еще дышать, как не на подоконнике, крайне мудрая идея! Слава богу, я пришла, пока ты его не раскупорила… Ладно, в который раз Иисус нас спас».

Помня, что начинать надо с самого трудного и противного, она полезла на окно с ведром воды, тряпкой и пачкой старых газет.

Немного ободряло то обстоятельство, что день выдался пасмурный, и разводов сразу будет не видно, а потом наплевать. Дело спорилось, Катя даже запела, и мысли потекли, как всегда за физическим трудом, неглубокие, но интересные и приятные.

Например, почему у тети Любы получалось без разводов, а у нее нет, хотя делали они вроде бы все одинаково. Как в поговорке, из той же мучки, да не те ручки. Тетя Люба обещала, что мастерство придет само, но пока оно к Кате что-то не торопилось.

Эти окна вообще игрушечные, по сравнению с теми, что были в коммуналке у них, огромные, почти в человеческий рост, с решетчатыми переплетами, и тетя Люба мыла их шутя. Катя не помнила, но очень может быть, что она и соседям мыла. Да, кажется, так… В памяти замелькали какие-то отрывочные картинки, как тетя Люба выходит с тазиком от соседей… А вот они идут в игрушечный магазин и покупают куклу за шесть рублей, ту самую, о которой Катя давно мечтала, и набор бархатной цветной бумаги – это было вообще блаженство!

Катя улыбнулась, почти наяву ощутив тогдашнее свое счастье. И как-то оно казалось простым и естественным состоянием, таким, что иначе бывает только в книжках «Маленький оборвыш» и «Оливер Твист». Только там детей бьют, унижают и заставляют работать, а у нас другое время, другая страна, и нечего бояться.

И когда мама умерла… Плохо помнятся те скорбные дни, но чего точно не было, так это страха за свою судьбу. Ни на секунду она не испугалась, что может пропасть. Ни на секунду?

Спрыгнув с подоконника, Катя села на диван и зажмурилась, вспоминая.

Ни на секунду?

– Да вспоминай ты уже! – воскликнула она и на всякий случай стукнула себя по лбу.

И помогло, будто кино включилось.

К ним пришел дядя Миша Самоделкин, потому что «сорок дней» и «надо помянуть».

Катя не понимает, что такое «сорок дней» и почему это важно. Утром они с тетей Любой ходили на кладбище, и Катя смотрела на холмик желтого песка, и было очень стыдно, что она ничего не чувствует, не ощущает, что мама здесь.

Вместе с тетей Любой она послушно убирала привядшие цветы, раскладывала новые, но это казалось все зря и не важно, ведь если мама на небе, то она, наверное, видит Катю всегда, а не только когда она сюда приходит.

И все равно плакала и устала, и тетя Люба быстро уложила ее на свой диванчик за шкафом.

Катя действительно уснула ненадолго, и когда открыла глаза, тетя Люба с дядей Мишей еще сидели за столом.

Она хотела выйти к ним, но прислушалась и поняла, что они ведут какие-то скучные взрослые разговоры и сегодня не станут ради нее прерываться, потому что сорок дней.

Кате было очень стыдно, но она не могла не думать, что обычно дядя Миша приносил ей что-нибудь, говорил: «Я по дороге зайчика встретил, он просил тебе передать», – и лет до пяти была заинтригована и мечтала с этим зайцем познакомиться.

А теперь она лежала тихонько и думала, что очень плохая и злая девочка, потому что в сорок дней не может не думать об этом.

– Надя видела Малиновского, – сказала тетя Люба.

Катя наморщила лоб и стиснула кулачки, чтобы подробно вспомнить, что было дальше.

Но нет. Только волну ужаса, обдавшую ее, когда тетя Люба сказала, что это страшный человек и ни перед чем не остановится. Что еще? Кажется, дядя Миша говорил, что надо пойти куда следует, а тетя Люба ответила, что больше никому не верит. Да, помнится, Катя еще удивилась – как это не верит? А мне?

Слышала ли она тогда слова «обрубил концы»? Наверное, не просто так же они пришли ей в голову.

Тогда она так испугалась страшного Малиновского, что выбежала из-за шкафа к тете Любе, и взрослые стали утешать ее, и больше эту тему не поднимали. Кате стыдно было признаться, что она подслушала, а на следующее утро скорбь поглотила страх. Малиновский был напрочь забыт до сегодняшнего дня.

Тут створка открытого окна хлопнула под ветром, и Катя очнулась, побежала домывать.

Малиновский… Нет, больше никогда она от тети Любы эту фамилию не слышала и от дяди Миши тоже. Впрочем, он был больше мамин друг, поэтому стал приходить к ним гораздо реже, чем раньше.

Или то было просто короткое сновидение перед пробуждением и странный разговор просто пригрезился ей?

Покончив с окнами, Катя взялась за остальную уборку, заглянула во все углы, даже отодвинула диван, хотя знала, что под него чемодан не влезет.

И на балконе посмотрела, хотя в этом-то уж вовсе не было никакого смысла.

Вдруг чемодан кому-то понадобился, хотя непонятно, кому и зачем, ну, допустим, киностудия попросила для фильма из жизни пятидесятых, и добрая тетя Люба отдала, вынув все бумаги и перепрятав их.

Ладно, мы не привыкли отступать. Катя ринулась на шкафы и книжные полки.

Перетрясла все, нашла спрятанную между страниц книги Веры Кетлинской «Мужество» розовую десятку, и больше ничего.

Теперь она могла точно сказать – семейного архива в квартире нет. Если тетя Люба кому-то его дала для изучения, этот кто-то давно должен был позвонить и вернуть. Даже не потому, что очень честный, а просто чужие бумаги занимают место, а выкинуть их на помойку мало у кого рука поднимется. Это уж совсем сволочью надо быть, тетя Люба с такими не зналась.

Оставалось протереть зеркало в коридоре. Она занесла руку с влажной газетой и только тут заметила половинку тетрадной странички, заткнутую за раму. Это, уходя, оставила та странная бабка, наказав звонить, как только Катя вспомнит что-то необычное.

Вроде бы она выбросила телефон этой сумасшедшей, а оказывается, нет, только собиралась.

Ведь хорошо же, когда есть кому звонить, когда происходит что-то необычное! Катя засмеялась и подняла трубку.

Ирина официально радовалась, что Гортензия Андреевна от нее отстала и можно сосредоточиться на семейных заботах, но какой-то червячок все-таки точил.

Сегодня вдруг обжарила овощи для супа непосредственно в кастрюле, как советовала учительница, а для котлет, пропадать так пропадать, взяла две столовые ложки. Получалось не очень быстро и не слишком ловко, но интересно и технологично, а главное – руки чистые.

Увлекшись, она подумала, что Гортензия Андреевна наверняка владеет еще какими-нибудь секретами мастерства, а когда вспомнила, что учительница больше к ним не придет, стало почему-то грустно.

Обиделась за фигурное катание? Но Ирина звала, тщательно подбирая выражения, специально старалась, чтобы приглашение невозможно было трактовать как приглашение из жалости.

И в архив она с шебутной бабкой ходила, и родного сына позволяла до шока доводить… Нет, непонятно, почему Гортензия Андреевна вдруг так резко прервала только что начавшиеся приятельские отношения.

Самое смешное, что и Егор вроде как скучал. Он прочел подаренную книжку от корки до корки, вдоль и поперек, спереди назад и сзади наперед, и теперь ему не терпелось доложить Гортензии Андреевне все, что он из книги вынес.

Был у сына еще интерес: в повести была приведена математическая задача, над которой безуспешно бился не только герой повести Витя, но и Егор и его родители-гуманитарии.

Одна надежда оставалась, что Гортензия Андреевна подскажет правильный путь, а теперь вот не придет она больше в гости.

Черт, она к самым лучшим своим заседателям так не привязывалась, как к этой вздорной старухе!

В пятницу Кирилл принес с работы потрепанный сборничек про Мартина Бека, который ему дали почитать до понедельника.

Ирина всю субботу облизывалась, но только после обеда в воскресенье, переделав все домашние дела и отправив Кирилла гулять с детьми, легла на диван с книжкой и погрузилась в повествование.

Книга из тех, от которых не оторвешься, да и нельзя этого делать, потому что Кириллу завтра отдавать, – весь цех на очереди, а ведь это страшная пытка – так и не узнать, чем кончился детектив.

Ирина глотала страницу за страницей и так увлеклась, что не сразу расслышала звонок в дверь.

«Опять ключи забыли!»

Но на пороге стояла Гортензия Андреевна.

– Прежде чем открывать, необходимо спросить, кто там, или по крайней мере установить дверной глазок.

– Я думала, это муж с детьми…

– А это я. И с весьма серьезным разговором.

Сняв пальто, Гортензия Андреевна прошла в комнату, села на краешек дивана и несколько раз клацнула замочком своего ридикюля.

– Слушаю вас, – сказала Ирина, когда пауза затянулась.

– Можно воды?

Ирина принесла, гостья долго пила маленькими глоточками, вернула стакан и снова замолчала.

– Что случилось?

– Где наша схема?

Получив рулон ватмана, Гортензия Андреевна вдруг попросила ножницы и принялась методично разрезать бумагу на узкие полоски.

– Надеюсь, никто его не видел, кроме вашего мужа?

Изумленная Ирина отрицательно покачала головой.

– Вам кажется, что я странно себя веду?

– Не без этого.

– Просто не могу принять решение, что со мной случается довольно редко. Пока ехала к вам, план казался превосходным, но, войдя в ваш уютный дом, я снова стала сомневаться, имею ли я право втягивать вас…

Ирина пожала плечами:

– Вы скажите, в чем дело, а я сама решу.

– Разумный подход. Действительно, как я всегда говорю своим ученикам, лучше горькая правда, чем сладкая ложь. В конце концов, мы с вами не знаем, насколько все далеко зашло…

– К сути.

– Итак, по порядку. Вас, верно, удивил мой поспешный уход из вашего дома?

– Удивил – не то слово.

– Дело в том, что я наконец поняла, что именно общее у сестер Красильниковых и Михальчука могло стать причиной их смерти. Все трое находились в годы войны на оккупированной территории.

– Гортензия Андреевна, но это было так давно…

– У военных преступлений нет срока давности, – отрезала учительница, продолжая нарезать ватман, – к сожалению, множество коллаборационистов избежали справедливого наказания. В годы войны и сразу после победы у страны было множество забот, и не всегда удавалось скрупулезно расследовать преступления негодяев, служивших немцам.

Ирина пожала плечами, принесла из кухни вторые ножницы, забрала у Гортензии Андреевны половину листа и тоже стала превращать его в лапшу. Цель этого действа была ей не ясна, но нельзя сидеть сложа руки, когда старшие работают.

– Да, я знаю, что у современной интеллигенции модно считать, что расстреливали всех подряд, но поверьте мне, это далеко не так. Негодяи, как правило, получали более мягкое наказание, чем заслуживали, а многим вообще удалось скрыться. Кто-то присвоил себе чужие документы, кто-то обманом прошел фильтрационные лагеря и затерялся на просторах нашей Родины… Когда страна залечила первые раны, поиск предателей был организован на высоком уровне, созданы целые подразделения со специальными агентами-опознавателями и колоссальные силы задействовали в том числе и с целью не осудить невиновного человека. Ведь для того, чтобы швырять в застенки всех подряд, ни ресурсов, ни навыков особых не нужно. Хватай да кидай, вся премудрость.

– Я практику по военным преступлениям знаю не очень хорошо.

Гортензия Андреевна сухо улыбнулась:

– Вот именно, военные преступления, а не просто работа на немцев, на которую люди соглашались, чтобы выжить. Среди них, кстати, многие были связаны с партизанами, практически в каждом городе было организовано подполье… Даже находясь среди фашистских захватчиков, люди сражались за свою страну. Но были и другие, трусливые, жестокие твари, которые, пока их братья проливали кровь на фронте, издевались над людьми в немецком тылу. Они такое творили, что внедренные к ним наши агенты не выдерживали, сходили с ума или кончали жизнь самоубийством. Под немцами эти мрази были смелые, а теперь готовы на все, чтобы правда об их преступлениях не вышла наружу, поэтому, как только я заподозрила, что все трое могли быть убиты, потому что вышли на след карателя, то сразу простилась с вами, чтобы не подвергать вас опасности.

– Очень любезно с вашей стороны.

Гортензия Андреевна усмехнулась и собрала готовые полоски бумаги на манер вязанки хвороста.

– Вы хотите знать, что заставило меня передумать? Расскажу. После разговора с вами я стала думать, как обратиться в соответствующие органы, чтобы мою информацию взяли в разработку. А вот не надо смеяться, Ирина Андреевна! Вопреки вашим стереотипам, в КГБ далеко не всякий бред сумасшедших старух принимают за чистую монету. Но слава богу, что я не успела никуда сообщить, потому что сегодня утром мне позвонила девочка Катя и сказала, что Красильникова называла фамилию «Малиновский»!

– И?

Гортензия Андреевна встала и быстро заходила по комнате.

– А это матерый враг! Матерый! Куда опаснее, чем самый жестокий коллаборационист. Девочка Катя, да и мы с вами, в безопасности ровно до тех пор, пока он не знает, что мы вышли на его след.

– А мы вышли?

– Сейчас не до шуток, Ирина Андреевна. И психиатрическую бригаду вызывать тоже пока рановато.

– В мыслях не было.

– Тогда открою вам одну тайну: во время войны я служила в Смерше.

– Правда?

Гортензия Андреевна кивнула:

– Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если бы нас не расформировали в сорок шестом году… Но сейчас не об этом. Я сразу обратила внимание, что Красильниковы и Михальчук находились в оккупации в Орловской области, где было не только очень сильное подполье, нанесшее существенный урон врагу, но и довольно долго располагалась абвергруппа-107. Кроме того, там из коллаборационистов была сформирована мощная тайная полиция, которую называли «Русским гестапо». Страшные вещи творились…

Гортензия Андреевна прерывисто вздохнула, и Ирина, чтобы дать ей успокоиться, вышла на балкон взглянуть на детей.

Егор играл с ребятами, а Кирилл медленно прохаживался с коляской по периметру двора. Он говорил, что это помогает ему писать стихи.

В весенних сумерках детский смех разносился особенно звонко. Обычный мирный день мирного года, захламленный мелочными тревогами, разочарованиями и обидами. А ведь это счастье, что не воет сирена, предупреждая о налете, муж катает колясочку, а не лежит в окопе с простреленной головой, дети сыты, и никто не ворвется в твой дом, не забьет, не запытает до смерти…

Люди так привыкли к мирной жизни, что она уже не воспринимается как счастье. Да, тот психиатр на суде правильно сказал, что призывы начальства к героизму подчиненных это плохая риторика. И что героизм вытекает из чужого идиотизма – тоже верно. Но когда человек считает, что мирного неба над головой ему мало – он унижает себя.

– Чайку хотите?

– Ради бога, Ирина Андреевна, не будем отвлекаться на условности этикета. Вот поймаем негодяя, тогда и попьем.

– Простите?

– В общем, услышав данную фамилию, я немедленно поехала к своему бывшему начальнику. Он очень стар и немощен, больше скажу, его считают маразматиком…

– Ну отлично!

– Не перебивайте меня, пожалуйста. Я тоже сомневалась, что он сообщит мне что-нибудь полезное, но когда человек погружается в бездну старческого безумия, профессиональные навыки он утрачивает в самую последнюю очередь. Я, например, точно знаю, что, когда впаду в полный маразм, буду способна вести уроки еще как минимум год. Курица же бегает без головы…

Гортензия Андреевна засмеялась, а Ирина развела руками, не зная, что на это можно необидное ответить.

– В общем, услышав фамилию «Малиновский», начальник дал мне исчерпывающую справку. Федор Сергеевич Малиновский сдался в плен в сорок первом году и добровольно согласился сотрудничать с фашистами, мотивируя это тем, что его отец, священнослужитель, был расстрелян большевиками, и за это он ненавидит советскую власть. Он прошел разведывательно-диверсионную подготовку в абвергруппе-107, после чего его неоднократно забрасывали в наш тыл с различными заданиями, и он всякий раз исполнял их так успешно, что получил германскую серебряную медаль «За храбрость», затем Железный крест и, наконец, звание обер-лейтенанта немецкой армии. Он преподавал в разведшколе при абвергруппе, лично разработал несколько учебных пособий для разведчиков и к концу войны дослужился до начальника разведывательного пункта по заброске вражеской агентуры в советский тыл. По оперативным данным, он погиб в конце сорок четвертого, но мой начальник сильно в этом сомневался. В абвергруппу были внедрены наши сотрудники, и они не видели приказа, что Малиновский с честью погиб за великую Германию, каковой издавался по правилам немецкой разведки в таких случаях, и никто из задержанных после войны командиров абвергруппы не утверждал, что Малиновский умер, более того, один из рядовых следователей утверждал, что видел его в Мюнхене незадолго до конца войны. В общем, Малиновский – крупная фигура, матерый враг, опытный и осведомленный разведчик, и на его поимку были брошены большие силы, но все безрезультатно. После указания на встречу в Мюнхене следы его потерялись, и оставалось только надеяться, что он действительно погиб, а тот следователь просто обознался или хотел набить себе цену в глазах допрашивающих его смершевцев.

– Гортензия Андреевна, но даже если он тогда не погиб, сколько лет-то прошло!

– Ну вот я, например, жива и здорова! И Любовь Петровна могла еще жить и жить… Ах, лучше бы сжечь эту нашу макулатуру, – воскликнула учительница, когда Ирина собрала бумагу и хотела отнести в мусорное ведро.

– Это уж слишком, – Ирина засмеялась, – это уж нужно фантастическое стечение обстоятельств, чтобы этот ваш Малиновский решил порыться в помойке у нашего дома.

– Про фантастику расскажите сестрам Красильниковым или Михальчуку.

Она сказала это так, что Ирина поежилась и отнесла обрывки в ванную, положила в оцинкованную шайку, которой никогда не пользовалась, но боялась выбросить, потому что это было семейное имущество Кирилла, побрызгала немного его одеколоном и подожгла.

Гортензия Андреевна встала рядом, и несколько минут женщины молча наблюдали, как в огне чернеет, съеживается и рассыпается бумага.

– Можно было и не резать, – вздохнула учительница.

Итак, что получается? Точных сведений, чем занимались девушки Красильниковы в оккупации, нет, но Малиновского они вполне могли знать в лицо. Или работали при абвергруппе, или Малиновский ухаживал за кем-то из них, он ведь был молодой мужчина, а природа всегда берет свое. Или просто он считался знаменитостью, герой рейха, кавалер Железного креста. Через много лет после войны Надежда Красильникова где-то увидела Малиновского, узнала его и успела рассказать сестре прежде, чем он ее убил. Почему женщины не обратились в соответствующие органы? Трудно сказать. Негативный опыт общения с властью, или банально испугались, что доблестные кагэбэшники не поймают предателя, но шум поднимут, он поймет, кто его сдал и отомстит. После смерти сестры Любови Петровне стало еще страшнее, но, наверное, у нее были основания полагать, что Малиновский о ней не знает, поэтому она ничего не сказала в милиции, поделилась только с другом юности. Михальчук не предал ее доверия, не настучал куда следует, но каким-то образом через много лет вычислил Малиновского самостоятельно и был им убит таким образом, что все сочли это естественной смертью. Гортензия Андреевна правильно заметила, что он не просто коллаборационист, а профессиональный разведчик-диверсант, стало быть, обучен таким методикам, что нормальному человеку и во сне не приснятся. Дальше что? Через Михальчука вышел на Любовь Петровну? Почему бы и нет? Убил старика и забрал его записную книжку, и…

– Слушайте, дамы, вы давайте поосторожнее с вашими сатанинскими обрядами, – раздался за спиной голос Кирилла, – здрасте, Гортензия Андреевна!

Учительница кивнула и вышла из ванной, а Ирина смыла пепел из шайки и затолкала ее обратно под ванну. Сквозь шум воды она слышала, как Гортензия Андреевна о чем-то говорит с Егором, как Кирилл уговаривает ее поужинать и посмотреть фильм, а потом он ее проводит до самого дома.

«Учитывая ее прошлое, еще неизвестно, кто кого проводит», – усмехнулась Ирина. Ей все еще трудно было поверить, что война, окончившаяся почти сорок лет назад, вдруг ворвалась в ее нынешнюю жизнь.

Она села на бортик ванной. Пусть Егор выяснит насчет своей задачки, а она пока соберется с мыслями. Если Малиновский вычислил Любовь Петровну по записной книжке, получается, он ее знал так близко, что за столько лет не забыл ее фамилии. Это логично – ведь вряд ли Надежда сообщила Малиновскому, что узнала в нем немецкого шпиона. Значит, он тоже ее узнал, раз убил. Про существование сестры тоже знал. Это вовсе не значит, что девушки тоже работали на немцев, скорее всего, Малиновский квартировал в их доме или по соседству. Ладно, суть не в этом, а в том, что он увидел телефон Красильниковой, понял, что они общаются с Михальчуком, и поэтому женщину надо устранить. Почему не тронул Катю? Сентиментальный стал к старости, или чистый прагматизм. Лишний труп – лишние подозрения. Непонятно только, на кой черт так усложнять и убивать Красильникову на рабочем месте? На улице в темном углу или на лестнице, и все свалили бы на местных гопников, никто и не почесался бы даже. Вырвал серьги из ушей, все. Первый же слабый духом малолетка, пойманный на аналогичном преступлении, взял бы на себя и этот труп.

Зачем пробираться в больницу, когда приемные часы давно закончились и двери все закрыты, и убивать медсестру в многолюдном по сути помещении. Да, вечер, да, все по палатам, но в любую секунду из любой двери может появиться пациент или кто-то из персонала. Что, за сорок лет матерый немецкий шпион перековался в настоящего советского человека и пламенно полюбил трудности?

Не мог же он знать, что некий алкаш впадет в психоз и все свалят на него!

Или алкаш и есть Малиновский? А почему бы и нет, собственно? Выправил себе документы на двадцать лет моложе, и алиби готово. Какие диверсии, граждане, опомнитесь, я в те дни еще мамкину сиську сосал. А что так выгляжу? Я ж алкоголик, господи, скажите спасибо, что я вообще жив. Смешно, но, возможно, и это оптимальный вариант. Глодов, шпион он или нет, а сидит, надежно запертый в психушке, и не только изолированный, но и нашпигованный всякими препаратиками, которые приковывают к койке сильнее любых уз. Побег практически исключен, он не опасен, значит, следует пока сосредоточиться на других версиях.

Гортензия Андреевна права. Малиновский не просто опытный и профессиональный разведчик – это враг, сорок лет проведший на чужой территории в ожидании разоблачения. У него должно было развиться звериное чутье на опасность, которое среагирует, если хоть что-то пойдет не так. Им с Гортензией Андреевной вряд ли что-то реально угрожает, а вот Катя – совсем другое дело. Убив Любовь Петровну, Малиновский проник в квартиру и украл все ее личные бумаги, а девочку пожалел, но может изменить свое решение, если почувствует угрозу.

Допустим, кагэбэшники поверили Гортензии Андреевне и начали расследование. Как бы скрытно они ни действовали, круги по воде все равно пойдут, Малиновский почует это и, как говорят в фильмах про шпионов, или обрубит все концы, или, в лучшем случае, заляжет на дно, откуда его уже никто не достанет.

А что там шуршит какая-то старая учительница, никому неинтересно.

Сообразив, что слишком засиделась в одиночестве, Ирина вышла из ванной. Кирилл уже поставил сковородку на огонь и собрался крошить туда оставшуюся с обеда картошку.

– А где?

– Пошла Егору задачу объяснять.

– Ужинать останется?

– Вроде да.

– Достану тогда банку баклажанов.

Открыв кладовку с заготовками, Ирина заметила, что полных банок почти не осталось, только несколько трехлитровок с компотом из красной смородины, который никто в семье не любил, и Ирина закатывала его больше от дачной скуки, чем впрок. Кажется, на даче в подполе еще стоят огурцы и банка экспериментальных помидоров в спирте. Интересно, во что они превратились за зиму?

Скорее бы снова на дачу… Она с Володей уедет прямо в мае, а Егору придется задержаться до начала каникул.

В этом году она уже знает, что, куда и когда сажать, и привезла от сестры руководство по вязанию толще Малой Советской энциклопедии, и нитки со спицами уже купила. Впереди спокойное дачное лето, насыщенное простыми трудами, а тут какие-то немецкие шпионы, разведгруппы абвера, бабки из Смерша… Попахивает белой горячкой не хуже, чем у Глодова. Гортензия Андреевна нагнетает обстановку, но на самом деле бояться нужно одного – если Ирина займется поисками несуществующего шпиона, то в итоге сделается всеобщим посмешищем.

Крикнув Ирине, чтобы выключила газ, Кирилл помчался в булочную за чем-нибудь к чаю.

Гортензия Андреевна вышла из комнаты Егора, процедила, что он замечательный мальчик, и Ирина поняла, что не сможет отказаться от сотрудничества, каким бы опасным или идиотским оно ни обернулось.

– Я только должна обо всем рассказать мужу.

– Справедливо.

Дети спали, а они все сидели на кухне, обсуждая план действий. Гортензия Андреевна склонялась к мысли, что Малиновский попал в больницу случайно в качестве пациента. Точнее сказать, то был не случай, а возмездие, которое рано или поздно настигает предателей.

– Странное какое-то возмездие, ударившее по своему же орудию, – усмехнулся Кирилл.

– Просто Любови Петровне следовало сразу сообщить о своих подозрениях куда следует.

– И оказаться на соседней койке с Глодовым, – фыркнула Ирина.

– Я бы так точно решил, что старушка ку-ку.

Кирилл засмеялся, но Гортензия Андреевна взглянула так, что он мгновенно замолчал.

Чайник закипал, лампа, низко висевшая над обеденным столом, с плетеной корзинкой вместо абажура, светила мягко, как огонь в камине.

Немножко пахло рижским бальзамом и свежими булочками, рядом сидел муж, простое мещанское счастье, о каком она мечтала, став взрослой. И вот, пожалуйста, стоило ей его добиться, после долгих лет пинков судьбы и собственных ошибок пристать к спокойному берегу, как появляется Гортензия Андреевна и тянет ее в детские мечты о подвигах.

Выходи, Ира, бросай все, давай в шпионов поиграем!

Первым делом надо добыть списки поступивших в день гибели Красильниковой, причем не только в травму, но и в другие отделения. В приемном покое еще ведется какой-никакой контроль за входящими, а внутри стационар это единый организм. Отделения, если это не инфекция и не психиатрия, не запираются даже на ночь, в десять вечера так уж точно все еще нараспашку.

Огромная больница, за сутки поступает больше ста человек, и как минимум треть, а то и половина окажутся подходящими по возрасту, ведь старики болеют чаще молодых. Из них можно будет исключить только женщин и тяжелых, потому что даже самый разнемецкий шпион не способен придушить человека, сам находясь в остром периоде инсульта. По самым оптимистичным данным, человек двадцать у них останется, и как они будут их проверять вдвоем с Гортензией Андреевной? Официальные запросы делать опасно, да и бессмысленно. За сорок лет органы уж зацепились бы, будь там за что зацепиться. Ладно, будем решать задачи по мере поступления. Пока вопрос номер один: как запросить данные из больницы, чтобы не вызвать подозрений? Можно ли обратиться к Ордынцеву? Вроде бы старушка больше его не подозревает. Убивать Любовь Петровну у него мотивов нет, а для шпиона он по возрасту не подходит. Его связь с Михальчуком тоже объясняется через Красильникову. Она устроила своего старого приятеля в больницу, а там уж два энтузиаста нашли общий язык. Пожалуй, во всей этой шизофренической ситуации подозревать Ордынцева особенно глупо, ну а, с другой стороны, психовать так психовать! Если чутье подсказывает не связываться с ним, то и не надо.

Соблазн велик. Позвонить прямо сейчас, и завтра утром список будет у них перед глазами. Владимир Вениаминович не откажет первой учительнице сына и судье, которая его оправдала.

Ордынцев кажется хорошим и порядочным человеком, и почти на сто процентов именно такой и есть, только внутренний голос шепчет: не надо ни о чем его просить.

Ирина принесла из коридора записную книжку. Буквы на срезе давно уже стерлись, странички обтрепались, некоторые номера остались без последних цифр, приходится или вспоминать, или прозванивать наугад.

На букве «Г» почти не оставалось свободного места, поэтому телефон Гарафеева она записала поперек страницы возле корешка и с большим трудом его теперь расшифровала.

Он врач и лучше всех знает, как добыть информацию по больнице без лишнего шума.

Игорь Иванович сразу ее узнал, судя по голосу, обрадовался и на предложение встретиться согласился подъехать прямо сейчас. Надо, значит надо, и ничего, что поздно, ведь они с женой как раз приобрели машину, и лишний раз прокатиться ему только на пользу пойдет.

Ирина рассказала Гортензии Андреевне, что это ее бывший заседатель, врач, и, во-первых, ему можно доверять, а во-вторых, суть дела раскрывать не обязательно.

– Может, все-таки в милицию? – спросил Кирилл. – И не потому что я боюсь, просто не люблю самодеятельности ни в какой форме.

– А группа твоя это что, не самодеятельность?

Кирилл засмеялся:

– Потому и не люблю. Ну вычислите вы его и что дальше?

– Будет с чем идти в органы.

– Но если вы думаете, что сейчас не станут слушать, почему послушают тогда?

– Кирилл, сейчас мы действуем вслепую, и даже самые компетентные специалисты будут действовать точно так же, и это ставит под угрозу жизнь Кати. Но если у нас появится реальный подозреваемый, то я смогу контролировать ситуацию и защитить девочку, понимаете?

– Ну если так все серьезно, она может у нас пока пожить, правда, Ир?

– Конечно. Комната есть.

– А в институт и на работу вы будете ее водить?

– Тут сложнее.

– Вот именно. Нет, мерзавец наверняка приглядывает за девочкой, поэтому жизнь ее должна идти совершенно как обычно, чтобы его не насторожить. И мы будем тихими как мышки, но в конце концов я выведу предателя на чистую воду.

– Столько лет прошло… Он уж, наверное, сам не верит, что был немецким агентом.

– Слышала я такие оправдания, – сухо сказала Гортензия Андреевна, – мол, оступился, дал слабину, но искупил потом честной жизнью. А те, кто погиб из-за тебя, им как быть? И другие оправдания слыхала. Ах, я такой весь русский дворянин, воевал не против России, а против проклятых большевиков за веру, царя и отечество. Но убивал-то ты не большевиков, а женщин, детей и стариков, а если попадал на фронт, то братьев своих бил. Предательство всегда предательство, в какие одежды его ни наряжай. Знаете, ребята, я только один раз… Нет, не сочувствовала предателю, но какая-то искорка сомнения возникла, хотя этот офицер нанес нашему флоту колоссальный урон. Это был, безусловно, одаренный разведчик, служивший в штабе Черноморского флота. Когда наши войска оставили Севастополь, он мог эвакуироваться с последним самолетом, но уступил свое место раненым бойцам, остался на тридцать пятой батарее, оборонялся до последнего, но силы были не равны, солдаты взорвали батарею и отошли на мыс Херсонес. Страшные часы провели они там, из последних сил сдерживая натиск немцев, ждали, что за ними придут, а дождались только смерти и плена. Командование не захотело рисковать кораблями и бросило своих солдат. Потом этого офицера предали его товарищи, сообщив немцам, кто он такой и каким объемом секретных сведений обладает, но и тогда он не сдался. Его месяц держали в карцере, но согласился он на сотрудничество только тогда, когда перед ним стали расстреливать матросов, одного за другим. Будешь говорить? Нет? Выстрел. Снова нет? Снова выстрел. Тут мало у кого духу бы хватило. Ну он и рассказал… Наверное, понимал, что своим признанием губит больше жизней, но когда тебе в лицо летят чужие мозги, становится не до арифметики.

Кирилл вздрогнул:

– Не дай бог оказаться на его месте.

– Вот именно. И это единственный враг, которого я не оправдываю, но считаю не мразью и падалью, а человеком, который сломался под чудовищным давлением обстоятельств.

– А вы его сами поймали?

Гортензия Андреевна улыбнулась:

– Что вы! Было б так, я бы сейчас сидела не с вами, а в высоких кабинетах. Его вычислили только через десять лет после войны, официально через родственников, но то, думаю, была легализация оперативных данных. Тоже был человек как человек, только часто переезжал с места на место и все в города, где строились объекты атомной промышленности. Ну дальше, детки, начинается совсем секретная часть, о которой даже я не знаю. Главное, что он не просто скрывался от возмездия, а работал на иностранную разведку, и я боюсь, что Малиновский делает то же самое.

Тут в дверь осторожно постучали. Ирина специально просила Гарафеева не звонить, чтобы не проснулись дети.

Игорь Иванович вошел бодрый, помолодевший, будто только из отпуска. Рассказал, что жена месяц назад родила ему девочку, а теперь и дочка ждет, и скоро он будет весь в младенцах.

Надо же, подумала Ирина, почти год прошел, как Гарафеев заседал у нее, а будто вчера расстались.

По тону Ирины он решил, что у нее нелады со здоровьем, поэтому и примчался так быстро и без вопросов, а узнав, что всего-навсего надо узнать фамилии больных, покрутил пальцем у виска.

– А по телефону нельзя было спросить?

– Нет, молодой человек, нельзя, – вступила Гортензия Андреевна, и Гарафеев скромно опустился на стул. Пока Кирилл наливал ему чаю, Игорь Иванович сказал, что проблемы никакой не видит. Сходит в архив и под предлогом, что для научной работы, выпишет что надо. Скажет местной бабульке, что для диссертации ему нужно сформировать контрольную группу из другой больницы, и пусть докажет, что это не так.

– А вам зачем?

– Так, одну гипотезу проверить. Только, молодой человек, по возможности не говорите, за какой день вам требуются данные.

– Да без проблем.

– И вообще никому не сообщайте, что вы действуете по нашей просьбе.

– Лады. Пусть все думают, что я на старости лет взялся за ум и обратился к научным изысканиям.

Гарафеев повез Гортензию Андреевну домой, и Кирилл с Ириной наконец легли спать. Включив ночник, она хотела дочитать про Мартина Бека, но Кирилл мягко вынул книжку у нее из рук.

Она прижалась к мужу.

Потом лежали, обнявшись.

– Бабка, конечно, люто параноит, но ты будь осторожна, Ира, и никуда не ввязывайся. Меня посылай, если что. И список у Игоря Ивановича я сам заберу для конспирации.

– Хорошо. Принимаешься в игру. Давай спать.

Ирина свернулась калачиком. Было искушение дочитать книжку на кухне, но теплый уют постели и сон победили. Так она никогда и не узнает, чем там у шведов дело кончилось.

«Ничего, Мартин Бек, у нас тут тоже кое-что интересненькое происходит, не хуже, чем у тебя».

Ордынцев переживал странное время, будто сегодня это не только сегодня, но и пятнадцать лет назад, когда он был юн и влюблен.

После работы он шел к автобусу, внимательно вглядываясь в людей, спешащих навстречу – нет ли среди них Кати, бегущей на смену? Просто хотелось посмотреть на нее и улыбнуться, ничего больше.

Он стал заглядывать в оперблок чаще, чем раньше, и загадывал, что если встретит Катю, то весь день пройдет хорошо.

Сердце екало и замирало, как в юности, и он до конца не мог понять, по ком это – по Кате или по жене.

Просто она растормошила, разбудила его воспоминания о первой любви, когда голова кружилась при виде Сани.

И да, он знал, что это быстро проходит, и настоящая любовь начинается много позже, и путь к ней требует много труда, и своей глупой влюбленностью он оскорбляет, наверное, память жены даже больше, чем если бы тогда переспал с Катей.

Все так, все так.

Неужели можно одновременно любить двух женщин, мертвую и живую?

Он сам не понимал, что с ним происходит, знал только, что выбит из состояния душевного покоя, к которому привык.

Чтобы совсем не расшататься, Ордынцев решил приналечь на работу. Он договорился в морге, чтобы ему позволили поэкспериментировать на трупах, и дело пошло.

Конструкция требовала серьезных доработок, но в целом идея оказалась стоящей.

Сегодня Иван Кузьмич работал в первую смену и обещал забрать Костика из школы, поэтому Ордынцев с чистой совестью задержался в морге до половины шестого и ушел, только когда санитары начали демонстративно кашлять и поглядывать на часы.

После низких сырых помещений, пропитанных смертью, наступающие сумерки показались ему упоительными. Солнце еще не село, но день угасал, наступало самое таинственное время, когда очертания предметов расплываются, прежде чем исчезнуть в ночной темноте.

Буйно растущие возле морга кусты уже покрылись легкой дымкой. Листочки еще не распустились, но проклюнулись и пахли новой жизнью.

«А там не успеешь оглянуться, как снова осень», – засмеялся Ордынцев, зажмурился, открыл глаза и увидел, как Катя идет ему навстречу с огромным мешком из рыжей клеенки.

Он подошел, забрал у нее мешок, и вместе они направились к мусорным бакам.

– Я смотрю, неплохо потрудились. А что ж сама-то? Не царское это вроде дело.

– Бригадный подряд. Сегодня без санитарок.

– Бедняга. Смотри, не простудись.

Катя пожала плечами. Они были одеты совершенно одинаково – в хирургические костюмы и белые халаты, все из ситца.

Дойдя до помойки, Ордынцев отточенным движением вывернул содержимое мешка в бак.

– Помнят руки-то!

Катя улыбнулась и забрала у него мешок.

Повернули назад. Ордынцеву хотелось прогуляться с ней подольше, но он боялся, что она замерзнет, и ускорил шаг.

Вспомнилось, как он был на санитарской практике после первого курса и там получил первый урок, как руководить людьми. Их было трое – два студента и один трудный подросток Юрик, которого направили в больницу то ли на исправительные работы, то ли на трудовую повинность, суть в том, что он совершенно не был заинтересован в результате. Ордынцев с товарищем старались, чтобы получить хорошую оценку, а Юрику на все было плевать, и он ничего не делал. Курил, пил чай, сидел на подоконнике, в общем, занимался чем угодно, но к швабре не прикасался. Ордынцев не любил жаловаться и в принципе считал, что доносить неприлично, а товарищ его вломил Юрика старшей сестре по полной программе, но та заявила, что пусть разбираются между собой, ей главное, чтобы работа была сделана.

После этого Юрик утратил последние остатки страха и проводил дни, загорая на крыше.

Так Ордынцев понял, что распределение нагрузки – дело руководителя, а не коллектива, и не годится, когда у тебя подразделение функционирует только потому, что одни подтирают за другими.

Ведь по-настоящему сознательная у него из медсестер только Красильникова была, остальные нет-нет да и норовили сачкануть. Ордынцев следил за трудовой дисциплиной, но подозревал, что Любовь Петровна покрывает своих ленивых товарок, чтобы его не огорчать. Ни разу за все годы работы она ни на кого не пожаловалась. Когда освободилось место старшей сестры, он хотел назначить Любовь Петровну, но она отказалась, засмеялась, что ее вполне устраивает быть не старшей, а просто старой медсестрой, а ему надо взять кого-то из молодежи. Всегда думала не о себе, а о том, как лучше для коллектива, и чем же он отплатил ей за преданность? Даже дополнительной премии ни разу не выписал, распределял наравне со всеми, зная, что иначе дружный женский коллектив сестер милосердия Красильникову живьем сожрет, а заведующим закусит. Почему это ей дали, а нам нет? Чем она лучше? И бесполезно будет объяснять, почему и чем.

Он только тем отплатил Любови Петровне за доброе отношение, что по пьяни чуть не лишил невинности ее любимую племянницу, а потом даже не набрался духу попросить у девушки прощения. Теперь-то уж поздно, конечно…

Ордынцев покосился на идущую рядом девушку. Интересно, чувствует ли она, что нравится ему? Говорят, женщины всегда такое знают.

– Кать, а ты меня простила? – вдруг выпалил он.

Она улыбнулась:

– Конечно, Владимир Вениаминович. Только тетя Люба говорила, что бог прощает, а люди мирятся.

– Спасибо тебе. Слушай, а хочешь, сходим вместе на кладбище к ней? Я тебе помогу прибрать после зимы. Песочку натаскать, то-се…

– Ой, неудобно… У вас своих дел полно.

– Это тоже мое дело, Катя.

Гарафеев не подвел, и вечером Кирилл привез от него список поступивших в день смерти Красильниковой, о чем она иносказательно доложила в главный штаб, то есть Гортензии Андреевне.

Она ни секунды не верила в то, что Малиновский, как на старом плакате «Не болтай у телефона, болтун – находка для шпиона», подсоединился к ее линии, но, видимо, для старой чекистки эта заповедь была священной.

По той же профессиональной привычке она решила, что частые ее визиты будут выглядеть подозрительно, поэтому конспиративная встреча состоится завтра во время прогулки Ирины с детьми.

Пароль, видимо, не нужен, ухмыльнулась Ирина, положив трубку.

Смех смехом, а любая специальность держится на таких условностях и правилах, которые на первый взгляд кажутся глупыми и тормозят процесс, но убери их, и все пойдет наперекосяк.

Ведь сколько невозможных ситуаций не должны были случиться ни при каких обстоятельствах, во сне не могли присниться, а все равно происходили.

Сто лет доктор Ордынцев делал на дежурствах вечерний обход, и ничего, но стоило один раз пропустить, как нате пожалуйста. Закон подлости, или как он там правильно называется.

Уложив детей, Ирина разложила на кухонном столе гарафеевские бумаги. Увы, даже ради нее Игорь Иванович не стал упражняться в каллиграфии, и сначала Ирина решила, что просто не поняла его почерка, но, три раза просмотрев список, убедилась, что из шестидесяти двух поступивших им подходит один-единственный человек.

Что это? Невероятная удача, или возмездие предателю?

Ну да, один-единственный, Николай Николаевич Алябин, семнадцатого года рождения, ровесник революции, госпитализирован в хирургию с «троф язвами н.к.». Надо понимать, нижних конечностей. Что ж, у Ирининой бабушки было то же самое заболевание, вещь не слишком приятная, но и не смертельная, не сильно влияет на общее состояние и, главное, не мешает пользоваться своими «н.к.». Николай Николаевич, если не имел тяжелых сопутствующих заболеваний, вполне мог передвигаться по больнице.

Остальных невозможно было подозревать в силу либо возраста, либо пола.

Коварство врага в принципе безгранично, но не до такой же степени.

Врачей не обманешь.

Гарафеев выписал только анкетные данные, отделение и диагноз, поэтому даже фантазировать было не о чем. Живет в центре, но это может быть и шикарная профессорская квартира, и комната в коммуналке без ванной и с проваливающимся полом.

Трофические язвы тоже не показатель, поди знай, следствие это благородной варикозной болезни или общей запущенности.

Как к нему подобраться, чтобы не спугнуть? Допустим, она работает в школе завучем по внеклассной работе и ищет ветерана для урока мужества. Обычному деду такое понравится, а вражескому агенту… Все равно что с порога брякнуть: «Здравствуйте, мы проводим опрос населения, ответьте, пожалуйста, не являетесь ли вы случайно немецким шпионом?»

И вообще, насколько опасно вступать с ним в контакт? Ведь если это он убил Любовь Петровну, то наверняка интересовался процессом Ордынцева. Возможно, приходил в суд и лицо ее запомнил… Нет, тогда его бы узнал Ордынцев и насторожился. А почему узнал, если Алябин поступил в хирургию? Он со своего-то отделения больных не видел, не то что с чужого.

Ирина почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. И Гортензия была в суде, и ее он тоже видел. И мало ли на какие мысли его навела внезапная дружба судьи и старой учительницы.

Так, отставить паранойю! Ну видел, ну и что? Во время суда никто ж не усомнился в том, что Любовь Петровну убил Глодов, так на черта ему следить за судьей и выяснять, с кем она общается.

В любом случае нельзя поддаваться страху. Сестры Красильниковы побоялись доложить, затаились, и где они теперь?

Впервые Ирина осознала, что это может быть не игра, а реальное противостояние с умным и опасным врагом.

Не пора ли сообщить в соответствующую инстанцию? Прямо сейчас можно это сделать, и пусть специалисты работают, в конце концов, они за это деньги получают, а чтобы совесть была спокойна, девочку Катю действительно к себе забрать.

Перед Гортензией стыдно? Так лучше быть подлой, чем мертвой, и вообще кому перед кем стыдиться, еще большой вопрос. Бабка не торопится сообщать в органы вовсе не из-за страха за Катю, какое там! Просто ей хочется показать нынешнему поколению чекистов, какая она молодец, гений контрразведки, в одно жало вычислила матерого врага.

Старухе хорошо, у нее никого нет, так что лови шпионов, вспоминай молодость хоть до посинения, а у Ирины совершенно другая ситуация. Ей можно быть храброй только до тех пор, пока дети вне опасности.

Жизнь впервые столкнула ее с военным преступником, причем сейчас она не сидит в судейском кресле под защитой государства и закона, а выступает на свой страх и риск, никем не уполномоченная, и никого нет за спиной, кроме старой учительницы.

Это враг совершенно особого рода, возможно, он даже не жесток от природы, но ни перед чем не остановится, если того требует необходимость. И терять ему нечего.

Она выпила воды и заходила кругами по кухне. Просто идти наобум святых в Большой дом глупо, но через знакомых… Ага, посоветуйте приличного кагэбэшника, да все решат, что у нее температура поднялась.

Лучше всего обратиться к председателю суда. Это порядочный человек, умный и со связями, вместе они найдут оптимальное решение, ну а Гортензия пусть реализует свои амбиции как-нибудь иначе и, главное, на безопасном расстоянии от ее семьи.

Под монотонную речь лектора страшно хотелось спать. Катя таращила глаза, сжимала кулачки, терла уши, лишь бы только не отключиться, и сил понимать, что именно говорит профессор, уже не оставалось. Впрочем, в философию она и бодрая, как говорится, не врубалась. Она механически конспектировала, но, наверное, после дежурства было бы лучше пойти домой и выспаться, чем слушать этот бубнеж.

Тетя Люба говорила, что врач должен обладать широким кругозором, и Катя в принципе была с ней согласна, но только ей казалось, наверное, по глупости своей, что если естественные науки изучают действительно сложные вещи, то всякие там философии и научные коммунизмы превращают простое в сложное, да еще и объясняют так, чтобы с гарантией никто ничего не понял.

Спасибо хоть, Владимир Вениаминович растолковал ей суть дела, и действительно стало как-то полегче весь этот бред воспринимать.

Хорошо, что на третьем курсе начнется настоящая медицина. Пора задуматься о том, кем она хочет стать. Хотя специализация будет только на шестом курсе, лучше сделать выбор уже сейчас, и начать ходить на дежурства в качестве докторского хвостика, потихонечку перенимать секреты мастерства. Особенно это важно для хирургических специальностей, где требуется не только ум, но и навыки, как называла это преподавательница в училище «ручная умелость хирурга».

На работе доктора вроде хорошо к ней относились, хвалили, но что они скажут, если она попросит: «Научите меня»? Кому охота взваливать на себя лишнюю обузу?

Ордынцев? Девяносто процентов не откажет, но травматология – все-таки мужская специальность. Дело даже не в том, что нужна физическая сила – без этого вывих бедра не вправишь, – ведь Катю бог статью не обидел. К сожалению.

Она вздохнула.

Главный минус травматологии это всякие гаечки, шурупики, пластиночки и прочая так милая сердцу Ордынцева дребедень. И любимая дрель, которую надо хранить за семью замками, как кощееву смерть, и ни при каких обстоятельствах не давать другим травматологам. Даже страшно представить, что будет с той, кто посмеет нарушить запрет.

Катя же с техникой не очень дружила, так что травматология ей не подойдет, да и не хочется нарушать хрупкую симпатию, которая установилась между ней и Владимиром Вениаминовичем. Лучше так, тень влюбленности, чем скучные отношения учитель-ученик.

Катя улыбнулась. Оказывается, это приятно – знать, что могло бы быть, и понимать, что ничего не будет. Как хорошо, что она впадала в отчаяние зря и страдала напрасно. Это было как во сне упасть в пропасть и проснуться целой и невредимой, спасибо Ордынцеву.

Она ведь тогда готова была на все, но Владимир Вениаминович бережно отнесся к ее жизни, зная, что в девятнадцать лет мозг в голове девушки – нечастый гость.

Оглядевшись, она поймала на себе пристальный взгляд Вани Михайлова из соседней группы и глаз отводить не стала. Он закатил глаза, мол, какая скука, и улыбнулся. Катя улыбнулась в ответ.

Ваня был популярным парнем, и Катя считала, что не может быть интересной таким, как он, и всегда тушевалась, отходила в тень. Боялась, наверное, что разобьют ей сердце.

Но, как известно из анатомии, человеческое сердце не стеклянное, это полый мышечный орган, который бьется, пока жив его владелец.

Накануне Ирина так и не позвонила Павлу Михайловичу. Уговаривала себя, кружила возле телефона, бралась за трубку и тут же выпускала из рук, словно та была горячая.

«Предательство всегда предательство», – сказала Гортензия Андреевна, и она права. Нельзя действовать за спиной у человека, который тебе доверился, и страху поддаваться тоже нельзя.

На послеобеденной прогулке они встретились с учительницей, обсудили новости, Иринины страхи и так и растерялись, не понимая, что же делать дальше. Самостоятельно действовать опасно, а с другой стороны, сдать КГБ ни в чем не повинного деда – тоже ничего хорошего.

Может, ему как раз обвинений в измене Родине до инфаркта не хватает.

В сущности, что Малиновский случайно оказался пациентом Любови Петровны – всего лишь предположение, как и то, что он вообще ее убил. И в принципе существует.

Домыслы старухи, неверные детские воспоминания девушки и бред выжившего из ума чекиста – если мы начнем верить таким доказательствам, то и до тридцать седьмого года недалеко. Гортензия Андреевна говорила, что этот ее начальник раньше был необыкновенно умным человеком с цепкой памятью и держал в уме данные всех мало-мальски значимых вражеских агентов, но те времена давно миновали.

Черт, неужели работа контрразведчиков состоит из вот такой охоты за тенями? Анализировать слухи, домыслы и сплетни, изучать обрывки воспоминаний, обращать внимание на ничего не значащие на первый взгляд совпадения и детали, вроде скрепок в красноармейских книжках.

Да еще и народ их не любит, считает, будто они только и горазды всяких инакомыслящих хватать и по психушкам распихивать, и самое позорное обвинение – это обвинение в сотрудничестве с КГБ. Хотя если человек помогает выявлять врагов своей страны – что такого плохого в этом? Но нет, алкаш – хорошо, вор – отлично, особенно если расхититель социалистической собственности, ведь сколько у этой страны ни воруй, своего не вернешь, дебошир – замечательно, широкая душа, жену бьешь – умница, значит любишь, а вот в КГБ стучишь – фу-фу-фу, сволочь ты и персона нон грата.

Но ведь ни одно государство не может существовать без спецслужб, и помогать им выявлять врагов – долг каждого гражданина, но так проехался по людям большой террор, что люди до сих пор видят в органах государственной безопасности врагов, а не защитников.

Даже она сама понимает прекрасно, что те перегибы давно в прошлом, а совесть все равно не позволяет сдать деда Алябина.

Бабушка рассказывала ей, как люди боялись спать по ночам, ждали рокового звонка в дверь, и как екало сердце, если поздним вечером под окнами слышался шум подъезжающего автомобиля. «Неужели за мной?» Люди пропадали без следа, или, наоборот, после публичных унизительных процессов, жены и дети разделяли вину мужей, отцов и матерей, мнимую или реальную… Организация, призванная защищать народ, наводила на него ужас, по сравнению с которым отступал страх перед настоящими тайными врагами. Любой оперуполномоченный НКВД мог безжалостно уничтожить тебя и твою семью, а шпион… господи, да что он там нашпионит на нашем шарикоподшипниковом заводике? Находились люди, и немало, которые самозабвенно строчили доносы на всех подряд, но если у умного и порядочного гражданина вдруг появлялись подозрения, он держал их при себе, понимая, что в любом случае обречет на гибель человека, даже если тот ни в чем не виноват. Ну и по нему самому рикошетом ударит, не без этого.

Времена те, к счастью, прошли, а страх остался, и бог знает, когда служба в КГБ снова будет считаться почетным и героическим делом. Говорят, история происходит один раз в виде трагедии, другой – в виде фарса, и действительно, сейчас ненависть к КГБ приняла гротескную форму. Интеллигентные люди жеманно и многозначительно поднимают глаза к небу, понижают голос, словом, изображают, будто за каждым их словом следят, а после вскрикивают что-то такое типа «нельзя было вводить войска в Афганистан», и гордо оглядываются, смотрите, каков я! Смельчак, ничуть не хуже тех ребят, что гибнут в Афгане. Да я, черт подери, даже круче, потому что там понятно, где свои, а где чужие, а тут кругом враги.

Ирина надеялась, что она не такая, но все равно доверять этой организации было как-то неловко.

– Ладно, – вдруг резко сказала Гортензия Андреевна, – поеду я к своему начальнику.

– Но вы говорили, он как бы не совсем…

– С теми данными, что мы с вами выявили, уже можно обратиться к кому-то из его учеников. Вы правы, пусть дальше делом занимаются профессионалы. Но в ближайшее время прошу вас не терять бдительности.

– Не буду.

– С вами приятно было работать. Не уверена, что меня поставят в известность об исходе операции, но если вдруг, то я вам сообщу.

Ирина вздохнула. Неужели все позади?

Ночью Володя захныкал, и Ирина взяла его на ручки, завернув в байковое одеяльце, и вышла в коридор укачивать, чтобы не разбудить Кирилла. Пусть выспится перед сменой.

Вообще, дети у нее оба такие деликатные, что нельзя пожелать лучше. Что Егор быстро приучился ночью спать, что Володя. Сейчас только у него форс-мажор, зубки режутся, а так… Других мамашек послушать, так они по ночам глаз не смыкают. Бедные…

Володя заснул, она отнесла его в кроватку и скользнула в постель. Кирилл заворочался, но она шикнула тихонько, и он снова уснул. Двое детей, а она до сих пор не знает, что такое бессонная ночь, кому сказать – не поверят. А как люди работают сутками? Тот же Ордынцев? Всю ночь на ногах, и только думал прилечь, как – бац! – привезли в пять утра жертву ДТП, и иди в операционную, собирай его по кусочкам, а что ты уже света белого не видишь от недосыпа, никого не волнует. Врач не имеет права на ошибку, и точка.

Хорошо еще тем, кто строго на дежурствах, тот утром идет домой, а кто еще и днем работает? Страшно представить…

От неожиданной догадки Ирина села в постели. Господи, как они могли такое пропустить! Судья и контрразведчица, дуры набитые обе! Любовь Петровна работала сменами, то есть приходила на работу раз в два-три дня, стало быть, Малиновский мог поступить в больницу раньше, чем за сутки до ее гибели.

И Алябин сразу становится далеко не единственным подозреваемым.

Сон как рукой сняло. Три часа ночи, в пять Кириллу уже вставать, так что ложиться смысла нет. Ирина прошла на кухню и, прикрыв дверь, принялась готовить обед. А заодно и завтрак, надо думать, муж обрадуется, когда утром на столе увидит горку любимых французских блинчиков-крепов. Рецептом поделилась с Ириной секретарь суда, у которой сестра встречалась с настоящим французом. Итак, берем четыре яйца, двести граммов муки, пол-литра молока, четверть стакана воды, чайную ложку ванили, пол чайной ложки соли, двадцать граммов масла, ром, сахар по вкусу. Рома нет, но водка подойдет, выпендриваться не будем. Ванильного сахара тоже не осталось, ну да бог с ним.

Ирина смешала все ингредиенты, кроме яичных белков, которые она всегда взбивала до крепкой пены и вводила в тесто перед самой выпечкой, и оставила подходить.

Пока сварим суп. Заодно Гортензии Андреевне точно спасибо – за совет обжаривать овощи и томатную пасту непосредственно в кастрюле. Последний раз Кирилл даже не заметил, что суп без мяса, такой он получился наваристый. Наверняка она знает еще много разных хитростей по домоводству, и вот так жизнь сложилась, что некого ими порадовать, кроме самой себя…

Ирина вздохнула. В повседневных заботах детский страх перед войной стал забываться, а ведь действительно нет ничего ужаснее.

Она вот сейчас, когда промелькнула только тень опасности, сразу испугалась и готова сдаться, мгновенно продать все и вся, лишь бы вывести детей из-под удара.

Что же чувствовали матери тогда? Невозможно представить ей, проведшей жизнь в спокойствии и безопасности. Женщины уходили на фронт, в партизаны, на оккупированных территориях укрывали у себя раненых бойцов, работали в подполье, у многих из них были дети, и все же они на это шли. Понимали, что так лучше защитят своих детей, чем если будут бояться, прятаться и покоряться?

Налив в кастрюлю кипящей воды из чайника, Ирина опустилась на стул. Голова шла кругом от этих страшных мыслей.

До сегодняшнего дня она не считала себя трусихой. Наоборот, несколько процессов, в которых она выносила справедливый приговор, несмотря на колоссальное давление руководства, заставили ее думать о себе как о довольно смелой и принципиальной женщине. Но ведь в сущности она ничем не рисковала, кроме своей карьеры.

Ей ни разу не попадались крупные хозяйственные дела, когда на работников правоохранительных органов давит не партийная верхушка, а преступная группа, в которой люди ни перед чем не остановятся, чтобы не лишаться своего куска жирного пирога. Это не афишируется, но бывает, что следователей и оперативников убивают, а судей запугивают.

Ее бог от этого пока миловал, но если вдруг придется судить торговую мафию, как она поведет себя тогда, если сейчас струсила перед призрачной опасностью?

Может, и не надо изображать из себя строгую и принципиальную судью, а признать, что она всего лишь пугливая баба, которой место на кухне?

Ирина поставила на плиту блинную сковородку, и пока та нагревалась, насадила на вилку половину картофелины, а в блюдечко налила постного масла.

Да, была она когда-то пионеркой, которой хотелось приключений, но те времена давно прошли. Девочка окуклилась, умерла и возродилась в виде домохозяйки во фланелевом халате, потолстевшей, отяжелевшей, отупевшей и парализованной страхом за детей.

И самая лучшая услуга, которую она теперь может оказать своей Родине, – признать это и уступить место тому, кто способен честно исполнять свой долг.

Ну а ей вот – кастрюли, горячий вкусный завтрак семье и нежный поцелуй домочадцам.

Скромная вахта, но ее она будет нести достойно и хорошо. Вспомнилось вдруг, что в детстве из всех литературных героинь ей больше всего хотелось быть похожей на майоршу О’Дауд из «Ярмарки тщеславия», не особо умную, не слишком красивую, не до безумия влюбленную, но сильную духом женщину. Получилось ли это, бог знает…

Сковородка достаточно раскалилась, и Ирина налила на нее теста, жидкого, как вода. Ей нравилось, что блины выходили тонкие, как бумага.

Мысль скользнула назад, к французскому ухажеру. Вот, пожалуйста, девушка встречается с иностранцем, и никто ее за это не пытает, не ссылает в лагеря и вообще никак не преследует. КГБ приглядывает одним глазком, не без этого, конечно, но в целом не встает на пути истинной любви, а в тридцать седьмом году Ирина забоялась бы блины приготовить по вражескому рецепту. Меняются времена, а мы все орем о страшном произволе, после драки кулаками машем.

Стопка готовых крепов росла, и Ирина на соседней конфорке потушила немного капусты – начинку для блинчиков к обеду.

Вот в таких хозяйственных мелочах и пройдет жизнь. Хлопотно, тупо, зато сыто и безопасно. Кирилл будет рад, ему нравится ощущать себя кормильцем, и, хоть он никогда об этом не говорит, наверное, неприятно, что она – судья, а он – простой рабочий. Пусть высочайшей квалификации, пусть отлично зарабатывает и правым и левым образом (о последнем тсссс), но все равно его социальный статус ниже, чем у жены, а для мужчины это болезненно. Гоша из фильма «Москва слезам не верит» даже в запой ушел, когда узнал, что его женщина – директор комбината.

Семья для нее на первом месте всегда была, есть и будет, так надо ей себя и посвятить, а не пыжиться в суде, зная, что юркнешь в кусты при первой же реальной опасности.

Перед уходом в декрет карьера Ирины была на пике, ее хотели сделать народным депутатом и готовили к этому, приняли в партию буквально за несколько минут до родов и после дали понять, что не все еще потеряно, если, конечно, она не станет высиживать весь отпуск до упора. Наверху к ней относятся весьма доброжелательно, она именно та фигура, которую стоит поднять на щит – успешная женщина, мать двоих детей, сама интеллигентка, но жена представителя рабочего класса, и никаких высокопоставленных родственников до седьмого колена. Видите, граждане, она сама добилась таких высот, и вы добьетесь!

Ей будут помогать вскарабкаться по карьерной лестнице очень высоко, но имеет ли она право занимать ответственные посты, зная о своем малодушии?

Взять Гортензию. Она не говорит, но чувствуется, что была в своем Смерше не последним человеком. Не бумажки перекладывала. Возможно, была любовницей своего начальника, к которому теперь ходит, да и то вряд ли. Не такие тогда были женщины, не на все были готовы ради своего счастья. Впрочем, не в этом суть, а в том, что такую сотрудницу наверняка не хотели отпускать из органов, и хоть Смерш расформировали после войны, существовало множество других подразделений, готовых принять к себе компетентного и закаленного в боях человека. И все-таки Гортензия Андреевна стала не полковником КГБ, а учительницей младших классов, потому что это больше соответствовало ее душевным потребностям.

За работой и размышлениями она не заметила, как пролетели быстрые предутренние часы.

В коридоре пол заскрипел под шагами Кирилла, загорелось окошко, невесть зачем врезанное между кухней и ванной, зашумела вода в душе.

Что ж, сейчас она накормит мужа завтраком, как настоящая домохозяйка, а после позвонит Гортензии, расскажет о своей догадке, и на этом ее роль в поимке врага будет окончена.

Слаба она в коленках для такой работы.

Прошло несколько дней. Гортензия Андреевна не объявлялась, но призрачный Малиновский никак не шел у Ирины из головы, и становилось обидно, что она никогда не узнает, кто он такой и существовал ли вообще. Если кагэбэшники его вычислят, то суд пройдет в закрытом режиме, ведь народу ни к чему знать, что столь мощная организация прошляпила заклятого врага.

То ее обуревали сомнения, возможно ли мгновенно узнать человека, которого ты не видел сорок лет, причем обоюдно, а то, напротив, концепция Малиновского представлялась единственно возможным объяснением всех трех смертей. А потом Ирина сопоставляла способы убийства – две имитации падения с высоты собственного роста (имитации ли?) и одно удушение. Почему Малиновский изменил способ убийства, которым владел виртуозно? Почему в случае Любови Петровны прибег к другой методике? Как говорится, лучший метод – это тот, которым владеешь и который уместен в данных обстоятельствах. В больнице ему критически важно было, чтобы медсестра не успела позвать на помощь, а не имитация ненасильственной смерти, ведь имелся под рукой одуревший Глодов, на которого можно все свалить, и не стояла острая необходимость обставить все как несчастный случай.

Все-таки насколько легче работать против обычных преступников, там тебе и улики, и отпечатки пальцев, и осведомители, и все что хочешь. С действующими шпионами и предателями тяжело, но тоже можно. Там активность, радиограммы, конспиративные встречи, контейнеры с бесценной информацией и, наверное, что-то еще, что не показывают в фильмах типа «ТАСС уполномочен заявить».

Но как вычислить врага, который залег на дно и живет совершенно обыденной жизнью советского человека? Только случай и поможет.

Интересно, что нашли кагэбэшники в списках поступивших за три дня? Сколько там подозрительных лиц? Черт, ей бы хотелось это знать, и сейчас не мыть пол, а анализировать биографии в надежде наткнуться хоть на малюсенькую несообразность. Разве так бывает, чтобы одновременно и страх, и азарт?

В четверг после обеда ей вдруг позвонила архивариус и довольно сурово поинтересовалась, куда она пропала. Ирина оторопела, но быстро вспомнила, что одно дело они с Гортензией Андреевной так и не успели посмотреть.

Теперь Нина Ивановна его нашла.

Ирина хотела поблагодарить, мол, спасибо, уже не надо, но осеклась. Нина Ивановна искала дело пятнадцатилетней давности, делала напрасную работу только потому, что Ирина забыла отменить свою просьбу. В следующий раз архивариус так стараться не будет, пошлет подальше, скажет, данные неполные, ничем не могу помочь. Да и просто неудобно перед пожилой женщиной. Надо как-нибудь выбрать время, съездить, отвезти коробочку конфет…

В общем, поступить как человек, а не как свинья.

С жаром заверив Нину Ивановну, что как только, так сразу, Ирина разъединилась и тут же набрала Гортензию Андреевну. Наверное, теперь, когда Малиновским занялись специалисты, конспирация уже ни к чему, но учительница так вышколила Ирину, что язык не поворачивался называть фамилии.

Гортензия сказала, что в свете новых данных самоубийство тещи Ордынцева действительно ни к чему, но вежливость есть вежливость, и раз уж она втравила Ирину Андреевну во все это, то с большим удовольствием съездит и даже скинется на коробку конфет и банку кофе.

Кирилл отпустил ее в тот же день. Ирина вытащила из закромов железную баночку бразильского кофе с изображением индейца, которую получила в заказе и берегла для особого случая, и поехала в архив, где Нина Ивановна вручила им старое дело, хранившееся, видно, не в самом подходящем для этого месте, потому что бумага чуть отдавала тлением и какой-то химией.

– Полистаем для вида и пойдем, – шепнула Ирина Гортензии Андреевне.

Жена Ордынцева умерла уже после смерти матери, стало быть, та свела счеты с жизнью не из-за этого, но мало ли других причин? Муж разлюбил, собрался к другой, врачи огорошили известием о неизлечимой болезни…

Рукописные материалы были заполнены как на подбор ужасными почерками, да и чернила за долгие годы расплылись и выцвели. Ирина вяло просмотрела те записи, что были отпечатаны на машинке. Тело обнаружила дочь, вернувшись из школы, следы взлома и борьбы отсутствовали, на столе записка. «Я так больше не могу». Размашистый почерк, кривая строка – выдает сильное душевное волнение. Видно, женщина села писать предсмертное письмо, но отчаяние оказалось настолько сильным, что любые объяснения причиняли боль, и она решила не мучить себя дольше. Даже многоточия не хватило сил поставить.

Войдя в квартиру, девочка бросилась вынимать маму из петли, поэтому нарушила обстановку, но позже сказала, что стул лежал на боку прямо под телом.

Конечно, на сто процентов исключить убийство можно, только если дверь была заперта изнутри на щеколду или цепочку, но и так картина вполне убедительная.

Странно, что женщина не подумала о дочери, никак не постаралась уберечь ее от страшного потрясения, которое позже, возможно, способствовало развитию болезни.

Подождала бы, пока муж вернется из санатория, куда того отправили как передовика производства. Возможно, в этом и кроется причина самоубийства. И так жили не очень, а в санатории муж вдруг взял и встретил любовь всей своей жизни, и сообщил об этом супруге по телефону. Достойная же советская женщина знает, что крушение брака равно крушению жизни, вот несчастная и решилась, или просто хотела напугать своего ветреного супруга инсценировкой самоубийства. Не такое это, кстати, и редкое явление, правда, дамы чаще прибегают к таблеткам, чем к веревке, но всякое случается.

Сценарий прост, но эффективен: дочь вытаскивает мать из петли, мать рыдает, жалуется на негодяя-отца, который так плох, что никак нельзя выпустить его из семьи, потрясенная дочь ставит папе ультиматум, и он остается, потому что дочь любит всяко больше, чем бабу, которую узнал всего лишь две недели назад.

Только заигрывать со смертью опасно. Можно перепутать шум на лестнице со звуком открывающегося замка, или у стула подломится ножка, или сам поскользнешься.

О чем думала женщина, теперь не узнаешь.

– Вроде ничего подозрительного, – сказала Ирина.

Гортензия Андреевна нахмурилась:

– Да, ничего.

– Пойдемте?

– Одну секундочку.

Учительница листала фототаблицы с интересом, который вдруг сделался Ирине неприятен. Что за радость смотреть на мертвое тело, ведь все описано в протоколах осмотра места происшествия и вскрытия.

У многих есть этот болезненный интерес к смерти и умиранию, но Гортензия Андреевна казалась Ирине интеллигентной и воспитанной женщиной, которая не станет глазеть на фотографии человека, умершего насильственной смертью, сделанные с беспощадной точностью.

Она поморщилась, глядя, как старая учительница то подносит снимок к самым глазам, то отводит на расстояние вытянутой руки, будто смакуя подробности.

«Фу, как нехорошо» – стало так неловко, будто это она сама делала что-то постыдное.

– Вы что-то заметили? – резко спросила она.

Гортензия Андреевна нахмурилась:

– Да нет, померещилось.

Она захлопнула дело и поднялась, с грохотом отодвинув стул.

– Что ж, пойдемте. Это действительно банальное самоубийство, которое к делу не относится.

Тепло попрощавшись с Ниной Ивановной, они покинули архив, и Гортензия Андреевна вдруг заговорила о том, какой Ордынцев молодец – не побоялся взять в жены дочь самоубийцы. Теперь на это смотрят иначе, а во времена ее юности за девушкой закрепилась бы дурная слава, и ей вряд ли удалось найти себе жениха из тех, кто хорошо знал ее семью.

Суицид – не признак несокрушимого психического здоровья, а всем известно, что душевные болезни передаются по наследству, и кому захочется связываться с девушкой, которая если сама не сойдет с ума, то родит тебе дефективных детей.

За такой светской болтовней они доехали до Технологического института, где Ирине надо было пересаживаться. Она пригласила Гортензию на чай, но та отговорилась огромной пачкой тетрадей, ожидающих проверки, и поехала домой.

Выйдя на станцию, Ирина проводила взглядом поезд, исчезающий в тоннеле. Интересно, увидятся ли они еще когда-нибудь? Приключение кончилось, по сути не начавшись, и слава богу. Немного грустно почему-то, но это пройдет.

Катя вернулась домой в таком хорошем настроении, что, когда посмотрела на фотографию тети Любы, сделалось немножко стыдно.

Не переодеваясь в домашнее и не включая света, она легла на диван и стала представлять, будто тетя Люба жива и сейчас садится рядом, закутавшись в свою любимую шаль с розами, берет ее руку в свои и ни о чем не спрашивает, а Катя сама рассказывает, как сегодня Ваня Михайлов сел с ней рядом на лекции, а потом спросил, не хочет ли она сходить в кино, допустим, в воскресенье, а она сказала, что в воскресенье, допустим, дежурит, и договорились на субботу.

Она рассказала бы тете Любе, что Ваня очень нравится ей, и раньше она обязательно бы влюбилась в него без оглядки, а теперь как-то нет, и от этого он нравится еще сильнее.

Может быть, она переболела этой дурацкой любовной лихорадкой, как корью, когда была без ума от Ордынцева. Хорошо, если так. Главное, вроде поняла, что страдания и бросания жизни на алтарь любви – это ненормально.

А тетя Люба сказала бы, наверное, на это, что Катя молодец. Что они с Надей за нее тревожились, как она будет строить отношения с мужчинами, раз растет без отца и не видит нормальных отношений мужа и жены, а теперь ясно, что она не пропадет.

«Не пропаду, – улыбнулась Катя, – потому что я больше не думаю, что растоптать себя ради великой любви – высшая доблесть женщины. Спасибо вам, Владимир Вениаминович, за науку и за все».

Как только она это подумала, зазвонил телефон.

Катя вскочила. Неужели Ваня? Но в трубке сказали глуховатым басом:

– Это Ордынцев.

– Что-то случилось?

– Да что сразу… Я насчет кладбища. Собирались же.

– Тете Любе будет приятно.

– Надеюсь, что так.

Договорились на субботнее утро. Ордынцев попросил ее взять только тряпок, а все остальное у него есть, и пару пакетов грунта купит в цветочном магазине.

– У тебя там раковина большая?

– Как сказать… Обычная, как у всех.

– Ладно, три возьму. Можно было бы с клумбы свистнуть, но это, наверное, нехорошо.

– Наверное.

– Тогда не будем.

– Сажать-то еще рано, но земля пусть отлежится.

– Вы так все знаете…

– Что делать, Кать, пришлось. Ладно, давай. Ветошь не забудь.

От деловитости Владимира Вениаминовича настроение у Кати поднялось. У них с тетей Любой на маминой могиле почему-то ничего не росло. Что только они ни пытались, и бархатцы высаживали, и каменную розу, и анютины глазки – бесполезно. Только за памятником, в узкой щели между цоколем и оградкой, буйно цвели незабудки, и плющ, посаженный соседями, перекинулся к ним и густо обвил оградку. Осенью его ветви становились багряными, а растущий рядом старый клен укрывал могилку своей разноцветной листвой, и эта природная красота казалась им с тетей Любой возвышенной и завершенной, так что они оставляли как есть и убирали листья, только когда начинались дожди, и буйные краски осени угасали, сменяясь серебряной серостью и песочной тоской.

А вдруг у Ордынцева легкая рука?

Катя открыла шкаф, прикидывая, что можно пустить на такие тряпки, чтобы не стыдно было показать Ордынцеву.

Все было тети-Любино, и всего было жаль. Целая полка забита Катиным приданым: пододеяльники, полотенца, какие-то кружевные штучки… Она никогда не заглядывала туда, фыркала, когда тетя Люба, отстояв полдня в очереди за дефицитным постельным бельем, складывала его на заветную полочку, но в глубине души боялась – а вдруг не понадобится?

Последний раз тетя Люба принесла скатерть и очень гордилась, что это настоящий лен с мережками, а Катя стеснялась признаться, что не знает, что это такое.

Обеспечив будущую Катину семейную жизнь полотном, тетя Люба нацелилась на сервиз. Посуду можно было достать довольно легко, зато и стоила она дорого, и тетка откладывала потихоньку и переживала, что к свадьбе не успеет.

Катя смеялась, ей эти хлопоты представлялись старомодными и ненужными. Простыни еще ладно, а сервиз-то зачем? Пыль с него стирать и впадать в отчаяние, когда разобьется одна чашка, ведь это всему комплекту конец?

Деньги на сервиз до сих пор лежали в жестяной коробочке из-под чая, целых сто пять рублей. Катя берегла их на крайний случай, а сейчас решила, что раз тетя Люба копила на сервиз, то она и купит сервиз, а замуж не выйдет, ничего страшного, сама станет из него чай пить.

Наконец она нашла кухонное полотенце, почти прозрачное от старости, но чистенькое и выглаженное, и положила его в пакет вместе с детской лопаткой, грабельками и литровой банкой, с каким они всегда ходили на кладбище.

Вдруг вспомнилось, как на пике ее страданий по Ордынцеву тетя Люба мягко сказала ей: «Знаешь, врачи говорят, нельзя умирать вместе с каждым больным. Жестко, но правильно. Люди уходят, ты остаешься, и любовь уходит, ты тоже должна остаться тем, кто ты есть. Даже в самом страшном горе надо сохранить себя, и в любви тоже нельзя потеряться».

Тогда Катя не поверила, а теперь поняла, что это правда, и почти год одиночества потребовался, чтобы она сама пришла к себе на помощь.

Ордынцев взял свой старый рюкзак, который не разбирал с предыдущих выходных, когда они с Иваном Кузьмичом ходили к Сане и Наталье Марковне, уложил туда три пакета грунта и две пары матерчатых рабочих перчаток.

Поставил геркулес, выпил кофейку, пока каша варилась, послушал по радио прогноз погоды, записал его на бумажке и только после этого разбудил Костю в школу.

Гортензия Андреевна не одобрила бы такого потакания детским слабостям, по идее, Костя эту неделю дежурил по погоде, отмечал все показатели, а в понедельник в классе на природоведении рисовали розу ветров, считали норму осадков и проводили другие научные изыскания, которые из-за Костиной сонливости оказались бы под угрозой срыва.

Но Ордынцев знал самую важную заповедь руководителя: если можешь поручить – поручи. Костя вчера не забыл попросить отца, значит, все нормально. Распределение обязанностей и взаимовыручка.

В рабочей одежде – старых джинсах, резиновых сапогах, свитере, брезентовой куртке и вязаной шапочке с узором – он стал похож то ли на бездомного алкаша, то ли на Хемингуэя, то ли на местного водопроводчика и очень надеялся, что не встретит никого из знакомых. Катя не в счет.

Они с Костей уже выходили, когда зазвонил телефон. Ордынцев вернулся и взял трубку, хотя верил, что это плохая примета. Звонила Гортензия Андреевна.

– Вы сами приведете сегодня Костю?

– Да.

– Сможете уделить мне несколько минут для разговора?

– Господи, что он опять натворил?

– С ребенком все в порядке, не беспокойтесь. У меня несколько вопросов лично к вам.

Ордынцев недоуменно пожал плечами и сказал, что сможет поговорить только после уроков, потому что сейчас спешит на кладбище.

– К супруге? – спросила Гортензия Андреевна.

– Нет, с Катей решили сходить к Любови Петровне на могилку. Поправить там, то-се…

Учительница многозначительно кашлянула:

– Разумно ли это?

– Господи, да просто помогу. Мужика-то там нет.

– Вот именно, Владимир Вениаминович.

– Не волнуйтесь, я все понимаю.

– Какое кладбище? – вдруг спросила она.

– Красненькое. Ладно, побежал. После уроков зайду.

Ордынцев понесся к метро, потому что время поджимало. Он договорился с Катей на без четверти десять, и хоть это было не свидание, все равно не хотел заставлять девушку ждать.

Он опоздал на три минуты, Кати официально еще не было, но подошла она так быстро, что Ордынцев понял: девушка пришла раньше и просто где-то пряталась.

Выглядела она под стать ему – тоже в старых брючках, свитерке и ветровке, но сидело все это на ней с тем небрежным изяществом, на которое способны только женщины. Смотреть на нее было приятно и радостно, и ей, кажется, тоже стало весело оттого, что нравится ему, и все это каким-то образом не отменяло их грусти по Любови Петровне.

Они прошли мимо длинного гастронома, миновали небольшой пустырь и остановились у железнодорожного переезда, подождали, пока маленький паровозик, молодецки свистнув, деловито не простучал мимо них.

Дальше начиналась красная каменная стена кладбища, возле которой за перевернутыми почтовыми ящиками сидели старушки, торгующие искусственными цветами.

Ордынцев взял две розы из вощеной бумаги, а Катя прошла чуть дальше и взяла у другой старушки букетик живых цветов.

К воротам подъехал автобус, и Ордынцев ускорил шаг, чтобы им не пришлось попасть в хвост похоронной процессии.

Катя тоже пошла быстрее.

Возле домика администрации вдруг показалось знакомое лицо. Судья!

Ордынцев растерялся, не зная, как поступить, но женщина сама подошла к ним.

– Добрый день, какая встреча! – сказала она напористо. – Рада вас видеть.

– И я! Я ведь так и не поблагодарил вас толком.

Стало чуть стыдно за свой внешний вид, вдруг судья решит, что он постоянно так ходит? Закон подлости – стоит раз в году нарядиться алкашом, и встретишь всех одноклассников, однокурсников и деловых знакомых.

Судья пожала плечами:

– Это моя работа. Вас ведь тоже не все и не всегда благодарят за спасенную жизнь.

Ордынцев засмеялся:

– О, да! Даже не запоминают.

– Вот мы и квиты. А вы куда? К Любови Петровне?

Катя кивнула.

– Я тоже с вами схожу, – вдруг сказала судья.

– Зачем? – вырвалось у Ордынцева. – Вы ж ее даже не знали.

Судья покачала головой:

– Встречались когда-то.

Кирилл отсыпался после того, как всю неделю вставал в пять утра. Ирина поплотнее задернула шторы, чтобы его не будил яркий солнечный свет, унесла манежик с Володей в кухню и опустилась на стул в блаженном безделье, предвкушая ленивые, но счастливые выходные. Основное она все переделала, наготовила, настирала, намыла, можно приступить к активному и полезному отдыху. Например, когда Егор вернется из школы, а Кирилл выспится, можно всем вместе поехать в парк.

А вечером она ляжет в ванну. В шкафчике припрятана бутылка с настоящей пеной, в которой можно спрятаться, как в сугробе, и, ей-богу, она будет там отмокать не меньше получаса, а потом натрет кожу мочалкой до прозрачности и возьмет густой белый крем из красивой синей баночки, которую ей подарили на Новый год, а она так и не открывала. И заплетет себе колосок, и наденет красивое летнее платье, и Кирилл увидит, какая у него привлекательная жена…

Тихая, спокойная, счастливая жизнь, и, спасибо, не надо ей ничего другого.

Володя в манежике сосредоточенно занимался погремушкой, Ирина заварила себе кофейку, потянулась рукой к хлебнице, на которой лежал кулек со свежими пряниками, и тут же отдернула ее, как от горячего.

Она еще далеко не в прежней форме, но все-таки сбросила килограмма три, и надо результат закрепить и улучшить, а не расслабляться.

Но так хотелось сладенького, что Ирина убедила себя, что один кусочек, половиночка, не сможет сильно навредить, и уже поднесла ее ко рту, но тут раздался телефонный звонок.

Она скорее побежала отвечать, чтобы Кирилл не проснулся.

– Вы дома? Какое счастье!

– Так, а где мне еще быть-то, Гортензия Андреевна?

– Шутки в сторону. У меня к вам огромная просьба – нужно перехватить Катю на кладбище.

– Что?

– Катя с Ордынцевым идут на Красненькое, нужно встретиться с ними как бы случайно и не выпускать девушку из виду. Сразу предупреждаю: речь идет о Катиной жизни, но это может оказаться опасным и для вас.

– Но…

– Времени нет. Я бы сама пошла, но не успеваю, а вы там живете поблизости.

– Да, десять минут пешком.

– Да или нет? Говорите сразу, чтобы я нашла другой вариант.

– А он есть?

– Не знаю.

– Пойду, делать нечего.

Гортензия Андреевна напутствовала ее, что встреча должна обязательно выглядеть случайностью, и придется выступить в роли бестактной и навязчивой дуры, потому что молодые люди наверняка захотят побыть наедине, чего допускать нельзя. Идеальный вариант – после кладбища доставить Катю к ней в школу, но ни в коем случае не допускать, чтобы они с Ордынцевым ушли вдвоем. В завершение разговора Гортензия продиктовала номер для экстренной связи, видимо, учительская, но просила звонить во время школьных перемен.

Ирина положила трубку в легком недоумении. Гортензия решила, что Ордынцев – это Малиновский, наевшийся молодильных яблок? Бред! Только вот до сих пор еще не удалось развеять ни одного идиотского подозрения старой учительницы.

Она поежилась. Если Кате грозит опасность, разумнее послать мужа, он лучше сумеет защитить девушку, только он не знает ее в лицо. Идти вдвоем они не могут, потому что не с кем оставить Володю.

Придется или отправиться на подвиг одной, или перезвонить учительнице и сказать, что извините, нет, никак невозможно. Звоните в милицию, а что вас там никто не станет слушать, это проблема ваша и милиции, а не моя.

Думая так, Ирина натягивала джинсы.

Целый день таскаться с девушкой? Зачем? Ей же Гортензия ясно сказала, никуда не ходить, а она поперлась – сама виновата, Ирина тут при чем?

Всех дурочек не убережешь.

«У меня своя семья и свои дети, – проворчала Ирина. – Как там? Не сторож я брату своему, а тем более чужой девчонке! Домой ее еще к себе вести, ага, сейчас, разбежалась. Если такая уж опасность над ней нависла, попрошу знакомых оперов закрыть ее на пятнадцать суток, в тюрьме Малиновский точно ее не достанет».

От души выругавшись, она разбудила Кирилла, сказала, что Гортензия Андреевна срочно вызывает ее к себе, и убежала на кладбище.

Надо успеть перехватить юную дуру возле ворот, потому что потом где ее искать среди могил?

Как будто по заказу подъехал нужный автобус, которого обычно приходилось ждать по полчаса, и Ирина добралась еще быстрее, чем планировала.

Она изучила весь ассортимент искусственных цветов, какой предлагали предприимчивые бабульки, прочитала объявления на доске, рассмотрела все располагающиеся возле ворот памятники, пофантазировала о том, какую жизнь прожили лежащие под этими камнями люди, и только после этого в воротах показались Катя с Ордынцевым.

Глядя на их светлые физиономии, Ирина поморщилась. Они выглядели как дружная влюбленная пара, которой не нужен никто третий.

Страх к тому времени совсем прошел, то ли от ожидания, то ли от холода, и стало жаль, что из-за подозрительности старой училки ей придется портить людям день, который они хотели провести вдвоем и который долго бы хранили в памяти.

«Но фиг вам, а не сентиментальные воспоминания! Ничего, я тоже хотела провести этот день совсем иначе», – с этой злорадной мыслью Ирина бросилась в атаку.

Молодые люди не поняли ее порыва, и пришлось наврать, что она договорилась встретиться с сослуживцем, чтобы навестить могилу бывшего начальника (мелкая месть Валерию, бывшему начальнику и любовнику, чьим обещаниям жениться она когда-то имела глупость верить), но сослуживец не пришел, а где могила, она сама не знает.

Ну не идти же просто так обратно! Тем более вот цветы надо кому-то положить, ведь всем известно, что с кладбища ничего нельзя уносить домой.

Бормоча этот бред, Ирина плелась вслед за молодыми людьми, попутно думая, что ведь существуют же такие люди, которые делают то же, что и она сейчас, но без малейшей неловкости, в полной уверенности, что они не досадная обуза, а желанные гости.

Хорошо, наверное, так жить, без обратной связи.

Ладно, раз Гортензия Андреевна дала поручение, надо его выполнить, даже если оно мучительно неприятное и ужасно идиотское.

Откуда старушка взяла, что Ордынцев опасен? Может, просто боится за Катину девичью честь, так и вела бы с ней просветительные беседы, кто мешает.

Хотя… Между этими двумя чувствуется искренняя симпатия и что-то большее, чем мимолетный любовный интерес, но будь Катя ее дочерью, не такого бы жениха хотела Ирина для нее.

Боком пробравшись сквозь узкую щель между оградок, подошли к могиле.

Снег сошел, и только немного сломанных веток и прелых листьев покрывали памятник, да в углу, под тенью старого клена, воспоминанием о холодной зиме лежал маленький сахарный сугробик.

Ордынцев снял куртку, бросил ее на узкую скамеечку и принялся за работу. Ирина с удовольствием смотрела, как ходят на спине под свитером крепкие мышцы.

Катя кинула на нее многозначительный взгляд, мол, почтила память? Давай свои цветы и убирайся, но Ирина, натянуто улыбнувшись, села на край скамейки и подставила лицо солнечным лучам.

Ордынцев собрал ветки и прочий мусор в полиэтиленовый пакет с совершенно выцветшей картинкой, а Катя протерла памятник.

Хороший мужик, думала Ирина, сильный, фактурный, не красавец, но, что называется, интересный. Умный, с профессией, при должности, просто мечта, а не жених.

Только, черт возьми, он ее ровесник, а девочке Кате двадцать лет! Она должна не дарить свою юность, а разделить ее с кем-то таким же, как она сама. С мальчиком, у которого только загорается в груди огонь любви.

Да, благородно скрасить жизнь вдовца, и он будет любить ее зрелой взрослой любовью, но ничего, кроме пепла, не сможет подкинуть в ее пламя.

Катя снова взглянула на нее и кашлянула. Ирина прикрыла глаза, делая вид, что не понимает намека.

Ордынцев с помощью игрушечных грабелек собрал остатки мусора и убежал к бакам.

Они остались вдвоем. Подходящий момент напроситься в гости, но Ирине не приходил в голову хоть сколько-нибудь убедительный предлог.

Просто взять за ухо и отвести куда следует и по жопе наподдать – не шляйся со взрослыми мужиками. Вот как надо, а она сидит, рассусоливает.

А дома, между прочим, злой муж. Просто в ярости, наверное. Жена разбудила, умчалась, бросила ребенка, а дома шаром кати. Как доктор Ватсон прямо. Как только Шерлоку Холмсу, что приспичит, прощай, практика, до свидания, дорогая жена. Скажи там пациентам, пусть выздоравливают как-нибудь, и сама держись, а я когда вернусь, не знаю.

Ирина мрачно смотрела, как Ордынцев возвращается с пакетом, полным желтого песка, и аккуратно рассыпает его вокруг памятника. Хватило только на половину, и он побежал за новой порцией.

Наконец работа была закончена. Ирина устроила свои две жалкие гвоздички в ногах памятника, Катя закрыла оградку, обернула замок полиэтиленовым пакетом из-под молока, и все трое встали в ряд, опустив головы.

Ирина снова вспомнила тот зимний день, ласковую улыбку Любови Петровны и ее теплый фланелевый халат.

– Вот так жизнь идет, – вздохнул Ордынцев, – радость рядом с горем, все перемешано. Оказывается, Кать, я женился в тот самый день, когда умерла твоя мама.

Ирина вздрогнула. Вот и все. Вот и разгадка, дверь, из которой призрак выйдет на свет, и самое лучшее, это притвориться, что она ничего не слышала и не поняла, быстренько распрощаться и пойти своей дорогой. Зачем ей лишний риск?

Катя с Ордынцевым тронулись в обратный путь, Ирина мрачно поплелась за ними.

Когда вышли на главную дорогу, она, чтобы был предлог не расставаться, с воодушевлением принялась расспрашивать Владимира, как его коллеги приняли оправдательный приговор, как ему работается после суда, не обижает ли его администрация. Вскоре у них завязался довольно страстный спор о том, можно ли судить врачей, в другой раз Ирина увлеклась бы, но сейчас думала только о том, как доставить девочку Катю в безопасное место, и чтобы Ордынцев при этом ничего не понял.

Дошли до метро, и тут Ордынцев сказал, что ему надо в школу за ребенком, простился и уехал. Было бы странно, если бы они последовали за ним, поэтому, немного поколебавшись, Ирина позвала Катю к себе, та стала отнекиваться, но Ирине так надоело все утро притворяться беспардонной дурой, что она сказала все, почти как есть. Катя в опасности, и будет спокойнее, если она немного посидит у них.

– Да что вы, – засмеялась девушка, – кому я нужна?

– А архив твой кому нужен? – огрызнулась Ирина. – Ты его нашла, кстати? Вот и молчи.

Катя замолчала, и Ирине стало неловко.

– Ладно, не дуйся. Я тебя покормлю, малыша моего посмотришь…

Когда они вошли в дом, Катя промямлила, что она ненадолго.

– Это как главнокомандующий решит.

Ирина быстро сняла сапожки и в одних носках побежала к телефону, даже пальто не сбросила, чтобы успеть до конца переменки, и доложила учительнице, что Катя у нее, и хорошо бы Гортензия Андреевна сразу после уроков присоединилась к ним.

В азарте она даже немножко забыла, что боится, а сейчас опомнилась и попросила Кирилла срочно сгонять в школу за Егором.

– Я правда не могу надолго, – Катя покраснела, – мне мальчик должен звонить…

– А не слишком ли бурную жизнь ты ведешь? Утром Ордынцев…

– Владимир Вениаминович только ради памяти тети Любы…

«Ну да, естественно, ради чего же еще», – усмехнулась Ирина про себя, а вслух произнесла:

– Какая проблема, набери ему сама и скажи, что ты у тетки.

– Как же я буду первая звонить?

Ирина поморщилась. Да, это проблема. Причем одна из самых глобальных проблем юности.

– Скажи ему, что тебя вызвали срочно сидеть с детьми. Если нормальный мальчик, то поймет, правда, Кирилл?

Муж, шнуровавший любимые высокие ботинки, оторвался от своего занятия и пожал плечами:

– It depends.

– В смысле?

– Первое свидание?

Катя кивнула.

– Тут варианты. Если бы я уже пять раз до твоего звонка позвонил, то норма, а если бы ни разу, то напрягся бы.

– С чего бы вдруг?

– Не могу объяснить, с чего, но напрягся б точно.

– Ну хорошо, а если не дозвонился, а она бы тебе так и не набрала? Это как? Ты бы обрадовался и решил, что она гордая и недоступная?

Кирилл засмеялся:

– Нет, так бы я решил, если бы на свидании я реально подкатил, а она бы не дала. А так подумал бы – нет и не надо.

– Спасибо за науку, – процедила Ирина.

– Да не за что, обращайтесь.

Кирилл убежал, наказав им сидеть тихо, как мышки, и никому не открывать.

Ирина взяла сына на руки. Володя заинтересовался гостьей, загукал, потянулся к ней ручками. Катя улыбнулась ему, и Ирина разрешила ей немножко подержать ребенка.

Что же делать? Не пускать Катю на свидание и, спасая ее, возможно, навсегда разрушить личную жизнь? Да-да, молодая, еще сколько хочешь таких мальчиков будет, ну а вдруг нет? Вдруг это была судьба? Если любит – поймет? С чего ради и почему юноша должен так уж сильно любить и понимать девушку, с которой еще ни разу не целовался, а просто она приглянулась ему?

– Не грусти, Катя, – вздохнула она, – сейчас Кирилл вернется, и мы его попросим сгонять к тебе домой, или вместе поедете, в общем, придумаем что-нибудь, не бойся.

– Правда?

– Ну, конечно!

Володя подергал новую тетю за косу, за воротничок и захотел обратно к маме. Ирина подхватила его и дала грудь. Маленький, теплый, уютный малыш, а оглянуться не успеешь, и вот тебе уже взрослый парень, бегает за такими вот Катями…

– Все решим, – повторила Ирина, – ты только не думай, пожалуйста, что это наш с Гортензий Андреевной заскок, все-таки с ума по двое не сходят.

Катя вздохнула:

– Гортензия Андреевна прямо как мама обо мне заботится. И вы тоже, но вам, наверное, неприятно, если я так скажу?

– Почему, наоборот, хорошо, – улыбнулась Ирина, подумав, что ее собственная мама в подобной ситуации сказала бы: «Люди серьезным делом заняты, а ты лезешь со своей ерундой! Рот закрой и делай, что тебе говорят, и так забот полно, не хватало еще с тобой цацкаться».

Неужели ей удалось прервать эту цепь и понять, что цацкаться с детьми – не самый тяжкий грех на свете, и уступать – признак не слабости, а силы, и заботиться о человеке – означает не только диктовать, что по твоему великому мнению ему необходимо делать, а иногда просто помочь достичь того, что нужно ему.

Да, кажется, удалось. Ирина улыбнулась и вдруг почувствовала, как соскучилась по маме.

Она включила Кате телевизор, но девушка сидела как на иголках. Ирина растрогалась, вспоминая это состояние юного безрассудства, когда кажется, что вся жизнь зависит от одного телефонного звонка и ради любви ты готова абсолютно на все.

Вернулись Кирилл с Егором, страшно гордым, что его забрали с последнего урока. Оставив Володю на мужа и гостью, Ирина бросилась в кухню наводить последние штрихи, как будто Гортензия Андреевна ехала сюда не с целью поимки шпиона, а исключительно для инспекции Ирининого хозяйства.

У нее оставалось немного отварной говядины от супа, так что, пожертвовав банкой майонеза, отложенной на день рождения Кирилла, Ирина сделала некое подобие оливье из мяса, яблока и вареной морковки и забросила в духовку наскоро замешанный творожный кексик.

Хоть немножко похоже на нормальный обед, а не просто скучные суп-второе.

Войдя и сняв пальто, Гортензия Андреевна сразу подошла к Кате и смерила ее суровым взглядом:

– Рада видеть тебя живой и здоровой, – отчеканила она, – ведь поскольку ты не слушаешься старших, могло быть совершенно иначе.

Катя только руками развела.

– Я вообще поражаюсь детскому негативизму, который у многих продолжается до сорока лет, – продолжала учительница, – говоришь, курить вредно, родители говорят – курить вредно, врачи, по телевидению пропагандируют отказ от употребления табака, Минздрав предупреждает на каждой пачке… Лавина полезной информации проносится мимо, не задев ни одной извилины. Но стоит какому-нибудь сопляку за гаражами сказать, что курить – это круто, все. Стоим, дымим. Так и ты, Катя. Сказали тебе никуда не ходить, а ты?

– Так это ж Ордынцев…

Гортензия Андреевна поджала губы.

Ирина позвала обедать.

За супом учительница сказала, что Кате нужно быть осторожной, как никогда раньше. До этого опасность была скорее умозрительной, но в ближайшие дни действительно надо поберечься.

– Зато потом все сразу наладится, – улыбнулась она.

– Гортензия Андреевна, ей надо сейчас, – вступилась Ирина.

После небольшой перепалки было решено, что к Кате едет Кирилл, ждет звонка, а заодно смотрит, не происходит ли чего подозрительного, и при малейшем шорохе вызывает милицию. Если молодой человек позвонит, он скажет, что Катя уехала к внезапно заболевшей бабушке и просила извиниться, что не сможет пойти с ним в кино.

– Два дня, детка, надо отсидеться здесь. Потерпи, я сразу сообщу, как только будет можно выйти на свободу.

Кирилл уехал, женщины оставили грустную Катю перед телевизором, а сами закрылись в комнате.

– Я поняла, где искать, – выпалила Ирина, плотно закрыв дверь.

Гортензия Андреевна приподняла бровь.

– Сегодня на кладбище Ордынцев сказал, что он женился в тот же день, когда умерла Катина мать.

– В самом деле?

– Да. Если мы вспомним, что она работала регистраторшей в загсе, то Малиновский мог быть кем-то из семьи Ордынцева. Совпадение тоже, конечно, надо учитывать…

Под строгим взглядом учительницы Ирина стушевалась:

– И родню всех пар, сочетавшихся в тот день, необходимо проверить…

– Ирина Андреевна, ни слова больше. Это я совершила огромную, непростительную ошибку, в результате поставив под удар жизнь девочки, да и вашу. Дело в том, что кто такой Малиновский, я поняла еще позавчера.

– В смысле?

– Помните, мы с вами ходили в архив и вам не понравилось, как жадно я разглядываю фотографии?

Потупившись, Ирина пробормотала, что ничего такого.

– Ах, не забывайте, где я когда-то служила, – невесело улыбнулась учительница, – мастерство, как говорится, не пропьешь, хотя многие пытаются. Я смотрела не на мертвое тело, а на веревку, и знаете что? Она была затянута узлом немецких диверсантов. Я ничего не сказала вам и пыталась убедить себя, что ошиблась, что существует тысяча причин, по которым женщина могла так завязать веревку. Я очень не хотела верить, что Малиновский – это тесть Ордынцева, дедушка Кости, человек, которого я хорошо знаю и всегда прекрасно относилась к нему. Он часто забирал внука из школы, бывал на родительских собраниях, мы с ним всегда находили общий язык, как близкие по возрасту люди, и если случалось упомянуть имя его покойной супруги, он отзывался о ней тепло и с любовью. Мысль, что он – враг, просто не укладывалась у меня в голове, но когда утром Ордынцев сообщил, что идет с Катей на кладбище, я поняла, что из ложной сентиментальности ставлю девочку под удар. Как только Ордынцев пришел за сыном, я спросила, не лежал ли тесть в больнице, и, получив утвердительный ответ, сразу позвонила товарищу, который занимается этим вопросом.

– Стало быть, вы все знаете? – кисло спросила Ирина. Почему-то стало обидно, что не ей принадлежит честь разоблачения врага.

– Дорогая, ваша информация поистине бесценна. Больше скажу, она решающая. Ведь если человек столько лет притворялся, то он расстанется со своей личиной, только если припереть его к стенке неопровержимыми доказательствами. Впрочем, об этом пусть позаботятся специалисты, а наша с вами задача – беречь девочку как зеницу ока, пока операция не вошла в решающую фазу.

Ирина вздохнула. Несмотря на все зверства кровавого режима и бесчинства КГБ, нельзя просто так взять старого человека за шкварник, бросить в застенки и выбить чистосердечное признание. Нужны доказательства, а их, по сути, нет, так что еще минимум пару дней Малиновский погуляет на свободе, и это действительно опасное время для девочки Кати.

Сестры Красильниковы знали его в лицо и были настороже, и то он сумел их убить без всякого шума, а Катя понятия не имеет, как он выглядит.

Да, пока он гуляет на свободе, девочке нужно побыть у них. Скоро приедет Кирилл, он всех защитит.

Катя пробыла у них целую неделю, прежде чем приехала Гортензия Андреевна с известием, что можно возвращаться домой.

За это время они с Ириной неплохо поладили и даже подружились. Девушка рвалась в институт, но Гортензия категорически запретила выпускать ее из квартиры, и от скуки Катя навязала невообразимое количество детских шапок и носков из старых Ирининых свитеров. У нее вообще оказались удивительно ловкие руки и четкий глазомер, например, бумагу для кондитерской формы она вырезала на глазок и совершенно ровно, а у Ирины выходил всегда вместо круга огурец, даже когда она обводила его карандашом.

«С такими талантами тебе прямая дорога в хирурги», – восклицал Кирилл, завороженно наблюдая, с какой скоростью мелькают спицы в Катиных руках.

Она все делала на отлично, гладила без единой складки, мыла полы до зеркального блеска, вела себя тихо и вежливо, так что Ирина, хоть и привязалась к Кате, сильно обрадовалась, когда та наконец уехала.

Жизнь пошла своим чередом, в простых заботах и хлопотах, но профессиональное любопытство не давало Ирине покоя. Действительно ли Малиновским оказался тесть Ордынцева? Признался ли он? Хватит ли доказательств для суда?

Иногда она представляла себя на месте Владимира Вениаминовича и вздрагивала от ужаса. Каково это – узнать, что близкий человек, которого ты любил и которому доверял, оказался врагом и безжалостным убийцей? Не дай бог никому пережить такое. Ладно, Ордынцев взрослый человек, но сыну его восемь лет, и дедушка для него такой же любимый человек, как отец. А ведь ребенок уже перенес страшный удар – утрату матери.

В общем-то, Малиновский оказал бы своему зятю и внуку неоценимую услугу, если бы покончил с собой, ибо мертвых не судят. Может, он так и поступил, потому что ни в газетах, ни по телевизору ни строчки не промелькнуло про изобличенного врага.

Ирина злилась, что ее распирает азарт и хочется все досконально выяснить, в то время как она твердо решила стать простой домохозяйкой, но ничего не могла поделать с собой.

Кирилл тоже, кажется, скучал по Гортензии Андреевне и приключениях, которых не произошло, но к которым он был готов.

Учебный год подходил к концу, Ирина стала готовиться к переезду на дачу, сложила банки и крышки для будущих заготовок, собрала все связанные Катей носки, оказавшиеся на редкость удобными и теплыми, и позвонила Гарафееву, чтобы забрал коляску для только что родившей дочери. Володя пересаживался в сидячую.

Ребенок растет…

Оставалась одна проблема – книги. У Кирилла на даче собрана отличная библиотека, но в прошлом году она все уже перечитала. Надо что-то новенькое, чтоб не скучать.

Гуляя с Володей, она зашла в местную библиотеку, и сотрудница, умилившись малышу, принесла ей Ардаматского «Сатурн почти не виден» и для Егора повести Германа Матвеева «Тарантул» и «Зеленые цепочки».

Проведя ладонью по потрепанной коленкоровой обложке, с которой почти стерлось название, Ирина вдруг остро пожалела, что шпионские приключения, о которых написано в этих книгах, лишь краешком коснулись ее саму.

– Я могу задержать, – честно предупредила она.

– Ничего, берите-берите! Летом народу немного приходит. Я вам продлю.

От воспоминаний Ирине сделалось грустно, и, придя домой, она позвонила Кате. Девушка сказала, что у нее все в порядке, жизнь кипит.

– А мальчик тот как? – смеясь, спросила Ирина. – Не зря Кирилл сидел в засаде?

– Встречаемся, но пока неясно.

– Смотри, Кать, не делай глупостей, а если захочешь посоветоваться, звони или приезжай. Или просто звони, поболтаем. В общем, рассчитывай на меня, если что.

Помедлив немного, все же продиктовала дачный адрес и объяснила, как дойти от станции. Конечно, юной красавице с высочайшими моральными устоями совсем не стоит маячить перед носом Кирилла, но людям надо помогать, куда деваться? Пусть девочка приедет на пару дней, подышит воздухом, покупается.

После майских вдруг позвонила Гортензия Андреевна и пригласила Ирину с Кириллом к себе в гости, можно с детьми, если не с кем оставить.

Решили ехать втроем с Володей, а Егор посидит дома один. Он вообще любил, когда ему доверяли оставаться за хозяина.

Днем Кирилл специально съездил на Невский в «Север» за тортом, Ирина купила возле метро розы, и они собрались в первое для Володи путешествие за пределы микрорайона.

Она боялась, что он испугается людей, автобусов и метро, но сын, гордо восседая на руках отца, с увлечением смотрел по сторонам, а боялась из них троих одна Ирина.

Столько нового, а ему хоть бы хны, с завистью думала она, ведь в сущности по силе впечатлений это все равно, как если бы меня перебросили на другую планету. Я бы умерла уже от ужаса… Все-таки в детстве любопытство преобладает над страхом.

Гортензия Андреевна жила в коммуналке на Московском проспекте, в старом, чуть обветшалом доме с покосившейся дверью в грязный подъезд, выщербленными ступеньками разной высоты и густым запахом горелого молока, как всегда пахнет в домах, где на первых этажах находятся детские сады.

Стало грустно оттого, что педагог – это призвание, и учитель, сорок лет отдавший детям, не заслуживает лучшего жилья.

Это уж у нас так водится – вместо того, чтобы достойно вооружать гарнизоны, лучше отлить царь-пушку, которая огромная, но не стреляет, или царь-колокол, который не звонит, и с людьми то же самое: есть царь-учитель, царь-врач, царь-сталевар и так далее. Они обласканы властью, прекрасно живут, о чем и сообщают на весь мир, демонстрируют свое благосостояние иностранным делегациям, а обычные рядовые работники проводят жизнь в коммуналках, и не дай бог им об этом где-нибудь ляпнуть во всеуслышание.

Из мрачной парадной они попали в просторную и светлую квартиру с хрестоматийной ванночкой под потолком и велосипедом на стене в коридоре.

Поахав над тортом, Гортензия пригласила их в комнату, большую, в два окна, и казавшуюся еще больше из-за скудной меблировки. Пока хозяйка ставила чайник, Ирина осмотрелась и едва не присвистнула от удивления. Обстановку составляли шкаф, письменный стол, узкая кровать, застеленная с солдатской безупречностью, несколько стульев и небольшой круглый столик. Все эти предметы были старинными и, похоже, имели немаленькую художественную ценность. Ирина не разбиралась в породах дерева и могла узнать лишь карельскую березу, но и здесь явно был использован благородный материал. Старинный гарнитур, украшенный причудливой резьбой из цветов и херувимов, и место ему в музее, а не в коммуналке. С высокого потолка свисала большая лампа, тоже явно не с боем добытая в ближайшем магазине. Судя по чуть тронутому патиной медному каркасу, лет ей было примерно сто, а то и больше.

Лишь книжные полки, занимающие целую стену этой чудесной комнаты, были из современности.

За стеклом одной из них Ирина увидела большую фотографию, судя по расплывчатости линий – увеличенный моментальный снимок. Молодой человек в летном шлеме улыбался так широко, что черт лица нельзя было понять.

Ирина отвела глаза, будто увидела чужую тайну. Наверное, это был жених Гортензии, или муж, и будущего, в которое он вглядывался с такой радостью, для него так и не случилось.

Больше фотографий не было, только картинки на стенах, прикрепленные без рамок, кнопками, как любила и сама Ирина. Много детских рисунков: папа-мама-я, собаки, космонавты, цветы, а Гортензия Андреевна всего одна. Художник изобразил ее в мельчайших деталях: тут и прическа-башня, и камея у горла, и двухметровая указка, и такой суровый взгляд, что Ирина поежилась, и приказала Кириллу ни в коем случае не спускать Володю с рук.

Она пробежалась взглядом по книжным полкам. Много специальной литературы, учебников и хрестоматий, но вперемешку с ними стоят старинные фолианты, кожаные корешки с золотым тиснением, названия написаны так убористо, что не разберешь. Фамильное – вот какое слово приходит в голову при виде комнаты Гортензии Андреевны. Учительница явно происходит из дворянской семьи, хоть, наверное, родилась уже после революции. Интересно, как она росла, кто ее воспитывал? Как она смогла так преданно служить Родине, отнявшей у ее семьи все, благосостояние, а возможно, и жизнь родителей.

Только Ирина не знала, как заговорить об этом, ведь Гортензия Андреевна никогда не выказывала охоты пускаться в воспоминания.

Учительница накрыла стол старинной вышитой скатертью и поставила чашки такой головокружительной красоты, что Ирина заставила Кирилла сесть с Володей в другом конце комнаты.

– Во избежание. Сначала я попью, потом ты.

Впрочем, ей все равно было страшно прикасаться к этой посуде со стенками не толще папиросной бумаги.

– Да ничего, если разобьется, – улыбнулась Гортензия, – к счастью, может быть.

Ирина пригубила чаю и поскорее отсела с Володей от стола, подальше от антикварной посуды и упоительного торта «Белая ночь».

Она продолжала еще кормить, поэтому вес сходил очень медленно, а Ирине страстно хотелось после лета зайти на работу и поразить сослуживцев стройностью и загаром, так что в сторону сладкого она старалась даже не смотреть.

Володя немножко побугуртил, но скоро задремал от избытка впечатлений, и Гортензия перешла на шепот. Ирина подумала, чтобы не разбудить ребенка, но оказалось, не только для этого.

– Я вас пригласила, потому что вам наверняка хочется знать, чем все кончилось.

– Ну а то! – воскликнул Кирилл.

– Тише, пожалуйста. Меня тоже посвятили далеко не во все детали и предупредили о неразглашении, но поскольку я всего лишь старая учительница с признаками маразма, то мне простительно. Итак, слушайте…

Перед самым концом войны Федора Малиновского снабдили документами солдата, погибшего в плену, о котором было известно, что весь его батальон погиб, и таким образом риск случайной встречи с однополчанами становился минимальным. Обладая прекрасной подготовкой, он с блеском прошел фильтрационный лагерь и вернулся в Советский Союз.

В те годы мир был полон тех, кто не дождался, и людей, которым не к кому было вернуться. В поезде Малиновский подружился с солдатом Иваном Кравченко. Тот ехал домой со страхом и надеждой. Он уже год не получал писем от родных, но верил, что кто-то из них еще жив.

Добравшись до небольшого поселочка в окрестностях Петергофа, где до войны жил Кравченко с семьей, товарищи обнаружили на месте него руины. Ни один дом не уцелел, и некого было спросить о судьбе родных.

Малиновский утверждал, что Кравченко от горя запил и покончил с собой. Маловероятно, что так оно было в действительности, но теперь за давностью лет ничего не докажешь.

Личность честного солдата, прошедшего всю войну, предпочтительнее, чем личность военнопленного, и Малиновский зажил по документам Ивана, предварительно выяснив, что его мать и сестры мертвы.

– Тут мне трудно судить, но не исключено, что Малиновский взял новые документы, чтобы ускользнуть от своих новых хозяев, – процедила Гортензия Андреевна, – ведь немцы не бросили свою агентуру, а передали американцам, и потом эти люди стали костяком западно-германской разведки. И в эту тайну меня не посвятили, так что не могу сказать, просто ли Малиновский скрывался от возмездия или вел разведывательную деятельность.

Настоящий Иван Кравченко до войны работал токарем, а Малиновский имел высшее образование. Чтобы не разрушать легенду, он несколько месяцев трудился разнорабочим на стройке, тем временем изучая свою специальность по учебникам, и после этого поступил на Кировский завод. Если что-то не получалось, объяснял тем, что за годы войны руки отвыкли.

Вскоре пришли новые станки, в освоении которых все стали равны, а лже-Кравченко даже выбился в лидеры по качеству продукции.

Началась спокойная размеренная жизнь. В свое время женился на хорошей девушке из рабочей семьи, родилась дочь, семья получила квартиру. Иван Кузьмич не пил, регулярно повышал разряд, был на прекрасном счету у руководства, так что вскоре сделался наставником молодежи.

Его прочили в мастера, но для этого надо было вступить в партию, а Кравченко по непонятным причинам воздерживался, хотя коллектив бы проголосовал за него единогласно. Если кто и заслуживал высокого звания коммуниста, так это Иван Кузьмич, передовик производства, прекрасный семьянин и идеологически подкованный товарищ.

Несмотря на то что удалось создать почти плакатный образ советского рабочего, Малиновский знал, что в партию принимают после тщательной проверки, и не хотел лишний раз привлекать внимание органов госбезопасности к своей скромной персоне.

Отговаривался тем, что он человек семейный, тихий, не общественник и будет для партии только балластом. Странное оправдание, но поскольку на это место находилось много желающих, Ивана Кузьмича оставили в покое.

Еще одна маленькая странность заключалась в том, что Кравченко, будучи фронтовиком, избегал праздновать День Победы. Он не ходил на встречи ветеранов, на парады, в школы на уроки мужества и даже ни разу не воспользовался своим статусом участника войны, чтобы получить дефицитный холодильник или швейную машинку «Веритас».

Но это тоже не так чтобы уникальное свойство: многие люди, прошедшие войну, никогда не говорили о ней.

«Я простой солдат, а не герой», – усмехался Кравченко.

Такое спокойствие продолжалось почти четверть века, пока супруга Ивана Кузьмича не захотела сделать ему сюрприз. Она выросла в большой и дружной семье, и хоть большую часть родных тоже выкосила война, успела понять важность родственных связей. У нее хотя бы остались две престарелые тетушки, а Ваня один как перст. Наталья Марковна стала искать и нашла-таки троюродного брата, жившего под Хабаровском. Завязалась переписка, брат прислал фотографию, где был изображен вместе с настоящим Кравченко, причем снимок был сделан в таком возрасте, когда уже можно было понять, что этот юноша – не тот человек, с кем Наталья Марковна провела половину жизни.

Она решила, что ошиблась, мало ли Кравченко на свете, и когда муж позвонил ей из санатория, рассказала, что хотела порадовать его родственником, но увы…

Малиновский растерялся. По любви ли он женился или для прикрытия, не важно, за столько лет супруги становятся родными людьми, если не разводятся, но Наталья Марковна, сама того не зная, чуть не разоблачила его.

Объяснить, не раскрывая себя, почему нельзя искать его родственников, невозможно, а главное, неизвестно, в каком направлении дальше двинется ее мысль. Вдруг додумается, что это не брат не тот, а сам Кравченко – не Кравченко?

Действовать следовало быстро. Малиновский ночью вылетел домой, подождал, пока дочь уйдет в школу, и убил супругу, имитировав самоубийство. С запиской не возникло проблем: за несколько недель до этого Наталья Марковна, на свою беду, написала ее по поводу хронически заваленного газетами стола. Муж любил изучать прессу, делать вырезки и расклеивать их в специальную тетрадь, а убирать свое хозяйство ленился.

Обнаружив очередной кавардак, жена оставила гневную записку, а Малиновский приберег.

После смерти жены Малиновский продиктовал дочери сдержанное письмо для новоявленного брата, который, видимо, тоже не горел желанием воссоединения семьи. Общение держалось на Наталье Марковне и после ее смерти прекратилось. Никто не поедет с Дальнего Востока в Ленинград, только чтобы встретиться с седьмой водой на киселе, ну а даже если вдруг… Да, брат, вот так я изменился. Годы никого не щадят. Прими меня, какой я есть.

Жена помнила его молодым, поэтому и поняла, что на снимке изображен не он, а брат увидит старика и поверит.

Только правильно говорят, что тайное всегда становится явным. Чем тщательнее ты скрываешь правду, тем щедрее становится судьба на случайности и совпадения.

Дочка Малиновского-Кравченко Саша поступила в медицинский, и на четвертом курсе ей сделал предложение Володя Ордынцев. С регистрацией медлили, потому что жить было негде – у него койка в общаге, у нее – однокомнатная квартира пополам с отцом.

Ребята собирались как-то дотянуть до выпуска и уехать по распределению, но тут вмешался местком. Иван Кузьмич долго стоял в очереди на жилье, но выбыл из нее после смерти жены и не роптал, не возмущался, ничего не требовал. Это была странность, пожалуй, побольше, чем первые две, но ее отнесли на счет деликатности его натуры.

А тут вдруг возник очень ответственный уникальный оборонный проект, и только Иван Кузьмич сумел выточить к нему уникальные детали, благодаря чему сделался героем дня, и его решили поощрить жилплощадью, только для этого Саше надо было срочно выйти замуж, потому что отец с дочерью в однокомнатной квартирке – это норма, а две семьи – в самом деле немножко тесновато.

Сказано – сделано. Дом как раз готовился к сдаче, и, чтобы успеть получить квартиру, следовало как-то обойти положенный месяц между подачей заявления и регистрацией.

И тут судьба сложилась крайне неблагоприятно. Саня уже собирала подношение для гинеколога, чтобы получить липовую справку о беременности, но Любовь Петровна попросила свою сестру быстренько зарегистрировать молодых.

У бедной Надежды Красильниковой был шанс избежать смерти, если бы она расписала ребят в тот же день, как и собиралась, но она пожалела, что ребята останутся без праздника, дала им талоны в магазин для новобрачных и назначила дату через три дня.

Отец, естественно, явился на бракосочетание единственной дочери и узнал в регистраторше девушку Надю, работавшую в офицерской столовой сто седьмой абвергруппы. Узнал, потому что в те годы она нравилась ему.

Девушка Надя тоже его узнала и не смогла это скрыть. Разволновалась, руки задрожали, она с трудом довела церемонию до конца, и Малиновский понял, что почти разоблачен.

Оставалось уповать только на то, что она тоже в годы войны работала на немцев, и, возможно, не захочет это афишировать.

Малиновский ускользнул с веселой молодежной свадьбы, встретил Красильникову после работы и предложил отойти поговорить.

Кажется, она действительно не собиралась никуда о нем сообщать, и Малиновский уже почти был готов отпустить Надежду восвояси, ведь когда-то он был влюблен в нее.

Но звериная осторожность взяла верх…

Малиновский не знал, что Красильникова успела позвонить сестре и сказать, что видела его, но тут судьба повернулась к нему лицом. Любовь Петровна, вероятно, испугалась за жизнь маленькой Кати и затаилась.

Несколько лет прошли в спокойствии, потом заболела и умерла Саша. Малиновский тяжело переживал потерю, сам чуть не умер и спасся только любовью к внуку. Мальчика он обожал, проводил с ним все свободное время и ради него допустить разоблачения никак не мог.

И судьба будто колебалась, то готова была изобличить врага, а то жалела мальчика, для которого станет тяжелейшей травмой узнать, что любимый дед – нацистский преступник и убийца.

В тот день Малиновский в прекрасном настроении поехал выполнять просьбу зятя – забрать чертежи у некоего Михальчука.

Сейчас Малиновский утверждает, что так и не узнал Мишу Михальчука. Якобы хозяин открыл ему, вдруг схватился за сердце, упал и умер.

В принципе, такое могло произойти. Бедный дядя Миша Самоделкин много лет пытался самостоятельно вычислить Малиновского и, когда внезапно увидел его на пороге своей квартиры, больное сердце от волнения дало сбой.

Малиновский же тихонько захлопнул дверь и ушел, будто его и не было, чтобы не попадать в поле зрения милиции, хотя если бы он сделал искусственное дыхание и вызвал «Скорую», Михальчука, возможно, удалось бы вернуть к жизни.

Снова хищник счастливо избежал ловушки, но не успел толком отдышаться, как судьба увлекла его в новый капкан. Ордынцев положил его к себе в отделение «прокапаться», и тут оказалось, что медсестрой здесь трудится не кто иная, как Любовь Красильникова.

Матерый разведчик допустил серьезный просчет, в свое время не выяснив, каким именно образом состоялась ускоренная регистрация брака дочери. Если бы он размотал всю блатную цепочку, то, естественно, никогда в жизни не сунулся бы к зятю в отделение.

А так неожиданно встретился с Любовью Петровной, которую знал еще лучше, чем сестру, потому что она трудилась в секретариате абвергруппы, и когда это подразделение эвакуировали из-под окрестностей Орла в связи с наступлением советских войск, Надя осталась дома, а Любовь уехала с немцами.

Малиновский думал, что она или погибла, или осталась на Западе, в общем, никак не ожидал встретить ее в качестве простой медсестры.

И снова судьба ему благоволила. Он заметил, что сосед по палате Глодов проявляет хорошо известные в рабочей среде симптомы белой горячки, и понял, как легко отвести от себя подозрения.

Любовь Петровна сама предложила ему поговорить после вечерних процедур и назначила встречу в гипсовой, только Малиновский не стал ее слушать, он не мог рисковать теперь уже не ради себя, а ради внука.

Он задушил ее, подбросил очки Глодова к телу, а бедному алкоголику положил в карман медицинскую шапочку своей жертвы и отправил его в гипсовую, уверив, что там бедолага спасется от любых опасностей.

Осознав, как дорого обошлась его небрежность, после убийства Любови Петровны он решил тщательно подчистить хвосты. Слава богу, у него не поднялась рука устранить Катю, и он ограничился тем, что проник в квартиру и забрал все личные бумаги сестер Красильниковых. Пока не выписался из больницы, он заметил, когда Катя пришла на дежурство, украл ключи из ее сумочки, съездил к ней в квартиру, выбрав время после обеда, когда нет процедур, а главный вход еще открыт, так что никто не заметил его отсутствия, и подбросил ключи обратно. Он же тесть самого Ордынцева, кто в чем станет его подозревать, даже если застукает возле раздевалки сестер оперблока. Взбалмошный старик ищет зятя, что странного?

Компромат был успешно добыт и уничтожен, и Малиновский решил, что опасность позади.

– Но тут судьба познакомила нас с вами, – улыбнулась Гортензия Андреевна, – а вдвоем мы сумели вывести негодяя на чистую воду.

– Ой, да я ничего не сделала, боялась только. Если кто вам действительно помог, так это Кирилл.

– Не скромничайте, Ирина Андреевна. Без вас я бы не справилась, и кто знает, может, мы еще послужим…

Ирина замахала руками:

– Нет уж! Лучше даже и не связывайтесь с такой трусихой, как я. Вы просто не представляете себе, как я боялась.

Гортензия Андреевна покачала головой:

– Отчего же? Прекрасно представляю. И я всегда боялась, и до сих пор боюсь, но смел тот, кто умеет признаться себе в своем страхе и осилить его. От бахвалов, дорогая моя, мало толку, смелым надо быть вовремя, а не до и не после, и вы были.

Вздохнув, Ирина сказала что нет, не была.

Учительница встала и, подойдя к книжным полкам, достала оттуда потрепанный блокнот.

– Я вам сейчас прочту достаточно длинную цитату, которую читаю своим ученикам, напутствуя их перед переходом в среднюю школу. Это слова замечательного товарища, летчика-космонавта, единственного в мире человека, удостоенного высокого звания Героя Советского Союза один раз за подвиг во время Великой Отечественной войны и второй раз за космический полет Георгия Берегового. Итак, слушайте: «Позже, когда я уже добрался до ближайшей деревни, которая, к моей радости, оказалась в каких-нибудь полутора километрах от места аварии, мне вдруг пришло на ум, что опыт, настоящий, подлинный опыт, – это совсем не сумма механически накопленных навыков и знаний; истинный опыт, на который всегда можно положиться, – это прежде всего то, что раскрепощает в критическую минуту сознание, мозг. Нет и не может быть таких рекомендаций или инструкций, которые смогли бы вобрать в себя все разнообразие и изменчивость реальной действительности. К чужому уму нужно уметь прислушиваться, но жить чужим умом нельзя. Нельзя рабски следовать ничьим наставлениям, даже если они аккумулировали в себе опыт сотен и тысяч людей; к ним необходимо относиться критически, с поправками на каждую конкретную ситуацию. Конечно, и знания и навыки необходимы; именно они освобождают мысль от черновой работы, переключая все второстепенное на автоматизм рефлексов. Глупо, разумеется, пренебрегать и чужим опытом, он может упростить задачу, подсказать (но не навязать) одно из приемлемых решений, но решать всякий раз приходится самому. И всякий раз наново». У вас это есть, дорогая Ирина Андреевна, поэтому я в вас верю.

Ирина потупилась, польщенная, и попросила Гортензию переписать цитату: Береговой был летчик-космонавт и имел в виду другое, но для напутствия народных заседателей лучших слов и придумать было нельзя.

Хотела сказать, что для нее главное – дети, но промолчала, боясь, что это ранит Гортензию Андреевну.

– А вы знаете, почему сестры Красильниковы не выдали Малиновского? – вдруг спросила учительница.

– Боялись?

– Нет. Я вам сейчас расскажу. Девушки не просто так работали при абвергруппе, они обе были нашими разведчицами и добывали поистине бесценные сведения, которые Миша Михальчук передавал в партизанский отряд. Особенно ценным агентом являлась Люба, имевшая доступ практически ко всей документации. Надя была еще совсем девочка, ее не тронули, а Люба состояла в связи с немецким офицером, поэтому фашисты ей доверяли, как своей. Я склонна думать, что их соединяло настоящее чувство, но, впрочем, теперь нам никогда этого не узнать. Когда группа отступала вместе с немецкими войсками, Наде разрешили остаться из-за ее небольшой ценности как агента, а Люба отправилась с фашистами и до конца войны снабжала нас информацией, благодаря которой удалось предотвратить не одну диверсию. Представляете, как ей было тяжело? На чужой земле, одна, без родных, без друзей… Если разоблачат, то перед казнью и проститься не с кем будет. Люба выжила, после войны хотела вернуться к мирной жизни, но дома ее не приняли, ошельмовали как немецкую подстилку. Она надеялась на признание своих заслуг перед Родиной, но какое там… Секретность прежде всего.

– Но война-то кончилась.

– А агентура осталась. Нельзя было обнародовать информацию, что в группе действовал наш разведчик. Когда мы что-то узнаем, в первую очередь надо убедить врага, что нам это неизвестно. Такая же судьба постигла прототип книги «Сатурн почти не виден» Александра Ивановича Козлова, заслуги которого нельзя было признать, чтобы на Западе не догадались, что нам известны данные агентов.

– Надо же, я как раз читаю, – воскликнула Ирина.

– Не только увлекательная, но и правдивая книга, в жизни получившая довольно суровое продолжение. Любови Петровне помогли обосноваться в Ленинграде, куда она потом забрала сестру, но больше никаких наград от Родины она не дождалась, и всю жизнь приходилось писать в личном деле, что во время войны она находилась на оккупированной территории. А Александра Ивановича вообще никак не поддержали, выкинули из армии с пометкой в военном билете, что он находился в плену, и только после выхода в печать книги о его подвиге по прошествии двадцати лет стало известно, а сестрам Красильниковым даже этого было не дано. В дни, когда чествовали ветеранов, им приходилось скромно стоять в сторонке, а запись в личном деле о пребывании на оккупированной территории закрыла перед ними множество дверей. Знаете, люди, прошедшие трудные испытания, понимают, что такое государственная необходимость, и сестры смирились, что ради безопасности страны им придется жить серой и скромной жизнью, но в дом пришла новая беда. Какие-то подонки избили Надежду до полусмерти и изнасиловали. Женщина обратилась в милицию, где с ней обошлись довольно грубо…

Ирина нахмурилась:

– Поэтому многие жертвы насилия предпочитают вообще не заявлять.

– А вот Надежда Красильникова была не такая, она считала, что изобличить преступника – ее гражданский долг. В результате получила хамство, унижение, а преступников никто даже искать не стал. Это окончательно подорвало доверие Красильниковых к государственным органам, зато родилась девочка Катя.

– Надеюсь, она не знает, как появилась на свет?

– Надеюсь, что нет. Согласитесь, что теперь не так удивительно, почему обе сестры, увидев Малиновского, не сообщили об этом немедленно в милицию.

Ирина вздохнула, вспомнив коронную фразу: «Вот когда убьют, тогда и приходите». Избитая, истерзанная женщина обращается за помощью и слышит в ответ, что сама виновата, ибо вечно напьются, валяются с кем ни попадя, а потом жалуются, чуть что не так. Полночи, наверное, еще уламывали забрать заявление, чтобы статистику не портить, а когда не удалось, от злости провели все необходимые действия максимально грубо. Хочешь правосудия – на, получай.

И совершенно естественно, что, имея такой опыт, женщина обратится за помощью куда угодно, только не в милицию.

– Хоть теперь, когда все позади, надо отдать долг памяти сестрам и Михальчуку, – сказала Ирина, – у меня есть приятели-историки, я свяжусь с ними, и получится большая статья…

Гортензия Андреевна покачала головой:

– Не спешите с выводами. Боюсь, что все только начинается, недаром Малиновский-Кравченко до сих пор не предан суду, а мне подробности дела сообщили по гигантскому блату, и далеко не все. Думаю, мы, Ирина Андреевна, вычислили действующего агента вражеской разведки…

– Господи, ему ж сто лет в обед, – вырвалось у Кирилла, и Ирина украдкой подтолкнула его локтем, чтоб заткнулся.

Хозяйка засмеялась:

– Если любви все возрасты покорны, то о шпионаже и говорить нечего! Старость – великолепное прикрытие, на деда никто не подумает, так же как и на младенца, – она легонько погладила спящего Володю по плечику, – только если малыш физически не в состоянии вести разведывательную деятельность, то про старика сказать такое со стопроцентной гарантией никогда нельзя. Сейчас начнется очень интересная игра, только нас с вами, увы, в нее никогда не посвятят, а славу о подвиге сестер Красильниковых снова придется принести в жертву секретности.

Ночью Ирина пробудилась резко, как от толчка, поняла, что сон ушел, и поднялась с кровати. В кухне ждала гора белья для глажки, самое время заняться, пока все спят.

Прикрыв дверь, она как можно тише расставила гладильную доску и приступила к делу.

Надежду Красильникову она не знала, а Любовь Петровна никак не шла у нее из головы, и мысли о Гортензии Андреевне тоже не отпускали. Девушка родом из богатой дворянской семьи, по идее, советская власть должна быть ей ненавистна, а она сражалась за нее и после войны честно служит, воспитывая из детей настоящих маленьких коммунистов.

И никаких тебе фиг в карманах, кухонных разговоров об империи зла и отсутствии свободы. Кирилл что-то попытался один раз вякнуть, такую головомойку получил, что заткнулся раз и навсегда. Как она сказала, руководителю трудно? И ведь правда, это так. Трудно принимать решения, выбирая между двумя неизвестными, потому что, как ни изучай вопрос, как ни постигай общие законы бытия, а у противника всегда свои планы. «Я знаю, как надо!» – горячится кухонный политик и не помнит, что обычно его вмешательство в чужие дела даже одной семьи приводит к ужасным последствиям, которые семья разгребает, а он стоит рядом с идиотской улыбкой – «я хотел как лучше». Настоящий политик себе такой роскоши позволить не может, он сам несет груз ответственности за свои решения.

Наверное, действительно нельзя ругать власть и возмущаться ее жестокими решениями без вины наказывать одних граждан ради спасения других. Как знать, вдруг тайна действительно была необходима настолько, что ради нее можно растоптать судьбы двух юных девушек?

Повесив на плечики последнюю сорочку Кирилла, она прибавила жару в утюге и взялась за пеленки. Это была совсем механическая работа, и Ирина погрузилась в мысли о сестрах. Одной было шестнадцать, другой – девятнадцать, обе моложе, чем Катя сейчас, совсем дети. Однако эти дети проявили недетскую отвагу и железное самообладание. Изо дня в день каждую секунду ждали разоблачения – и не дрогнули, не сбежали.

Смогла бы так она сама? Нет. Точно нет. Запаниковала бы и выдала себя, а заодно и всю сеть. Малодушная она.

Ирина вздохнула. Почему-то хотелось думать, что Люба и тот немецкий офицер любили друг друга по-настоящему. А что, он был не каратель, не эсэсовец, а солдат, и, может быть, совсем не хотел воевать, или пал жертвой чудовищной фашистской пропаганды. Пусть хоть что-то выпало прекрасное на долю Любы Красильниковой, не половая связь по заданию центра, а настоящая великая любовь. Будем думать, что парень был ею завербован и помогал в разведывательной работе. Ну это сказка, конечно, но так хочется… Ведь любовь, как и жизнь, пробивается в любом аду.

А потом, она ведь сто раз могла остаться за границей, но Люба вернулась на Родину, где ее наверняка ждали не теплый прием, а фильтрационный лагерь и жесткая проверка.

Дверь кухни скрипнула, и на пороге возник Кирилл.

– Ты чего не спишь?

– А ты?

– Под боком никто не сопит, вот я и проснулся.

– Я не соплю.

– Ой, Ира, не говори, чего не знаешь. Чайку попьем? – он зажег газ под конфоркой.

– Ты бы отдыхал еще.

– Да ну. Все что-то думаю об этих людях.

– И ты тоже? Правда, как несправедлива была к ним судьба? Девочки столько сделали для своей страны, а не получили совсем ничего.

Кирилл пожал плечами:

– Как посмотреть, ведь у них было главное – чувство исполненного долга.

Рабочий день закончился, и Ордынцев, многозначительно кашлянув, достал из шкафа початую бутылку коньяка.

– На посошок? – спросил он Морозова.

Тот важно кивнул, и коллеги переместились в закуток за шкафом.

– Ну вроде все, – сказал Ордынцев, отдышавшись после рюмки, – дела я тебе передал, а дальше смотри сам.

– Три месяца продержусь как-нибудь.

– Не сомневаюсь.

– А как же твоя научная работа? Вроде же интересная штука выходила…

Ордынцев засмеялся и налил по второй:

– На кафедре расскажешь. Профессор посмотрел и решил, что это чушь зеленая, мракобесие и шарлатанство.

– А ты нормально объяснил?

– Естественно!

Чокнувшись, мужчины выпили.

– Вот в том и трагедия, что, когда общаются умный и дурак, умный думает, что он дурак, а дурак думает, что он умный, – изрек Морозов.

– А я сейчас кто?

– Никто. Профессор твой дебил конченый.

– Это да. Но тут, думаю, наш с тобой любимец подсуетился.

– Прямо чувствуется его растущая из жопы рука. Так что, по третьей – святое дело?

Ордынцев кивнул.

– Ничего, вернешься героем, тебя уже никто не бортанет.

– Может, героем, а может, не вернусь. Посмотрим.

– Ты давай не унывай.

– Не буду. Только знаешь что, – Ордынцев замялся, – ты, если что, доведи до ума нашу конструкцию, и Михальчука не забудь в соавторы включить. Меня не обязательно, а его пожалуйста.

Морозов поморщился:

– Не начинай! Вернешься и сам все сделаешь.

– Я тоже на это рассчитываю вообще-то.

– А Костька твой как же?

Ордынцев вздохнул. Он до сих пор не был уверен, что поступает правильно.

– Кто с ним будет? Я так понял, что тесть твой так и пропал?

– Так и пропал. Я уж все морги, все больницы перетряс, результат – ноль.

– А милиция?

– Типа ищет. А с Костей так решили – пока моя мама в отпуск приехала, а там видно будет. Или в Норильск его заберет до моего возвращения, или он поживет у Гортензии Андреевны.

– Не жаль пацана? Ты ж говорил, это воплощенная муштра.

– Да нет, она хорошая.

Ордынцев улыбнулся. Морозов достал сигареты, и он тоже угостился, вдохнул горький дым и сразу закашлялся.

Тесть пропал два месяца назад, и шансов найти его живым почти не осталось. Ордынцев соврал Косте, что дедушка срочно уехал в командировку за Полярный круг, где нет телефонов, а почта ходит очень плохо. Он и сам хотел бы в это поверить…

Ордынцев скучал по Ивану Кузьмичу как по отцу и надеялся, что где-то там, в ином мире, которого не существует, Саня и Наталья Марковна встретились с ним.

– Бедный ребенок. Дед пропал, папашка в Афган намылился… Он у тебя вообще один остался.

– Что ты по больному? – скривился Ордынцев.

– Ты мог отказаться. Сказал бы, что отец-одиночка, и от тебя тут же отстали.

– Ну я подумал, что я буду, взрослый мужик, за детской спиной прятаться?

– А если грохнут?

Ордынцев развел руками:

– Судьба. Пусть уж лучше гордится мертвым отцом, чем стесняется живого.

– Так-то да.

– Гортензия Андреевна, если что, обещала в Нахимовское его устроить. В общем, не даст пацану пропасть.

– Но ты, Володь, все-таки лучше возвращайся.

Ордынцев немного постоял на пороге ординаторской, зашел в свой кабинет со сложным чувством и детским желанием уловить какой-нибудь знак, чтобы судьба обещала ему, что через три месяца он сюда вернется.

Нет, стены смотрели на него равнодушно и холодно. Он сел за стол и посмотрел на фотографию Сани с маленьким Костей, которую хранил под оргстеклом рядом с табель-календарем. Саня сидела серьезная, и Костя насупился, Ордынцев уже и не помнил отчего, но этот снимок нравился ему больше, чем когда жена смеялась. Он провел кончиком пальца по Саниным волосам и почувствовал только шероховатую от времени поверхность плексигласа. Как поступить с фотографией? Оставить, чтобы жена ждала его здесь, или забрать с собой?

Он достал снимок из-под стекла и внимательно вгляделся. Саня строго смотрела прямо ему в глаза. Тогда она вдруг потащила его с Костиком в фотостудию, Ордынцев недоумевал, зачем это надо, но пошел.

Сейчас он впервые подумал, что жена тогда уже знала о своей болезни, только не говорила ему, чтобы не расстраивать раньше времени, поэтому и сделала снимки, чтобы остаться в его памяти красивой и здоровой.

Он убрал фотографию во внутренний карман ветровки, немного жалея, что карточка слишком большая, чтобы повсюду носить ее с собой. Ничего, у него в бумажнике есть Санино фото с паспорта, а эту он прикрепит возле своей койки, или где он там будет.

«Как ты решишь, Санечка, так и будет», – сказал Ордынцев и улыбнулся.

Он вышел в летний вечер, теплый и белый, как парное молоко. Спустился с пандуса, огляделся (а вдруг в последний раз?) и хотел еще посмотреть на здание больницы, но вспомнил, что оглядываться – плохая примета, и не стал.

Вдруг возле мусорных баков разглядел знакомую фигурку с огромным мешком из оранжевой клеенки.

– Катя! – крикнул он и быстро пошел к ней, когда она обернулась. – Ты с этим мешком, как ежик с яблочком.

Она улыбнулась и ничего не ответила.

– Хорошо, что я тебя встретил.

– Да, правда хорошо. Я сама хотела подойти, но как-то неловко навязываться.

– То же самое, Кать. Ну что ж, давай попрощаемся, раз встретились?

– А вы уже…

– Завтра в дорогу.

Она нахмурилась:

– Я вам желаю, чтобы все было хорошо. Просто боюсь, – она прерывисто вздохнула, – еще скажу что-то не то, а я правда хочу, чтобы все в порядке было.

– Спасибо, Катя. Слушай, а если я вдруг напишу тебе, ты ответишь?

– Конечно!

– Так, открыточку черкни, как старшему брату.

– Я напишу, Владимир Вениаминович, вы только скажите куда.

– А вообще письмо будет долго идти, командировка быстрее кончится.

– Я напишу, – повторила Катя.

Ордынцев взял ее руки в свои и крепко сжал. Как будет, так будет, и не время сейчас ни давать обещаний, ни заручаться ими.

Простившись, он пошел на остановку и ни разу не обернулся, хотя чувствовал, что Катя смотрит ему вслед.

Content

Мария Воронова
Когда убьют – тогда и приходите