Питер Бенчли

Челюсти

Посвящается Венди

© Найденов В.В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Введение

«Челюсти» – плод моей давней детской страсти.

Как и миллионы других детей, я с ранних пор восхищался акулами. Поскольку лето я обычно проводил на Нантакете, острове, расположенном в Атлантике, в тридцати милях от моего дома, я имел возможность регулярно потакать своей страсти. В 1940-е и 1950-е годы воды вокруг Нантакета были богаты фауной, и там, в том числе, водилось множество видов акул: песчаные, голубые, мако и большие белые. Хотя о последних я в то время не знал. Когда в безветренную погоду мы с отцом и братом отправлялись на рыбалку, то часто видели, как поверхность воды разрезают спинные и хвостовые акульи плавники. Мне они напоминали о чем-то неизвестном и таинственном, о невидимой опасности и бессмысленной жестокости.

В подростковом возрасте и когда мне было чуть больше двадцати, я прочитал большую часть всей имеющейся тогда литературы по акулам. Надо отметить, что написано было не так уж много. А в 1964 году я прочитал в газете о рыбаке, который у берегов Лонг-Айленда загарпунил белую акулу весом в 4500 фунтов[1]. Помню, как в то время у меня в голове мелькнуло: «Боже мой! А что, если одно из этих чудовищ заплывет в курортную зону? И будет там рыскать?» Но потом на какое-то время я забыл об этом…

Затем, в 1971 году, вышел документальный фильм под названием «Открытое море, Белая Смерть». В нем рассказывалось об экспедиции Питера Гимбела, владельца универмага и профессионального путешественника, который решил отыскать и снять на пленку белую акулу. И тогда, и сейчас «Открытое море» для меня остается лучшим фильмом об акулах. В том же году была издана замечательная книга Питера Мэттиссена «Голубой меридиан» об этой экспедиции. Упомянутые два события не только укрепили мое восхищение акулами, но заодно и расшевелили в моей голове повествовательную жилку.

У меня не было интереса написать однобокую историю о нападениях акулы на людей. Я сосредоточился на том, что на самом деле может произойти, если в курортных водах вдруг появится огромный хищник. И подумал, что местные власти, наверное, прежде всего, попытаются умолчать об этой проблеме в надежде, что акула уплывет. Некоторые курортные городки зарабатывают за три летних месяца львиную долю (80–90 %) своих годовых доходов. Поэтому паника, возникшая в результате появления (и нападения) акулы, могла свести на нет весь летний бизнес. Естественно, после второго или третьего нападения акулы скрывать это будет уже невозможно.

Кто является представителем власти в таком городке? Ну, вероятно, шеф местной полиции. Разве не любопытно, если такой человек, к примеру, боится и даже терпеть не может воду? Какая у него жена? Есть ли у них дети? Разве они не обратились бы за помощью к специалистам? Скажем, к морскому биологу, который, со своей стороны, стремится, прежде всего, лучше изучить акулу, ее повадки, но ни в коем случае не убивать ее. И как на описанные события отреагировал бы городок?

И все эти вопросы, к которым потом добавилось множество других, не давали мне покоя, когда я начал рассказывать историю самому себе. Вскоре история получила развитие, начала обрастать новыми подробностями, а персонажи вырвались из задуманной для них канвы и зажили своей жизнью. Мне приходилось как-то сдерживать их «прыть», беседовать с ними и переопределять их цели и места назначения.

В то время, когда я писал «Челюсти», движения за охрану окружающей среды – в том виде, в каком мы знаем его сегодня, – просто не существовало. Да, было некое движение за спасение китов; да, люди понимали, что загрязнение воздуха и воды представляет собой большую проблему; было известно, что пестициды и прочие токсины признаны опасными для птиц и рыбы. Но для населения в целом океаны оставались такими же, как и всегда, – чистыми, вечными и неуязвимыми, независимо от того, чем человечество засоряло и продолжает их засорять. Что же касается акул… лишь горстка людей на планете знала о них хоть что-нибудь. Большинство же, особенно рыбаки и ныряльщики, твердо верили лишь в одно: хорошая акула – это мертвая акула.

Я гордился тем, что знал об акулах гораздо больше, чем простой обыватель. Но тем не менее поддался на разного рода слухи и басни по поводу акул. А таких историй было множество. Нападали ли акулы на лодки? Конечно, нападали. А на людей? Можете не сомневаться! Я читал о десятках нападений акул. Оставались ли они в одном и том же месте, продолжая охотиться и убивать – до тех пор, пока сами не были пойманы и убиты или пока не закончились запасы пищи? Да, черт побери, все верно. Помните акулу, которая в 1916 году поднялась вверх по реке и растерзала в Нью-Джерси четырех человек? Журналистов, которые брали у меня интервью, я вновь и вновь заверял, что каждый инцидент с акулой, описанный в «Челюстях» (именно в книге, а не в фильме!), происходил на самом деле. Но не с одной и той же акулой, а с разными, причем на протяжении ряда лет и в разных точках Мирового океана. И я был вполне корректен: каждый эпизод, описанный в книге, так или иначе, имел место… Просто причины могли оказаться совсем другие, равно как и результаты, которые стали плодом моего воображения.

Лишь с годами я начал лучше понимать биологические и поведенческие особенности любых акул в целом, и в частности больших белых. Изучал я их медленно, дотошно, зачастую в компании с учеными, рыбаками или дайверами, и каждое сделанное мной открытие было захватывающим, хотя и тревожным. Один из первых усвоенных мной уроков заключался в том, что акулы не только сами не ищут и не нападают на людей, но и всячески избегают людей. Ведь мы в конце концов крупные, шумные, уродливые чужаки, которые, насколько известно акуле, могут представлять смертельную опасность. Поэтому челюсти свои они пускают в ход крайне редко. Мы даже не нравимся им на вкус: большие белые акулы часто выплевывают людей, потому что они слишком костлявые и в них слишком мало жира (по сравнению, например, с теми же тюленями).

Изучив опыт десятков экспедиций, сотен погружений и бесчисленных столкновений с разнообразными видами акул, я осознал, что ни за что не смог бы написать «Челюсти» сегодня. Я никогда бы не смог демонизировать животное, особенно такое, которое значительно старше и намного успешнее в своей среде обитания, чем был или будет человек, – животное, которое жизненно необходимо для природного баланса в море, животное, которое мы рискуем – если только не изменим собственное деструктивное поведение – полностью уничтожить, стереть с лица земли.

По мере того как роман «Челюсти» готовился к публикации, мои амбиции были более чем скромными. Я понимал, что в чисто коммерческом отношении книга, скорее всего, успешной не будет. С одной стороны, это мой первый роман, и, за редкими исключениями (например, «Унесенные ветром»), первые романы обычно расходятся плохо, и книги долго пылятся на полках книжных магазинов. С другой стороны, это был к тому же первый роман о рыбе, и я не мог припомнить ни одного такого романа, который имел бы коммерческий успех или встретил радужные оценки критиков. Кроме того, я знал наверняка, что никто и никогда не снимет по этой книге фильм, потому что поймать и выдрессировать большую белую акулу просто невозможно, а киноиндустрия еще не настолько развита, чтобы достоверно воссоздать правдоподобный образец или механическую версию такой акулы.

Книга была издана весной 1974 года и получила довольно благоприятные отзывы. А некоторые читатели и рецензенты даже, что называется, дали маху. Например, Фидель Кастро в интервью для Национального общественного радио заявил, что «Челюсти» (в испаноязычных изданиях «Tiburón»[2]) стали чудесной метафорой порочности капитализма. Другие критики описали его как аллегорию на Уотергейт[3] и классическую историю мужской дружбы.

Вскоре после публикации «Челюсти» вошли в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс» и не покидали его в течение сорока четырех недель. Однако до первого номера в этом списке моя книга так и не добралась (место никак не уступала никудышная книжка про кроликов – «Обитатели холмов»). А вот с изданием в мягкой обложке все сложилось совершенно иначе. На протяжении нескольких месяцев книга была лидером всех мировых рейтингов. Только в Соединенных Штатах было продано более девяти миллионов копий. Но такой успех был отчасти связан с подготовкой и выпуском одноименного фильма, с блестящей рекламой, предпринятой издателем и кинокомпанией, а также с феноменальным везением.

Я получил огромное удовлетворение от отзывов читателей, в которых они писали о том, что «Челюсти» стали их первой взрослой книгой. Она научила их тому, что чтение – весьма увлекательное занятие; «Челюсти» пробудили в них интерес к морской биологии (мне написали несколько преподавателей, которые рост аспирантов в сфере океанологии в целом и в области изучения акул, в частности, приписывают непосредственно успеху книге и фильма); «Челюсти» пробудили в них подлинный интерес к акулам, им даже захотелось вступить в ряды защитников природы. Каждый год более тысячи молодых людей, которые на момент издания и выхода книги еще даже не родились, делятся со мной своими опасениями по поводу снижения популяций акул в мире и спрашивают, как помочь спасти этих потрясающих животных, которых они по-настоящему открыли для себя именно в моей книге.

«Челюсти», по сути, круто изменили мою карьеру. Последние десять лет или около того я работал в области охраны морской среды, посвящая этому почти все свое время. И до сих пор считаю дайвинг вместе с крупными существами едва ли не самым увлекательным занятием. И готов бросить все ради возможности погостить у белых акул под водой. Не знаю, многого ли мне удастся добиться – и никто, наверное, не знает. Однако после всего того, что мне в жизни дали акулы, я бы чувствовал себя крайне неблагодарным человеком, если бы не отдал им что-нибудь взамен.

В 1973 году, еще до издания книги, я встретился с Ричардом Д. Зануком и Дэвидом Брауном, продюсерами, для которых кинокомпания «Юниверсал Пикчерс» купила киноправа на «Челюсти». Надо сказать, я очень благодарен тому, что судьба свела меня с этими людьми (а позже нам всем чрезвычайно повезло, что мы попали в цепкие руки двадцатишестилетнего гения по имени Стивен Спилберг, хотя на тот момент никто еще не понимал своего счастья). Ричард и Дэвид не только оказались очаровательными, добродушными и умными людьми, за плечами которых многолетний опыт работы в кинобизнесе, но они также регулярно нарушали два из самых незыблемых клише Голливуда: они не лгали и отвечали на телефонные звонки.

Я никогда не писал сценариев, но все же попросил об этом и получил разрешение написать для «Челюстей» первые два черновых варианта. На нашей первой встрече после обычного обмена шутками Ричард Занук заявил (здесь я немного перефразирую): «Этот фильм от начала и до самого конца будет приключенческим, и поэтому нам нужно, чтобы вы удалили всю романтику, все, что связано с мафией, – все, что может отвлечь читателя».

Я понимаю, что тот, кто никогда не читал «Челюсти», а смотрел только фильм, сейчас хмурится и недоумевает. Я даже слышу, как вы ворчите: «Романтика? Мафия? О чем он? Куда все это подевалось?»

Вот вы почитайте – и узнаете все сами.

Часть первая

Глава 1

Короткими взмахами серповидного хвоста гигантская рыбина бесшумно рассекала ночную воду. Пасть рыбы была приоткрыта, пропуская в жабры достаточное для дыхания количество воды.

Ее движение было ровным и размеренным. Лишь изредка рыба меняла направление своего явно бесцельного перемещения, слегка приподняв или опустив один из грудных плавников. Как птица, которая меняет направление полета, опустив одно крыло и приподняв другое. Во мраке ночи ее глаза не различали ничего, а от прочих органов чувств примитивный мозг рыбы не получал никаких сигналов.

Могло показаться, что рыба спит, если бы не постоянное движение, обусловленное миллионами лет существования этого вида и его борьбы за выживание. Ввиду отсутствия плавательного пузыря, как у других рыб, а также околожаберных плавников, прогоняющих через жабры насыщенную кислородом воду, она вынуждена находиться в беспрестанном движении. Неподвижность означала бы для такой рыбы неминуемую гибель от нехватки кислорода.

Нынешняя ночь выдалась безлунная, и берег почти сливался с водой. Море от берега отделяла лишь длинная ровная полоска пляжа. Такая белая, что казалось, будто она светится. Из дома, расположенного за поросшими редкой травой дюнами, на песок падали желтые блики.

Наружная дверь дома открылась, и на деревянное крыльцо вышли мужчина и женщина. Некоторое время они молча вглядывались в морскую даль, затем быстро обнялись и спустились по ступенькам на песок. Мужчина был пьян. Шаги его были нетвердыми, и на нижней ступеньке он споткнулся. Женщина рассмеялась, подхватила его под руку, и они вместе побрели к пляжу.

– Сперва в воду! – сказала женщина. – Тебе нужно искупаться, чтобы в голове прояснилось.

– Далась тебе моя голова! – усмехнулся мужчина. И, посмеиваясь, опустился на песок, увлекая за собой женщину.

Они в спешке сорвали друг с друга одежду и слились в страстных объятиях.

Потом мужчина лег на спину и закрыл глаза. Посмотрев на него, женщина улыбнулась.

– Ну что, идем купаться? – спросила она.

– Иди, иди. Я лучше тебя здесь подожду.

Женщина поднялась и направилась вдоль берега, поближе к кромке воды. Ноги ее омывала прибойная волна. Вода была холоднее, чем ночной воздух. Впрочем, неудивительно, ведь еще была середина июня. Обернувшись, женщина крикнула:

– Уверен, что не хочешь пойти вместе со мной?

Ответа она не услышала – ее приятель уже заснул.

Женщина хотела было вернуться, однако потом снова метнулась к воде. Бежала легко, красиво, пока небольшая волна не ударила ее по коленям. Слегка покачнувшись, она все же устояла и шагнула в следующую волну, повыше. Теперь вода доходила ей до бедер.

Женщина откинула назад падавшие на глаза волосы и двинулась дальше. Войдя в воду по плечи, она поплыла. Резкие движения и голова над водой выдавали в ней неопытного пловца.

Плывущая всего в сотне шагов от берега огромная рыба почувствовала изменение в спокойном ритме моря. Нет, она не заметила женщину, не ощутила ее запаха. Но вдоль тела рыбы тянулось множество тонких каналов, наполненных особым веществом, чувствительные клетки которого улавливали мельчайшие колебания в воде и посылали сигналы мозгу. Рыба повернула к берегу…

Женщина продолжала плыть, удаляясь от пляжа. Она то и дело оглядывалась, проверяя в тусклом свете, струящимся из окон, не слишком ли далеко она отдалилась от берега. Течение было несильным, и ее никуда не сносило. Подустав, женщина легла на спину и, немного отдохнув, повернула обратно.

Теперь колебания воды усилились, и рыба почуяла добычу. Взмахи ее хвоста участились, проталкивая гигантское тело вперед с такой скоростью, что в воде вспыхнули крохотные фосфоресцирующие организмы, создающие подобие искрящейся мантии.

Сблизившись с женщиной, рыба проскользнула мимо нее совсем близко, всего в десяти-двенадцати шагах. Женщина ощутила лишь сильную волну, которая чуть приподняла ее, а потом снова отпустила.

На мгновение она замерла, затаив дыхание, но ничего странного не обнаружила. И тогда снова поплыла, резко взмахивая руками.

Теперь рыба почуяла ее, и колебания воды – неравномерные и резкие – сигнализировали о том, что добыча близко. Совершая круги, она начала подниматься к поверхности. Спинной плавник уже торчал над водой, а хвост могучими ударами вспенивал воду. Рыбу то и дело сотрясала дрожь.

Женщине вдруг стало страшно, но отчего – понять она пока не могла. Кровь переполнилась адреналином, покалывания и тепло в конечностях заставили ее плыть еще быстрее. По ее прикидкам, до берега оставалось футов[4] пятьдесят, не больше. Она даже заметила полоску белой пены там, где волны накрывали берег, видела свет в доме, даже чью-то тень в окне. Это ее слегка успокоило. Правда, ненадолго…

Рыба проплыла в сорока футах от женщины, обойдя ее сбоку. Потом резко дернулась влево, нырнула и, дважды ударив хвостом, устремилась к своей добыче.

В какой-то момент женщине показалось, что она ударилась ногой о камень или корягу. Боли поначалу не почувствовала, только вот сильно дернулась правая нога. Она хотела дотянуться до ступни, но при этом энергично работала другой ногой, чтобы оставаться на поверхности. Она шарила левой рукой в темной воде, потом, так и не нащупав свою ступню, провела рукой повыше и… едва не потеряла сознание. Ее пальцы наткнулись на сломанную кость и обрывки мышц. Тут до нее дошло, что теплая пульсирующая струя, которую она явственно ощутила в прохладной воде, – ее же собственная кровь!

Ее захлестнули нестерпимая боль и ужас. А из груди вырвался вопль отчаяния.

Рыба, между тем, ненадолго отплыла в сторону. Она проглотила ступню, не прожевав, и кости с мясом моментально оказались у нее в пищеводе. Потом она повернула обратно, ориентируясь уже на кровь, хлеставшую из изуродованной ноги женщины. Такой ориентир был для рыбы ничуть не хуже, чем для моряка – маяк в безоблачную ночь. В этот раз рыба атаковала снизу. Она ринулась вверх, широко разинув пасть. Огромная конической формы голова ударила с такой силой, что женщину даже выбросило из воды. Мощные челюсти тут же ухватили ее за торс, круша кости, разрывая сухожилия с мышцами и перемалывая все это в сплошное кровавое месиво. Не выпуская добычу из страшной пасти, рыба плюхнулась в воду, подняв целый фонтан пены, крови и светящихся микроорганизмов.

Под водой рыба завертела головой, перепиливая и перекусывая сухожилия и мышцы острыми, как бритва, треугольными зубами. Тело женщины развалилось на куски, и рыба с жадностью их заглатывала. Ее мозг пока еще фиксировал сигналы о близкой добыче, но она не могла определить их источник и металась из стороны в сторону в мутном кровавом облаке, открывая и закрывая пасть, хватая все подряд. А когда облако рассеялось, большая часть истерзанного тела исчезла. Какие-то куски медленно опускались на песчаное дно, и там их увлекало за собой течение. Несколько кусков плавало у самой поверхности воды, и волны постепенно относили их к берегу.

Мужчина проснулся, поежившись от утреннего холода. Во рту у него стало липко и сухо, а в голове все смешалось от выпитого накануне виски и кукурузной водки. Солнце еще не поднялось, хотя розовая полоска на горизонте намекала на то, что рассвет уже скоро. На светлеющем небе слабо мерцали звезды. Мужчина встал и начал одеваться. Он был раздражен, что женщина не разбудила его, когда вернулась в дом. Но ему показалось странным, что она оставила на пляже одежду. Он собрал ее и направился к дому.

Пройдя на цыпочках по веранде, он осторожно приоткрыл дверь, так как знал, что, если сделать это резко, она заскрипит. В гостиной было темно и пусто, на столе стояли недопитые бокалы, пепельницы с окурками и грязные тарелки. Он пересек гостиную и, повернув направо по коридору, миновал две закрытые двери. Дверь в их комнату была открыта, на тумбочке у кровати горела лампа. Обе постели были застелены. Он швырнул одежду женщины на одну из них, вернулся в гостиную и включил свет. Оба дивана оказались пусты.

В доме было еще две спальни. Одну занимали хозяева, другую – еще одна, кроме них, пара гостей. Стараясь не шуметь, мужчина приоткрыл дверь в комнату гостей. Здесь стояло две кровати, и на каждой из них лежал только один человек. Он закрыл дверь и направился в следующую комнату. Хозяин и хозяйка спали в огромной постели – каждый на своем месте. Мужчина прикрыл дверь и вернулся к себе, чтобы взглянуть на часы. Было около пяти.

Он сел на кровать и уставился на кучку одежды на соседней кровати. Теперь он удостоверился, что женщины в доме нет. Других гостей на ужине не было. Если только она не повстречалась с кем-нибудь на пляже, пока он спал. Но если бы она даже и ушла, подумал он, ведь наверняка захватила бы хоть что-нибудь из одежды.

Только теперь позволил себе допустить мысль о несчастном случае. Очень скоро такое предположение превратилось в уверенность. Он вернулся в спальню хозяина, постоял недолго у изголовья кровати, после чего осторожно положил руку ему на плечо.

– Джек, – сказал он, похлопывая рукой по плечу. – Эй, Джек!

Мужчина вздохнул и открыл глаза.

– Что?

– Это я, Том. Терпеть не могу вот так тебя будить, но у нас, кажется, проблема.

– Что за проблема?

– Ты видел Крисси?

– Что ты хочешь этим сказать? Она ведь с тобой.

– Со мной ее нет. Ну, то есть, я не могу ее найти.

Джек поднялся, сел и зажег свет. Его жена заворочалась, потом натянула одеяло на голову.

– Господи, да ведь уже пять утра, а ты все не можешь отыскать свою пассию.

– Знаю, – сказал Том. – Прости, конечно, но ты помнишь, когда видел ее в последний раз?

– Естественно, помню. Она сказала, что вы пошли искупаться, и вы вместе вышли на крыльцо. Сам-то ты когда видел ее в последний раз?

– Там… на пляже. Просто потом… я уснул. Ты хочешь сказать, она не возвращалась домой?

– Ну, я ведь ее не видел. Может, просто не застал. Мы легли спать около часа ночи.

– Я наткнулся на ее одежду.

– Где? На пляже?

– Да.

– А в гостиной смотрел?

– Да. И еще в комнате Хенкельсов.

– Ты заходил к Хенкельсам?!

Том покраснел.

– Видишь ли, я знаю ее не так уж давно. И, насколько могу судить, это девица со странностями. Впрочем, Хенкельсы тоже. Ну, то есть я не намекаю, не подумай… Просто захотелось осмотреть весь дом, прежде чем тебя будить.

– Ну, а теперь-то что?

– Начинаю склоняться к мысли… – сказал Том, – не стряслась ли с ней беда. Может, она утонула?

Джек посмотрел на него, затем снова покосился на часы.

– Точно не знаю, когда в этом городишке начинает работать полиция, – озабоченно проговорил он, – но мне кажется, выяснить это можно прямо сейчас.

Глава 2

Патрульный Лен Хендрикс сидел за столом в полицейском участке Эмити и читал детектив «Живой не дамся». Когда зазвонил телефон, главную героиню Свистульку Дикси как раз собралась изнасиловать целая банда злобных байкеров. Хендрикс не снимал трубку до тех пор, пока Дикси не кастрировала первого из нападавших ножом, который заранее спрятала у себя в волосах.

Наконец Хендрикс поднял трубку.

– Полиция Эмити, патрульный Хендрикс, – представился он. – Чем могу помочь?

– Это Джек Фут, я живу здесь неподалеку, на Олд-Милл-роуд. Хочу заявить о пропаже человека. Ну, или, по крайней мере, я думаю, что она пропала.

– Можете повторить, сэр?

Хендрикс служил во Вьетнаме радистом и обожал военные словечки.

– Эта девушка – одна из моих постояльцев, – объяснил Фут. – Примерно в час ночи пошла купаться. Но до сих пор не вернулась. Ее приятель нашел ее одежду на пляже.

Хендрикс начал быстро записывать в блокнот.

– Как ее зовут?

– Кристина Уоткинс.

– Сколько ей?

– Не знаю. Хотя погодите-ка! Лет двадцать пять. Ее приятель тоже так считает.

– А рост и вес?

– Минутку. – Последовала пауза. – Наверное, около пяти футов семи дюймов[5], а вес – сто двадцать – сто тридцать фунтов.

– Цвет волос и глаз?

– Послушайте, да зачем все это? Если утонула женщина, надо полагать, она одна такая сегодня. Разве не так? Вы ведь, надеюсь, не вытаскиваете здесь по дюжине утопленников за вечер?

– А кто говорит, что она утонула, мистер Фут? Может, просто пошла погулять куда-нибудь.

– Погулять? В чем мать родила?! В час ночи? Вам кто-нибудь сообщил, что где-то рядом разгуливает голая женщина?

Хендрикс воспользовался шансом показать свою выдержку.

– Нет, мистер Фут, пока нет, – невозмутимо ответил он. – Но когда начинается летний сезон, никогда не знаешь, чего ожидать. К примеру, в августе прошлого года какие-то педики-недоделки устроили пляски перед клубом. Нагишом, понимаете? Итак, цвет волос и глаз?

– Волосы… Кажется, светлые. Или, скорее, рыжеватые. А вот какого цвета у нее глаза, я не знаю. Сейчас спрошу у ее парня. Да нет, он тоже не знает. Ну, скажем, карие.

– Хорошо, мистер Фут. Мы займемся этим. Как только выясним что-нибудь, свяжемся с вами.

Хендрикс повесил трубку и поглядел на часы. Пять десять утра. Шеф встанет не раньше, чем через час, и Хендриксу не очень-то хотелось будить его только из-за весьма смутных показаний о пропаже. Не исключено, что девчонка кувыркается в кустах с каким-нибудь парнем, которого встретила на пляже. С другой стороны, могла ведь и утонуть… Если ее тело вдруг выбросило волной на берег, то шеф Броуди предпочел бы поскорее заняться этим делом. Иначе утопленницу обнаружит какая-нибудь няня с кучей ребятишек. Тогда пиши пропало: она ведь взбаламутит весь городок!

«Рассудительность и здравомыслие – вот что требуется добротному полицейскому», – то и дело повторял ему шеф. Здесь надо уметь поработать головой. Собственно, эта перспектива и заставила Хендрикса после возвращения из Вьетнама поступить в полицию Эмити. Жалованье платили неплохое: сначала девять тысяч долларов, а после пятнадцати лет службы – пятнадцать тысяч плюс разные льготы. Полицейская служба давала материальное благополучие, нормированный рабочий день, а также возможность заняться чем-то более интересным, чем гонять хулиганов или таскать за шиворот всякую пьянь. Можно было окунуться в реальное расследование, например распутать дело об ограблении или поймать насильника. Например, прошлым летом чернокожий садовник изнасиловал семь белых женщин, ни одна из которых так и не заявила на него. В общем, эта служба давала возможность обрести уважение в обществе. К тому же работать полицейским в Эмити не слишком опасно. Не то что в большом городе. И последний раз местный полицейский погиб аж в 1957 году. Он попытался остановить пьяного водителя на шоссе в Монток, но был сбит машиной и разбился насмерть о каменную стену.

Хендрикс был убежден, что как только закончатся эти скучные дежурства с полуночи до восьми утра, то он по-настоящему полюбит свою работу. Но пока что это была просто тоска смертная. Он отлично понимал, почему ему достались эти поздние дежурства. Просто Броуди нравилось нагружать своих молодых подчиненных постепенно, давая возможность выработать необходимые для полицейского качества – здравый смысл, рассудительность, выдержка и вежливость. Причем в такое время, когда они не слишком перегружены служебными делами.

Смена с восьми утра до четырех часов дня требовала и опыта, и определенных дипломатических способностей. В эту смену работали шесть человек. Один регулировал движение транспорта на перекрестке Мейн и Уотер. Двое патрулировали улицы в полицейских машинах. Четвертый отвечал на телефонные звонки в полицейском участке. Пятый занимался канцелярской работой. Ну, а шеф занимался публикой: разными дамочками, которых допекал постоянный шум, доносящийся из двух забегаловок, – «Рэнди-медведь» и «Сэксонс» не закрывались и ночью; домовладельцами, которые жаловались, что на пляжах полно всякого отребья, нарушающего спокойствие; банкирами, брокерами и юристами, заехавшими сюда отдохнуть. Они заходили поговорить с ним о том, как сохранить Эмити в первозданном виде и заодно превратить этот городишко в превосходный летний курорт.

Самой беспокойной считалась смена с четырех до полуночи. В это время молодые бездельники обычно собирались в баре «Рэнди-медведь», устраивали потасовки или напивались так, что потом, сев за руль, представляли смертельную угрозу на дорогах. В это время (хотя и не так часто) заезжие гастролеры из Куинса рыскали в темных переулках и грабили прохожих. В это же время суток, пару раз в месяц, полиция, собрав достаточное количество улик, совершала налет на один из огромных домов на берегу океана, где торговали наркотой.

А с четырех часов дня до полуночи на дежурство выступали шесть самых крупных мужчин в местной полиции, все в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти лет.

С полуночи же до восьми утра, как правило, ничего не происходило. Целых девять месяцев в году в это время спокойствие было почти гарантировано. Самым большим происшествием в прошлую зиму стала гроза, которая вывела из строя систему сигнализации, связывающую сорок восемь самых богатых домов городка с полицейским участком. В летнее время с полуночи до восьми обычно дежурили трое полицейских. Но один из них, молодой парень по имени Дик Анджело, как раз взял двухнедельный отпуск. Другой же, Генри Кимбл, отслуживший свои тридцать лет в армии, днем работал барменом в «Сэксонс» и предпочитал дежурства с полуночи до восьми, потому что они давали ему возможность хоть как-то выспаться. Хендрикс попробовал связаться с Кимблом по рации. Хотел попросить его прогуляться по пляжу вдоль Олд-Милл-роуд. Однако, как он и предполагал, эта попытка не увенчалась успехом. Кимбл, как всегда, крепко спал в полицейской машине, припарковав ее за аптекой. И поэтому Хендрикс снял трубку и набрал домашний номер своего шефа.

Броуди спал, это уже было то самое состояние перед пробуждением, когда сны быстро сменяют друг друга. Первый телефонный звонок удачно вклинился в сон: ему снилось, будто он обжимается с какой-то девчонкой на лестничной клетке в школе. Второй звонок вырвал его из сна. Броуди перекатился на край постели и схватил трубку.

– Да?

– Шеф, это Хендрикс. Терпеть не могу беспокоить в такую рань, но…

– А сколько времени?

– Пять двадцать.

– Леонард, надеюсь, у тебя был веский повод?

– Похоже, у нас всплывшая, шеф.

– Всплывшая? Господи, это еще что такое?

Словечко «всплывшая» Хендрикс почерпнул из одного из своих детективов.

– Ну, утопленница, – смущенно пояснил он. А потом рассказал Броуди о телефонном звонке Фута. – Я подумал, что, может, вы захотите проверить это, прежде чем народ повалит на пляж. Денек-то, похоже, намечается погожий.

Броуди тяжело вздохнул.

– А где Кимбл? – Он поднял голову и быстро добавил: – Впрочем, глупый вопрос. Когда-нибудь я сделаю так, чтобы его рация никогда не выключалась.

Некоторое время Хендрикс помолчал, затем продолжил:

– Говорю же, шеф, мне не хотелось вас беспокоить…

– Да, знаю, Леонард. Но ты поступил правильно. Я ведь все равно уже проснулся, так что могу и встать. Побреюсь, приму душ, выпью кофе и по дороге в участок загляну на пляж напротив Олд-Милл-роуд и Скотч-роуд. Вдруг там появилась твоя «всплывшая»? Потом, когда заступит дневная смена, заеду поговорить с Футом и с приятелем девушки. Скоро увидимся, пока.

Броуди положил трубку и потянулся. Он посмотрел на жену, лежавшую рядом на двуспальной кровати. Когда зазвонил телефон, она пошевелилась и проснулась. Но когда поняла, что никто никуда не спешит, опять погрузилась в сон.

Эллен Броуди было тридцать шесть, она была на пять лет моложе своего мужа. Однако тот факт, что на первый взгляд ей и тридцать-то даст не всякий, вызывало у Броуди одновременно и гордость и досаду. Ее красота и молодость свидетельствовали о том, что у ее мужа прекрасный вкус, да и сам он к тому же не лишен привлекательности. Разве не повод для гордости? Вместе с тем Элен сумела сохранить свою красоту и молодость несмотря на то, что вырастила троих детей, а Броуди уже начинал волноваться о таких вещах, как высокое давление и «животик». Хотя при весе в двести фунтов и росте в шесть футов и один дюйм его все равно никто не назвал бы тучным. Иногда летом Броуди ловил себя на мысли, что с ленивым вожделением поглядывает на молодых длинноногих девиц, которые с гордым видом разгуливают по городу, а их ничем не поддерживаемые груди колыхаются под тонкой хлопчатобумажной тканью. Но ему никогда не нравились такие ощущения, потому что в такие моменты волей-неволей приходилось гадать, не охватывает ли и Эллен такое же возбуждение при виде загорелых, стройных молодых парней, которые так здорово смотрятся рядом с длинноногими девицами. Как только эта мысль застревала у него в голове, так настроение тут же падало. Он вдруг сознавал, что ему уже за сорок, что лучшие годы позади и большая часть жизни прожита…

Лето было традиционно непростым временем года для Эллен Броуди: летом ее изводили мысли, которые она старалась гнать от себя подальше, – об утраченных возможностях и о той, другой жизни, которая могла бы у нее быть. Она встречала здесь людей, с которыми выросла: например, своих одноклассниц, которые вышли замуж за банкиров и брокеров. Лето они проводили в Эмити, а зиму – в Нью-Йорке. Эти, как правило, красивые женщины так же легко и непринужденно вели светскую беседу, как и играли в теннис. И они – в чем Эллен ни капельки не сомневалась – шептались между собой и посмеивались над ней, Эллен Шеперд!.. Ведь она вышла замуж за того самого полицейского, от которого залетела на заднем сиденье его «Форда» выпуска 1948 года. Хотя все было не так.

Когда Эллен познакомилась с Броуди, ей был двадцать один год. Она как раз закончила свой предпоследний год обучения в Уэллсли и приехала в Эмити на лето с родителями. Собственно, так происходило уже одиннадцать лет – с тех пор, как рекламное агентство, где работал ее отец, перевело его из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Хотя, в отличие от своих подруг, Эллен Шеперд вовсе не была так озабочена замужеством. Она предполагала, что через год или два после окончания колледжа найдет себе подходящего мужа из своей среды и со сходным материальным положением. Такие мысли не приводили ее в восторг, но и не огорчали. Она довольствовалась тем весьма скромным достатком отца и в этом повторяла свою мать. Но она не горела желанием прожить точно такую же жизнь. Окружавшие ее житейские проблемы и неурядицы наводили смертную тоску. Себя она считала прямой и честной и гордилась тем, что в 1953 году в школе Мисс Портер ее признали Самой Правдивой Ученицей.

Их первая встреча произошла в тот момент, когда Броуди находился на дежурстве. И арестовал ее – точнее, ее приятеля, который вез ее домой и перед этим очень много выпил. Он мчал на огромной скорости по узким улочкам. Машину остановил патрульный полицейский. Эллен мысленно отметила его молодость, приятную внешность и учтивость. Полицейский, сказав, что они нарушили правила, забрал у них ключи от машины и развез обоих по домам. На следующий день Эллен отправилась в город за покупками и случайно оказалась поблизости от полицейского участка. Она просто так, шутки ради, вошла в здание и спросила, кто из полицейских дежурил днем раньше около полуночи. Ей сообщили. Потом она отправилась домой, написала Броуди записку, в которой поблагодарила его за учтивость. Заодно она написала и начальнику полиции, расхваливая молодого Мартина Броуди. Броуди вскоре перезвонил и выразил свою искреннюю признательность за ее внимание к его персоне.

Когда он пригласил ее поужинать и пойти с ним в кино, она согласилась. Из чистого любопытства. Ну, во‐первых, ей редко когда доводилось беседовать с кем-нибудь из полицейских. Что уж тут говорить о свидании! Броуди явно нервничал, но Эллен проявила такой неподдельный интерес к нему лично и к его работе, что он успокоился и даже расслабился. Эллен нашла его очаровательным: сильный, скромный, добрый – и искренний. В полиции проработал уже шесть лет. Разговорившись с ней, Броуди сказал, что мечтает стать начальником полиции Эмити, иметь сыновей, с которыми он охотился бы осенью на уток, и собрать достаточно средств на то, чтобы раз в два-три года уезжать в настоящий отпуск.

Поженились они в ноябре того же года. Родителям Эллен очень хотелось, чтобы дочь закончила колледж, и Броуди готов был ждать до следующего лета. Но Эллен не могла себе представить, что еще один год учебы в колледже имеет какое-либо значение в той ее жизни, которую она для себя выбрала.

В первые годы их совместной жизни возникали порой и неловкие ситуации. Друзья Эллен иногда приглашали их на ужин, на обед или просто искупаться, и они с мужем принимали такие приглашения. Но Броуди чувствовал себя как-то неуютно, замечая, что к нему относятся снисходительно. Когда же они встречались с друзьями Броуди, то ситуация менялась с точностью до наоборот. Теперь друзья вели себя очень сдержанно, словно боясь облажаться. Со временем вся эта неловкость сгладилась. Но в кругу прежних друзей Эллен они с мужем больше не появлялись. Хотя ей удалось сбросить с себя ярлык приезжей и заслужить симпатии коренных жителей Эмити, все-таки расстаться с тем, к чему она привыкла за предыдущие двадцать с небольшим лет, было непросто. Она как будто переселилась в другую страну.

Такой разрыв с прошлым впервые потревожил ее года четыре назад. Она была слишком счастлива и чересчур занята воспитанием детей, чтобы думать о каких-то ранее упущенных для себя возможностях. Но когда младший сын отправился в школу, Элен вдруг ощутила себя брошенной и стала предаваться воспоминаниям о том, как видоизменилась жизнь ее матери, когда от нее начали потихоньку отдаляться дети. Это были походы по магазинам (занятие весьма приятное, поскольку средств хватало на все, разве что за исключением самых дорогих вещей), обеды с друзьями, теннис, вечеринки с коктейлями, поездки на пикники. То, что раньше выглядело каким-то мелким и скучным, теперь заиграло новыми красками и казалось раем.

Поначалу Эллен пыталась восстановить связи с друзьями, с которыми не виделась десять лет, но все то общее, что раньше их связывало, просто исчезло, растворилось. Эллен воодушевленно рассказывала о местном обществе, о происходящих здесь событиях, о своей волонтерской работе в Саутгемптонской больнице, – обо всем том, о чем ее бывшие друзья, многие из которых уже более тридцати лет каждое лето приезжали в Эмити, не имели особого представления, да, собственно, и знать-то не хотели. Они же, со своей стороны, рассказывали о том, что творится в Нью-Йорке, о картинных галереях, о знакомых художниках и писателях. Большая часть таких бесед заканчивалась тем, что кто-нибудь вспоминал что-нибудь интересное из своей молодости или кого-то из старых друзей. И каждый раз при расставании все клялись звонить друг другу и обещали снова встретиться.

Иногда Эллен пробовала заводить себе друзей среди «курортников», но подобные знакомства получались какими-то вымученными и недолгими. Некоторые из таких знакомых могли бы, наверное, стать ее друзьями, если бы Эллен не так стеснялась собственного дома, работы своего мужа и его невысокой зарплаты. Новым знакомым она тут же давала понять, что начинала свою жизнь в Эмити на совершенно другом уровне. Понимая, что поступает неправильно, она ненавидела себя за это. Ведь на самом деле она очень любила своего мужа, обожала детей и – большую часть года – была вполне счастлива своей судьбой.

Теперь она уже больше не вторгалась в общество курортников, однако давние обиды и тоска все еще не давали ей покоя. Она не чувствовала себя счастливой и эту свою неудовлетворенность вымещала в основном на муже. А тот был человеком терпеливым, потому что искренне любил ее. Вообще, в летний период ей иногда хотелось впасть в спячку, чтобы не замечать происходящего и не тревожить то, что давно накипело внутри.

Броуди прильнул к Эллен, потом приподнялся на локте, подставив ладонь под подбородок. Другой рукой он смахнул локон, щекотавший нос жены, и накрутил его на палец. Он чувствовал привычное утреннее возбуждение и раздумывал над тем, не стоит ли заняться с Эллен любовью. Он прекрасно знал, что Эллен просыпается медленно и ее утреннее настроение романтическим никак не назовешь. И все же… может, и стоило попробовать, кто знает? Вообще, в последнее время они так редко занимались сексом… А всему виной была летняя хандра Эллен.

Как раз в этот момент рот Эллен приоткрылся, и она захрапела. Броуди отпрянул от нее так, как будто кто-то плеснул ему в штаны ледяной воды. Вздохнув, он встал и отправился в ванную.

Когда Броуди свернул на Олд-Милл-роуд, было уже почти половина седьмого. Солнце уже почти взошло. Оно уже потеряло свой предрассветный багровый оттенок, стало оранжевым и теперь обретало ярко-желтый цвет. Небо было безоблачным.

Согласно действующим правилам, владельцы домов на берегу океана обязаны были держать проходы между домами свободными, чтобы не мешать доступу людей на пляжи. Но в большинстве таких проходов можно было видеть гаражи или живые изгороди из бирючины. С дороги пляж не был виден. Броуди мог разглядеть лишь верхушки дюн. Поэтому через каждые сто ярдов[6] ему приходилось останавливать патрульную машину, выходить из нее на смежную дорогу к месту, откуда можно было осмотреть участок пляжа.

Никаких намеков на утопленницу он так и не обнаружил. На широком белом пространстве ему удалось рассмотреть лишь несколько коряг, пару брошенных консервных банок и шириной не больше ярда полоску морской травы и водорослей. Прибой был слабым, и если бы труп плавал на поверхности, то он бы его наверняка увидел. Правда, если тело все же под водой, размышлял Броуди, то он рискует его и вовсе не заметить. Остается лишь уповать на то, что рано или поздно волны выбросят тело на берег.

К семи часам Броуди успел осмотреть весь участок пляжа вдоль Олд-Милл-роуд и Скотч-роуд, ничего необычного не увидел, обратил внимание только на бумажную тарелку с кусочками апельсиновой кожуры – верный признак того, что летние пикники становятся изысканными.

Броуди поехал обратно по Скотч-роуд, потом свернул в сторону города на север по Бейберри-Лейн и в 7.10 прибыл в полицейский участок.

Когда Броуди вошел, Хендрикс заканчивал отчет. Вид у него был такой, будто он рассчитывал, что Броуди наверняка притащит труп утопленницы.

– Не повезло, шеф? – спросил он.

– Смотря что ты считаешь везением, Леонард. Если ты хочешь спросить, нашел ли я тело, то нет, не нашел. Я не скажу, что это так уж плохо. Кстати, Кимбл не появился?

– Нет.

– Ладно, надеюсь, он уже не спит. Вообще, только представь себе: люди уже отправились по магазинам, а полицейский храпит себе в машине и хоть бы что!

– К восьми явится, – уверенно сказал Хендрикс.

Броуди налил себе чашку кофе, прошел в свой кабинет и начал просматривать утренние газеты – ранний выпуск «Нью-Йорк дейли ньюс» и местную газету «Эмити Лидер», которая выходила раз в неделю зимой и ежедневно летом.

Кимбл прибыл без пяти минут восемь. И выглядел так, как будто он спал в форме. Сев рядом с Хендриксом, он стал пить кофе, дожидаясь прихода полицейских из дневной смены. Хендрикса сменили ровно в восемь. Надев кожаную куртку, он собрался было уйти, как вдруг из кабинета вышел Броуди.

– Собираюсь съездить к Футу, Леонард, – сказал Броуди. – Не желаешь присоединиться? Нет, это необязательно, конечно. Но я подумал, что ты, наверное, захочешь как-то разобраться с этим случаем, ну… со своей «всплывшей»? – Броуди улыбнулся.

– Гм… да, шеф, – кивнул Хендрикс. – На сегодня у меня особых планов нет, а высплюсь потом, во второй половине дня.

Они отправились в машине Броуди. Когда они выехали на дорогу, ведущую к дому Фута, Хендрикс сказал:

– Готов поспорить, что они еще дрыхнут. Помню, прошлым летом какая-то женщина позвонила в час ночи и попросила меня приехать утром пораньше, потому что ей кажется, будто пропало кое-что из ее драгоценностей. Я предложил приехать немедленно, но она заявила, что ложится спать. Ну, как бы там ни было, я явился к ней в десять утра, и – представляете? – эта дамочка выставила меня за дверь. И заявила, что, мол, не просила приезжать так рано.

– Что ж, поглядим, – проговорил Броуди. – Если они и в самом деле волнуются по поводу пропавшей девицы, спать они не будут.

Долго стучаться в дверь им не пришлось, открыли быстро.

– А мы ждали от вас вестей, – сказал молодой мужчина. – Меня зовут Том Кэссиди. Нашли ее?

– Я шеф полиции Броуди. Это полицейский Хендрикс. Нет, мистер Кэссиди, пока не нашли. Войти можно?

– О, конечно, конечно. Простите. Проходите в гостиную. А я позову Футов.

Не прошло и пяти минут, как Броуди выяснил все, что, по его мнению, было ему необходимо. Затем, втайне надеясь выяснить что-нибудь стоящее, он попросил показать одежду пропавшей женщины. Его провели в спальню, и он осмотрел одежду, сложенную на кровати.

– Она что же, и купальник с собой не взяла?

– Нет, – ответил Кэссиди. – Он вон там, в верхнем ящике, вон там. Я смотрел.

Броуди выждал немного, подбирая слова, затем сказал:

– Мистер Кэссиди, не хотел бы показаться бестактным, но не было ли у мисс Уоткинс каких-нибудь… необычных наклонностей? Ну, может, она среди ночи уходила из дому… или гуляла нагишом?

– Насколько мне известно, ничего такого за ней не водилось, – озадаченно ответил Кэссиди. – Хотя на самом деле я не слишком хорошо ее знаю.

– Ясно, – сказал Броуди. – Тогда, думаю, лучше еще разок пройтись по пляжу. Нет, нет, вам идти необязательно. Мы с Хендриксом вполне управимся.

– Если не возражаете, я бы все же пошел.

– Ну, хорошо, не возражаю. Просто мне показалось, что, может, вы не хотите.

Трое мужчин вышли на пляж.

Кэссиди показал полицейским, где он заснул – отпечаток его тела на песке остался нетронутым – и где лежала одежда женщины.

Броуди окинул взглядом пляж. Более чем на милю вокруг он был пуст, только кучи морских водорослей темными пятнами выделялись на белом песке.

– Давай прогуляемся, – предложил он. – Леонард, ты пойдешь на восток, вон туда. Мистер Кэссиди, мы с вами отправимся на запад. Ты ведь захватил свисток, Леонард? Это я так, на всякий случай.

– Да, – ответил Хендрикс. – Ничего, если я сниму ботинки? Так легче идти по сырому песку, да и ботинки не промокнут.

– Не возражаю, – ответил Броуди, – твое дежурство ведь закончилось. Можешь даже снять штаны, если пожелаешь. Но тогда я арестую тебя за непристойное поведение.

Хендрикс зашагал в восточном направлении. Под ногами хрустел мокрый песок. Хендрикс шел, опустив голову и засунув руки в карманы, поглядывая на ракушки и на клубки водорослей. Из-под ног разбегались прочь какие-то букашки, похожие на маленьких черных жучков, а когда волна отхлынула прочь, он увидел, что из дырочек, прорытых в песке песчаными червями, вылетают крошечные пузырьки воздуха. Ему от души нравилась эта прогулка. Забавная штука, размышлял он, вот так живешь всю жизнь на одном месте и почти никогда не делаешь того, ради чего приезжают сюда туристы. Не бродишь по пляжу, не купаешься в океане. Он даже не мог припомнить, когда сам купался в последний раз. Даже не был уверен, что у него есть плавки. Нечто подобное он как-то слышал о жителях Нью-Йорка – будто половина из них никогда не поднималась на крышу «Эмпайр Стейт Билдинг» и ни разу не побывала у статуи Свободы.

Время от времени Хендрикс поднимал голову и прикидывал, долго ли еще идти. Однажды он обернулся посмотреть, не обнаружили ли что-нибудь Броуди и Кэссиди. До них было примерно полмили.

Продолжив путь, Хендрикс заметил что-то впереди, что-то похожее на клубок из травы и водорослей, только слишком уж большой. Когда до него оставалось ярдов тридцать, Хендрикс подумал, что водоросли на что-то намотались и слиплись. Образовался большой бесформенный клубок.

Подойдя поближе, Хендрикс наклонился, чтобы сорвать часть водорослей и получше рассмотреть находку, и вдруг застыл на месте. Несколько секунд он смотрел, оцепенев от ужаса. Потом принялся судорожно шарить в кармане в поисках свистка, нашел его, приложил к губам, но так и не смог толком свистнуть. К горлу подступил комок, и началась рвота. Пошатнувшись, он опустился на колени.

На песке, опутанная водорослями, лежала… женская голова. Остались еще плечи, часть руки и туловища. Кожа была покрыта серо-голубыми пятнами, торчали обрывки мышц. В голове у Хендрикса мелькнуло, что грудь у женщины плоская, как засушенный в книге цветок… И это спровоцировало новый приступ рвоты.

– Постойте! – напрягся Броуди, дотронувшись до руки Кэссиди. – Кажется, кто-то засвистел. – Щурясь от утреннего солнца, он разглядывал вдали темный силуэт на песке. Наверняка, это был Хендрикс. В этот момент снова – и уже более отчетливо – до него донесся свист.

– Скорее! – крикнул он.

Когда они подбежали, Хендрикс все еще стоял на коленях. Рвота к тому времени прекратилась, голова была откинута набок, рот приоткрыт. Он дышал шумно и прерывисто.

Броуди немного опередил Кэссиди.

– Мистер Кэссиди, побудьте здесь, – сказал он, раздвигая ком водорослей, но когда понял, что там, то на время замер. Судорожно глотнув, Броуди закрыл глаза. Выждав минуту, он проговорил: – Что ж, теперь, пожалуй, ваш черед, мистер Кэссиди. Это она?

Кэссиди застыл на месте. Он поглядывал то на Хендрикса, который был все еще не в силах подняться, то на страшную находку, опутанную водорослями.

– Вы… о чем? – пробормотал он, указывая на кучу и невольно отступая назад. – Вы хотите сказать…

Броуди отчаянно пытался подавить приступ тошноты.

– Думаю, – ответил он, – это все, что от нее осталось.

Кэссиди нехотя приблизился. Броуди раздвинул водоросли, чтобы тот мог получше рассмотреть серое, с раскрытым ртом лицо.

– Господи! – воскликнул Кэссиди и зажал рот ладонью. – Неужели она?

Потом он кивнул, не отрывая взгляда от лица. Затем отвернулся и спросил:

– Что же с ней могло произойти?

– Трудно сказать, – ответил Броуди. – Но, судя по всему, на нее напала акула.

У Кэссиди подкосились колени, и, падая на песок, он пробормотал:

– Меня сейчас стошнит.

С этими словами он опустил голову, и его вырвало.

Броуди понял, что больше не сможет сопротивляться.

– Поддерживаю… – успел выдавить из себя он перед тем, как его тоже вырвало.

Глава 3

Через несколько минут Броуди все-таки нашел в себе силы, чтобы выпрямиться и направиться к машине. Он вызвал «Скорую помощь» из Саутгемптонской больницы. До приезда «Скорой» прошел целый час. Изуродованные останки женщины запихнули в пластиковый мешок и увезли.

К одиннадцати часам Броуди уже сидел в своем кабинете и заполнял протокол о происшествии. Он заполнил все поля, задержавшись лишь на графе «Причина смерти». В этот момент зазвонил телефон.

– Мартин, это Карл Сантос, – послышался в трубке голос судебного следователя.

– Да, Карл. Есть что-то для меня?

– Если у тебя нет оснований подозревать убийство, я бы сказал, что это акула.

– Убийство? – переспросил Броуди.

– Я ни на что не намекаю. Хотя можно предположить, хотя и с трудом, что девчонку прикончил какой-нибудь псих. Вооруженный топором и пилой.

– Нет, не думаю, что это убийство, Карл. Нет ни мотива, ни орудия убийства. И, если уж на то пошло, нет и подозреваемого.

– Ну, тогда акула. К тому же огромная! Даже винт океанского лайнера не сотворил бы такое. Он разрубил бы тело пополам, но…

– Ладно, Карл, – оборвал Броуди. – Избавь меня от этого. До сих пор в животе крутит.

– Прости, Мартин. Так или иначе, я тогда отмечу в протоколе нападение акулы. Наверное, такой вариант тебя устроит, если у тебя нет… ну, сам понимаешь, других соображений.

– Нет, – сказал Броуди. – По крайней мере, на данный момент. Спасибо, что позвонил, Карл. – Он положил трубку, внес в графу «Причина смерти» текст «нападение акулы» и откинулся на спинку стула.

«Другие» соображения как-то раньше ему в голову не приходили. Хотя эти соображения представляли собой довольно щекотливую особенность его работы. Они вынуждали отыскивать лучшие способы защиты общих интересов, стремясь не скомпрометировать ни себя лично, ни закон.

Летний сезон только начался, и Броуди было хорошо известно, что от того, насколько гладко или не очень пройдут эти двенадцать недель, зависит благополучие Эмити в течение всего года. Удачный сезон давал возможность городу спокойно выдержать скучную зиму и дотянуть до нового лета. Зимой население Эмити составляло около тысячи человек, а в хорошее лето общее количество жителей увеличивалось до десяти тысяч. То есть девять тысяч курортников обеспечивали благополучие тысячи местных жителей на весь год.

Местные торговцы – будь то владельцы магазинов скобяных изделий, спортивных товаров и двух бензозаправочных станций, или фармацевты – все рассчитывали, что летний всплеск продаж поможет им продержаться зиму, когда они едва сводили концы с концами. Чтобы поддержать свои семьи, жены столяров, электриков, водопроводчиков работали летом официантками или агентами по недвижимости. Торговать крепким алкоголем круглый год имели право лишь два заведения, поэтому для большинства ресторанов и баров эти двенадцать летних недель имели решающее значение. Рыбакам, которые сдавали свои суда внаем, в идеале требовалась и хорошая погода, и отличный клев, но прежде всего – толпы клиентов.

Но даже после самых что ни на есть благоприятных летних сезонов зимы в Эмити протекали непросто. Три из каждых десяти семей жили на пособие. Многие мужчины зимой были вынуждены отправляться на север Лонг-Айленда, где за обработку морских гребешков они получали по несколько долларов в день.

Броуди знал, что, не дай бог, случится неудачное лето – и тогда живущих на пособие станет вдвое больше. Если не все дома будут сданы в аренду, то чернокожим в Эмити работы ждать попросту неоткуда. Поскольку большинство из них нанимались садовниками, барменами, дворецкими. А два или три неудачных лета подряд – хотя такого «счастья» не было уже лет двадцать – могли создать необратимый цикл и в итоге погубить город. Ведь если у людей не хватает средств на одежду, топливо и продукты, если они не могут раскошелиться на ремонт дома и какой-то техники, то торговцы и сервисные фирмы тоже не смогут продержаться до следующего лета. Магазины закроются, и жителям Эмити придется отправляться за покупками в другие места. Городок перестанет получать налоги, муниципальные службы придут в упадок, а люди начнут просто уезжать отсюда.

Поэтому среди местных жителей утвердилось понимание: каждый должен вносить свой посильный вклад в то, чтобы Эмити оставался привлекательным летним курортом. Броуди вспомнил, как несколько лет назад в Эмити приехали два брата, которые открыли столярную мастерскую. Они приехали весной. Нужно было ремонтировать и приводить в порядок дома для курортников. Работы было много, и приняли их радушно. Ну, и мастерами они оказались неплохими, так что многие местные столяры стали рекомендовать их своим клиентам.

Только вот в середине лета о братьях Феликсах поползли нехорошие слухи. Альберт Моррис, владелец скобяного магазина, говорил, что они скупают у него простые стальные гвозди, а деньги потом со своих клиентов берут за них, как за оцинкованные. А в условиях местного морского климата обыкновенные стальные гвозди уже через несколько месяцев начинают ржаветь. Дик Спитцер, владелец склада лесоматериалов, сообщил кому-то, что Феликсы для работ по сборке шкафов в одном из домов на Скотч-роуд заказали партию низкосортной сырой древесины. Дверцы в шкафах перекосились почти сразу же после того, как их навесили. Как-то вечером в баре Феликс-старший, Армандо, похвастался собутыльнику, как, вместо того чтобы ставить крепеж с интервалом в шестнадцать дюймов, он ставит его с более редким интервалом. А плату получает как положено. Феликс-младший, Дэнни, с прыщавым лицом, любил показывать приятелям книжки с порнокартинками, которые, как он сам же и признался, стащил в тех домах, где работал.

Местные столяры перестали рекомендовать Феликсов своим заказчикам, но к тому времени братья имели уже достаточно наработок, чтобы спокойно продержаться зиму. Вот здесь как раз и проявилась солидарность жителей Эмити. Сначала братьям Феликсам слегка намекнули, что они несколько злоупотребили местным гостеприимством. Прослышав об этом, Армандо лишь ухмыльнулся. Но вскоре у него начались неприятности. Так, у его грузовика неожиданно спустили все четыре колеса, а когда он позвонил в автосервис, ему ответили, что сломался компрессор. Когда у него закончился газ в баллоне на кухне, местной газовой компании понадобилось больше недели на то, чтобы доставить ему новый баллон. Его заказы на стройматериалы либо куда-то терялись, либо выполнялись в последнюю очередь. В магазинах, где раньше он покупал в кредит, теперь вынужден был выкладывать наличные. И вот к концу октября братья Феликсы свернули свои дела и уехали.

Обычно вклад Броуди в солидарность, царящую в Эмити, – помимо того, что он поддерживал законность и принимал здравомыслящие решения, – заключался в пресечении разных ненужных слухов. Если же в городке и случались неприятные происшествия, то с его подачи Гарри Медоуз, редактор «Лидера», местной газеты, преподносил их в нужном ракурсе в рубрике неожиданных происшествий, которые квалифицировались как новости.

Прошлым летом «Лидер» сообщил о случаях изнасилования, но как-то вскользь, как о досадных происшествиях. А все потому, что, по договоренности Броуди с Медоузом, чрезмерный акцент на чернокожем насильнике, угрожающем женщинам Эмити, может сильно сократить приток туристов. Вдобавок ни одна из женщин, заявивших об изнасиловании в полицию, не повторила свой рассказ больше никому.

Если полицейские задерживали кого-нибудь из богатых курортников за вождение автомобиля в нетрезвом виде, то в протокол Броуди предпочитал заносить – при первом нарушении, – что водитель выехал без прав, и эта информация поступала в «Лидер». Но Броуди непременно предупреждал такого горе-водителя, что в следующий раз, если тому вздумается выпить за рулем, его привлекут по всей строгости закона.

Отношения с Медоузом строились на своего рода деликатном равновесии. Если в Эмити хулиганила группа подростков из Хэмптонса, Медоуз тут же получал от полиции всю информацию: имена, возраст, предъявленные обвинения. Если же буйство учиняла молодежь из самого Эмити, то в «Лидер», как правило, появлялась лишь скромная заметка без ссылки на фамилии и адреса – о том, что, скажем, на Олд-Милл-роуд была вызвана полиция для улаживания небольшого конфликта.

Поскольку некоторые курортники выписывали «Лидер» круглый год и считали газету вполне привлекательным чтивом, то грабежи в летних домиках, пустовавших в холодный период, нельзя было просто так обойти. Вопрос ведь был весьма и весьма деликатным. И долгие годы Медоуз, по сути, игнорировал проблему, оставлял на усмотрение Броуди заботы о том, чтобы уведомить домовладельцев, найти и наказать грабителей, а также направить в дом бригаду ремонтников. Все так бы и шло, но зимой 1968 года всего за месяц налетам подверглись шестнадцать пустующих домов. Тогда Броуди и Медоуз пришли к выводу, что пора организовать в «Лидере» полномасштабную кампанию против зимнего вандализма. Сказано – сделано, и в результате сорок восемь домов были подключены к полицейской сигнализации. А поскольку полиция предусмотрительно не сообщила, какие именно дома на сигнализации, а какие нет, то налеты прекратились. Это намного облегчило работу Броуди и неизмеримо подняло авторитет Медоуза как редактора, который активно вовлечен в решение социальных проблем.

Не обходилось порой и без разногласий. Так, Медоуз был фанатичным противником наркотиков. Вдобавок он обладал весьма острым репортерским чутьем. Стоило ему лишь почуять, что намечается какая-нибудь убойная статья, то он бросался вперед, словно полицейская ищейка. Причем никакие «особые соображения» на него уже не действовали. К примеру, летом 1971 года недалеко от пляжа Скотч-роуд нашли труп дочери одного из местных богачей. Броуди, руководствуясь тем, что признаков насильственной смерти обнаружено не было, да к тому же родные девушки возражали против вскрытия, зафиксировал в протоколе смерть от утопления.

Однако у Медоуза были основания предполагать, что девушка принимала наркотики. А снабжал ее ими сын одного фермера – из польских иммигрантов, – выращивающего картофель. Медоуз затеял журналистское расследование и, как оказалось, не зря. Примерно через два месяца ему удалось-таки распутать эту историю, и в конце концов он добился вскрытия тела. Аутопсия показала, что девушка утонула, потеряв сознание из-за большой дозы героина. Он вывел на чистую воду торговца, а за ним и довольно большую банду, занимавшуюся поставками наркотиков в Эмити и окрестностях. Вообще, эта история плохо отразилась на репутации городка, а еще хуже – на самом Броуди. Из-за того, что в деле фигурировали несколько преступлений федерального масштаба, парочка произведенных им арестов не смогла толком прикрыть его предыдущие служебные ляпы. Медоуз же был дважды удостоен региональных премий в области журналистики.

Теперь уже Броуди настаивал на том, чтобы «Лидер» сообщил о происшествии как положено. Не вскользь, а во всех подробностях. Он собирался закрыть местные пляжи на пару дней, чтобы акула отплыла подальше от берегов Эмити. Он не знал, способны ли акулы пристраститься к человеческому мясу (как, к примеру, те же тигры), но был полон решимости лишить опасную рыбину ее новой добычи. На этот раз он требовал гласности и хотел заставить людей хотя бы на время держаться от воды подальше.

Броуди знал, что его намерение сообщить в газете о нападении акулы вызовет мощное противодействие. Как и другие города, Эмити до сих пор ощущал на себе последствия всеобщего экономического спада. И пока наступающее лето не обещало ничего хорошего. Съемщиков набиралось вроде бы больше, чем в прошлом году, но добротными, полноценными арендаторами их было назвать трудно. В основном дома снимали группами по десять-пятнадцать человек. Они приезжали сюда из города и делили аренду на всех. Как минимум с десяток, а то и больше, домов на самом берегу стоимостью от семи до десяти тысяч долларов за сезон и еще больше – стоимостью пять тысяч – так и не были сданы. Сенсационный репортаж о нападении акулы мог такое и без того унылое положение превратить в катастрофу.

И все же Броуди считал, что один такой несчастный случай в середине июня, когда Эмити еще не захлестнули толпы курортников, быстро забудется. Естественно, один несчастный случай наделает куда меньше шуму, чем два или три. Акула, вполне возможно, уже уплыла, но Броуди все же не хотел рисковать жизнью людей. Вероятность нового нападения, скорее всего, ничтожна, но ставки – невероятно высоки…

Он набрал номер Медоуза.

– Привет, Гарри, – сказал он. – Ты как, свободен? Пообедаем вместе?

– Как раз ждал твоего звонка, – ответил Медоуз. – Конечно. У тебя или у меня?

Броуди вдруг решил, что зря позвонил в обеденное время. В желудке у него до сих пор бурлило, и сама мысль о еде вызывала тошноту. Он бросил взгляд на настенный календарь. Четверг. Как все их друзья со скромным достатком, Броуди всегда рассчитывали на специальные предложения в супермаркете. В понедельник они покупали по скидкам курицу, во вторник – баранину, ну и так всю неделю. Элен отмечала покупку в своем списке и на следующую неделю заменяла чем-нибудь другим. Единственным разнообразием в их меню были луфарь и окунь – да и то, если какой-нибудь знакомый рыбак отдавал излишек своего улова. В четверг по сниженной цене шел рубленый бифштекс. Но рубленого мяса сегодня Броуди видел больше чем достаточно.

– У тебя, – ответил Броуди. – Почему бы, кстати, не заказать из ресторанчика? Поедим в твоем кабинете.

– Отлично, – сказал Медоуз. – Что будешь? Я закажу.

– Наверное, салат с яйцом и стакан молока. Я скоро.

Броуди позвонил Эллен и сказал, что обедать домой не приедет.

Гарри Медоуз был очень тучным человеком, для которого даже вздох требовал немалых усилий, отчего на лбу выступали капельки пота. Ему было под пятьдесят, ел он очень много, коптил дешевыми сигарами, пил бурбон и, по словам лечащего врача, в западном мире был первым претендентом на обширный инфаркт миокарда.

Когда вошел Броуди, Медоуз стоял позади своего стола и махал полотенцем, отгоняя сигарный дым в сторону открытого окна.

– Судя по заказу, ты решил поберечь свой желудок, – заметил он. – Вот я и пытаюсь проветрить кабинет от аромата «Белой совы»[7].

– Что ж, спасибо, – кивнул Броуди, окидывая взглядом маленькую комнату в поисках места, где можно было бы присесть.

– Сбрось хлам со стула, – сказал Медоуз. – Это кипа с госотчетами. Из округа, из штата, от автодорожной комиссии и комиссии по водоснабжению. Небось, обходятся в миллион долларов, не меньше, а вот с точки зрения информации… так, дерьмо.

Броуди собрал кипу бумаг и переложил на батарею. Потом подтащил стул поближе к столу Медоуза и сел.

Медоуз пошарил в большом бумажном пакете, вытащил оттуда молоко и завернутый в целлофан сандвич и передал все Броуди. Потом стал извлекать собственный обед. Это были четыре отдельных свертка; развернув их, он, как ювелир, выставляющий напоказ редкие драгоценности, принялся бережно раскладывать перед собой фрикадельки в томатном соусе, жареный картофель, маринованный огурец величиной с маленький кабачок и четверть лимонного пирога. Из расположенного за спиной небольшого холодильника он вытащил большую банку пива.

– Замечательно, – сказал он, оглядев стол с разложенной на нем едой.

– Восхитительно, – сказал Броуди, глотая кислую отрыжку. – До очертения. Я уже тысячу раз обедал с тобой, Гарри, но все-таки никак не привыкну к такому зрелищу.

– Просто пойми: у каждого свои маленькие слабости, дружище, – поучительно проговорил Медоуз, хватая сандвич. – Кто-то пялится на чужих жен. Кто-то упивается до потери пульса. Я же утешаю себя пищей.

– Вот утешение получит бедняжка Дороти, когда твое сердце скажет: все, с меня довольно! Конец пирушке! Адьос!

– Ну, мы вообще-то обсуждали это с Дороти, – ответил Медоуз, уже порядком набив себе рот хлебом и мясом, – и сошлись на том, что одно из немногих преимуществ человека над животными в том, что он сам волен выбрать, как и от чего умереть. Еда, наверное, в итоге убьет меня, но ведь именно она-то и доставляет мне такое удовольствие. К тому же уж лучше умереть вот так, чем в пасти акулы. Уверен, ты согласишься со мной – особенно после того, что произошло нынче утром.

Броуди как раз собирался проглотить кусок сандвича с яйцом и едва не поперхнулся.

– Слушай, не надо! Только не сейчас, – почти взмолился он.

Какое-то время они ели молча. Броуди покончил с сандвичем, выпил молоко, скомкал бумагу и запихнул ее в пластмассовый стаканчик. Потом, откинувшись назад, закурил сигарету. Медоуз все еще ел. Броуди знал, что этому субъекту аппетит ничем не испортишь. Он вспомнил, как однажды Медоуз, приехав на место жуткой автомобильной катастрофы – с трупами и кровью, – расспрашивая полицейских и уцелевших в аварии, сосал фруктовое мороженое.

– Что касается гибели этой… мисс Уоткинс, – начал Броуди, – у меня появились кое-какие соображения, и мне хотелось бы ими с тобой поделиться. – Медоуз кивнул. – Во-первых, о причине смерти. Мне кажется, здесь двух мнений быть не может. Я уже поговорил с Сантосом и…

– Я тоже.

– Ну, значит, ты в курсе, что он думает. Это нападение акулы. Яснее некуда. Если бы ты видел тело, то сказал бы то же самое. Здесь просто не может…

– Я видел тело.

Броуди был потрясен. В основном потому, что человек, видевший такое месиво, попросту не может вот так преспокойно сидеть и слизывать с пальцев лимонную начинку!

– Так ты согласен?

– Да. Я согласен, ее убила акула. Но есть ряд вещей, в которых я не до конца уверен.

– То есть?

– Ну, например, почему она поперлась купаться в такое время? Знаешь, какая была температура воздуха около полуночи? Шестьдесят градусов по Фаренгейту. А температура воды? Около пятидесяти. Надо совсем не дружить с головой, чтобы купаться в таких условиях.

– Или напиться, – заметил Броуди.

– Возможно. Хотя, пожалуй, ты прав. Я тут навел кое-какие справки. Футы не связываются с марихуаной и прочим зельем. Меня беспокоит другое.

Броуди почувствовал раздражение.

– Гарри, ради бога, ну хватит тебе гоняться за собственной тенью. Люди ведь не застрахованы от несчастного случая.

– Не об этом речь. Откуда здесь появилась акула, ведь вода-то еще холодная!

– Разве? Ну, может, некоторые из них любят холодную воду. Откуда нам знать, что им взбредет в голову?

– Есть гренландские акулы, но они никогда не заплывают так далеко на юг, а если и заплывают, то обычно людей не трогают. Откуда нам знать, говоришь? Я вот что тебе скажу: сейчас я знаю о них гораздо больше, чем знал утром. Увидев, что осталось от мисс Уоткинс, я позвонил одному парню, моему знакомому из института океанографии в Вудс-Хоуле. Я описал ему труп, и он сказал, что, судя по всему, на такое способна лишь одна акула.

– Какая же?

– Большая белая. Есть и другие, которые нападают на людей, например тигровые, молот-рыба и, возможно, даже мако и голубые, но этот парень Хупер – Мэтт Хупер – сказал мне: перекусить женщину пополам может рыбина только вот с такой пастью, не меньше, – он развел руки на ширину около трех футов, – а единственная акула, у которой такая пасть и которая нападает на людей, – это большая белая. У нее есть и другое название.

– И какое же? – спросил Броуди, который уже начал было терять интерес.

– Людоед. Другие акулы тоже иногда нападают на людей, причем по самым разным причинам – когда голодны, напуганы или когда почуют кровь в воде. Кстати, у этой Уоткинс не было месячных прошлой ночью?

– Мне-то откуда знать?!

– Да я так, просто из любопытства. Хупер сказал, что в этом случае нападение акулы почти гарантировано, если та рыщет где-то поблизости.

– А что он говорит про холодную воду?

– Оказывается, что белая акула спокойно себя чувствует в такой воде. Несколько лет назад неподалеку от Сан-Франциско акула убила мальчика. Температура воды была пятьдесят семь.

Броуди сделал длинную затяжку.

– А ты и в самом деле раскопал немало об акулах, Гарри, – проговорил он.

– Я руководствовался, скажем так, здравым смыслом и общественными интересами. Ведь нужно точно понять, что произошло и может ли такое снова повториться.

– Ну, и как, может?

– Нет. Вероятность практически равна нулю. Из чего лично я могу заключить, что это единственный несчастный случай. По словам Хупера, большие белые акулы встречаются редко, и это, пожалуй, единственное, что может хоть как-то обнадежить. Поэтому есть все основания полагать, что акула, напавшая на Уоткинс, давно уплыла. Здесь нет рифов. Нет рыбообрабатывающего завода или скотобойни, которые спускают в воду кровь или сбрасывают внутренности. Одним словом, нет ничего такого, что может привлечь акулу. – Медоуз притих и посмотрел на Броуди, который молча взглянул в ответ. – Поэтому, мне кажется, Мартин, нет оснований будоражить народ, ведь ничего подобного больше не повторится.

– Ну, это как посмотреть, Гарри. Если такое не повторится, то тем более не будет никакого вреда, если сказать людям, что однажды такое произошло.

Медоуз вздохнул.

– С журналистской точки зрения, ты, наверное, прав. Но мне кажется, Мартин, это как раз один из тех случаев, когда следует забыть о правилах и больше думать о людях. Не думаю, что сообщение об инциденте отвечало бы общественным интересам. Местные не в счет. Рано или поздно они узнают об этом. Как насчет тех, которые читают наш «Лидер» в Нью-Йорке, Филадельфии, Кливленде?

– Ты прямо льстишь себе.

– Ерунда, ты ведь понимаешь меня. И ты в курсе, как обстоят дела с арендой домов на лето. Мы ведь просто на грани – так же, как жители Нантакета, Вайнъярда и Истгемптона. Ведь многие еще не решили, где провести лето. Они знают, что в этом году у них широкий выбор. Арендуемых домов сколько хочешь. Если я напечатаю в газете о том, что молодую женщину у берегов Эмити перекусила пополам акула-монстр, здесь не смогут сдать ни одного дома. Акула, Мартин, – это все равно что убийца с топором. Есть в ней что-то безумное, злобное, неотвратимое. Если мы сообщим людям об акуле-убийце, то можем распрощаться с надеждами на хорошее лето.

Броуди мрачно кивнул.

– С этим не поспоришь, Гарри, и мне тоже не хочется сообщать публике о том, что где-то поблизости рыщет акула-убийца. Но ты хотя бы на секунду поставь себя на мое место. Не стану опровергать твои доводы. Вероятно, ты прав. Эта акула, скорее всего, уплыла на сотню миль отсюда и никогда больше не вернется. И самую большую опасность, как и раньше, представляют собой глубинные течения. Но, Гарри, все-таки ты можешь ошибаться, хоть и шанс крайне ничтожен. Допустим – просто допустим, – что мы промолчим, а пострадает еще кто-нибудь. Что тогда? Надо мной и так висит дамоклов меч. И с меня спросят, можешь быть уверен. Ведь я, согласно занимаемой должности, должен защищать местных жителей, и если я не в состоянии их защитить, то обязан хотя бы предупредить о грозящей опасности. Ты, кстати, тоже на крючке. Не думай, что так легко отвертишься. Ты ведь обязан сообщать обо всех значимых событиях в городе, а если у наших берегов на человека нападает акула, то, уж поверь, это событие! Поэтому я хочу, чтобы ты о нем написал. Хочу закрыть пляжи – всего на пару дней, в целях предосторожности. Думаю, никому это не доставит особых хлопот. Не так уж много у нас еще приезжих, да и вода еще толком не прогрелась. Лучше прямо сказать людям о том, что случилось, и объяснить, почему мы поступаем именно так, а не иначе.

Медоуз откинулся на спинку стула и ненадолго задумался.

– Ну, за твои действия я не в ответе, Мартин, но вот что касается меня, то решение уже принято.

– Что это значит?

– В «Лидере» никакой заметки о нападении акулы не будет.

– Вот так, значит?!

– Ну да. Это не мое единоличное решение, хотя в целом я с ним согласен. Я ведь редактор и совладелец газеты, Мартин, но у меня лишь доля, причем не такая уж и большая, чтобы противостоять определенному давлению.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что только утром мне уже шесть раз звонили. Пять звонков было от рекламодателей – ресторана, гостиницы, двух агентств недвижимости и кафе-мороженого. Они были очень взбудоражены и спрашивали, собираюсь ли я напечатать заметку о погибшей девушке, и недвусмысленно дали понять, что, по их мнению, для Эмити будет лучше, если история не получит огласки. А шестой звонок был от мистера Коулмана из Нью-Йорка. От того самого мистера Коулмана, в руках которого пятьдесят процентов акций «Лидера». Похоже, ему тоже позвонили на эту тему. И он заявил, что никаких заметок об акуле в «Лидере» не будет.

– А ты в курсе, что его супруга работает брокером по недвижимости?

– Нет, – ответил Медоуз. – Эту тему никто не поднимал.

– Еще бы! Хорошо, Гарри, на чем мы тогда остановимся? Ты не собираешься печатать заметку, поскольку, по мнению достопочтенных читателей «Лидера», не произошло ничего особенного. А я все-таки закрою пляжи и поставлю несколько предупреждающих знаков.

– Хорошо, Мартин. Это твое решение. Но позволь мне тебе напомнить кое о чем. Ты ведь выборное должностное лицо?

– Да, как и президент. На четыре волнующих года.

– Но ведь могут и отстранить, объявить импичмент?

– Это угроза, Гарри?

Медоуз улыбнулся.

– Тебе лучше знать. Да и к тому же кто я такой, чтобы угрожать? Мне просто хочется, чтобы ты подумал о последствиях своих поступков, прежде чем решиться выступить против интересов жителей Эмити, избравших тебя.

Броуди встал:

– Спасибо, Гарри. Я всегда слышал, что власть предержащие всегда одиноки. Сколько я должен тебе за обед?

– Нисколько. Не могу же я брать деньги с человека, чья семья скоро будет клянчить бесплатные талоны на питание.

Броуди рассмеялся.

– Ну, уж нет! Разве ты не в курсе? Ведь служба в полиции – это гарантия безбедного существования?

Через десять минут после того, как Броуди вернулся к себе в кабинет, по селектору сообщили: «К вам мэр, шеф».

Броуди улыбнулся. Сам мэр. Не заглянувший к нему Ларри Вон. Не Лоренс Вон из агентства недвижимости «Вон и Пенроуз», который зашел пожаловаться на шумных арендаторов. Нет, именно мэр Лоренс П. Вон – избранник народа, получивший на последних выборах семьдесят один голос.

– Пусть его милость войдет, – сказал Броуди.

Ларри Вон был красивый мужчина чуть старше пятидесяти, спортивного телосложения и с сединой в волосах. Несмотря на то что Лоренс был коренным жителем Эмити, с годами в его манере стали все чаще проскальзывать элементы роскоши. Вон сколотил себе немаленькое состояние на послевоенных спекуляциях недвижимостью в Эмити и являлся главным совладельцем самой преуспевающей компании в городе (некоторые считали, что единственным владельцем, так как в фирме Вона никакого Пенроуза никто не встречал). В его одежде наблюдалась элегантная простота, он носил пиджаки британского покроя, строгие рубашки и мягкие кожаные туфли «Уидженс». В отличие от Эллен Броуди, которая, будучи приезжей, так и не смогла до конца приспособиться к местным жителям, для Вона как уроженца Эмити процесс слияния с богатыми курортниками прошел довольно гладко. Как местный коммерсант он, конечно, не был им ровней, и никто из них не приглашал его к себе в Нью-Йорк или Палм-Бич. Но здесь, в Эмити, он был на короткой ноге почти со всеми, за исключением, может быть, лишь только самых надменных представителей летнего общества. И такие связи оказывали самое благотворное влияние на его дела. Летом его часто приглашали на важные приемы, и он всегда являлся туда один. Мало кто из его друзей знал, что дома у него есть жена, простая, обожающая своего мужа женщина, которая большую часть своего времени проводит за вышивкой перед экраном телевизора.

Вон нравился Броуди. Летом они виделись редко, но после Дня труда, когда сезон заканчивался, Вон мог на время забыть о социальной иерархии. И тогда раз в две-три недели они с женой приглашали Броуди и Эллен поужинать с ними в одном из лучших ресторанов в Хэмптонсе. Такие вечера представляли для Эллен нечто особенное, что само по себе делало Броуди абсолютно счастливым. Похоже, Вон понимал Эллен. С ней он всегда вел себя как с равной, очень дружелюбно и обходительно.

Вон вошел в кабинет Броуди и сел.

– Только что поговорил с Гарри Медоузом, – сказал он.

Вон был явно расстроен, и это заинтересовало Броуди. Такой реакции он не ожидал.

– Вижу, – ответил он. – Наш Гарри явно не теряет времени.

– Где ты собираешься получить разрешение на закрытие пляжей?

– Ты меня спрашиваешь как мэр или как брокер по недвижимости? Или просто так, из дружеского любопытства?

Вон напрягся. Броуди заметил, что сдерживается он с трудом.

– Хочу знать, где ты собираешься получить такое разрешение? Мне нужно знать это сейчас.

– Если чисто официально, то не уверен, что вообще должен получать разрешение, – ответил Броуди. – В законе есть определенные пункты, по которым в чрезвычайных обстоятельствах я вправе предпринять любые действия, которые сочту необходимыми. Полагаю, члены городского управления сами должны объявить о таких обстоятельствах. Вот только не знаю, нужна ли вся эта канитель.

– Ни в коем случае.

– Что ж, с неформальной точки зрения считаю своим долгом в меру собственных сил обеспечить безопасность живущих здесь людей. А сейчас, думается, для этого необходимо на пару дней закрыть пляжи. Если кто-нибудь нарушит запрет, едва ли я смогу арестовать этого человека. Если только за преступную глупость.

Броуди усмехнулся.

Но Вон не обратил никакого внимания на его замечание.

– Я не хочу, чтобы ты закрывал пляжи, – сказал он.

– Да я уж понял.

– И ты хорошо знаешь, почему. Не за горами Четвертое июля, и от этих выходных многое зависит. Мы можем сами себе навредить.

– Твои доводы мне понятны, но и ты тоже должен понять, почему я хочу закрыть пляжи. Ведь тут дело не в какой-то личной выгоде.

– Да какая уж тут выгода! Скорее наоборот. Послушай, Мартин, просто нашему городку не нужны такие новости, вот и все.

– Но ему не нужны и новые жертвы.

– Да ради бога, о чем ты! Никаких жертв больше не будет! Закрыв пляжи, ты лишь привлечешь сюда толпы репортеров, которые начнут повсюду совать свой нос.

– И что с того? Ну приедут, поищут, не найдут ничего интересного и свалят обратно. Не думаю, что «Нью-Йорк таймс» заинтересует пикник на природе или ужин в загородном клубе.

– Нет, нам это не нужно! А вдруг они все-таки что-нибудь раскопают? Поднимется шум, а какая нам от него польза?

– Ларри, что они раскопают? Мне скрывать нечего. А тебе?

– Мне тоже. Я просто подумал… может… те изнасилования? Ну, или что-то подобное…

– Чушь, – сказал Броуди. – Все это в прошлом.

– Черт побери, Мартин! – Вон выждал минуту, пытаясь взять себя в руки. – Если не хочешь прислушаться к голосу разума, тогда, может, выслушаешь меня как друга? На меня сильно давят партнеры. Подобные события могут обернуться для нас большими неприятностями.

Броуди рассмеялся:

– Впервые слышу, что у тебя, Ларри, есть партнеры! Я-то думал, что ты управляешь своей конторой в одиночку, как император.

Вон смутился, как будто ляпнул лишнее.

– У меня непростой бизнес, – сказал он. – Временами я сам с трудом понимаю, что происходит. Мартин, прошу тебя, сделай как я прошу.

Броуди посмотрел на Вона, пытаясь понять его мотивы.

– Прости, Ларри, не могу. Это ведь моя работа.

– Если ты меня не послушаешь, – сказал Вон, – то можешь лишиться этой работы.

– Я не подчиняюсь тебе. Ты не можешь уволить ни одного полицейского в городе.

– Не из полиции, нет. Но веришь или нет, у меня есть определенные полномочия в отношении начальника местной полиции.

– Не верю.

Из кармана пиджака Вон вынул городской устав Эмити.

– Можешь сам прочитать, – сказал он, быстро листая устав. – Вот здесь, – он отыскал нужную страницу и протянул брошюру через стол Броуди, – по сути, здесь написано, что, хотя начальник полиции избирается жителями города, члены городского управления вправе сместить его с должности.

Броуди прочитал параграф, указанный Воном.

– Полагаю, ты прав, – сказал он. – Но мне хотелось бы знать, что ты тогда выдвинешь в качестве «веской и обоснованной причины»?

– Искренне надеюсь, что мне не придется этого делать. Никак не думал, что наш разговор зайдет так далеко. Я рассчитывал на то, что ты согласишься, зная мое личное мнение и мнение членов городского управления.

– Всех без исключения членов управления?

– Большинства.

– А поименно?

– Я не собираюсь тратить время на то, чтобы перечислять фамилии. И не обязан. Ты должен лишь понять: если не сделаешь так, как тебя просят, мы посадим на твое место того, кто будет более сговорчив.

Броуди еще никогда не видел Вона в таком агрессивном настроении. Это его слегка потрясло.

– Ты и в самом деле этого хочешь, Ларри?

– Да, – предчувствуя победу, ответил Вон ровным голосом. – Доверься мне, Мартин. Ты не пожалеешь.

Броуди вздохнул.

– Черт, – сказал он. – Лично мне все это не по душе. Дурно пахнет. Но ладно, раз это так важно…

– Важно, даже очень, – Вон улыбнулся, впервые за все время разговора. – Спасибо, Мартин, – сказал он и поднялся. – Теперь мне предстоит не слишком приятная миссия – навестить Футов.

– Интересно, как ты сможешь убедить их не проболтаться репортерам «Таймс» или «Ньюс»?

– Собираюсь напомнить им об общественном долге, – сказал Вон, – так же как напомнил тебе.

– Ничего не получится.

– Нам здесь сыграет на руку одна вещь. Эта мисс Уоткинс – просто никто, бродяга, скиталась там и сям. Нет ни семьи, ни близких друзей. Рассказывала, что приехала на Восточное побережье из Айдахо автостопом. Так что едва ли ее кто-нибудь хватится.

Броуди вернулся домой около пяти. Желудок его наладился, да так, что он смог позволить себе пару бокалов пива перед ужином. Эллен в розовой форме медсестры возилась с мясным фаршем на кухне.

– Привет, – сказала она, подставив Броуди щеку для поцелуя. – Что там произошло?

– Ты же была в больнице. Разве ничего не слышала?

– Нет. Сегодня был банный день для старушек. Больницу я не покидала.

– Погибла девушка. Недалеко от Олд-Милл-роуд.

– Как это произошло?

– Акула. – Броуди открыл холодильник и достал банку пива.

Эллен перестала месить фарш и пристально взглянула на него.

– Акула?! Ни о чем таком я раньше не слыхала. Иногда кто-то их здесь видел, но они никого не трогали.

– Да, знаю. Для меня это первый такой случай.

– Что же ты намерен делать?

– Ничего.

– Вот как? Это нормально? Ну, то есть, ты хоть что-то можешь предпринять?

– Естественно, я мог бы что-то сделать. Чисто формально. Но по сути – ничего. И неважно, что на этот счет думаю я или ты. Тот, кто стоит у власти, озабочен тем, как все это отразится на Эмити, если мы будем волноваться из-за того, что кто-то из приезжих погиб от рыбы. Они все уверены, что такое нападение – чистая случайность и что такого больше не повторится. Хотя, скорее, они хотят всю ответственность переложить на меня.

– Кого ты имеешь в виду – ну, из тех, кто стоит у власти?

– Ну, например, Ларри Вона.

– Ох. Не знала, что ты говорил с Ларри.

– Он пришел ко мне сразу же, как только узнал, что я собираюсь закрыть пляжи. И он, как бы это сказать, без особой деликатности убеждал меня, что не хочет, чтобы я закрывал пляжи. Заявил, что заменит меня кем-то другим, если я не послушаюсь.

– Не могу в это поверить, Мартин! Ведь Ларри не такой…

– Я бы тоже не поверил. Кстати, ты слышала что-нибудь о его партнерах?

– По бизнесу? По-моему, у него их нет. А Пенроуз – это просто его вторая фамилия или что-нибудь в таком роде. Я всегда считала, что вся компания принадлежит ему одному.

– И я тоже. Но, очевидно, это не так.

– Хорошо, что ты поговорил с Ларри, прежде чем принять решение. Он шире смотрит на некоторые вещи. И лучше знает, как поступить.

Броуди почувствовал, как к вискам прилила кровь.

– Чушь все это, – сказал он. Потом, оторвав жестяное ушко от жестяной банки с пивом, швырнул его в мусорный бачок. И отправился в гостиную слушать вечерние новости.

Из кухни Эллен крикнула:

– Совсем забыла сказать: недавно тебе звонили.

– Кто?

– Не знаю, не представился. Просто попросил передать тебе, что ты отлично работаешь. Как мило с его стороны, не правда ли?

Глава 4

В последующие несколько дней погода оставалась ясной и необычайно тихой. С юго-запада все время дул легкий бриз, от которого поверхность океана покрывалась рябью, но не пенилась. Свежесть в воздухе ощущалась только ночью, а после целой череды солнечных дней хорошо прогрелись земля и песок.

Воскресенье выпало на двадцатое июня. Муниципальным школам предстояло работать еще неделю или больше, но частные школы в Нью-Йорке своих подопечных уже отпустили. Семьи, владеющие собственными домами в Эмити, уже с начала мая начали приезжать сюда на выходные. Летние жильцы, снимающие в Эмити жилье с пятнадцатого июня по пятнадцатое сентября, уже распаковали вещи, выяснили, где есть бельевые шкафы, а где нет, кому достался хороший сервиз, а кому – кровать помягче. В общем, они начинали чувствовать себя как дома.

К полудню пляж у Скотч- и Олд-Милл-роуд уже пестрел народом. Мужья дремали, разлегшись на пляжных полотенцах, набираясь сил перед дневной партией в теннис и возвращением в Нью-Йорк на экспрессе «Кэнноболл». Жены, удобно устроившись в алюминиевых шезлонгах, читали Элен Маккиннес, Джона Чивера и Тэйлора Колдуэлла, то и дело прерываясь на глоток холодного вермута.

Подростки лежали плотными, симметричными рядами. Мальчики наслаждались тем, как их ягодицы трутся о песок, беспокоились о том, не сильно ли выступают пенисы сквозь плавки, и вытягивали шеи, украдкой поглядывая на девчонок, лежавших на спине с раскинутыми в стороны ногами.

Они не разделяли новомодных взглядов. Они не произносили тривиальных речей о мире или о загрязнении окружающей среды, о справедливости или протестах. Привилегии они приобрели вместе с генами: голубые или карие глаза, а также вкусы и взгляды были предопределены предыдущими поколениями. Они не страдали ни авитаминозом, ни малокровием. Их зубы, то ли от природы, то ли благодаря отличной ортодонтии, были прямыми, белыми и ровными. Они были стройными и крепкими, поскольку с девяти лет занимались боксом, с двенадцати – верховой ездой, а потом еще и теннисом. У них не было дурного запаха. Если кто-то потел, то от девушек исходил легкий аромат духов, а от юношей – просто аромат чистого тела.

И ничто не указывало на то, что эти юноши и девушки глупы или порочны. Если бы можно было определить совокупный коэффициент их умственного развития, то могло оказаться, что по своим природным данным они вполне могут войти в те самые десять процентов лучших представителей земного населения. Они учились в школах, где освещались злободневные вопросы: в том числе особенности национальных меньшинств, экологические проблемы, революционные философские учения, тактика политической борьбы, проблемы наркотиков и секса. Так что в интеллектуальном плане знали они немало. Но на практике предпочитали свои знания наружу не выставлять. Они считали (ну, или чувствовали), что окружающий мир никак не связан и не зависит от них. И, по сути, были правы. Ничего их не трогало: ни расовые бунты в Трентоне (Нью-Джерси) или в Гэри (Индиана); ни то, что местами великая Миссури настолько загрязнена, что поверхность воды может воспламениться; ни полицейская коррупция в Нью-Йорке; ни рост числа убийств в Сан-Франциско; ни такие скандальные вещи, как, например, то, что в хот-догах обнаружены личинки насекомых и гексахлорофин, и что все это вызывает заболевание мозга. Они даже равнодушно относились к экономическим спазмам, сотрясающим Америку. Нестабильность фондовых рынков, если они вообще обращали на это внимание, была для них лишь досадным нюансом, а отцы в этом случае лишь сетовали на расточительность тех, кто играет на бирже.

Вот такие люди и приезжали в Эмити каждое лето. Другие же – а среди них встречались и просто бродяги – устраивали шествия, ныли и зудили на разные темы, собирались, подписывали всякие воззвания и работали летом в различных социальных группах со сложными аббревиатурами. Но поскольку они в целом отвергали Эмити и лишь изредка являлись сюда в выходные на День труда, то и к ним всерьез никто не относился…

А дети играли в песке, у самой воды, рыли ямки и швыряли друг в друга комьями из мокрого песка. Они просто веселились, им было все равно, что сейчас творится вокруг и что с ними станет в будущем.

Один мальчик лет шести бросал в воду плоские камешки, и те подпрыгивали на поверхности. Потом, когда это занятие ему надоело, он подошел к тому месту, где дремала его мать, и присел рядом с ее полотенцем.

– Эй, мам, – проговорил он, чертя пальцем какие-то узоры на песке.

Женщина повернулась к нему, прикрыв ладонью глаза от солнца.

– Что такое?

– Мне скучно.

– То есть как это скучно? Но ведь еще даже июль не наступил.

– Ну и что. Все равно скучно. Здесь нечего делать.

– Но ведь в твоем распоряжении целый пляж!

– Знаю. Но мне здесь нечего делать. Поэтому и скучно.

– Ну, хорошо, поиграй в мяч! Не знаю…

– Но с кем? Здесь ведь никого нет.

– Да здесь целая куча народу! Ты видел Харрисов? Или хотя бы Томми Конверса?

– Здесь их нет. Никого нет. Мне скучно.

– О, господи, Алекс!

– Можно мне искупаться?

– Нет. Вода слишком холодная.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все. И потом… не могу же я отпустить тебя одного!

– Пойдем вместе!

– Купаться? Ну уж нет!

– Ну, ты хотя бы просто побудешь рядом.

– Алекс, твоя мама страшно устала. Неужели ты не найдешь, чем себя занять?

– Ну, а на надувном матрасе можно поплавать?

– Где?

– Да здесь, рядом. Прямо у самого берега. Купаться я не полезу. Просто полежу на матрасе.

Его мать села и надела солнечные очки. Потом внимательно осмотрела пляж. В нескольких десятках ярдов от них по пояс в воде стоял мужчина с ребенком на плечах. Женщина взглянула на него, и ей вдруг стало себя жалко: ведь рядом не было мужа, которому можно было бы поручить такое важное дело – поиграть с ребенком.

Едва женщина перевела взгляд на сына, как тот уже сообразил, о чем она думает.

– Могу поспорить, что папа разрешил бы, – уверенно сказал он.

– Алекс, сынок, пора бы тебе уж знать, что это не лучший способ уговорить меня. – Она снова посмотрела на пляж, на этот раз – в другую сторону. Он был пуст, за исключением всего нескольких пар, расположившихся вдалеке. – Ну, хорошо, – кивнула она. – Так и быть, ступай. Только не заплывай слишком далеко. И в воду не окунайся. – Она пристально посмотрела на мальчика и, чтобы придать строгости своим словам, даже опустила очки.

– Ладно, – ответил он. Встал, схватил резиновый матрас и поволок к воде. Потом поднял его и, держа на вытянутых руках перед собой, зашел в воду. Когда вода дошла ему до пояса, он лег на него. Набежавшая волна подхватила матрас вместе с мальчиком. Мальчик улегся поудобнее и принялся равномерно грести обеими руками, а его ноги по щиколотку свисали с края матраса. Он проплыл вперед несколько ярдов, потом повернул и стал грести вдоль берега. Но не заметил, как слабое течение потихоньку относит его в океан…

Примерно в пятидесяти ярдах от берега дно океана уходило вниз, не так резко, как в том же каньоне, а где-то под углом от десяти до сорока пяти градусов. Там, где дно шло под уклон, глубина составляла футов пятнадцать. Немного подальше она достигала двадцати пяти, затем сорока, а потом и пятидесяти футов. На глубине ста футов дно было ровное и оставалось таким где-то с полмили. А потом, в миле от берега, снова поднималось к поверхности, почти касаясь ее. Дальше, за мелководьем, дно снова опускалось до двухсот футов, после чего начинались уже настоящие океанские глубины.

На глубине тридцати пяти футов, слегка взмахивая хвостом, медленно плыла огромная рыбина. Она ничего не видела, поскольку вода была мутной от водорослей и мельчайших растительных организмов. Рыба двигалась вдоль берега. Потом она повернула и, слегка накренившись, начала постепенно подниматься к поверхности. Вода посветлела, но рыба по-прежнему ничего не видела.

Мальчик отдыхал. Его локти и ступни то и дело захлестывала набегающая волна. Он повернул голову в сторону берега, заметив, что его отнесло гораздо дальше, чем обычно разрешала мать. Он видел, что она лежит на расстеленном полотенце, а мужчина играет с ребенком на мелководье. Мальчик не испугался, ведь вода была спокойной, а от берега он все-таки отплыл не так уж далеко, всего ярдов на сорок. Но ему захотелось все же подплыть поближе, иначе мать могла заметить и рассердиться. Мальчик немного сместился назад, свесив с матраса ноги. Руками он греб почти бесшумно, но вот ногами беспорядочно колотил по воде, оставляя позади целый вихрь пузырей и пены.

Огромная рыба не слышала звука, но зато фиксировала резкие, порывистые толчки от ног мальчика. Это были для нее сигналы, пока довольно слабые, но рыба засекла их и начала движение в ту сторону, откуда шли эти сигналы. Поднималась она к поверхности сначала медленно, но, по мере того как сигналы становились более отчетливыми, набирала скорость.

Мальчик ненадолго остановился, чтобы передохнуть. Сигналы прекратились. Рыба замедлила движение, вертя головой и пытаясь вновь уловить их. Мальчик лежал не шевелясь, и рыба прошла под ним, всколыхнув песок на дне. Потом развернулась.

Мальчик продолжил свое плавание. Ногами он ударял по воде только через три-четыре гребка руками. Вообще, ноги уставали быстрее. Однако даже эти, более редкие удары посылали рыбе новые сигналы. Теперь она засекла их сразу же, поскольку находилась почти точно под мальчиком. Рыба устремилась вверх, почти вертикально, поскольку явственно ощутила движение на поверхности воды. Не было никакой уверенности, что то, что дергается там, наверху, сойдет за добычу, но сейчас ей было неважно. Рыба настроилась на атаку. Если то, что она вот-вот проглотит, съедобно, значит, это добыча, ну, а если нет, – что ж, она потом отрыгнет. Разинув пасть, она еще раз взмахнула серповидным хвостом…

Последнее – и единственное, – что почувствовал мальчик, был сильнейший удар в живот. Дыхание мгновенно перехватило. Он не успел даже вскрикнуть, а если бы и успел, то не знал бы, что кричать, ведь не видел рыбы. Голова рыбы с чудовищной силой вытолкнула матрас из воды. Челюсти сомкнулись, заглатывая голову, руки, плечи и туловище мальчика и большую часть матраса. Рыба, выскочив из воды почти наполовину, пролетела вперед, потом плюхнулась обратно в воду, перемалывая чудовищными челюстями плоть, кости и резину. Оторванные от туловища ноги мальчика, медленно вращаясь, опускались на дно.

Мужчина, игравший с ребенком в воде у пляжа, воскликнул:

– Эй!

Он не мог поверить собственным глазам. Он, словно прикованный, смотрел в сторону океана, потом хотел было перевести взгляд, однако его внимание привлек могучий всплеск. Однако там он уже ничего не увидел, кроме расходившихся кругами волн.

– Ты видел это? – закричал он. – Ты видел?

– Что, папочка, что? – спросил ребенок, возбужденно поглядывая на него.

– Вон там! То ли акула, то ли кит! Но что-то огромное!

Мать мальчика, лежавшая на пляже в полудреме, открыла глаза и покосилась на мужчину. А тот, показывая на воду, что-то сказал ребенку, и тот побежал по песку к груде одежды. Мужчина бросился к матери мальчика. Женщина присела и никак не могла понять, о чем он говорит, но тот все показывал на воду, и тогда она, прикрыв глаза ладонью, посмотрела на океан. Она ничего там не увидела, и сперва это нисколько ее не удивило. Потом она вспомнила и позвала:

– Алекс!..

* * *

Броуди обедал. На обед была жареная курица и картофельное пюре с горошком.

– Картофельное пюре, – с укоризной проговорил он, когда Эллен поставила перед ним тарелку. – Ну вот что ты со мной делаешь?

– Просто не хочу, чтобы ты осунулся. Кроме того, полнота тебя не испортит.

Зазвонил телефон.

– Я возьму, – сказала Эллен. Но Броуди жестом остановил ее. Так всегда и было. Она говорила, что возьмет трубку, но к телефону подходил он. И примерно то же самое происходило, когда она забывала что-нибудь на кухне. Так, например, она говорила: «Я забыла салфетки. Сейчас принесу». Но при этом оба знали, что пойдет за ними Броуди.

– Да ничего, не надо, – сказал Броуди. Он произнес это машинально, хотя понимал, что могли позвонить и ей.

– Говорит Биксби, шеф.

Как оказалось, звонили из полицейского участка.

– Что там у тебя, Биксби?

– Думаю, вам лучше сюда приехать.

– Что стряслось?

– Ну, тут такое дело, шеф… – Вдаваться в детали Биксби явно не хотелось. Броуди услышал, как он что-то сказал кому-то рядом, потом снова поднес трубку поближе: – У меня тут женщина в истерике, шеф…

– Почему она в истерике?

– Ее ребенок… Там, на пляже.

У Броуди внутри похолодело.

– Что случилось?

– В общем… – Биксби замялся, потом буркнул: – Четверг.

– Послушай, ты, кретин… – Броуди осекся на полуслове. Теперь до него дошло. – Сейчас буду. – Он повесил трубку.

Его бросало то в жар, то в холод, как при лихорадке. Страх, чувство вины, ярость – все слилось в единый приступ боли. Он вдруг понял, что его обманули и предали, но при этом и сам ощущал себя предателем и обманщиком. Поневоле он стал преступником. Придется теперь брать на себя вину, но ведь виноват не он один. Виноват также Ларри Вон и его партнеры, если таковые есть. Он хотел поступить так, как нужно, но его вынудили не делать этого. Что же он за коп, если не смог дать отпор Вону? Он обязан был закрыть пляжи!

Предположим, он бы их закрыл. А рыба уплыла бы, скажем, к Истгемптону. И прикончила бы там кого-нибудь. Но все произошло не так. Доступ на пляжи остался свободным, и из-за этого погиб ребенок. Все ясно и просто. Причина и следствие. Броуди вдруг почувствовал к себе отвращение. И в то же время ему стало себя жалко…

– Что произошло? – спросила Эллен.

– Только что погиб ребенок.

– Как?

– Опять эта чертова акула.

– О нет! Если бы ты закрыл пляжи… – Смутившись, она запнулась.

– Да, знаю!

Когда приехал Броуди, Гарри Медоуз уже ожидал его на парковке за полицейским участком. Он открыл переднюю дверцу и уселся рядом с Броуди.

– Многовато для чистой случайности, – проговорил он.

– Да уж… Кто приехал, Гарри?

– Один парень из «Таймс», двое из «Ньюсдей». Один из моих сотрудников. И еще женщина. Да еще тот мужчина, который якобы видел, как все произошло.

– Из «Таймс»?! Они-то здесь какими судьбами?

– Неудачное стечение обстоятельств. Парень из «Таймс» был как раз на пляже. Там же был и репортер из «Ньюсдей». Оба приехали на выходные. Примчались тут же, и двух минут не прошло.

– Когда это случилось?

Медоуз посмотрел на часы.

– Пятнадцать-двадцать минут назад. Не больше.

– Они в курсе, что случилось с мисс Уоткинс?

– Не знаю. Мой парень-то знает, но он не из болтливых. Что касается остальных – все зависит от того, с кем они поговорили. Не думаю, что они знают. На то, чтобы где-то копаться, у них попросту не было времени.

– Ну, рано или поздно они докопаются.

– Знаю, – сказал Медоуз. – Это поставит меня в довольно трудное положение.

– Тебя?! Шутишь, что ли?

– Нет, серьезно, Мартин. Если кто-нибудь из «Таймс» все раскопает, то статью напечатают уже в завтрашнем номере, вместе с сообщением о сегодняшнем нападении акулы. Тогда у «Лидера» будет весьма бледный вид. Поэтому я собираюсь воспользоваться этим случаем и сделать репортаж. Пусть даже другим до этого нет дела.

– Как ты собираешься им воспользоваться, Гарри? Что ты хочешь написать?

– Пока не знаю. Говорю же, что я в довольно затруднительном положении.

– Кого же ты собираешься вывести на чистую воду. Кто, по-твоему, пытался замять историю? Ларри Вон?

– Нет, едва ли.

– Я?

– Нет, нет. Я не буду писать о том, что кто-то распорядился замять это дело. Никакого сговора не было. Хочу поговорить с Карлом Сантосом. Если получится убедить его сказать то, что нужно, то тем самым мы избежим массы неприятностей.

– А что, если написать правду?

– Что именно?

– Что, если написать все, как было? О том, что я хотел закрыть пляжи и предупредить людей, но члены городского управления не согласились. И еще о том, что я струсил, не смог рискнуть своей работой, что пошел у них на поводу. Написать, что местные начальники настояли на том, что нет оснований будоражить людей просто потому, что в местных водах появилась акула, которой нравится поедать детей!

– Хватит, Мартин. Ты не виноват. Да и никто не виноват. Мы приняли решение, рискнули… Ну и… проиграли. Только и всего.

– Звучит потрясающе. Остается только пойти к матери того ребенка и сказать, что, типа, мы очень сожалеем, что ее сына превратили в гуляш.

Броуди вылез из машины и направился к задней двери полицейского участка. Медоуз, с трудом выбравшись из машины, плелся в нескольких шагах позади.

Броуди остановился.

– Знаешь, что мне хотелось бы знать, Гарри? Кто принял такое решение? Ты подмахнул. Я подчинился. Не думаю, что все решил Ларри Вон. Наверное, он тоже кому-то подчинился.

– Почему ты так считаешь?

– Так… Есть кое-какие соображения. Тебе известно что-нибудь о его партнерах по бизнесу?

– Но ведь у него нет никаких партнеров, разве не так?

– Вот и я о том же. Ладно, пока забудем об этом. – Броуди сделал еще один шаг, Медоуз – тоже. – Ты лучше войди через главный вход…

Броуди вошел в кабинет через заднюю дверь.

У его стола сидела мать мальчика и комкала в руке носовой платок. На плечах у нее был короткий халат, из-под которого виднелся купальник. Броуди заметил, что она босиком, и снова ощутил приступ вины. Плачет она или нет, было непонятно, поскольку ее глаза закрывали большие круглые солнечные очки.

У дальней стены стоял мужчина. Броуди предположил, что это и есть тот самый свидетель. Мужчина безучастно разглядывал коллекцию памятных «реликвий» на стенах: благодарственные письма от общественных организаций, совестные фотографии с высокопоставленными посетителями. Едва ли подобные вещи могли произвести впечатление на взрослого человека, но уж лучше глазеть на стены, чем пытаться заговорить с сидевшей в кабинете несчастной женщиной.

Броуди никогда не считал себя специалистом по утешению убитых горем людей, поэтому лишь представился и начал задавать вопросы. Женщина сообщила, что ничего такого не заметила: в какой-то момент ее сынишка плыл на матрасе, а потом вдруг исчез. «И потом я увидела лишь куски матраса».

Ее голос был тихим, но ровным. Потом мужчина рассказал о том, что видел он. Ну, или о том, что ему показалось…

– Получается, что на самом деле акулу никто не видел, – сказал Броуди, и в глубине души у него затеплилась надежда.

– Нет, – кивнул мужчина. – Вроде нет. Хорошо, а что еще могло там быть?

– Ну, мало ли… – Броуди понимал, что лжет и самому себе, и этим людям, втайне рассчитывая, а вдруг найдется какая-нибудь правдоподобная версия… – Матрас мог сдуться, а мальчик… просто утонуть.

– Но ведь Алекс хорошо плавает, – возразила женщина. – Или… плавал…

– А как же тот громкий всплеск? – вмешался мужчина.

– Мальчик мог барахтаться в воде.

– Он ни разу не вскрикнул. Не издал ни звука.

Броуди понял, что все напрасно.

– Ладно, – сказал он. – Скоро мы все выясним.

– Что вы хотите сказать? – спросил мужчина.

– Как вам сказать? Так или иначе, тех, кто погибает в воде, обычно где-нибудь выбрасывает на берег. Если на него напала акула, то ошибиться будет трудно. – Плечи женщины бессильно опустились, и Броуди выругал себя за столь неуклюжее разъяснение. – Простите, – сказал он.

Женщина покачала головой и заплакала.

Броуди попросил ее и мужчину немного подождать в кабинете, а сам вышел из участка. Медоуз стоял в дверях, прислонившись к стене. Стоявший рядом худощавый молодой человек энергично жестикулировал и о чем-то активно его расспрашивал. Видно, репортер из «Таймс», догадался Броуди. На молодом человеке были сандалии, плавки и рубашка с короткими рукавами. Слева на груди у него красовалась эмблема в виде аллигатора. Из-за этой эмблемы Броуди почему-то сразу невзлюбил репортера. Раньше, еще в юности, такие рубашки вызывали у Броуди ощущение благополучия и прочного социального положения. Их носили все курортники. Броуди долго упрашивал мать достать ему такую же, и та, наконец, купила. По ее словам, это «двухдолларовая рубашка с шестидолларовой ящерицей», но когда он заметил, что курортники вовсе не принимают его за «своего», ему стало обидно. Он отодрал эмблему аллигатора с кармана, а рубашку превратил в тряпку и стал протирать газонокосилку. Летом он немного подрабатывал стрижкой газонов. А совсем недавно Эллен приобрела несколько сорочек того же производства, надеясь, что это хоть как-то поможет вернуться в ту среду, из которой она вышла. И однажды вечером Броуди – к собственному ужасу – начал попрекать Эллен за покупку «десятидолларового платья с двадцатидолларовой ящерицей»…

На скамейке сидели двое мужчин. Это были репортеры из «Ньюсдей». Один был в плавках, другой – в пиджаке и спортивных брюках. Репортер Медоуза – Броуди вспомнил, что, кажется, его звали Нэт, – прислонившись к краю стола, болтал о чем-то с Биксби. Заметив Броуди, оба замолчали.

– Чем могу помочь? – спросил Броуди.

Молодой человек, стоящий рядом с Медоузом, выступил на шаг вперед:

– Меня зовут Билл Уитмен. Я из «Нью-Йорк Таймс».

– Ну и? – спросил Броуди, а в голове мелькнуло: «И что теперь? Провалиться на месте, что ли?»

– Я был на пляже.

– Что вы там видели?

Тут его перебил один из репортеров «Ньюсдей»:

– Ничего. Я там тоже был. Никто ничего не видел. Кроме того мужика, который сейчас сидит в вашем кабинете. Он утверждает, что что-то видел.

– Знаю, – сказал Броуди, – только вот он не уверен, что именно он видел.

– А как вы запишете в протоколе – нападение акулы? – спросил репортер из «Таймс».

– Пока никак. И предлагаю вам тоже ничего не предпринимать, пока хоть что-нибудь не прояснится.

Человек из «Таймс» улыбнулся.

– Хватит, шеф. Чего вы от нас хотите? Назвать это загадочным исчезновением? Заметка о потерявшемся в океане мальчике?

Броуди стоило немалых усилий, чтобы резко не ответить на остроты репортера из «Таймс».

– Послушайте, мистер Уитмен, – не так ли? – сказал он. – У нас нет свидетелей, которые видели что-нибудь, кроме всплеска. Мужчина у меня в кабинете уверяет, будто видел огромное серебристое тело, и считает, что это акула. Правда, он говорит, что раньше никогда живой акулы не видел, поэтому его слова нельзя считать экспертными показаниями. Трупа нет, нет никаких доказательств того, что совершено жестокое нападение… Ну, то есть нам лишь известно, что он исчез. Возможно, утонул. Может, с ним приключился приступ или припадок. И, если уж на то пошло, на него могла напасть какая-нибудь рыба или животное. Или даже человек. И пока мы не получим…

Броуди перебил скрежет шин по гравию на общественной парковке. Хлопнула дверца, и в полицейский участок – в одних плавках – вбежал Лен Хендрикс. Его тело с налипшими на него серовато-белыми песчинками было такого же цвета, как стаканчик для кофе из стирофома. Он резко остановился и растерянно посмотрел на Броуди.

– Шеф…

– Ты что же, купался, Леонард? – спросил Броуди, пораженный его видом.

– Еще одно нападение! – с трудом выговорил Хендрикс.

Репортер из «Таймс» тут же спросил:

– А когда было первое?

Прежде чем Хендрикс успел ответить, вмешался Броуди:

– Мы как раз обсуждали это, Леонард. Не хочу, чтобы ты и кто-нибудь еще делал поспешные выводы. Прежде надо убедиться, что произошло на самом деле. Черт побери, ведь мальчик мог просто утонуть!

– Мальчик? – переспросил Хендрикс. – Какой еще мальчик? Я говорю про мужчину, про старика. Это случилось всего пять минут назад. Он вошел в воду, потом вдруг как заорет! Голова его скрылась под водой, потом вынырнула, он снова вскрикнул и снова исчез. Вода вокруг бурлила и стала красной от крови. А рыба отплывала и потом снова набрасывалась на него, и так несколько раз. В жизни не видал такой здоровенной акулы. Она размером, наверное, с целый фургон! Я забежал в воду по пояс, пробовал его вытащить, но рыба еще не отстала от него. – Хендрикс замолчал, опустив глаза. Дышал он тяжело и прерывисто. – Потом она все-таки уплыла, не знаю. Я подобрался поближе. Старик лежал на воде лицом вниз. Схватив его за руку, я потянул…

– А дальше? – нетерпеливо спросил Броуди.

– Она… оторвалась! Рыба, наверное, откусила ее, но не до конца, и рука болталась на куске кожи…

Хендрикс поднял голову. Глаза у него покраснели от изнеможения и ужаса.

– Что, тошнит? – спросил Броуди.

– Вроде нет.

– «Скорую» вызвал?

Хендрикс замотал головой.

– «Скорую»? – переспросил репортер из «Таймс». – Это все равно что запирать конюшню после того, как из нее сбежала лошадь.

– Лучше заткнись, умник! – сказал Броуди. – Биксби, позвони в больницу. Леонард, есть работенка, ты не против? – Хендрикс утвердительно кивнул. – Ты накинь на себя что-нибудь и потом сходи поищи на складе или еще где-нибудь щиты с надписями о закрытии пляжей.

– А у нас разве такие есть?

– Откуда я знаю? Должны быть, наверное. Возможно, в кладовке рядом с табличками: «Имущество под охраной полиции». Если щитов нет, то придется тогда самим сделать несколько штук. Мне плевать как, но эти чертовы пляжи надо закрыть.

Утром в понедельник Броуди приехал на работу сразу после семи.

– Раздобыл? – спросил он у Хендрикса.

– У вас на столе.

– И как, сгодится? Ладно, сейчас сам посмотрю.

– Долго искать не придется…

На столе у Броуди лежал свежий номер «Нью-Йорк Таймс». На первой странице в правом крайнем столбце, почти в самом низу, он увидел заголовок:

ДВЕ ЖЕРТВЫ АКУЛЫ НА ЛОНГ-АЙЛЕНДЕ

Выругавшись, Броуди принялся читать:

Уильям Ф. Уитмен, специальный корреспондент «Нью-Йорк Таймс».

«Эмити, Лонг-Айленд, 20 июня. Сегодня шестилетний мальчик и шестидесятипятилетний мужчина стали жертвами нападений акулы. Оба нападения совершены в течение часа вблизи одного из пляжей этого курорта.

Хотя тело мальчика, Александра Кинтнера, обнаружено не было, официальные лица утверждают, что он, вне всякого сомнения, стал жертвой акулы. По показаниям свидетеля Томаса Дагера из Нью-Йорка, нечто огромное серебристого цвета выскочило из воды, накинулось на мальчика с его надувным матрасом и плюхнулось обратно в воду.

Судебный следователь Эмити, Карл Сантос, сообщил, что на выловленных позже кусках матраса обнаружены следы крови. Это позволяет сделать вывод о том, что мальчик умер насильственной смертью.

Не менее пятнадцати человек стали свидетелями нападения на шестидесятипятилетнего Морриса Кейтера, которое произошло приблизительно в два часа дня в четверти мили от места нападения на маленького Кинтнера.

Очевидно, в момент нападения акулы мистер Кейтер находился в воде совсем недалеко от берега. Он звал на помощь, но все попытки спасти его оказались безуспешны.

«Я зашел в воду по пояс и попытался его вытащить, – рассказывает полицейский Леонард Хендрикс, который в тот момент находился на пляже, – но рыба все кидалась и кидалась на него!»

Мистер Кейтер, представитель оптовой фирмы по торговле ювелирными изделиями (6-я авеню, 1224) был доставлен в Саутгемптонскую больницу. Там же была официально зафиксирована его смерть.

Это единственные документально подтвержденные случаи нападения акулы на людей на Восточном побережье за последние двадцать с лишним лет.

По мнению доктора Дэвида Дайетера, ихтиолога нью-йоркского Аквариума на Кони-Айленде, логично предположить, – хотя и нельзя утверждать наверняка, – оба нападения совершены одной акулой.

«В это время года в местных водах, – заявил репортеру Дайетер, – акул довольно мало. И вообще в любое время года они редко подплывают так близко к берегу. Вероятность того, что у одного пляжа могут одновременно оказаться две акулы и каждая из них на кого-нибудь нападет, просто ничтожна!»

Прослышав, что один из свидетелей, описывая размеры акулы, напавшей на Кейтера, сравнил ее с автофургоном, Дайетер заявил, что, по-видимому, речь идет о большой белой акуле (Carcharodon carcharias). Этот вид известен во всем мире своей прожорливостью и агрессивностью.

«В 1916 году, – продолжал доктор, – всего за один день большая белая растерзала четырех купальщиков у берегов Нью-Джерси. Это всего лишь второй официально зарегистрированный в США случай в этом столетии, когда нападению одной акулы подверглось сразу несколько человек. Нападение акулы Дайетер назвал таким же «несчастьем, как и удар молнии в дом. Акула, судя по всему, проплывала мимо. День был солнечный, купающихся собралось на пляже много, а хищница просто оказалась поблизости. Короче, это нападение – чистая случайность».

Эмити – курортный городок на южном побережье Лонг-Айленда, расположенный приблизительно посредине между Бриджгемптоном и Истгемптоном. Население составляет тысячу жителей. В летний сезон возрастает до десяти тысяч».

Броуди закончил читать статью и положил газету на стол. Дайетер считает, что это случайность, чистая случайность. А что бы он сказал, если бы узнал о первом нападении? Тоже заявил бы, что это чистая случайность? Или назвал бы халатностью, причем халатностью большой и непростительной? Уже погибли три человека. Двое из них могли бы остаться в живых, если бы он…

– Ты наверняка уже видел «Таймс», – проговорил стоявший в дверях Медоуз.

– Да, видел. Про Уоткинс они не в курсе.

– Ну, да. И ведь странно, особенно после того, как Лен проговорился.

– Но ты-то, конечно, этим воспользовался.

– Да. Пришлось. Вот, гляди. – Медоуз протянул Броуди номер «Лидера».

Заголовок шириной в полосу гласил: «Два человека погибли от акулы-чудовища у побережья Эмити». А ниже, более мелким шрифтом, был размещен подзаголовок: «Количество жертв рыбы-убийцы возросло до трех».

– Вот умеешь ты преподнести новости, Гарри.

– Читай дальше.

Броуди прочитал:

«Вчера в Эмити двое отдыхающих стали жертвами акулы-людоеда, напавшей на них во время купания в прохладной воде неподалеку от пляжа у Скотч-роуд.

Первой жертвой стал шестилетний мальчик, Александр Кинтнер, проживавший вместе с матерью в доме Ричарда Пакера на Гус-Нек-лейн. Акула напала на него, когда он плавал на надувном матрасе. Тело мальчика так и не было найдено.

Менее чем полчаса спустя акула напала на шестидесятипятилетнего Морриса Кейтера, приехавшего в Эмити на выходные и остановившегося в гостинице «Герб Абеляра». Он плавал неподалеку от городского пляжа.

Гигантская рыба несколько раз яростно атаковала Кейтера, который звал на помощь. Полицейский Лен Хендрикс, который решил искупаться впервые за последние пять лет и по воле случая оказался на том же пляже, предпринял отчаянную попытку отбить у акулы его жертву, но хищник не отступил. К тому времени, когда Кейтера вытащили из воды, он был уже мертв.

За последние пять дней это, соответственно, второй и третий случаи нападения акулы на человека у берегов Эмити со смертельным исходом.

В прошлую среду вечером Кристина Уоткинс, гостившая у семьи Футов (Олд-Милл-роуд), отправилась искупаться и исчезла.

А в четверг утром начальник полиции Мартин Броуди и полицейский Хендрикс обнаружили ее растерзанное тело. По утверждению судебного следователя Карла Сантоса, «причина смерти – нападение акулы, и здесь двух мнений быть не может».

На вопрос, почему о причине смерти не было объявлено в газете, Сантос ничего не ответил».

Броуди взглянул поверх газеты:

– А Сантос, что же, действительно уклонился от комментариев?

– Нет. Он не говорил никому, кроме тебя. Я справился у него по поводу причины смерти, поэтому он не считал себя вправе говорить еще кому-нибудь. Как видишь, такой его ответ я напечатать не мог. Тогда во всем обвинили бы нас с тобой. Я надеялся, что смогу вынудить его сказать что-нибудь вроде: «Ее семья просила сохранить в тайне причину смерти. А поскольку здесь не было никакого криминала, я согласился». Но он не согласился. И мне трудно его винить.

– И что же ты тогда сделал?

– Попытался связаться с Ларри Воном, но тот уехал из города на выходные. Он смог бы изложить официальную версию лучше других.

– Ну, и что потом? Когда ты не нашел его?

– Читай!

«Понятно, что полиция Эмити и местные официальные лица в интересах всех проживающих в городке приняли решение не распространяться об этом происшествии. «Людям свойственно чересчур бурно реагировать, тем более, когда они узнают о нападении акулы, – заявил один из членов городского управления. – Нам не хотелось поднимать шум. К тому же мы заручились мнением одного эксперта, который заявил, что вероятность повторного нападения акулы ничтожно мала».

– Кто же это такой разговорчивый член муниципалитета? – спросил Броуди.

– Да все они и никто в отдельности, – ответил Медоуз. – В сущности, все про это говорили, но ничьи слова мы не можем напечатать.

– Хорошо, а насчет того, что не были закрыты пляжи? Ты про это написал?

– Читай дальше.

«На вопрос о том, почему не были закрыты пляжи, – на период, пока в прибрежных водах рыскала акула, начальник полиции Броуди заявил: «Атлантический океан огромен. Рыба может легко уплыть в другое место. Хищник не станет задерживаться там, где мало источников пищи. Как нам следовало поступить? Закрой мы пляжи в Эмити, люди отправятся в Истгемптон и станут купаться там. А в Истгемптоне вероятность погибнуть от акулы никак не меньше, чем здесь, в Эмити».

Однако после вчерашних нападений шеф полиции Броуди все-таки отдал распоряжение закрыть пляжи до особого распоряжения».

– Боже мой, Гарри, – сказал Броуди, – выходит, ты все повесил на меня. И выставил все в таком свете, будто я оспаривал то, во что ни капельки не верю, а потом оказалось, что я не прав, и меня вынудили сделать то, чего я, по сути, и добивался с самого начала. Надо признать, это довольно грязный трюк.

– Никакой это не трюк. Просто мне нужен был человек с официальной линией, а поскольку Вона не было, то выбор, естественно, пал на тебя. Признайся, ведь ты согласился с этим решением и таким образом – вольно или невольно – поддержал его. И я не видел ни малейшего смысла в том, чтобы предавать огласке все наши частные беседы.

– Могу себе представить. Но, как бы там ни было, дело сделано. Мне еще что-нибудь почитать?

– Да нет, пожалуй. Еще я цитирую Мэтта Хупера, того парня из Вудс-Хоула. Он говорит, что сильно удивится, если произойдет еще хоть одно нападение. Правда, он сказал это уже не так уверенно, как в прошлый раз.

– Он думает, что все это натворила одна и та же акула?

– Ну, точно он не знает, но склонен считать, что все-таки одна. Причем именно большая белая.

– Я тоже так думаю. Ну, то есть мне все равно, белая она, зеленая или голубая, но, скорее всего, это одна и та же акула.

– Почему?

– Ну, ничего нельзя знать наверняка, но все же… Вчера днем я позвонил в береговую охрану в Монтоке. Спросил, не попадались ли им в последнее время акулы. Они ответили, что ни одной не видели. Ни одной за весну! Ну, не так уж и странно, ведь лето только началось. Они сказали, что вышлют катер вдоль берега и потом сообщат, если вдруг что-нибудь заметят. Ну, я им позже позвонил. Они сказали, что часа два курсировали вдоль наших берегов и ничего такого не увидели. Поэтому в любом случае акул здесь мало. Они также сообщили, что если здесь и попадаются какие-нибудь акулы, то в основном это голубые акулы – длиной от пяти до десяти футов – и еще песчаные акулы, которые обычно людей не трогают. Судя по тому, что рассказал Леонард, он видел отнюдь не голубую акулу средних размеров.

– Хупер говорит, что мы можем поступить следующим образом. Теперь, когда ты распорядился закрыть пляжи, мы можем приманить ее. Разбросать в воде рыбьи потроха и прочие вкусности. Если поблизости окажется акула, говорит он, это сразу привлечет ее.

– Отлично, ничего не скажешь! Только этого нам сейчас не хватало – заманивать сюда акул! А если та тварь и в самом деле явится? Что тогда делать?

– Поймать ее.

– Чем? Моим ржавым спиннингом?

– Нет, гарпуном.

– Гарпуном? Гарри, у меня нет даже полицейского катера, не то что судна с гарпунной пушкой!

– Здесь много рыбаков. У многих есть лодки.

– Да, но это стоит как минимум сто пятьдесят долларов в день.

– Верно. Но мне все же кажется…

Какой-то шум в коридоре прервал Медоуза на полуслове.

Он и Броуди услышали, как Биксби сказал:

– Говорю же вам, мэм, у него совещание.

Затем послышался голос женщины:

– Чушь! Мне плевать, что он там делает. Все равно войду.

В коридоре послышался стук каблуков. Сначала это был один человек, затем двое. Дверь в кабинет Броуди распахнулась, в проеме, сжимая в руках газету, застыла мать Александра Кинтнера. По щекам убитой горем женщины текли слезы.

Через секунду за ее спиной появился Биксби.

– Простите, шеф. Я пробовал ее остановить, – сказал он.

– Ничего, Биксби, – ответил Броуди. – Прошу вас, миссис Кинтнер, заходите.

Медоуз встал и предложил ей свой стул, который стоял ближе других к столу. Но женщина направилась прямо к стоявшему за столом Броуди.

– Чем я могу…

Женщина хлестнула его по лицу газетой. Броуди не было больно, но он был все-таки потрясен. Особенно его потряс звук – такой резкий и звонкий, от него долго гудело в ушах. Газета упала на пол.

– Что это такое? – воскликнула миссис Кинтнер. – Что все это значит?

– О чем вы, мэм? – спросил Броуди.

– О том, что здесь вот написали! Вы ведь знали, что там опасно купаться, что акула уже кого-то прикончила, а вы это скрыли!

Броуди поначалу не знал, что ей ответить. Все сказанное, с формальной точки зрения, было правдой. Он не мог этого отрицать. Но и не мог согласиться, ведь это была еще не вся правда.

– Погодите, – ответил он. – Ну, то есть то, что вы говорите, это правда, но… прошу вас, миссис Кинтнер…

Он мысленно умолял ее взять себя в руки, чтобы он мог толком все объяснить.

– Это вы убили Алекса! – пронзительно закричала она, и Броуди был уверен, что ее крик был слышан на парковке, на улице, в центре города, на пляжах. Что их слышал весь городок. Он был уверен, что слышали даже его жена и дети.

И подумал: «Останови ее, пока она не выкрикнула еще что-нибудь». Но единственное, что ему удалось произнести, это: «Ш-ш-ш-ш-ш!»

– Вы! Вы убили его!

Плотно прижав кулаки к бокам, она наклонила голову и подалась всем телом вперед, как будто пыталась каждое свое слово вонзить в Броуди:

– Вам это даром не пройдет!

– Прошу вас, миссис Кинтнер, – бормотал Броуди, – успокойтесь. Дайте же мне объяснить.

Он дотронулся до ее плеча, хотел усадить на стул, но женщина отскочила в сторону как ошпаренная.

– Уберите прочь свои руки! – завизжала она. – Вы знали! Вы все знали, но ничего не сказали. И теперь мой шестилетний сын, мой чудесный мальчик… – Слезы брызнули у нее из глаз, а сама она вся затряслась от гнева. – Вы знали! Почему вы не сказали? Почему?! – Обхватив плечи руками, словно ожидая, что на нее вот-вот наденут смирительную рубашку, она заглянула Броуди в глаза. – Почему?

– Дело в том… – Броуди с трудом подбирал слова. – Это длинная история. – Ему казалось, что он ранен, что его покидают силы, как будто в него выстрелили. Он не был уверен, что сможет ли даже что-нибудь произнести.

– Кто бы сомневался, – сказала женщина. – О, ужасный вы человек. Вы просто ужасный, ужасный человек… Вы…

– Да прекратите же! – крикнул Броуди, и в этом выкрике были и мольба и требование. Женщина замолчала. – Ну, а теперь послушайте меня, миссис Кинтнер. Вы неправильно все поняли. Все было не так. Спросите у мистера Медоуза.

Остолбеневший Медоуз молча кивнул.

– Конечно же, подтвердит! Отчего ж не подтвердить? Он ведь ваш приятель, не так ли? Может, он даже науськивал вас. – Ее снова охватил гнев. – Вы, наверное, сговорились. Так ведь проще. Может, вы даже на этом заработали?

– Что?!

– Вы заработали деньги за кровь моего сына? Вам кто-нибудь заплатил за то, чтобы вы держали язык за зубами?

Броуди был в ужасе.

– Боже, что вы такое говорите! Конечно же, нет!

– Тогда почему? Скажите, почему? Я вам заплачу. Просто скажите, почему!

– Потому что мы не думали, что это произойдет еще раз.

Броуди даже сам удивился, как кратко и ясно он сумел все сформулировать.

Некоторое время женщина молчала, переваривая услышанное. Казалось, она повторяет про себя слова Броуди.

– О господи! – проговорила она мгновение спустя.

И внезапно силы оставили ее. Она больше не могла держаться. Она плюхнулась на стул рядом с Медоузом и, судорожно всхлипывая, зарыдала.

Медоуз пробовал как-то успокоить ее, но она ничего не слышала. Не слышала, как Броуди попросил Биксби вызвать врача. Она ничего не видела, не слышала и не чувствовала, когда в кабинет вошел доктор. Выслушав объяснения Броуди, он попытался заговорить с женщиной. Врач сделал ей укол успокоительного, а потом – в сопровождении полицейского – проводил к своей машине и повез в больницу.

Когда они уехали, Броуди взглянул на часы и сказал:

– Еще даже девяти нет. Еще никогда так не хотелось выпить…

– Если ты серьезно, – оживился Медоуз, – то у меня в кабинете найдется немного виски.

– Нет. Для меня это, скорее всего, сигнал. О том, как пройдет остаток дня. Мне все же понадобится ясная голова.

– Это нелегко, но тебе все же не следует принимать ее слова слишком близко к сердцу. Ну, то есть женщина до сих пор в шоке.

– Знаю, Гарри. Любой врач скажет, что она не соображает, что несет. Загвоздка в том, что я уже обмозговал массу вещей, о которых она упомянула. Ну, не в таких резких тонах, конечно. Хотя суть от этого не меняется.

– Ладно тебе, Мартин. Не стоит во всем себя винить.

– Знаю. Зато можно винить Ларри Вона. Или, может, даже тебя. Дело ведь в том, что две вчерашние смерти можно было предотвратить. Я мог их предотвратить, но ничего не сделал. И точка.

Зазвонил телефон. На звонок ответили в соседнем помещении, после чего голос по селектору сообщил: «На проводе мистер Вон».

Броуди нажал на загоревшуюся кнопку и снял трубку:

– Привет, Ларри. Неплохо провел уик-энд?

– До одиннадцати часов вчерашнего вечера все было хорошо, – ответил Вон. – А потом я включил радио в машине, когда возвращался домой. Боролся с искушением позвонить тебе, но потом решил, что у тебя и без того выдался нелегкий день.

– Вот с этим решением я, пожалуй, соглашусь.

– Только не мучай меня, Мартин. Мне и так плохо.

Броуди хотел спросить: «Да неужели, Ларри?» Ему очень хотелось позлорадствовать, а заодно и взвалить на кого-нибудь другого часть собственных страданий. Но он понимал, что так будет не очень справедливо, да и вряд ли получится. Поэтому он лишь буркнул:

– Конечно.

– За одно только сегодняшнее утро со мной расторгли два контракта аренды. Большие суммы. И люди весьма солидные. Контракты они подписали раньше, и я пригрозил, что могу подать на них в суд. Они ответили, что, мол, ради бога, а они между тем поедут отдыхать в другое место. Я даже боюсь отвечать на телефонные звонки. К тому же у меня еще два десятка домов не сданы на август!

– Я очень хотел бы как-то подбодрить тебя, Ларри, но боюсь, что это только начало. Дальше будет еще хуже.

– То есть? Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что пляжи будут закрыты.

– А сколько времени, по-твоему, нужно продержать их закрытыми?

– Не знаю. Столько, сколько потребуется. Несколько дней. Может, и больше.

– А ты не забыл, что Четвертое июля выпадает на следующий уик-энд?

– Конечно, нет.

– Надеяться на хорошее лето уже не приходится, но мы могли бы исправить хоть что-то. Тот же август. Если, конечно, повезет на День независимости.

Броуди не мог толком понять, куда клонит Вон.

– Ты опять за свое, Ларри?

– Да нет, не совсем. Просто размышляю вслух. Или даже молюсь. Но как бы там ни было, на какой срок ты намерен закрыть пляжи? На неопределенный? Как ты поймешь, что та… тварь убралась отсюда?

– Так далеко я не загадывал. Знаешь, как-то не было времени. Я даже не знаю, как она здесь очутилась. Разреши мне кое-что спросить. Так просто, из любопытства.

– О чем ты?

– Что у тебя за партнеры в фирме?

Наступило неловкое молчание, после которого Вон спросил:

– Что именно ты хочешь знать? И как это связано с тем, что происходит?

– Я ж говорю: из любопытства.

– Любопытство лучше проявляй в работе, Мартин. А о своих делах я уж как-нибудь сам позабочусь.

– Конечно, Ларри. Только без обид.

– Короче: что ты намерен делать? Мы ведь не можем просто сидеть сложа руки и ждать, когда тварь уплывет. От такого ожидания мы просто подохнем с голоду!

– Знаю. Мы с Медоузом как раз обсуждали варианты. Один эксперт по рыбам, друг Гарри, утверждает, что можно попытаться поймать эту акулу. Что, если выделить пару сотен долларов и на пару дней арендовать шхуну Бена Гарднера? Как тебе идея? Не знаю, ловил ли он когда-нибудь акул, но, может, все же стоит попробовать?

– Здесь хороши любые средства, лишь бы поскорее избавиться от твари и вернуться к нормальной жизни. Действуй. Скажи ему, что деньги я раздобуду.

Броуди повесил трубку и, повернувшись к Медоузу, сказал:

– Не знаю, почему меня так это задело, но я бы многое отдал, чтобы разузнать о делах мистера Вона.

– Но почему?

– Он очень богатый человек. И как бы долго здесь ни рыскала эта акула, сам он вряд ли сильно пострадает. Ну, что-то он, безусловно, потеряет, но ведет себя Ларри так, как будто это вопрос жизни и смерти. Для него лично, не для нашего города.

– Может, он просто добросовестно относится ко всему происходящему, переживает?..

– Поверь, Гарри, я-то знаю, что такое совесть. И сейчас, когда я разговаривал с ним по телефону, никакой совести там и в помине не было.

* * *

В десяти милях к югу от восточной части Лонг-Айленда дрейфовало зафрахтованное рыболовное судно. Позади, за кормой, в воде, покрытой маслянистой пленкой привады, тянулись две проволочные лесы. Капитан судна, высокий и худощавый, сидел на ходовом мостике и пристально смотрел на воду. Внизу, в кубрике, расположились двое мужчин, зафрахтовавших судно. Один читал какой-то роман, другой – номер «Нью-Йорк таймс».

– Эй, Квинт, – окликнул капитана мужчина с газетой, – видел статью об акуле-людоеде?

– Видел, – ответил капитан.

– Думаешь, встретим ее?

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Что, если отправиться на ее поиски?

– Нет.

– Почему?

– Мы прикармливаем рыбу. Поэтому не стоит менять курс.

Мужчина покачал головой и улыбнулся.

– Послушай, могли бы развлечься.

– С такой рыбой? Едва ли, – сказал капитан.

– А где Эмити?

– Там, дальше вдоль побережья.

– Что ж, если та акула рыщет где-то рядом, ты можешь запросто наткнуться на нее.

– Наткнемся, будь уверен. Но не сегодня.

Глава 5

Утром в четверг сырой стелющийся туман был таким плотным, что даже ощущался на вкус, он был едкий и солоноватый. Тем, кто утром сидел за рулем, приходилось ехать медленно, да еще и с зажженными фарами. Примерно к полудню туман рассеялся, и по небу медленно поползли кучевые облака, а над ними застыл ковер из перистых облаков. К пяти часам облака начали распадаться, словно кусочки картинки-пазла. Пробивающиеся в просветы между ними солнечные лучи высветили яркие голубые пятна на серо-зеленой поверхности океана.

Броуди сидел на городском пляже, упершись локтями в колени. Так было удобнее держать бинокль, чтобы тот не дрожал в руках. Опустив бинокль, он с трудом различал вдали судно – белое пятнышко, которое то появлялось, то вновь исчезало в волнах. Мощные линзы бинокля помогали держать судно в поле зрения, хотя качка, конечно, несколько мешала этому. Броуди просидел здесь уже почти час. Он морщился, щурился и, как мог, напрягал глаза, пытаясь различить хоть что-нибудь.

Наконец он выругался и выпустил из рук бинокль, который повис у него на ремешке на шее.

– Здравствуйте, шеф, – поприветствовал его подошедший Хендрикс.

– Привет, Леонард. Ты-то здесь что делаешь?

– Да вот мимо проезжал, заметил вашу машину. Чем занимаетесь?

– Пытаюсь понять, что там, черт побери, делает Бен Гарднер.

– Рыбу ловит… разве не так?

– Так-то оно так… К тому же ему заплатили… Но я впервые наблюдаю подобную рыбалку. Провел здесь уже целый час, а на лодке – тишина. И никто ничего не делает.

– Можно взглянуть? – попросил Хендрикс, и Броуди передал ему бинокль. Хендрикс поднес его к глазам и направил на судно. – Ну да, вы правы. А сколько он там торчит уже?

– Целый день. Вчера вечером я разговаривал с ним, и он сказал, что в шесть утра снимается с якоря.

– Он там один?

– Я не знаю. Он сказал, что попробует уговорить своего напарника. Кажется, Дэнни. Но тот вроде отпросился, ему, кажется, к зубному назначено. Хотелось бы верить, что Бен вышел не один.

– Хотите, проверим? До сумерек еще как минимум два часа.

– А как ты планируешь туда добраться?

– Попрошу катер у Чикеринга. У него «Акваспорт» с мотором в восемнадцать лошадей. На нем мы в два счета туда доберемся.

Броуди почувствовал, как от страха у него мурашки по спине побежали. Пловец он бы никудышный, и одна лишь мысль о том, что он окажется в воде или, не дай бог, под водой, вызывала у него трясучку: ладони потели, а он все время совершал глотательные движения. Кроме того, начинал болеть желудок. Точно такие же ощущения бывают у некоторых в самолете. Броуди иногда снилось, как из темной бездны к нему поднимаются скользкие хищные твари, которые терзают его плоть. А рядом гогочут и стонут демоны…

– Ладно, – сказал он. – Не думаю, что у нас богатый выбор. Возможно, пока мы доберемся до пристани, Гарднер уже будет там. Если нет, то подготовь катер. А я загляну в участок и позвоню его жене… Узнаю, не сообщал ли он что-нибудь по радио.

Пристань в Эмити была небольшой: всего два десятка стоянок для судов, заправочный причал и деревянный павильон, где продавались хот-доги и жареные моллюски на бумажных тарелочках. Причалы располагались в маленькой бухте, защищенной от открытого моря каменным молом, который протянулся до середины бухты. Хендрикс стоял на катере, мотор был уже запущен, а сам он болтал с каким-то мужчиной с двадцатипятифутовой прогулочной яхты, пришвартованной у соседнего причала. Броуди прошел по деревянному пирсу и спустился по короткому трапу на катер.

– Что она сказала? – спросил Хендрикс.

– Ничего. Пыталась связаться с ним в течение получаса, но он, как она считает, по-видимому, выключил радио.

– Он там один?

– Ну, она думает, что один. У его напарника воспалился зуб мудрости, и сегодня его должны удалить.

– С вашего позволения, я бы сказал, что это весьма странно, – вмешался мужчина на яхте.

– Что именно?

– Выключить радио, когда ты один в море. Так не поступают.

– Не знаю. Бен говорил, что все эти радиопереговоры между лодками ему только мешают, когда он рыбачит. Может, ему осточертело, и он его выключил.

– Ну, кто знает.

– Едем, Леонард, – сказал Броуди. – А ты вообще-то умеешь управлять этой штуковиной?

Хендрикс отдал носовой швартов[8], прошел на корму, отвязал линь[9] и бросил на палубу. Потом подошел к пульту управления и переместил рукоятку вперед. Катер дернулся вперед, запыхтел. Хендрикс передвинул рукоятку еще дальше, и мотор затарахтел более ритмично. Корма осела, нос приподнялся. Когда они обогнули мол, Хендрикс до отказа выжал ручку вперед, и нос катера опустился на воду.

– Вот так, – важно проговорил он.

Броуди ухватился за металлический поручень сбоку от пульта.

– А спасательные жилеты есть? – спросил он.

– Только подушки, – ответил Хендрикс. – С ними тоже можно плавать… если вы восьмилетний мальчик.

– Что ж, спасибо, успокоил.

Бриз прекратился. На поверхности океана образовалась легкая зыбь. Но небольшие волны все-таки били в борта катера, раскачивая его. Броуди начал нервничать.

– Если не сбавишь скорость, эта штука развалится на части, – сказал он.

Хендрикс улыбнулся, наслаждаясь своим триумфом.

– Не стоит беспокоиться, шеф. Если я сбавлю обороты, нас начнет качать на волнах. Тогда на месте мы будем разве что через неделю, а в желудке начнется такое, как будто там бегает куча белок.

Судно Гарднера находилось примерно в трех четвертях мили от берега. Когда они подошли ближе, Броуди увидел, что оно мягко покачивается на волнах. Он даже смог прочесть черные буквы на транце – «Флика».

– Он поставил свою посудину на якорь! – удивился Хендрикс. – А ведь здесь слишком глубоко, чтобы бросать якорь. Не меньше сотни футов.

– Замечательно! – проворчал Броуди. – Вот именно это мне сейчас и хотелось услышать.

Когда до «Флики» оставалось с полсотни ярдов, Хендрикс сбавил ход, и катер медленно подошел к борту «Флики». Броуди поднялся на ходовой мостик. Там никого не было. Спиннингов в кронштейнах тоже не было.

Он крикнул:

– Эй, Бен!

Но ответа не последовало.

– Может, он внизу? – предположил Хендрикс.

Броуди снова позвал:

– Эй, Бен!

Хендрикс перевел ручку на нейтралку, затем сдал немного назад. «Акваспорт» остановился и при следующей волне ткнулся в борт «Флики». Броуди ухватился за планшир[10].

– Эй, Бен!

Хендрикс схватил конец линя, прошел вперед и привязал его к крепительной утке на носу «Акваспорта». Потом перекинул линь через леер другого судна и завязал грубым узлом.

– Хотите подняться на борт? – спросил он.

– Да. – Броуди перебрался на «Флику». Хендрикс последовал за ним, в кубрике они остановились. Хендрикс просунул голову в передний люк.

– Бен, ты здесь? – Он огляделся, потом высунул голову из люка и сказал: – Здесь его нет.

– Его нет на борту, – сказал Броуди. – И здесь двух мнений быть не может. Хоть застрелись…

– А что там? – сказал Хендрикс, указывая на большое ведро в углу на корме.

Броуди подошел к ведру и наклонился. В нос ударил запах протухшей рыбы и рыбьего жира. Ведро было наполнено окровавленными рыбьими потрохами.

– Видимо, привада, – сказал он. – Рыбьи потроха и прочая дребедень. Бросают в воду, чтобы привлечь акул. Он почти ничего не потратил. Бадья почти полная.

Внезапный шум заставил Броуди вздрогнуть. «Виски, зебра, эхо, пять, девятка, – прозвучал голос сквозь треск радио. – Говорит «Красотка». Слышишь меня, Джейк?»

– Наша версия не верна, – сказал Броуди, – радио он никогда не выключал.

– Что-то не пойму, шеф. А где же спиннинги? Шлюпки на борту у него не было, значит, он не мог уйти на ней. Сам-то плавает, как рыба, так что если бы свалился за борт, то без проблем вскарабкался бы обратно.

– А гарпуна не заметил?

– Как он выглядит?

– Откуда мне знать? Как гарпун. А бочонки? Их вроде бы используют в качестве поплавков.

– Ничего такого здесь нет.

Броуди стоял у правого борта, растерянно оглядывая водную гладь. Лодку слегка качнуло, и ему пришлось ухватиться за край борта. Наклонив голову, он посмотрел вниз и насторожился. Внизу, на месте крепительной утки, зияли четыре дырки. Причем винты не были вывинчены: они были явно вырваны – с кусками дерева.

– Взгляни-ка сюда, Леонард.

Хендрикс провел рукой по отверстиям. Потом посмотрел на левый борт, где была крепко привинчена десятидюймовая стальная утка.

– Думаете, и там, на противоположном борту, была такая же здоровая? – спросил он. – Господи, какая же сила могла ее оттуда вырвать?

– А теперь посмотри сюда, Леонард. – Броуди провел указательным пальцем по внешнему краю планшира. Там, где была содрана краска, виднелся глубокий рубец длиной около восьми дюймов. – Выглядит так, будто кто-то прошелся здесь напильником.

– Или туго натянутым металлическим тросом.

Броуди перебрался к левому борту и медленно пошел вдоль, ощупывая внешний край.

– След только там, – заключил он. Добравшись до кормы, он облокотился на планшир и уставился в воду.

С минуту он рассеянно осматривал транец. Постепенно картинка начала складываться: дыры, глубокие лунки в транце, образующие неровный полукруг с поперечником в три фута или даже больше. Рядом еще один, похожий рисунок. А в нижней части транца, у самой воды, три небольших пятна крови. «Господи, – мелькнуло в голове у Броуди, – только бы не еще одна жертва!»

– Иди-ка сюда, Леонард, – окликнул он.

Хендрикс прошел на корму и выглянул.

– Что там такое?

– Слушай, если я подержу тебя за ноги, ты сможешь перегнуться и осмотреть те дырки внизу? Ну, и заодно прикинуть, как они там появились?

– А вы сами-то что думаете?

– Да не знаю я пока. Но что-то ведь здесь произошло! Вот я и хочу выяснить, что именно. Если тебе за пару минут не удастся ничего понять, тогда плюнем на все это и поедем домой. Хорошо?

– Согласен. – Хендрикс прилег на край борта. – Только вы, уж пожалуйста, держите покрепче…

Броуди нагнулся и схватил Хендрикса за щиколотки.

– Не волнуйся, – сказал он, зажав ноги Хендрикса под мышками, и выпрямился. Хендрикс перегнулся через борт. – Ну, как, нормально?

– Пониже, шеф. Не так сильно! Господи, вы ведь меня так утопите. Уже с головой окунули.

– Прости, не рассчитал. Сейчас как?

– Сейчас то, что надо. – Хендрикс начал обследовать дыры. – А что, если сюда заплывет та акула? – спросил он и замер. – Она же вырвет меня прямо из ваших рук!

– Не заплывет. И вообще не думай об этом. Лучше смотри туда, куда надо!

– Да уж смотрю, смотрю…

Через некоторое время Хендрикс выругался:

– Вот тварь! Вы только посмотрите! Эй, шеф, тащите-ка меня обратно. Мне нужен нож.

– Что там? – спросил Броуди, когда Хендрикс выбрался наверх.

Хендрикс вытащил складной нож.

– Пока не знаю, – ответил он. – В одной дырке застрял белый осколок.

Потом Броуди снова опустил Хендрикса за борт. Поковыряв в дырке ножом, он несколько раз дернулся от напряжения.

– Все, достал! – наконец крикнул он. – Тяните наверх!

Броуди отступил назад и потащил Хендрикса через транец, пока его ноги не коснулись палубы.

– Давайте поглядим, – сказал тот и положил в раскрытую ладонь Броуди сверкающий белизной треугольный зуб. Он достигал почти двух дюймов. Грани были острыми, как пилы. Броуди провел зубом по планширу, и на дереве остался надрез.

– Боже мой, – проговорил Броуди.

– Это ведь зуб, верно? – спросил Хендрикс. – Боже всемогущий. Думаете, Бена сожрала акула?

– А что тут еще думать? – Броуди снова посмотрел на зуб и сунул себе в карман. – Ладно, поехали! Больше тут делать нечего.

– А как быть с судном Бена?

– Оставим здесь до завтра. Завтра пришлем за ним кого-нибудь.

– Если хотите, я могу и сейчас перегнать его.

– А другой ты мне оставляешь, что ли? Даже не думай!

– Ну, один из катеров можно было бы взять на буксир.

– Нет уж! Скоро стемнеет, и зачем мыкаться в темноте и тащить в порт сразу два катера? За ночь с ним ничего не случится. Цел будет. Только проверь якорь. И давай-ка отчаливать. До завтра этот катер все равно уже никому не понадобится… особенно Бену Гарднеру.

Они вошли в порт, когда начались сумерки. Их уже поджидал Гарри Медоуз и какой-то незнакомый мужчина.

– У тебя и в самом деле неплохой нюх, Гарри, – сказал Броуди, поднимаясь по трапу на пирс.

Медоуз смущенно улыбнулся.

– Я ведь профессионал, Мартин. – Он указал на стоявшего рядом мужчину: – Это Мэтт Хупер, шеф Броуди.

Хупер и Броуди пожали друг другу руки.

– Вы и есть тот малый из Вудс-Хоула? – спросил Броуди, пытаясь хорошенько разглядеть его в сумерках. Молод, лет двадцати пяти, подумал Броуди, и красив: загорелый, волосы светлые, выгоревшие на солнце. Он был одного роста с Броуди – шесть футов один дюйм, только стройнее. Весит фунтов сто семьдесят, решил про себя Броуди, в то время как сам весил все двести. В душе он вдруг почувствовал какую-то необъяснимую тревогу. Но сразу же успокоил себя, понимая, что, скорее всего, это проявление юношеской гордыни, страсти к соперничеству: если уж дойдет до драки, Хупер ему не ровня. Опыт свое возьмет.

– Верно, – ответил Хупер.

– Гарри уже навел о вас справки, – сказал Броуди. – Вы-то сами как здесь оказались?

– Это я вызвал его, – ответил Медоуз. – Подумал, что, может, он разберется в том, что здесь происходит.

– Черт побери, Гарри, все, что тебе требовалось, – это всего лишь спросить у меня! – недовольно проговорил Броуди. – Я бы тебе рассказал. Там ведь плавает эта рыбина и…

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Броуди чувствовал, что начинает злиться. Этот Хупер со своим экспертным мнением может только все усложнить, и вообще его приезд может вызвать раскол власти. Потом Броуди все-таки взял себя в руки, посчитав, что глупо раздражаться по такому поводу.

– Конечно, Гарри, – сказал он. – Без проблем. Денек нынче выдался какой-то длинный…

– Нашли что-нибудь на катере? – спросил Медоуз.

Броуди сунул руку в карман, за зубом, но потом передумал. Ему что-то расхотелось вдаваться в детали именно здесь, на пирсе, в темноте.

– Едем со мной в участок, – предложил он. – Там все и узнаешь.

– А Бен, что же, решил остаться на ночь на катере?

– Вроде да. – Броуди повернулся к Хендриксу, который возился с канатом: – Ты сейчас домой, Леонард?

– Да, шеф. Надо бы привести себя в порядок перед дежурством.

Броуди приехал в полицейский участок раньше Медоуза и Хупера. Было почти восемь вечера. Ему нужно было сделать два телефонных звонка. Во-первых, позвонить Эллен и узнать, достанется ли ему что-нибудь на ужин или придется заскочить в магазин по дороге домой. А во‐вторых, позвонить Салли Гарднер. Этого звонка он боялся. Сначала Броуди позвонил Эллен. Оказалось, что есть тушеная говядина, и ее можно подогреть. На вкус, наверное, как подошва, но зато хоть что-то горячее. Потом он отыскал в телефонной книге номер Гарднер и набрал его.

– Салли? Это Мартин Броуди, – и тут же пожалел, что набрал номер сразу, не подумав, что будет говорить. Следует ли ей рассказать все? Пожалуй, что нет. Сначала лучше прощупать Хупера и понять, насколько правдоподобна или абсурдна его теория.

– А где Бен, Мартин? – Голос ее был ровным, но по тону чуть выше, чем обычно.

– Не знаю, Салли.

– Как это – не знаешь? Разве ты там не был?

– Был, почему? Но на судне его не оказалось.

– Но само судно, я так понимаю, на месте?

– На месте.

– Ты поднимался на борт? Все осмотрел? В трюме тоже?

– Да. – И вдруг вспыхнула робкая надежда. – У Бена ведь не было шлюпки?

– Нет… Но постой! Почему же его все-таки там нет? – Голос ее уже стал резким.

– Я…

– Где он?

Броуди уловил истерические нотки. Он пожалел, что не поехал к ней, а только лишь позвонил.

– Ты одна, Салли?

– Нет. Дети тоже здесь.

Казалось, она немного успокоилась. Броуди понимал, что такое спокойствие – всего лишь временное затишье перед взрывом отчаяния, который неминуемо случится, когда она осознает, что все страхи, не покидавшие ее ни днем ни ночью в течение долгих шестнадцати лет, пока Бен рыбачил, – все страхи, запрятанные в глубине души и никогда не высказываемые вслух, потому что могут показаться смешными и нелепыми, – вдруг стали явью.

Покопавшись в памяти, Броуди пытался вспомнить возраст детей Гарднера. Вроде бы двенадцать старшему сынишке, девять – среднему. Младшему, наверное, около шести. Старший… интересно, как он сейчас выглядит? Броуди сокрушенно покачал головой. А кто живет с ними по соседству? Вот дьявольщина! Почему он не вспомнил об этом раньше? Финли. Да, точно, а то он чуть было не забыл.

– Секундочку, Салли… – сказал он и через селектор передал дежурному полицейскому в приемной:

– Клементc, позвони Грейс Финли и скажи, чтобы немедленно отправлялась к Салли Гарднер.

– Она наверняка спросит, зачем…

– Ну, скажи, что я попросил. Объясню после. – Он снова повернулся к телефону: – Прости, Салли. Сейчас я наверняка могу лишь сообщить, что мы были там, где стоит на якоре катер Бена. Мы поднимались на борт, но Бена нигде не нашли. Мы хорошо все осмотрели, спускались в трюм, ну и так далее.

В кабинет Броуди вошли Медоуз и Хупер. Он жестом пригласил их сесть.

– Но куда же он делся? – недоумевала Салли Гарднер. – Не мог же он вот так просто куда-то исчезнуть с судна посреди океана?

– Вряд ли.

– И за борт свалиться тоже не мог. Ну, то есть мог, конечно, но он бы в два счета залез обратно.

– Конечно.

– Может, он сел и уехал на другом катере? Может, двигатель никак не заводился и ему пришлось уехать с кем-то другим? Ты ведь проверил двигатель?

– Нет, – смутившись, ответил Броуди.

– Ну, значит, так и есть! – Голос ее зазвучал нежно, почти по-девичьи, в нем слышалась слабая надежда. – Если накрылся аккумулятор, то ясно, почему не работала радиосвязь.

– Радио работало, Салли…

– Минутку! Кто там? А, это ты. – Наступила пауза. Броуди услышал, как Салли заговорила с Грейс Финли. – Грейс говорит, – снова послышался ее голос, – что ты просил ее прийти ко мне. Зачем?

– Просто я подумал…

– Так ты считаешь, что он погиб? Думаешь, утонул? – Надежда угасла, и Салли зарыдала.

– Боюсь, что так, Салли. Это все, что мы можем сейчас предположить. Позволь мне, пожалуйста, коротко переговорить с Грейс.

– Да, Мартин? – услышал он в трубке голос Грейс Финли.

– Извини, что потревожил тебя, но не мог придумать ничего другого. Ты можешь немного побыть с ней?

– Хорошо, я останусь на всю ночь.

– Отличная мысль. А я позже тоже подъеду. Спасибо.

– Что случилось, Мартин?

– Мы сами толком не знаем.

– Снова эта… тварь?

– Может быть, и так. Как раз сейчас мы и пытаемся выяснить. Только сделай одолжение, Грейс, не говори Салли ни слова об акуле. И так все плохо.

– Хорошо, Мартин. Погоди-ка, – она прикрыла трубку ладонью. Броуди расслышал приглушенный разговор. Затем трубку взяла Салли Гарднер:

– Зачем ты это сделал, Мартин?

– Что я сделал?

Видимо, Грейс Финли попыталась забрать у нее трубку, поскольку Салли крикнула:

– Дай мне поговорить, черт возьми! – А потом спросила у Броуди: – Почему ты послал его? Почему Бена?

Она произнесла это довольно спокойно, но ее слова прозвенели в ушах Броуди так, как будто она закричала.

– Салли, ты…

– Ничего такого бы не произошло! – сказала она. – Ты ведь мог все предотвратить.

Броуди захотелось повесить трубку. Не было ни малейшего желания повторять сцену с матерью Кинтнера. Но ему надо было как-то защитить себя. Она должна понять, что он не виноват. Как она вообще может винить его?

– Перестань, – сказал он. – Бен был отличным рыбаком. И всегда знал, на что идет.

– Если бы ты не…

– Прекрати, Салли! – перебил ее Броуди. – Тебе надо немного отдохнуть. – Он положил трубку. Его охватили ярость и замешательство одновременно. Он разозлился на Салли Гарднер за то, что она обвиняла его, и еще на себя за то, что рассердился на нее. «Если бы ты не…» – сказала она. Если бы он не послал Бена на поиски чертовой акулы. Она ведь это имела в виду. Если бы да кабы… Если бы он все делал сам. И сам отправился бы на поиски акулы. Но он же полицейский! Потому он и обратился к Бену.

– Сам все слышал, – буркнул он, покосившись на Медоуза.

– Ну, не все. Хотя, впрочем, мне понятно, что Бен Гарднер стал четвертой жертвой.

– Думаю, да, – кивнул Броуди. И он рассказал Медоузу и Хуперу о поездке с Хендриксом к катеру Бена. Пару раз Медоуз перебивал его каким-нибудь вопросом. Хупер слушал молча, его угловатое лицо оставалось спокойным, а светло-голубые глаза пристально смотрели на Броуди. Броуди сунул руку в карман брюк. – Вот что мы там нашли, – сказал он. – Леонард извлек его из деревянной обшивки. – Он протянул зуб Хуперу, и тот повертел его на ладони.

– Что скажешь, Мэтт? – спросил Медоуз.

– Это белая.

– Какого размера?

– Точно не скажу, но большая. Футов пятнадцать-двадцать. Фантастическая рыбина. – Он взглянул на Медоуза. – Спасибо, что позвонил мне. Мог бы всю жизнь заниматься акулами, а такого экземпляра не увидеть!

– Сколько может весить подобная акула? – спросил Броуди.

– Пять-шесть тысяч фунтов.

– Три тонны! – Броуди даже присвистнул.

– А какие у тебя мысли по поводу последнего случая? – спросил Медоуз.

– Судя по рассказу шефа, мистер Гарднер – тоже ее жертва.

– Но как она это сделала? – недоумевал Броуди.

– Тут вариантов много. Возможно, Гарднер свалился за борт. Хотя более вероятно, что она сама уволокла его в воду. Его нога могла запутаться в канате от гарпуна. Или тварь схватила его, когда он перегнулся через борт.

– А откуда тот зуб в обшивке?

– Значит, акула атаковала судно.

– Это как?

– Шеф, акулы ведь не такие уж умные. И действуют согласно инстинктам. У них очень силен инстинкт голода.

– Но лодка длиной тридцать футов…

– Акуле все равно. Она просто видит перед собой нечто большое…

– Но ведь несъедобное!

– Она не узнает, пока сама не попробует. Поймите, в океане ничто не может ее испугать. Другие рыбы, например, прячутся от тех, что крупнее них. Такой у них инстинкт. Но белая акула ни от кого не прячется. Она попросту не знает страха. Да, она может вести себя осторожно. Например, когда рядом еще одна такая же, только больше. Но страх как таковой ей неведом.

– На кого они обычно нападают?

– На все и вся.

– Как так – на все и вся?

– Ну да.

– Вы не могли бы сказать, почему она так долго рыщет у наших берегов? – спросил Броуди. – Не знаю, знакомы ли вам здешние воды, течение…

– Я здесь вырос.

– Здесь?! В Эмити?

– Нет, в Саутгемптоне. Каждое лето проводил там – и когда был школьником, и даже когда учился в аспирантуре.

– Каждое лето? Значит, вы родом не оттуда… – Броуди очень хотелось вести себя с Хупером так, чтобы тот чувствовал над собой превосходство. В итоге он настраивался на эдакий извращенный, вывернутый наизнанку снобизм, к которому частенько прибегали жители курортных городков. Он несколько помогал противостоять тому демонстративному презрению, которое проявляли к местным богатые отдыхающие. В позиции «Меня ваши проблемы не волнуют» ощущалась социальная бравада, обычно отождествлявшая богатство с изнеженностью, простоту – с добропорядочностью, а бедность (до определенного предела) – с честностью. Такую позицию сам Броуди считал и отвратительной, и глупой. Но он чувствовал смутную угрозу, исходившую от молодого человека, и, не понимая, в чем дело, инстинктивно ухватился за привычную манеру, чтобы противостоять Хуперу.

– Вы уж слишком придираетесь, – с раздражением ответил Хупер. – Ну, хорошо, родился я не здесь. Но зато провел немало времени в этих водах и написал научную работу. Понимаю, куда вы клоните. И вы правы: местные воды – не лучшая среда для долгого пребывания акулы.

– Почему же тогда она никуда не уплывает отсюда?

– Ответить на этот вопрос невозможно. Совершенно ясно, что такое поведение нехарактерно, но акулы порой ведут себя так необычно, что отклонение от нормы постепенно становится нормой. Всякий, кто рискнет поставить на поведение акулы в конкретной ситуации, почти наверняка проиграет. Возможно, данная акула больна. Модель жизни акулы такова, что этот хищник совершенно не контролирует свои действия. И если вдобавок в ее сложном организме что-то разлаживается, она теряет ориентацию и может вести себя странно и порой непредсказуемо.

– Если так себя ведет больная акула, – проговорил Броуди, – то здоровая во много раз опаснее.

– Разумеется. Хотя лично я не склонен считать, что она больна. Есть другие причины, которые не дают ей покинуть эти воды. Многие из которых нам никогда не понять. Здесь сказываются и какие-то естественные факторы, и просто ее капризы.

– Например?

– Повышение или понижение температуры воды, смена направлений подводных течений или, скажем, проблемы с питанием. Если перемещается потенциальная пища, перемещается и хищник. Два года назад, к примеру, у берегов штатов Коннектикут и Род-Айленд произошло нечто такое, чему до сих пор не нашли объяснения. В прибрежных водах появилось вдруг огромное количество менхэдена. Огромные косяки. Миллионы рыб. Вода как будто покрылась маслянистой пленкой. Рыбы было так много, что ее ловили просто так, на крючок, без всякой наживки. Вслед за менхэденом у самых пляжей появились огромные косяки пеламид, которые ими питаются. В Уотч-Хилле на Род-Айленде люди заходили в волны прибоя и ловили пеламиду граблями. Садовыми граблями! То есть выгребали рыбу из воды. Потом появился хищник покрупнее – большой тунец. Весом четыреста, пятьсот, шестьсот фунтов. Рыболовецким судам удавалось вылавливать таких огромных особей всего в сотне ярдов от берега. Иногда даже в гаванях. А потом, в один прекрасный момент, все кончилось. Менхэден ушел, а вместе с ним исчезла и другая рыба. Я провел там три недели, пытаясь разобраться в том, что произошло, но до сих пор ничего не понимаю. Это каким-то образом связано с экологическим равновесием. Когда оно нарушается, происходят весьма необычные вещи.

– Но в данном случае вообще трудно что-либо понять, – заметил Броуди. – Эта рыбина обосновалась на площади в пару квадратных миль и рыщет здесь уже больше недели. Она не отплывает далеко от пляжа. В Истгемптоне или Саутгемптоне она никого не тронула. Что ей нужно в Эмити?

– Не знаю. И не думаю, что кто-нибудь сможет дать вам вразумительный ответ.

– Минни Элдридж сможет, – сказал Медоуз.

– Чушь собачья, – отмахнулся Броуди.

– А кто это? – спросил Хупер.

– Начальник местного почтового отделения, – ответил Броуди. – По ее словам, это акт божьей воли, кара за грехи наши.

Хупер улыбнулся.

– Ну, в данный момент такая версия ничуть не хуже моей.

– Спасибо, успокоил! – сказал Броуди. – А вы вообще-то планируете добиться ответа?

– Нужно предпринять несколько вещей. Я возьму пробу воды здесь и в Истгемптоне. Попробую выяснить, как ведут себя другие рыбы, не возникло ли в этих водах каких-то особых, специфических условий. Ну, и попытаюсь, конечно, отыскать эту акулу. Кажется, у вас есть свободное судно?

– Приходится признать, что есть, – вздохнул Броуди. – Катер Бена Гарднера. Завтра мы отвезем вас на него. Можете пользоваться им, по крайней мере, до тех пор, пока мы не уладим все с супругой Бена. Вы действительно думаете, что сможете поймать эту акулу даже после того, что случилось с Беном Гарднером?

– Я не говорил, что собираюсь ее ловить. Я даже не буду пытаться это сделать – во всяком случае, в одиночку.

– Что, черт побери, вы тогда собираетесь делать?

– Не знаю. Будет ясно по ходу дела.

Броуди посмотрел Хуперу в глаза и сказал:

– Хочу, чтобы эта рыба была убита. Если вы не можете нам помочь, мы отыщем того, кто сможет.

Хупер рассмеялся:

– Вы прям как гангстер. «Хочу, чтобы эта рыба была убита». Тогда заключите контракт. Кого думаете подрядить на такую работенку?

– Не знаю. Ты как считаешь, Гарри? Ты ведь знаешь всех в округе. Неужели на проклятом острове нет ни одного рыбака, у которого есть снаряжение для ловли крупных акул?

Медоуз некоторое время подумал, прежде чем ответить.

– Один такой, пожалуй, есть. Я мало что о нем знаю, но, кажется, его зовут Квинт. Он держит свою лодку на частном пирсе. Недалеко. Если нужно, могу разузнать о нем побольше.

– Почему бы и нет? – сказал Броуди. – Он, похоже, нам подойдет.

– Послушайте, шеф, – вмешался Хупер, – ну нельзя же вот так настроиться на месть какой-то рыбе! Ведь акула – не зло. И не убийца. Она просто повинуется своим инстинктам. Пытаться отомстить рыбе – просто безумие.

– Слушайте, вы… – Броуди не на шутку разозлился – и от отчаяния, и от унижения. Он понимал, что Хупер прав, но вместе с тем было ясно, что это сейчас уже не так уж важно. Акула стала всеобщим врагом. Она появилась у местного побережья и прикончила двух мужчин, женщину и ребенка. Жители Эмити непременно потребуют смерти акулы. Им надо видеть ее мертвой, чтобы почувствовать себя в безопасности и вновь вернуться к нормальной жизни. И больше других видеть акулу мертвой хотел сам Броуди. Смерть акулы явилась бы для него очищением. Хупер задел его за живое, и это совсем выбило Броуди из колеи. Все же он подавил свой гнев и сказал: – Простите, не берите в голову.

Зазвонил телефон.

– Это вас, шеф, – сказал Клементс. – Мистер Вон.

– Черт, только его мне еще не хватало! – Броуди ткнул светящуюся кнопку на селекторе и снял трубку.

– Да, Ларри.

– Привет, Мартин. Как поживаешь? – Голос Вона звучал дружелюбно, даже чересчур.

«Наверное, уже пропустил несколько рюмок», – подумал Броуди.

– Как и следовало ожидать, Ларри.

– Что-то ты засиделся на работе. Я звонил тебе домой.

– Когда ты начальник полиции и каждые двадцать минут гибнет кто-нибудь из твоих избирателей, тут особо не расслабишься.

– Я слышал про Бена Гарднера.

– Что ты слышал?

– Ну, что он пропал.

– Как же быстро у нас распространяются новости!

– Думаешь, опять акула?

– Думаю? Естественно. Это единственный возможный вариант.

– Мартин, что ты собираешься делать? – в вопросе Вона ощущалось и требование, и мольба.

– Хороший вопрос, Ларри. Мы делаем все, что в наших силах. Закрыли пляжи. Мы…

– Я знаю об этом, как, впрочем, и обо всем остальном.

– И что это значит?

– Ты когда-нибудь пытался продать здоровым людям недвижимость в колонии для прокаженных?

– Нет, Ларри, – устало ответил Броуди.

– Должен тебе сказать, что ежедневно аннулирую контракты аренды. Люди просто отказываются. С воскресенья ко мне пока не зашел ни один клиент.

– Ну и что ты от меня хочешь?

– Знаешь, я тут подумал… наверное, мы уж слишком преувеличиваем.

– Ты шутишь, что ли? Скажи, что сейчас ты просто шутишь.

– Да нет, Мартин. И прошу тебя, успокойся. Давай обсудим на трезвую голову.

– Я-то рассуждаю трезво. А вот ты, сдается мне, нет.

С минуту длилось молчание, затем Вон продолжил:

– Что, если мы откроем пляжи хотя бы на праздники? На выходные, на которые выпадает Четвертое июля?

– Исключено. Абсолютно исключено.

– Но послушай…

– Нет, это ты меня послушай меня, Ларри! Когда я тебя выслушал, у нас погибло еще двое. Когда мы поймаем ее, когда убьем эту тварь, вот тогда и откроем пляжи. А пока что забудь об этом.

– Ну, а если поставить сети?

– Какие сети?

– Почему бы нам не поставить в воде стальные сети и тем самым отгородить пляж? Так, кажется, делают в Австралии.

«Напился, что ли», – подумал Броуди.

– Ларри, у нас прямая береговая линия. Ты хочешь расставить сети на участке в две с половиной мили?! Замечательно. Только вот где деньги достать? Для начала понадобится где-то миллион долларов, не меньше.

– А если выставить патрули на лодках? Мы могли бы нанять людей, чтобы те патрулировали на лодках вдоль пляжей.

– Этого не хватит, Ларри. Да что с тобой? Неужели опять твои партнеры не дают покоя??

– Мои партнеры тебя не касаются, Мартин. Ну, ради бога, приятель, ведь город просто погибнет.

– Знаю, Ларри, – мягко ответил Броуди. – И, насколько понимаю, мы ничего не можем с этим поделать. Спокойной ночи! – С этими словами он повесил трубку.

Медоуз и Хупер поднялись, чтобы уйти. Броуди пошел проводить их, и когда они уже открыли дверь, Броуди вдруг повернулся к Медоузу.

– Да, Гарри, ты забыл у меня зажигалку. – Медоуз хотел было что-то ответить, но Броуди опередил его: – Вернись и забери ее. Если оставишь на ночь, то пропадет. – Он кивнул Хуперу. – Увидимся.

Когда они вновь оказались в кабинете Броуди, Медоуз с недоумением вынул свою зажигалку из кармана.

– Насколько понимаю, ты хочешь мне что-то сообщить?

Броуди прикрыл дверь в кабинет.

– Ты мог бы разузнать о компаньонах Ларри?

– Думаю, мог бы. А тебе зачем?

– С тех пор как закрутилась вся эта история, Ларри постоянно вставляет мне палки в колеса и требует, чтобы я не закрывал пляжи. Даже сейчас, после того, что произошло, он хочет, чтобы я их открыл на Четвертое июля. Недавно он проговорился, что на него якобы давят его партнеры. Я ведь тебе уже говорил.

– И что ты надумал?

– Мне кажется, нам стоит разузнать, кто пытается управлять нашим Ларри. Мне было бы наплевать, не будь он мэром города. Но если кто-то манипулирует им, то нужно узнать, кто эти люди.

Медоуз вздохнул.

– Ладно, Мартин. Сделаю все, что смогу. Хотя копаться в делах Ларри Вона особой радости мне не доставит.

– Ну, это лишь малая часть того, через что нынче приходится пройти.

Броуди проводил Медоуза до дверей, затем вернулся к столу и сел. Вон прав в одном, подумал он: действительно налицо признаки того, что город на грани полного банкротства. Дело касается не только рынка недвижимости, хотя здесь ситуация такая, что хуже просто некуда. Эвелин Биксби, супруга одного из подчиненных Броуди, лишилась должности агента по продаже недвижимости и теперь работала простой официанткой в какой-то забегаловке на шоссе 27.

Владельцы двух новых магазинов модной одежды, которые намеревались вот-вот открыть, перенесли это событие на третье июля. Причем оба специально позвонили Броуди и предупредили его, что если к тому времени пляжи не будут открыты, то и магазины тоже не откроются. Один из владельцев уже начал раздумывать о переезде в Истгемптон. Спортивный магазин анонсировал распродажу, хотя обычно такие акции проводились после Дня труда. Единственным приятным моментом для Броуди стало то, что дела в баре «Сэксонс» пошли так плохо, что оттуда уволили Генри Кимбла. Потеряв место бармена, теперь днем он высыпался и во время ночного дежурства работал нормально.

С утра в понедельник – в первый день закрытия пляжей – Броуди направил туда двух полицейских. И на двоих у них произошло не менее полутора десятков стычек с желающими искупаться. Так, некто Роберт Дексер заявил о конституционном праве купаться на своем собственном участке и натравил на полицейского свою собаку. Тот вытащил пистолет, так как находился при исполнении, и пригрозил пристрелить животное. Еще одна стычка произошла на городском пляже, когда какой-то адвокат из Нью-Йорка начал вслух читать Конституцию Соединенных Штатов полицейскому и шумной толпе молодежи.

Но Броуди все-таки был уверен, что никто – по крайней мере, на данный момент – в воду не полез.

В среду двое мальчишек арендовали ялик и отошли ярдов на триста от берега, там они провели около часа, бросая за борт куриные потроха и утиные головы. На проходившем мимо рыбацком судне их заметили и сообщили Броуди по радио. Броуди позвонил Хуперу, они вместе поплыли на «Флике», взяли ялик на буксир и приволокли берегу. В ялике у ребят нашли багор с обыкновенной бельевой веревкой длиной ярдов в двести. Она была привязана к носу морским узлом. Ребята рассказали, что хотели зацепить акулу багром и «прокатиться до Нантакета». Броуди сказал, что, если они попытаются выкинуть что-то подобное, он арестует их за попытку самоубийства.

Поступило четыре сообщения о том, что там-то и там-то видели акулу. В одном случае акулу спутали с плавающим бревном. В двух других, по утверждению рыбака, посланного проверить тревожные сообщения, это были косяки мелкой рыбешки. Проверка четвертого сообщения вообще ничего не дала.

А во вторник вечером, едва только стемнело, в полицейский участок поступил анонимный звонок. Неизвестный сообщил, что на городском пляже какой-то мужчина швыряет в воду приманку для акулы. Оказалось, это вовсе не мужчина, а женщина в мужском плаще, – Джесси Паркер, одна из продавщиц магазина канцелярских товаров. Вначале она все отрицала, но потом призналась, что бросила в воду бумажный пакет. В нем были три пустые бутылки из-под вермута.

– Почему вы не выбросили в мусорный бачок? – спросил Броуди.

– Не хотела, чтобы мусорщик подумал, что я пью.

– Ну, бросили бы в какой-нибудь другой бачок…

– Так нехорошо, – ответила она. – Мусор… это ведь нечто личное, не так ли?

Закатив глаза, Броуди посоветовал ей впредь класть пустые бутылки сначала в целлофановый, а потом в толстый бумажный пакет и потом разбивать молотком. Вот тогда никто не поймет, что это были бутылки.

Броуди взглянул на часы. В начале десятого ехать к Салли Гарднер было уже поздно. Он надеялся, что она уже спит. Наверняка Грейс Финли дала ей какую-нибудь таблетку или глоток виски, и она заснула. Прежде чем уйти, Броуди позвонил на пост береговой охраны в Монток и сообщил дежурному о Бене Гарднере. Тот ответил, что с рассветом вышлет на поиски тела катер…

– Спасибо, – поблагодарил Броуди. – Надеюсь, тело вы обнаружите до того, как его выбросит на берег. – И вдруг пришел в ужас от собственных слов. Речь ведь шла о Бене Гарднере, его друге! Что подумала бы Салли, если бы услышала его сейчас? Пятнадцать лет дружбы, и теперь все, пустота. Нет больше Бена Гарднера. Есть только «тело», и его лучше бы найти до того, как оно превратится в кровавое месиво.

– Попробуем, – ответил дежурный. – Да уж, досталось вам, ребята. Ну и лето нынче, врагу не пожелаешь!

– Остается надеяться, что не последнее, – проговорил Броуди. Он повесил трубку, выключил свет в кабинете и вышел к машине.

Свернув к дому, Броуди увидел знакомый голубоватый свет в гостиной. Мальчики смотрели телевизор. Он прошел через переднюю дверь, выключил свет на крыльце и заглянул в полутемную гостиную. Старший сын, Билли, лежал на диване, опершись на локоть. Мартин, средний сын, двенадцати лет, нежился в мягком кресле, положив босые ноги на журнальный столик. Восьмилетний Шон сидел на полу, прислонившись к дивану, и гладил кошку у себя на коленях.

– Ну, как дела? – спросил Броуди.

– Все хорошо, папа, – не отрывая взгляда от телевизора, ответил Билли.

– А где мама?

– Наверху. Она велела передать, что твой ужин на кухне.

– Отлично. Разве уже не поздно, Шон? На часах почти половина десятого.

– Ладно, ухожу, – сказал Шон.

Броуди прошел на кухню, открыл холодильник и взял банку пива. На кухонном столе на сковородке лежали в застывшей подливе остатки тушеной говядины. Мясо было коричневато-серое, волокнистое. «Это что, ужин, что ли?» – поморщился Броуди. И решил сделать себе сандвич. В холодильнике нашлось несколько бифштексов, пакет куриных ножек, с десяток яиц, банка маринованных огурцов и двенадцать жестянок содовой шипучки. Он нашел засохший ломтик сыра с загнутыми краями, свернув, сунул себе в рот. Поразмышлял некоторое время, не разогреть ли говядину, затем громко произнес: «А, черт с ним!» Отыскал два куска хлеба, намазал их горчицей, снял с магнитной планки на стене нож для резки мяса и отрезал толстый кусок говядины. Положил мясо на ломоть хлеба, сверху несколько маринованных огурчиков, прикрыл все это другим ломтем хлеба. Потом переложил на тарелку, взял пиво и поднялся по лестнице в спальню.

Эллен сидела на кровати и читала «Космополитен».

– Привет, – сказала она. – Трудный выдался день? По телефону ты мне ничего не сказал.

– Трудный. Впрочем, нынче все дни трудные. Слышала, кстати, про Бена Гарднера? Когда я разговаривал с тобой по телефону, то еще не был до конца уверен, что с ним стряслось. – Он поставил тарелку и пиво на туалетный столик и присел на край постели, чтобы снять ботинки.

– Да. Мне позвонила Грейс Финли. Она спросила, не знаю ли я, где доктор Крейг. Грейс хотела дать Салли снотворное.

– Так ты разыскала его?

– Нет. Но я послала Шона, и он отнес ей секонал.

– Какой еще секонал?

– Ну, снотворное в таблетках.

– Не знал, что ты тоже принимаешь снотворное.

– Нечасто. Так, иногда.

– А ты-то где раздобыла?

– У доктора Крейга. Когда ходила к нему по поводу своих нервов. Помнишь, я рассказывала?

– Ну, да, припоминаю…

Броуди швырнул ботинки в угол, встал, снял брюки, аккуратно сложил и повесил на спинку стула. Потом снял рубашку, повесил ее на плечики в стенной шкаф. Усевшись в трусах и футболке на кровать, взялся за сандвич. Мясо было сухим и жилистым. Во рту он ощутил только вкус горчицы…

– А ты нашел говядину? – спросила Эллен.

Из-за того, что рот у Броуди был набит едой, он смог лишь утвердительно кивнуть.

– А что ты тогда ешь?

– Говядину.

– Ты ее подогрел?

– Нет. Да ничего, мне и так нормально.

Эллен поморщилась.

– Ну-ну…

Броуди молча ел, Эллен бесцельно листала журнал. Так прошло несколько минут. Эллен перевернула последнюю страницу и положила журнал себе на колени.

– О боже! – вдруг воскликнула она.

– Что случилось?

– Вспомнила про Бена Гарднера. Ведь это так ужасно. Что же теперь будет с Салли?

– Не знаю, – ответил Броуди. – Я беспокоюсь за нее. У нее вообще есть на что жить?

– Сомневаюсь. Если и есть, то совсем немного. Кажется, она целый год не покупала детям ничего нового. Помню, она не переставала твердить, что мечтает покупать мясо чаще, чем раз в неделю. Вместо того чтобы без конца есть рыбу, которую поймал Бен… Она может рассчитывать на что-нибудь по социальному страхованию?

– Ну, что-то она, конечно, получит, но совсем немного. Ну, можно еще рассчитывать на благотворительность.

– Нет, она не согласится, – заметила Эллен.

– Погоди! В ее нынешнем положении чрезмерная гордыня – не лучшее средство. Ведь теперь у нее даже рыбы не будет.

– А мы могли бы что-нибудь для нее сделать?

– Мы лично? Только что? Сами-то мы не такие уж богачи. А вот город мог бы ей помочь. Я поговорю об этом с Воном.

– Ты-то как, смог чего-нибудь добиться?

– Ты хочешь спросить, поймали мы эту тварь или нет? Нет, не поймали. Медоуз вызвал сюда одного своего приятеля-океанографа, из института в Вудс-Хоуле. Правда, пока не пойму, чем он тут сможет нам помочь.

– А как он выглядит?

– Да обыкновенно. Молодой, довольно приятный парень. Немного заносчивый, что, впрочем, неудивительно. Здешние места знает вроде бы прилично.

– Надо же, и откуда?

– Сказал, что еще мальчишкой приезжал в Саутгемптон. Проводил там лето.

– Работал?

– Не знаю. Наверное, просто жил с родителями. Похоже, еще тот типаж.

– Какой?

– Ну, из состоятельных курортников. Богатые папа с мамочкой. Да ты и сама все знаешь!

– Не сердись, я ведь просто так спросила.

– Я не сержусь. Просто ты отлично представляешь этот типаж. Ты ведь и сама оттуда вышла.

Эллен улыбнулась.

– Ну, тоже скажешь! Теперь я уже просто старая дама.

– Чушь! – ответил Броуди. – В купальнике ты дашь фору девяти из десяти летних красоток. – Ему было приятно, что жена намекает на комплименты, и не менее приятно говорить их. Это стало своего рода ритуальной прелюдией к сексу. Вид Эллен в кровати неизменно вызывал у Броуди желание. Ее волосы ниспадали на плечи, заканчиваясь завитками, а в глубоком вырезе ночной рубашки были видны обе груди почти до сосков.

– Пойду почищу зубы, – сказал он. – Я быстро.

Когда он вернулся из ванной, то еще чувствовал сильное возбуждение. Он подошел к туалетному столику, чтобы выключить свет.

– Знаешь, – сказала Эллен, – мне кажется, наших мальчиков надо отдать на теннис.

– Зачем? Разве они хотят играть в теннис?

– Нет, но ведь это отличный вид спорта. И, кроме того, это поможет им, когда они повзрослеют.

– Поможет в чем?

– Ну, поможет сойтись с нужными людьми. Если ты хорошо играешь в теннис, то можешь вступить в любой клуб и познакомиться с разными людьми. Сейчас самое время поучиться.

– А где им брать уроки?

– Я тут как раз подумала о клубе «Филд».

– Насколько я знаю, мы не члены этого клуба.

– Но зато могли бы ими стать. Я знакома кое с кем оттуда. Эти люди могли бы дать нам рекомендацию.

– Слушай, забудь ты об этом.

– Почему?

– Прежде всего потому, что мы с тобой это попросту не потянем. Могу поспорить, что только чтобы вступить туда, придется выложить тысячу долларов. А потом еще и каждый год платить по несколько сотен. У нас нет таких денег.

– Но у нас есть кое-какие сбережения.

– Но не для уроков же тенниса! Давай не будем об этом. – Он потянулся к выключателю.

– Мальчикам было бы там неплохо.

Броуди оперся рукой о туалетный столик.

– Послушай, мы не из тех, кто играет в теннис. Это не наш круг. Мы там будем чужие. И нам там не обрадуются.

– Откуда ты знаешь? Мы ведь ни разу не пробовали туда вступить.

– Лучше оставим этот разговор. – Он выключил свет, подошел к ее кровати, откинул одеяло и улегся рядом с Эллен. – Кроме того, – продолжал он, лаская носом ее шею, – есть другой вид спорта, в котором я чувствую себя намного лучше.

– Мальчишки еще не спят.

– Они смотрят телевизор. Даже если тут взорвется бомба, они ничего не услышат. – Он поцеловал ее в шею и начал гладить ладонью ее бедра.

Эллен зевнула.

– Так хочется спать, – сказала она. – Я выпила снотворное до твоего прихода.

Броуди перестал ее гладить.

– Ну, вот какого черта?

– Я неважно спала прошлую ночь и не хотела просыпаться, если ты явишься поздно ночью. Поэтому и приняла таблетку.

– Выброшу к чертям собачьим эти таблетки. – Он поцеловал ее в щеку, хотел поцеловать в губы, но в этот момент она снова зевнула.

– Извини, – сказала она. – Боюсь, ничего не получится.

– Получится. Все, что от тебя требуется, помочь немного.

– Прости, я очень устала. Но ты… если хочешь. Я постараюсь не заснуть.

– Нет уж, – сказал Броуди и перевалился на свою постель. – Я не любитель насиловать трупы.

– Ну, это ты зря…

Броуди не ответил. Он лег на спину и уставился в потолок. Он чувствовал, что желание близости уже прошло, уступив место тупой боли.

Несколько мгновений спустя Эллен спросила:

– А как, ты говоришь, зовут друга Гарри Медоуза?

– Хупер.

– Случайно не Дэвид Хупер?

– Нет, мне кажется, его зовут Мэтт.

– Когда-то давным-давно я куда-то ходила с человеком по имени Дэвид Хупер. В кафе, кажется. Помню… – договорить она не успела, веки ее сомкнулись, и вскоре она глубоко задышала, погрузившись в сон.

* * *

В нескольких кварталах оттуда, в небольшом дощатом доме, чернокожий мужчина сидел у кроватки сына.

– Что тебе почитать? – спросил он.

– Не нужно мне читать, – ответил мальчик, которому было семь лет. – Я хочу, чтобы ты рассказал.

– Хорошо. О чем же тебе рассказать?

– Об акуле. Расскажи про акулу.

Мужчина вздрогнул.

– Да нет. Давай лучше я расскажу тебе про… медведя.

– Нет, про акулу! Хочу про акулу.

– Сказку? Однажды жил да был… Так?

– Ну, да. Однажды жила-была акула, которая ела людей…

– Ну, это не слишком интересная история.

– А почему акулы едят людей?

– Наверное, потому что они голодные. Вообще, не знаю.

– А у тебя пойдет кровь, если акула тебя съест?

– Конечно, – ответил мужчина. – Слушай, давай я лучше расскажу тебе про какое-нибудь другое животное. Если я начну рассказывать про акулу, ты потом будешь плохо спать.

– Не буду. Если бы меня попробовала съесть акула, я бы стукнул ее по носу!

– Никакая акула не посмеет тебя съесть!

– Но почему? Если я пойду купаться, то может. Разве акулы не едят чернокожих?

– Ну-ка прекрати! Больше слышать ничего не хочу об акулах! – Мужчина покопался в кучке книг на столике. – Вот. Сейчас почитаю тебе «Питера Пэна».

Часть вторая

Глава 6

В пятницу днем, возвращаясь домой из Саутгемптонской больницы, Эллен заглянула на почту, чтобы купить марок и проверить корреспонденцию. В Эмити почту не доставляли на дом. Чисто теоретически срочную корреспонденцию должны были доставлять по любому адресу в радиусе одной мили от почтамта. Но на практике даже срочные телеграммы (за исключением тех, на которых стоял штемпель федерального правительства) хранились на почте до востребования.

Почта размещалась в небольшом квадратном здании на Тил-стрит, совсем рядом с Мейн-стрит. Там было пятьсот почтовых ящиков, триста сорок из которых арендовались постоянными жителями Эмити. Остальные сто шестьдесят были выделены курортникам, а кому какой достанется, целиком зависело от прихотей начальницы почтового отделения Минни Элдридж. Те, кто ей приглянулся, получали разрешение арендовать ящики на все лето. Те же, кому она не симпатизировала, были вынуждены становиться в очередь у стойки. Поскольку никто из курортников не мог арендовать ящик на весь год, никто из них толком не знал, будет ли у них почтовый ящик на следующий сезон, когда они снова приедут сюда в июне, или нет.

Мало кто сомневался, что Минни Элдридж уже давно за семьдесят, но ей каким-то образом удалось убедить чиновников в Вашингтоне, что она еще не достигла пенсионного возраста. Она была маленькой и на вид хрупкой, но при этом таскала и перекидывала пакеты и коробки почти так же проворно, как и двое парней, работавших на почте вместе с ней. Она никогда не рассказывала ни о своем прошлом, ни о своей личной жизни. Знали о ней лишь только то, что родилась она на острове Нантакет и уехала оттуда вскоре после начала Первой мировой войны. Она так долго прожила в Эмити, что в городе не было человека, который бы ее не знал, и считала себя не только коренной жительницей, но и экспертом по истории города. Она весьма охотно, без каких бы то ни было уговоров, могла рассказать о том, почему город назвали Эмити, рассказывала о жившей в XVII веке Эмити Хоупвелл, которую приговорили к смертной казни за колдовство. Минни доставляло особое удовольствие порассуждать о значительных событиях из прошлого города: о высадке британских войск во время Войны за независимость (о том, как англичане попытались обойти с фланга отряды колонистов, а потом сбились с пути и без толку бродили взад-вперед по Лонг-Айленду); о пожаре 1823 года, уничтожившем все дома, кроме церкви; о крушении судна с контрабандными спиртными напитками в 1921 году (судно в итоге подняли, однако к тому времени весь груз, снятый с парохода для того, чтобы облегчить его подъем, бесследно пропал); об урагане 1938 года и о широко освещавшейся в прессе (хотя полностью и не подтвержденной) высадке трех немецких шпионов на пляже у Скотч-роуд в 1942 году.

Эллен и Минни недолюбливали друг друга. Эллен чувствовала, что не нравится Минни. Минни же испытывала странную неловкость в присутствии Эллен, поскольку не могла ее толком «классифицировать». Ведь Эллен не принадлежала ни к курортникам, ни к местным жителям. Право на круглогодичное пользование почтовым ящиком она бы никогда не получила, если бы… не вышла замуж.

Минни была на почте одна. Когда вошла Эллен, она разбирала корреспонденцию.

– Доброе утро, Минни, – сказала Эллен.

Минни взглянула на стенные часы над стойкой и лишь потом ответила:

– Добрый день.

– Можно мне набор восьмицентовых марок? – попросила Эллен, положив на стойку одну пятидолларовую бумажку и три – по одному доллару.

Минни опустила в ящики несколько писем, отложила оставшуюся пачку и прошла к стойке. Она дала Эллен набор почтовых марок, а деньги смахнула в выдвижной ящик.

– Что там Мартин собирается делать с этой акулой? – спросила она.

– Не знаю. Наверное, они попробуют поймать ее.

– Разве может ли кто-нибудь поймать на крючок Левиафана?

– Простите, не поняла?

– Книга Иова, – ответила Минни. – Ни одному смертному не дано изловить эту рыбу.

– Зачем вы так?

– Потому что нам не суждено ее поймать, вот зачем. Наc готовят.

– К чему?

– Со временем мы об этом узнаем.

– Понимаю. – Эллен положила марки в сумочку. – Что ж, возможно, вы правы. Благодарю вас, Минни, – повернувшись, она направилась к двери.

– Ошибки здесь быть не может, – бросила Минни ей вслед.

Эллен вышла на Мейн-стрит, свернула направо, миновав магазин женской одежды и антикварную лавку. Остановившись у магазина скобяных изделий, она вошла внутрь. Но на звук колокольчика никто не вышел. Она подождала несколько секунд, потом окликнула:

– Альберт?

Эллен прошла к распахнутой двери, ведущей в подвал. Здесь до нее донесся разговор двух мужчин.

– Я сейчас, – отозвался Альберт Моррис. – Здесь их у меня целая коробка, – сказал он другому мужчине. – Поройтесь там, может, найдете то, что вам нужно.

Внизу появился Моррис и начал осторожно, ступенька за ступенькой, подниматься наверх, крепко держась за перила. Ему было немногим больше шестидесяти, а два года назад он перенес сердечный приступ.

– Крепительные утки, – сказал он, поднимаясь.

– Что? – удивилась Эллен.

– Крепительные утки. Парню нужны крепительные утки для его лодки. Он капитан линкора, не иначе! Потому что ищет крепительные утки каких-то гигантских размеров. А вам чем могу помочь?

– Да вот… Износился резиновый наконечник для крана на кухне. Ну, такой… с пульверизатором. Хочу раздобыть новый.

– Без проблем. Они у меня вон там. – Моррис подвел Эллен к шкафчику посередине. – Такой? – Он достал резиновый наконечник.

– Да, абсолютно!

– Восемьдесят центов. В кредит или наличными?

– Наличными. Не нужно из-за каких-то восьмидесяти центов выписывать кучу бумажек.

– Ну, это не беда. Иногда приходится записывать в кредит и меньшую сумму, – заметил Моррис. – Я мог бы вам такое рассказать!

Они прошли к кассе, и, выбивая чек, Моррис сказал:

– Многие здесь озабочены этой историей с акулой.

– Знаю. Их не в чем винить.

– Они считают, что пляжи нужно снова открыть.

– Ну, я…

– А что по мне, так в голове у этих людей солома вместо мозгов. Уверен, что Мартин делает все правильно.

– Рада это слышать, Альберт.

– Кстати, может быть, тот новый парень поможет нам.

– Какой еще парень?

– Специалист по морской фауне из Массачусетса.

– Ах да. Недавно слышала, что он в городе.

– Да он здесь, у меня!

Эллен огляделась вокруг, но никого не заметила.

– Где – здесь?

– Внизу, в подвале. Это ему вдруг понадобились здоровенные крепительные утки.

Эллен услышала шаги по лестнице. Обернувшись, она увидела Хупера. Ее вдруг охватило такое сильное, почти девичье волнение, как будто она только что встретила возлюбленного, которого не видела много-много лет. Она не была знакома с ним, и в то же время в этом человеке было что-то очень знакомое.

– Я нашел их, – сказал Хупер, который нес две большие крепительные утки из нержавеющей стали. Он подошел к стойке и вежливо улыбнулся Эллен. – Вот эти то, что надо, – сказал он Моррису, положил товар на прилавок и протянул двадцатидолларовую банкноту.

Эллен все смотрела на Хупера, пытаясь понять, кого же все-таки он ей напоминает. Она надеялась, что Альберт Моррис познакомит их, но тот и не думал этого делать.

– Простите, – обратилась она к Хуперу, – но мне нужно вас кое о чем спросить.

Хупер взглянул на нее и снова улыбнулся. Это была приятная дружелюбная улыбка, от которой его резкие черты лица смягчились, а светло-голубые глаза засветились.

– Конечно, – сказал он. – Спрашивайте.

– Вы случайно не родственник Дэвида Хупера?

– Это мой старший брат. Вы разве знаете Дэвида?

– Да, – сказала Эллен. – Вернее, знала. Когда-то давно он за мной ухаживал. Я Эллен Броуди. Урожденная Эллен Шеперд. Это моя девичья фамилия.

– О, конечно. Помню вас.

– Неужели?

– Помню. Без шуток. Сейчас я вам докажу. Дайте подумать… Прическа у вас тогда была покороче, под средневекового пажа. Вы постоянно носили такой браслет… с брелоками. Помню один большой брелок в форме Эйфелевой башни. И еще вы все время напевали одну песню… как она называлась? «Шибум» или что-то в этом роде. Правильно?

Эллен рассмеялась.

– Господи, ну и память же у вас! Я сама давно уже забыла эту песню.

– Поразительно, какие мелочи производят на ребят впечатление. Сколько времени вы встречались тогда с Дэвидом… года два?

– Точнее, два лета, – сказала Эллен. – Это было чудесное время.

– А меня вы помните?

– Довольно смутно. Помню, что у Дэвида был младший брат. Вам, наверное, тогда было лет девять или десять.

– Примерно так. Дэвид на десять лет старше меня. Вот еще я что помню: все звали меня Мэтт, и мне казалось, что это звучит как-то по-взрослому. А вот вы называли меня Мэттью. И говорили, что так благороднее. Наверно, я тогда влюбился в вас.

– В самом деле? – Эллен покраснела, а Альберт Моррис засмеялся.

– Ну, я то и дело влюблялся во всех девушек, с которыми встречался Дэвид, – сказал Хупер.

– Боже мой!

Моррис протянул Хуперу сдачу, а Хупер сказал Эллен:

– Я, кстати, сейчас еду в порт. Вас подвезти?

– Спасибо. Я на машине. – Она поблагодарила Морриса и направилась к выходу. Хупер последовал за ней. – Так, значит, вы теперь ученый? – спросила она, когда они вышли на улицу.

– Так уж случилось. Начинал специализироваться в английском. Но потом прослушал курс по морской биологии. Так просто, из любопытства, и вот на тебе! – попался на крючок.

– Неужели тема так увлекла?

– И да и нет. Вообще-то я всегда был помешан на океане. Когда мне было лет двенадцать или тринадцать, то самым большим удовольствием для меня было, когда я, захватив спальный мешок, отправлялся на пляж и всю ночь лежал там на песке, слушая шум волн и размышляя о том, откуда они пришли и сколько интересного повидали на своем пути. А вот что меня действительно зацепило в колледже – так это рыбы, а точнее – акулы.

Эллен рассмеялась:

– Разве в такое можно влюбиться? Ужас какой! Это все равно что испытывать страсть к тем же крысам.

– Вот так многие и думают, – вздохнул Хупер. – И ошибаются. У акулы есть все, о чем может только мечтать ученый. Они красивы. Господи, как же они красивы! Это невероятно совершенный механизм. Они грациозны, как птицы. И загадочны, как любые другие существа на земле. Никто не знает, сколько они живут и каким инстинктам подчиняются. Кроме голода, конечно. Есть более двухсот пятидесяти видов акул, и каждый по-своему уникален! Бывает, ученый бьется всю жизнь, пытаясь разгадать какие-нибудь тайны, связанные с акулами. И вот, когда он уже готов к каким-то выводам, новый, ранее неизвестный факт, по сути, сводит на нет всю прежнюю работу. В течение двух тысячелетий люди пытались отыскать эффективное средство, которое отпугивало бы акул. Но так ничего толком и не нашли. – Он замолчал, взглянул на Эллен и улыбнулся. – Простите, увлекся. Я не собирался читать лекцию. Как видите, я буквально одержим этой темой.

– Наверное, убедились, – сказала Эллен, – что в этом деле я ничего не смыслю. Вы ведь учились в Йельском университете?

– Конечно. Где же еще? За исключением дяди, который вылетел из геологического колледжа в Эндовере и потом заканчивал обучение то ли в Майами, то ли в Огайо, все мужчины в нашем роду на протяжении четырех поколений учились именно в Йельском университете. Затем я поступил в аспирантуру Университета Флориды. А потом два года гонялся за акулами по всему свету.

– Наверное, было интересно?

– Для меня это было райское наслаждение. Это все равно что алкоголику дать ключи от винного погреба. Я изучал акул в Красном море и нырял за ними у побережья Австралии. Чем больше я узнавал о них, тем больше понимал, что на самом деле ничего о них не знаю.

– Вы ныряли за ними?!

Хупер кивнул.

– В основном, конечно, в клетке, но иногда и без нее. Могу догадаться, о чем вы сейчас думаете. Многие считают, что я сознательно тороплю собственную смерть. Моя мать, например. Но если знаешь, что делаешь, то риск практически сводится к нулю.

– Вы, наверное, крупнейший в мире специалист по акулам.

– Ну, это вряд ли, – усмехнулся Хупер, – но стремлюсь к этому. Единственная экспедиция, в которой я не участвовал – и я бы многое отдал, чтобы в ней участвовать, – это экспедиция Питера Гимбела. Они постоянно снимали на пленку, представляете! О такой экспедиции можно только мечтать. Им довелось поплавать с двумя большими белыми акулами. Тот же вид, что и здесь, у вас.

– Рада, что вы не участвовали в той экспедиции, – сказала Эллен. – Вы бы наверняка захотели взглянуть на мир глазами одной из этих акул, поплавать рядом. Но расскажите мне о Дэвиде. Как у него дела?

– В целом он в порядке. Работает маклером в Сан-Франциско.

– В целом, говорите? Что вы хотите этим сказать?

– Ну, он еще раз женился. Первой женой, как вы, наверное, знаете, была Пэтти Фремонт.

– Конечно. Я часто играла с ней в теннис. Можно сказать, что Дэвид достался ей от меня по наследству. Пожалуй, так оно и произошло.

– Они прожили три года, пока она не сошлась с одним владельцем семейного предприятия в Антибе. Ну, а Дэвид нашел себе другую девушку. Ее отец владел контрольным пакетом акций одной нефтяной компании. Девушка довольно милая, но вот умом ее бог явно обделил. Имей Дэвид хотя бы крупицу здравого смысла, он держался бы за вас, как за талисман.

Эллен вспыхнула и тихо произнесла:

– Приятно слышать.

– Нет, я серьезно. Будь я на его месте, я бы поступил именно так.

– Ну, а вы-то как? Какой девушке удалось заманить вас в свои сети?

– Пока никакой. Думаю, девушки просто не понимают, как на самом деле им повезло, – рассмеялся Хупер. – Лучше расскажите мне о себе. Хотя не надо. Попробую и сам угадать. У вас трое детей. Правильно?

– Верно. Я и не думала, что это так заметно.

– Нет, нет, что вы! Я не это имел в виду. Совсем незаметно. Ваш муж, дайте-ка подумать… адвокат. У вас в городе квартира и еще летний дом в Эмити. Лучше и не придумаешь! Наверное, вы счастливы. Очень рад за вас.

Эллен, улыбаясь, покачала головой.

– Ну, не совсем так. То есть я хочу сказать, вы не все угадали. Мой муж – начальник полиции в Эмити.

В глазах Хупера лишь на секунду мелькнуло удивление. Хлопнув себя по лбу, он воскликнул:

– Ну и болван же я! Конечно, Броуди. Вот здорово. А я почему-то не сообразил. Ведь я познакомился с вашим мужем вчера вечером. Похоже, он что надо.

Эллен показалось, что в голосе Хупера она уловила легкую иронию. Но она тут же мысленно отчитала себя: «Не будь глупышкой, зачем накручивать лишнего?»

– Сюда надолго приехали? – спросила она.

– Не знаю. Все зависит от того, как пойдут дела с нашей акулой. Как только она уплывет, я тоже уеду.

– А живете в Вудс-Хоуле?

– Не совсем там, хотя и неподалеку. В Хайанниспорте. У меня там небольшой домик. Вообще, обожаю находиться рядом с водой. Стоит мне отъехать больше, чем на десять миль от берега, как начинается клаустрофобия.

– Вы живете один?

– Один. Я, куча книг и еще дорогущая стереосистема. А вы, кстати, еще танцуете?

– Танцую?

– Ну да. Только сейчас вспомнил. Дэвид рассказывал, что вы были самой лучшей партнершей из всех его девушек. Вы даже победили в каком-то конкурсе, не так ли?

Прошлое – как птица, которую долго продержали в клетке и в один прекрасный момент выпустили на волю – вдруг налетело откуда-то, закружило…

– Да, мы танцевали самбу, – ответила она. – В «Пляжном клубе». Я уже забыла. Нет, больше я не танцую. Мартин тоже не танцует, а если бы и танцевал, то теперь, думаю, уже не играют такую музыку.

– Жаль. Дэвид говорил, что танцевали вы потрясающе.

– Вечер получился великолепный, – сказала Эллен, пытаясь вспомнить былое и перебирая в памяти подробности. – Выступал джаз-банд Лестера Лейнина. По всему клубу развесили украшения из гофрированной бумаги и воздушные шарики. Дэвид надел свой любимый красный пиджак.

– Теперь он у меня, – сказал Хупер. – Достался мне по наследству.

– Они играли замечательные песни. Например, «Горная зелень». Дэвид так здорово танцевал тустеп! Мне тустеп давался с большим трудом, рядом с ним мне было непросто. Единственное, что он не танцевал, был вальс. Говорил, что от него голова идет кругом. Все кругом были такие загорелые! Кажется, в тот вечер на мне было желтое платье. Выбрала его под свой загар. Тогда проводилось два конкурса: по чарльстону – в нем победили Сузи Кендалл и Чип Фогерти. И еще по самбе. «Бразилию» сыграли в самом конце, и мы танцевали как будто в последний раз. Я думала, что, как только танец закончится, я рухну на пол. Знаете, какой нам вручили приз? Банку консервированной курицы! Я хранила ее у себя в комнате до тех пор, пока банка не вздулась и отец, рассердившись, не заставил меня ее выбросить. – Эллен улыбнулась. – Забавные были времена. Но я стараюсь часто о них не вспоминать.

– Почему?!

– Прошлое всегда представляется в лучшем свете, чем было на самом деле. А потом, в будущем, мы будем так же думать и о том, что происходит сейчас. Вообще, когда часто теребишь в памяти прошлые радости, это наводит тоску. И кажется, что тебе уже никогда не станет так хорошо, как раньше.

– А я вот стараюсь не думать о прошлом.

– Правда? Но почему?

– Просто оно получилось не таким уж замечательным, только и всего. Дэвид все-таки первенец. Мысли обо мне возникли у родителей уже после. Думаю, мной они хотели еще больше укрепить свой брак. Но в этом я им помочь не смог. Вообще, плохо, когда не оправдываешь связанных с тобой надежд. Когда родители разошлись, Дэвиду было двадцать лет. Мне не было и одиннадцати. Да и сам развод получился не таким уж мирным. Как, впрочем, и несколько лет, которые ему предшествовали. История стара как мир, ничего особенного. Но какого-то воодушевления в ней не почерпнешь. Может быть, конечно, я здесь преувеличиваю. Но, как бы то ни было, я с оптимизмом смотрю вперед. И не оглядываюсь назад.

– Может быть, так и нужно.

– Не знаю. Наверное, если бы у меня было счастливое прошлое, я бы в основном жил им. Однако… довольно об этом. Мне пора в порт. Может, все-таки подвезти вас?

– Нет, спасибо. Моя машина на противоположной стороне улицы.

– Ладно. Знаете… – Хупер протянул руку. – Было просто замечательно снова встретиться. И я надеюсь все же увидеться с вами до отъезда.

– Было бы приятно, – проговорила Эллен, пожимая ему руку.

– Сомневаюсь, что мне удастся вытащить вас как-нибудь на теннисный корт. Но все же?

Эллен засмеялась.

– На теннисный корт? Я уж и не вспомню, когда в последний раз брала в руки теннисную ракетку. Но все равно спасибо за приглашение.

– Не за что. Увидимся. – Хупер повернулся и быстро пошел по тротуару к своему зеленому «Форду».

Эллен стояла и наблюдала за тем, как Хупер заводит машину, как выезжает со стоянки на улицу. Когда он проезжал мимо, она подняла руку и помахала. Получилось как-то неуверенно и робко. Хупер высунул левую руку из окна машины и помахал ей в ответ. А потом повернул за угол и скрылся из виду.

Эллен охватила мучительная тоска. Она вдруг отчетливо поняла, что лучшие годы ее жизни – полные света и радости – уже в прошлом и их не вернуть. Проникнувшись этим, Эллен тут же испытала чувство вины: для нее это стало знаком, что ей не удалось стать хорошей матерью, хорошей женой. Она возненавидела свою жизнь – и себя за свою ненависть. Вспомнилась строчка из песни, которую Билли проигрывал на стереосистеме: «Променяла бы все мои завтра на одно вчера». Согласилась бы она на такую сделку? Эллен задумалась. Но что толку в таких размышлениях? Вчерашние дни пролетели, все радости прошлого канули в прошлое. Безвозвратно…

В голове мелькнуло улыбающееся лицо Хупера. Забудь о нем, твердила она себе. Все это глупости. Или нет – хуже: самоуничижение.

Эллен перешла улицу и села в свою машину. Выехав на дорогу, она заметила на углу Ларри Вона. Господи, изумилась она, какой у него печальный вид.

Глава 7

Выходные выдались тихими и спокойными, как бывает лишь поздней осенью. Пляжи были закрыты, и полиция патрулировала их весь день, до самого вечера. Эмити почти опустел. Хупер курсировал вдоль побережья на катере Бена Гарднера, но единственными признаками жизни в воде были несколько косяков мелкой рыбешки и небольшой косяк пеламиды. К воскресенью, проведя целый день у берегов Истгемптона, – на тамошних пляжах было полно народу, и он решил, что акула, вероятнее всего, появится там, где много купающихся, – он заявил Броуди, что акула, скорее всего, ушла в глубину.

– Что наводит вас на такие мысли? – спросил Броуди.

– Нет ни малейших признаков ее присутствия, – ответил Хупер. – А вокруг полно другой рыбы. Если бы неподалеку рыскала большая белая, остальная рыба попросту исчезла бы. Ныряльщики так и говорят: когда рядом большая белая акула, в воде все замирает.

– Не убедили, – сказал Броуди. – По крайней мере, не настолько, чтобы я открыл пляжи. – Он знал, что после таких спокойных, лишенных событий выходных на него снова начнут давить – Вон, другие агенты по недвижимости, владельцы магазинов. И все начнут требовать, чтобы он открыл пляжи. Ему даже хотелось, чтобы Хупер нашел эту акулу. Появилась бы хоть какая-то определенность. А сейчас в его распоряжении не было абсолютно никаких сведений, и его как полицейского это сильно уязвляло…

В понедельник, когда Броуди сидел в своем кабинете, Биксби сообщил, что звонит Эллен.

– Прости, что беспокою, – сказала она, – но мне хотелось бы с тобой посоветоваться. Что, если нам устроить званый ужин?

– Это по какому поводу?

– Да просто так, ужин и все. Мы давно к себе никого не приглашали. Даже не помню, когда мы устраивали такое в последний раз.

– Я тоже не помню, – сказал Броуди. Однако солгал. Он слишком хорошо помнил их последний званый ужин. Это случилось три года назад, когда у Эллен родилась идея восстановить свои связи с летним сообществом. Она пригласила тогда три пары курортников. Броуди вспомнил, что это оказались довольно приятные все люди, но разговор как-то не клеился и все присутствующие чувствовали себя довольно неловко. Броуди с гостями пробовали отыскать общие темы, вспомнить что-то интересное, но все было тщетно. Поэтому через некоторое время гости принялись беседовать друг с другом, не забывая, из вежливости, вовлекать в беседу и Эллен, когда та произносила что-нибудь вроде: «О, я помню его!» Эллен нервничала. После того как все разошлись, Эллен, помыв посуду, дважды сказала Броуди: «Замечательный получился вечерок, не правда ли?»

А потом закрылась в ванной и заплакала.

– Как ты все же считаешь? – спросила Эллен.

– Не знаю. Ну, ладно, если тебе так хочется, можно устроить званый ужин. Кого собираешься пригласить?

– Прежде всего, думаю, нам нужно пригласить Мэтта Хупера.

– Зачем? Он питается в гостинице «Герб Абеляра», не так ли? Тем более, это включено в стоимость номера.

– Разве в этом дело, Мартин? У него ведь здесь ни друзей, ни знакомых, и к тому же он такой славный малый.

– Откуда ты знаешь? Не думал, что ты с ним знакома.

– Разве я тебе не говорила? Я случайно встретилась с ним в пятницу в магазине Альберта Морриса. Я почему-то была уверена, что рассказала тебе.

– Нет. Но… неважно.

– Оказывается, он брат Хупера, с которым я когда-то была знакома. И помнит обо мне гораздо больше, чем я о нем. Хотя он намного моложе меня.

– Хм. Ну, и когда ты планируешь устроить вечеринку?

– Я подумала… может, завтра вечером? И это вовсе не вечеринка, как ты говоришь. Просто могли бы приятно провести время, собрав несколько пар. Всего человек шесть-восемь, не больше.

– Но ты приглашаешь уже на завтра. Ты уверена, что все придут?

– Ну, да, ведь никто в эту неделю ничем особенным не занят. Ну, может, кто-то и договорился поиграть в бридж.

– Ах да, – сказал Броуди. – Ты ведь говоришь о приезжих?

– Вот именно. Мэтт наверняка чувствовал бы себя там в своей тарелке. А как насчет Бакстеров? С ними ведь будет весело?

– Я их толком не знаю.

– Да знаешь, глупенький. Клем и Сиси Бакстеры. В девичестве Сиси Дэвенпорт. Живут на Скотч-роуд. У Клемма сейчас отпуск. Знаю об этом потому, что мы встретились сегодня утром на улице и поболтали.

– Ну, ладно. Приглашай.

– А еще кого?

– Ну, кого? С кем можно поговорить. Может, Медоузов?

– Он уже знаком с Гарри.

– Но не с Дороти. Она довольно разговорчива.

– Ладно, – сказала Эллен. – Пожалуй, немного местного колорита не повредит. И Гарри всегда держит нос по ветру и в курсе всех дел.

– Как-то не думал о местном колорите, – резко сказал Броуди. – Они просто наши друзья.

– Ну, конечно. Я ведь не имела в виду ничего плохого.

– А если тебе нужен местный колорит, его ты запросто найдешь на другой половине нашей кровати.

– Знаю. Я ведь уже извинилась.

– А о девушке подумала? – спросил Броуди. – Не мешало бы подыскать какую-нибудь симпатичную девицу для Хупера.

Наступила пауза, потом Эллен ответила:

– Ну, если ты так считаешь.

– Вообще-то мне все равно. Просто подумал, что ему будет куда приятнее провести у нас время, если рядом окажется собеседник его возраста.

– Он уже не так молод, Мартин. А мы, в свою очередь, не так уж постарели. Но – хорошо. Я подумаю над кандидатурой той, кто будет его веселить.

– Пока. Увидимся, – сказал Броуди и повесил трубку. Настроение у него испортилось, поскольку идея званого ужина почему-то сразу ему не понравилась. Ему не давала покоя одна мысль. И чем больше он думал об этом, тем сильнее убеждался в том, что Эллен предпринимает очередную попытку вернуться в свой прежний мир, – мир, из которого он, Броуди, когда-то ее выдернул. И на этот раз она задумала вернуться туда с помощью Хупера.

На следующий день Броуди вернулся домой в начале шестого. В столовой Эллен накрывала на стол. Броуди поцеловал ее в щеку и сказал:

– Надо же! Давненько не видел я этого серебра.

Набор серебряных ложек и вилок Эллен подарили ее родители на свадьбу.

– Несколько часов потратила на то, чтобы все почистить.

– Взгляни-ка! – Броуди взял со стола бокал, похожий на тюльпан. – Где ты такие раздобыла?

– Купила в «Соблазне».

– И сколько стоит? – спросил Броуди, поставив бокал на стол.

– Недорого, – сказала она, после чего свернула салфетку и аккуратно положила на нее вилку для салата и вилку для горячего.

– Сколько все же?

– Двадцать долларов. Но это – за целую дюжину.

– Когда ты планируешь вечеринку, то деньги льются рекой…

– Но у нас ведь не было приличных бокалов для вина, – сказала она, оправдываясь. – А те, что были, разбились несколько месяцев назад, когда Шон опрокинул буфет.

Броуди окинул взглядом стол, сосчитав места.

– Только на шестерых? – спросил он. – Что случилось?

– Бакстеры не придут. Сиси звонила. Клему нужно в город по какому-то делу, и она решила поехать с ним вместе. Им придется заночевать, – в голосе Эллен ощущалось напускное безразличие.

– Вот оно что, – сказал Броуди. – Плохо. – Но решил не выдавать своей радости. – А для Хупера раздобыла какую-нибудь красотку?

– Дейзи Уикер. Работает у Гибби в «Безделушке». Милая девушка.

– Когда придут гости?

– Медоузы и Дейзи – в половине восьмого. Мэттью я попросила прийти к семи.

– Я думал, что его зовут Мэтт.

– О, да это просто старая шутка. Я называла его так, когда он был мальчишкой. И он напомнил мне об этом. Мне захотелось, чтобы он пришел пораньше и познакомился с нашими ребятами. Думаю, им будет приятно.

Броуди посмотрел на часы.

– Если гости явятся в половине восьмого, то, значит, раньше половины девятого или даже девяти ужинать мы точно не сядем. Да я помру с голоду! Пойду-ка сделаю себе сандвич.

И направился в кухню.

– Только не наедайся, – сказала Эллен. – Я ведь приготовила отличный ужин.

Броуди потянул носом и окинул взглядом груду кастрюль и пакетов на кухне.

– А что ты готовишь? – спросил он.

– Бараньи «бабочки»[11], – сказала она. – Надеюсь, все получится и я не пережарила.

– Пахнет неплохо, – отметил Броуди. – А это там, у раковины? Может, выбросить и помыть кастрюлю?

– О чем ты? – спросила Эллен из столовой.

– Да вот здесь, в кастрюле.

– О господи! – воскликнула она и поспешила на кухню. – Не вздумай выбросить, – тут она увидела улыбку на лице Броуди. – Смеешься! – Она хлопнула его по спине. – Это же гаспачо. Суп такой.

– Думаешь, съедобен? – подтрунивал над ней Броуди. – На вид как слизь.

– Он именно таким и должен быть, глупыш.

Броуди покачал головой.

– Старина Хупер пожалеет, что не пошел в «Абеляр».

– Что же ты за изверг! – воскликнула она. – Попробуешь, потом запоешь по-другому.

– Ну, может быть. Если выживу. – Броуди засмеялся и пошел к холодильнику. Порывшись, нашел немного колбасы и сыра для сандвича. Потом открыл банку пива и направился в столовую. – Я, пожалуй, посмотрю пока новости, а потом приму душ и переоденусь.

– Чистую одежду я положила на кровать. Мог бы, кстати, еще и побриться. К вечеру у тебя вырастает такая щетина…

– Господи, да кто ж это к нам сегодня на ужин придет: принц Филип и Джекки Онассис?

– Я просто хочу, чтобы ты хорошо выглядел, только и всего.

В 7.05 в дверь позвонили, и Броуди пошел открывать. На нем была голубая хлопчатобумажная рубашка, синие брюки и черные ботинки из кордовской кожи. Выглядел он на все сто. «Щеголь», – сказала Эллен. Но когда Броуди открыл дверь Хуперу, то сразу понял, что его обставили по всем статьям. На Хупере были расклешенные синие джинсы, модные туфли на босу ногу и красная рубашка с аллигатором на груди. Так обычно одевалась богатая молодежь в Эмити.

– Привет, – сказал Броуди. – Входите.

– Привет, – сказал Хупер. Он протянул руку, и Броуди пожал ее.

Из кухни вышла Эллен. На ней была длинная юбка из батиста, вечерние туфли-лодочки и голубая шелковая блузка. На шее нитка жемчуга – свадебный подарок Броуди.

– Мэттью, – сказала она, – я рада, что вы пришли.

– Я рад, что вы меня пригласили, – ответил Хупер, пожимая Эллен руку. – Простите за мой, наверное, не слишком респектабельный вид. Но, к сожалению, я в поездку не взял с собой ничего, кроме рабочей одежды. Но зато все чистое: можете не сомневаться.

– Ну что за глупости! – усмехнулась Эллен. – Вы выглядите превосходно. Красное, кстати, очень идет к вашему загару и волосам.

Хупер засмеялся. Потом повернулся к Броуди и сказал:

– Не возражаете, если я вашей жене кое-что подарю?

– О чем это вы? – спросил Броуди, а про себя подумал: «Что еще за подарок? Поцелуй? Коробка шоколадных конфет?.. Может, ему сразу морду набить?»

– Да так, пустяк. В общем-то, ничего особенного. Случайно мне досталось.

– Валяйте, я не против, – сказал Броуди, все еще удивленный самим вопросом.

Хупер порылся в кармане джинсов, извлек оттуда небольшой пакетик и протянул его Эллен.

– Для хозяйки, – сказал он, – в качестве компенсации за мой не слишком уместный наряд.

Хихикнув, Эллен осторожно раскрыла пакетик. Внутри оказался то ли брелок, то ли кулон. Размером примерно с дюйм.

– О, какая прелесть! – воскликнула она. – А что это?

– Зуб акулы, – сказал Хупер. – Если точнее, то тигровой акулы. Оправа серебряная.

– Где вы достали?

– В Макао. Был там проездом пару лет назад по работе. Там, на одной из окраин, есть одна лавочка. В ней сидит маленький китаец, который всю жизнь только тем и занимается, что полирует акульи зубы и вставляет их в серебряные оправы. Сами понимаете, устоять было трудно.

– Макао, – повторила Эллен. – Не знаю, нашла бы я сейчас Макао на карте. Наверное, там здорово.

– Недалеко от Гонконга, – заметил Броуди.

– Верно, – сказал Хупер. – Но, как бы то ни было, есть такое поверье: если вы храните у себя зуб акулы, то он как бы оберегает вас от ее укусов. Вот я и подумал, что в нынешней ситуации такой подарок окажется кстати.

– Вполне, – сказала Эллен. – У вас, наверное, тоже есть такой?

– Есть, – ответил Хупер, – но я не знаю, как его носить. Не люблю, когда что-нибудь болтается на шее. Правда, если положить акулий зуб в карман брюк, то здесь тебя подстерегает двойная опасность. Во-первых, он может впиться в ногу, а во‐вторых, сделать дырку в штанах. Это все равно, что носить в кармане перочинный нож с раскрытым лезвием. Поэтому в моем случае ставлю практичность над суеверием. По крайней мере, пока нахожусь на суше.

Эллен рассмеялась, затем повернулась к Броуди:

– Мартин, можно тебя попросить? Ты не мог бы подняться наверх и принести тоненькую серебряную цепочку из моей шкатулки? Хочу надеть этот акулий зуб прямо сейчас. – Она повернулась к Хуперу: – Бывает же так! Кто знал, что за ужином мне попадется акула! Ну, не вся, а хотя бы зуб.

Броуди уже поднимался по лестнице, когда Эллен попросила:

– Да, Мартин, и скажи мальчишкам, пусть спускаются сюда.

Свернув за угол, Броуди расслышал, как Эллен сказала:

– Как здорово видеть вас снова.

Броуди вошел в спальню и присел на край постели. Он глубоко вдохнул, потом с силой сжал пальцы правой руки в кулак и разжал их. Он боролся с гневом и смятением, но чувствовал, что контролирует себя плохо. Он ощущал угрозу: как будто в его дом вторгся некто, вооруженный необычным, неосязаемым оружием, с которым он, Броуди, справиться не в силах. У этого некто приятная внешность, он молод, а главное, в чем-то похож на ту самую Эллен, которую Броуди встретил много лет назад. Но те годы, то время до сих пор не дают ей покоя, и она, без сомнения, продолжает по нему тосковать. Если вначале ему казалось, что Эллен намерена использовать Хупера, чтобы произвести впечатление на других курортников, то теперь он понял, что она стремится произвести впечатление на самого Хупера. Он не понимал, зачем. Может быть, он ошибался. Ведь, в конце концов, Эллен давно знакома с Хупером. Может, он просто накручивает лишнего? Двое друзей хотят просто возобновить общение. Друзей?! Но ведь Хупер, видимо, лет на десять лет моложе Эллен. Какие еще друзья? Знакомые? Да вряд ли. Но зачем тогда эти реверансы? «Это унижение для нее, – подумал Броуди, – и заодно для меня, потому что все эти выкрутасы могут перечеркнуть всю нашу совместную жизнь».

– Пропади оно все пропадом, – произнес он вслух. Потом встал, выдвинул ящик комода и начал рыться в нем, пока не отыскал шкатулку Эллен. Он извлек оттуда серебряную цепочку, задвинул ящик обратно и вышел в коридор. Заглянув в комнату сыновей, он скомандовал: «Отряд, в ружье», – и начал спускаться по лестнице.

Эллен и Хупер сидели в разных углах дивана. Входя в гостиную, Броуди услышал слова Эллен:

– Может, мне теперь не стоит называть вас Мэттью?

Хупер засмеялся и ответил:

– Да я не против. Это навевает воспоминания, и, несмотря на то что я тут наговорил на днях, ничего дурного в этом нет.

«На днях? – подумал Броуди. – В магазине скобяных товаров, что ли? Ну и ну!»

– Вот, – сказал он Эллен, передавая ей цепочку.

– Спасибо, – поблагодарила она, сняла с шеи нитку жемчуга и бросила ее на журнальный столик. – Теперь, Мэттью, покажите мне, как нужно это носить.

Броуди взял жемчуг со столика и положил в карман.

Мальчики гурьбой спустились вниз. На них были аккуратные спортивные рубашки и брюки. Эллен повесила цепочку на шею, улыбнулась Хуперу и сказала:

– Сюда, ребята. Вот, познакомьтесь с мистером Хупером. Это Билли Броуди. Ему уже четырнадцать. – Билли пожал руку Хуперу. – А это Мартин-младший. Ему двенадцать. Это Шон. Ему девять… даже уже почти десять. Мальчики, это мистер Хупер, океанограф.

– Ну, точнее, даже ихтиолог, – поправил ее Хупер.

– Что такое ихтиолог? – спросил Мартин-младший.

– Зоолог, который специализируется на рыбах.

– А что такое зоолог? – спросил Шон.

– Я знаю, – ответил Билли. – Это тот, который изучает животных.

– Верно, – похвалил Хупер. – Молодец!

– Так вы собираетесь, что ли, поймать ту акулу? – спросил Мартин-младший.

– Попробую сначала найти ее, – ответил Хупер. – Но не знаю, получится ли. Может, она уже уплыла.

– А когда-нибудь ловили акул?

– Да, но не таких больших.

– Акулы откладывают яйца? – спросил Шон.

– Хороший вопрос, молодой человек, – ответил Хупер. – Но очень сложный. Ну, акула, конечно, не курица. Но некоторые виды, действительно, откладывают яйца.

Здесь Эллен не утерпела и вмешалась:

– Эй, мальчики, вы бы пощадили мистера Хупера! – Она повернулась к Броуди: – Мартин, может быть, выпьем что-нибудь?

– Конечно, – ответил Броуди. – Что налить?

– Меня вполне устроит джин с тоником, – сказал Хупер.

– А тебе, Эллен?

– Дай подумать. Пожалуй, просто немного вермута со льдом.

– Эй, мам, – сказал Билли, – что это у тебя на шее?

– Зуб акулы, дорогой. Мистер Хупер подарил.

– Ну! Клевая вещица. Можно я посмотрю?

Броуди пошел на кухню. Спиртное хранилось в шкафу над раковиной. Дверца не открывалась. Он с силой дернул за металлическую ручку, и она оторвалась. Он машинально швырнул ее в мусорный бачок. Потом достал из выдвижного ящика отвертку и взломал дверцу шкафа. Вермут. А бутылка-то какого должна быть цвета? Никто здесь никогда не пил вермут со льдом. Если Эллен и пила что-то – а такое случалось редко, – то обычно это было виски с имбирным лимонадом. Вот же та бутылка, в самом углу! Броуди схватил ее, откупорил и принюхался. Запах был как у дешевого фруктового вина, которое покупают алкаши по шестьдесят девять центов за пинту.

Броуди приготовил две обычные порции напитка, после чего принялся за свою, персональную. Он хотел, как водится, отмерить виски рюмкой, но потом передумал и налил треть бокала. Долив лимонадом, он бросил туда несколько кубиков льда и протянул руку за двумя другими бокалами. Взять все три в одну руку можно, только опустив в один из них указательный палец. Глотнув из него немного, Броуди вернулся в гостиную.

Билли и Мартин разместились на диване вместе с Эллен и Хупером. Шон сидел на полу. Броуди услышал, как Хупер упомянул про поросенка, а Мартин воскликнул:

– Неужели?

– Вот, – сказал Броуди, протягивая Эллен бокал, в который был опущен его палец.

– Не видать тебе чаевых, приятель, – заметила Эллен. – Хорошо, что ты не выбрал себе профессию официанта.

Броуди посмотрел на нее, размышляя о том, как уколоть ее в ответ.

– Простите, герцогиня. – Другой бокал он передал Хуперу и спросил: – Мне кажется, вы именно это имели в виду.

– Да, великолепно! Спасибо.

– Мэтт как раз рассказывал нам про акулу, которую как-то раз поймал, – продолжала Эллен. – В брюхе у нее нашли почти целого поросенка.

– Надо же, – произнес Броуди, усаживаясь на стул напротив дивана.

– И это еще не все, папа, – сказал Мартин. – Там был еще рубероид, целый рулон.

– И человеческая кость, – добавил Шон.

– Ну, я сказал, что это был предмет, напоминающий человеческую кость, – вставил Хупер. – Сразу установить было трудно. Это могло оказаться и ребро быка.

– А я-то думал, вы, ученый народ, можете сразу на месте определить такие вещи, – усмехнулся Броуди.

– Не всегда, – ответил Хупер. – Особенно если это лишь часть кости, напоминающей ребро.

– Ну-ну, – буркнул Броуди и сделал большой глоток виски.

– Эй, пап, – сказал Билли. – А ты знаешь, как акулу убивает дельфин?

– Из ружья, что ли?

– Нет, что ты! Какое еще ружье?! Он забивает ее носом. До смерти. Так говорит мистер Хупер.

– С ума сойти, – сказал Броуди и осушил стакан. – Пойду налью. Кому еще принести?

– Не многовато ли? – нахмурилась Эллен. – Ведь завтра не выходной…

– Ну и что? Не каждый день мы здесь устраиваем такие вот вечера. – Броуди направился в кухню, но его остановил звонок в дверь. Открыв, он увидел на пороге Дороти Медоуз. Маленькая и хрупкая, она была одета, как всегда, в темно-синее платье с ниткой жемчуга на шее. Позади нее стояла какая-то девушка, и Броуди сразу догадался, что это Дейзи Уикер – высокая, стройная, с длинными прямыми волосами. На ней были брюки и сандалии, а на лице – ни единого следа макияжа. За Дейзи Уикер маячила туша Гарри Медоуза. Этого уж точно ни с кем не спутаешь…

– Всем привет, – сказал Броуди. – Входите, входите.

– Добрый вечер, Мартин, – сказала Дороти Медоуз. – Мы встретили мисс Уикер, как только свернули к вашему дому.

– Я прошлась пешком, – сказала Дейзи Уикер. – Прогулка никогда не повредит.

– Отлично, отлично. Проходите. Меня зовут Мартин Броуди.

– Знаю. Я видела вас в машине. Должно быть, у вас интересная работа.

Броуди засмеялся:

– Все вам о ней расскажу, если только вы не умрете со скуки.

Броуди провел всех в гостиную и передал на попечение Эллен, чтобы та познакомила их с Хупером. А сам тем временем, как заправский бармен, принял заказы на напитки: виски со льдом для Гарри, содовая с лимонной корочкой – для Дороти и джин с тоником – для Дейзи Уикер. Прежде чем налить остальным, он еще раз наполнил свой бокал и потом понемногу отпивал из него. Перед тем как вернуться в гостиную, он отпил из своего бокала уже половину, поэтому снова добавил в него виски и лимонада.

Вначале он поднес напитки Дороти и Дейзи, затем вернулся на кухню за напитками для себя и Медоуза. Прежде чем присоединиться к компании, он сделал еще один, последний большой глоток, но в этот момент в кухню вошла Эллен.

– Тебе не кажется, что лучше поумерить свой пыл? – спросила она.

– Со мной все в порядке, – сказал он. – Не стоит беспокоиться.

– Ты не слишком-то любезен, дорогой.

– Неужели? А мне казалось, что я просто очаровашка.

– Ну, это вряд ли.

Он улыбнулся ей и ответил:

– Какая ерунда!

Правда, сразу же понял, что она все-таки права: он явно перебрал. Он отправился в гостиную.

Дети уже поднялись наверх. Дороти Медоуз сидела на диване рядом с Хупером и воодушевленно расспрашивала о его работе в Вудс-Хоуле. Медоуз, заняв стул напротив, молча слушал. Дейзи Уикер уединилась в другом конце комнаты, у камина. Она рассеянно оглядывала все вокруг, и на ее губах застыла легкая улыбка. Броуди подал бокал Медоузу и подошел к Дейзи.

– Вы все время улыбаетесь, – сказал он.

– Разве? Не заметила.

– Может, что-нибудь смешное вспомнилось?

– Да нет. Мне здесь интересно. Ведь я никогда не была в доме полицейского.

– А что вы ожидали здесь увидеть? Решетки на окнах? Часового у дверей?

– Нет, нет, ничего такого. Просто любопытно.

– И что вы для себя решили? Обыкновенный дом, как и у любого нормального человека, разве не так?

– Ну, наверное… Может, и так.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего.

Отпив немного из своего бокала, она спросила:

– А вам нравится, что вы… полицейский?

Броуди не мог понять, есть ли враждебность в ее вопросе.

– Да, – ответил он. – Это хорошая работа, в ней есть немалый смысл.

– И какой же?

– А то вы не знаете? – сказал он с легким раздражением в голосе. – Поддерживать правопорядок.

– Вы не чувствуете отчуждения?

– А с чего бы мне, черт возьми, чувствовать отчуждение? Отчуждение от кого?

– От людей. Ну, то есть ваша работа, по сути, заключается в том, чтобы говорить людям, чего им нельзя делать. Разве это как-то не выбивает вас из колеи?

В какой-то момент Броуди подумал, что девушка подтрунивает над ним, но она ни разу не улыбнулась, не усмехнулась и ни разу не отвела в сторону свой взгляд.

– Да нет, «белой вороной» я себя не чувствую, – медленно ответил он. – Не понимаю, почему меня должно выбивать из колеи больше, чем вас. Ведь вы работаете в этом… как его… ну, магазинчике?

– В «Безделушке»

– Вот-вот! И чем вы там торгуете?

– Мы продаем людям прошлое. Это дает им утешение.

– Что вы хотите этим сказать? Прошлое? Как это – продаем прошлое?

– Старинные вещи, антиквариат. Их покупают люди, которые ненавидят свое настоящее и хотят покрепче ухватиться за прошлое. Ну, если не за их собственное, так хотя бы за чужое. Как только они покупают себе какую-нибудь старую вещь, то словно возвращаются в прошлое. Могу поспорить, что для вас это тоже важно.

– Что именно, прошлое?

– Да нет, вот такого рода уверенность. Разве для полицейского это не самое трудное?

Броуди бегло осмотрел комнату и заметил, что бокал Медоуза опустел.

– Простите, мне нужно кое о ком позаботиться.

– Конечно. Было приятно поговорить.

Броуди забрал бокал у Медоуза и вместе с собственным отнес на кухню. Эллен насыпала в вазочку кукурузных палочек.

– Где это, черт побери, ты отыскала эту девицу? – спросил он.

– Кого, Дейзи? Я ведь говорила тебе, что она работает в «Безделушке».

– А тебе доводилось с ней разговаривать?

– Да, немного. По-моему, очень милая и смышленая девица.

– Она чокнутая! Очень напоминает некоторых любителей почесать языком у нас в участке.

Он налил сначала Медоузу, потом себе. Подняв глаза, он увидел, что Эллен не сводит с него глаз.

– Да что с тобой? – спросила она.

– Мне не нравится, когда меня оскорбляют в собственном доме.

– Ну, что ты, Мартин. Я уверена, что у нее и в мыслях такого не было! Наверное, она просто была с тобой откровенна, вот и все. Нынче это модно, сам знаешь.

– Если она станет со мной еще откровеннее, я ее выставлю за дверь, так и знай!

С этими словами он взял бокалы и направился к двери.

– Мартин… – окликнула его Эллен. Он остановился. – Ну, ради меня… Пожалуйста.

– Не беспокойся. Все будет отлично.

Он наполнил бокалы Хупера и Дейзи Уикер, а себе доливать не стал. Потом присел на диван и, потягивая виски, принялся слушать какую-то длинную историю, которую Медоуз рассказывал Дейзи. Броуди чувствовал себя неплохо, а на самом деле – даже хорошо, и он знал, что если воздержится от спиртного до ужина, то все обойдется…

В половине девятого Эллен принесла из кухни суповые тарелки и расставила их на столе.

– Мартин, – сказала она, – открой, пожалуйста, вино, а я приглашу гостей к столу.

– Вино?

– На кухне три бутылки. Бутылка белого – в холодильнике, а две бутылки красного – на полке. Можешь открыть все три. Красное лучше откупорить заранее, дать «подышать».

– Конечно, – сказал Броуди, вставая. – Дышать всем нужно, разве не так?

– Кстати, тайр-бучин там же, на полке, рядом с бутылками.

– Тайр… что?

– Тир-бушон, штопор, – сказала Дейзи Уикер.

Броуди коварно улыбнулся при виде того, как Эллен покраснела. Это помогло ему совладать с собственным замешательством. Отыскав штопор, он принялся открывать бутылки с красным вином. Одну пробку он вытащил удачно и довольно быстро. Но вот другая раскрошилась, и кусочки попали в бутылку. Потом Броуди достал из холодильника белое вино и, пока откупоривал его, все силился произнести его название: «Монтраше». Добившись, как ему показалось, сносного произношения, Броуди насухо вытер бутылку кухонным полотенцем и отнес ее в столовую.

Эллен сидела в конце стола, Хупер слева от нее, Медоуз справа. Рядом с Медоузом сидела Дейзи Уикер, а напротив Дейзи – Дороти Медоуз. Место Броуди было в дальнем конце стола.

Броуди, заложив левую руку за спину и встав справа от Эллен, начал наполнять ее бокал.

– Бокал «Монтраше», – объявил он. – Очень хороший год, 1970-й. Отлично его помню.

– Достаточно, – сказала Эллен, слегка приподнимая горлышко бутылки. – До краев не стоит.

– Прости, – сказал Броуди и налил Медоузу.

Покончив с вином, Броуди сел на свое место. Он посмотрел на стоявшую перед ним тарелку супа, затем украдкой оглядел гостей – все действительно ели его, значит, это не было шуткой. Тогда он взял ложку и зачерпнул. Суп оказался холодный и вовсе не походил на суп, но был вовсе не плох.

– Люблю гаспачо, – сказала Дейзи, – но его так сложно готовить, я редко себе это позволяю.

– М-м-м-м-м, – промычал Броуди, зачерпнув вторую ложку.

– А вы часто его едите?

– Нет, – сказал он. – Не очень часто.

– А пробовали когда-нибудь «МиГ»?

– Вроде нет.

– Стоит попробовать. Впрочем, вы, вероятно, не получите удовольствия, так как это противозаконно.

– То есть такую штуку есть противозаконно? Как это? Что же это такое?

– Марихуана и гаспачо. Вместо специй вы посыпаете сверху щепотку марихуаны. Затем немного курите, немного едите. Улетная штука!

Прошла целая минута, прежде чем Броуди понял, о чем она говорит. Но даже когда понял, ответил не сразу. Он наклонил тарелку к себе, доел суп, одним глотком осушил свой бокал с вином и вытер рот салфеткой. Посмотрел сначала на мило улыбающуюся Дейзи, потом на Эллен. Та улыбалась, увлеченно слушая Хупера…

– В самом деле, – сказала Дейзи.

Броуди решил сдерживаться, чтобы не расстраивать Эллен.

– Знаете, – сказал он, – я не нахожу…

– Могу поспорить, что Мэтт пробовал.

– Может быть, он и пробовал. Но я не понимаю, какое это…

– Мэтт, простите, – сказала Дейзи, намеренно повысив голос. Разговор на другом конце стола тут же смолк. – Мне вот любопытно, вы когда-нибудь пробовали «МиГ»? Кстати, миссис Броуди, гаспачо получился потрясающий!

– Спасибо, – сказала Эллен. – Но что такое «МиГ»?

– Однажды довелось, – ответил Хупер. – Но на это я как-то не подсел.

– Вы должны обязательно рассказать мне, – попросила Эллен. – Что это?

– Мэтт расскажет, – сказала Дейзи и, как только Броуди повернулся к ней, чтобы что-то сказать, наклонилась к Медоузу: – Расскажите мне о грунтовых водах.

Броуди поднялся и начал собирать тарелки. Войдя на кухню, он почувствовал легкую тошноту и головокружение, на лбу выступил пот. Но когда он положил тарелки в раковину, малоприятные ощущения прошли.

Эллен вошла в кухню следом за ним и надела фартук.

– Надо, чтобы ты помог мне нарезать мясо, – сказала она.

– О’кей, не вопрос, – кивнул Броуди и принялся искать в серванте нож для мяса и вилку. – Ты-то что об этом думаешь?

– О чем именно?

– Ну, об этом «МиГ»? Хупер объяснил, что это такое?

– Да. Довольно забавно, правда? И вкусно, наверное!

– Откуда ты знаешь?

– Никто ведь не знает, чем занимаемся мы, женщины, когда собираемся вместе в больнице. На вот, режь, – специальной двузубой вилкой она положила кусок баранины на разделочную доску. – Нужно нарезать ломтями толщиной в три четверти дюйма, как для бифштекса.

«Эта сучка Уикер права в одном, – подумал Броуди, полоснув ножом по мясу, – я и в самом деле чувствую себя отчужденным. Причем прямо сейчас».

Отрезав кусок, Броуди сказал:

– Послушай, ты, по-моему, говорила, что это баранина.

– Ну, да, так и есть.

– Но ведь она даже не прожарена. Гляди! – Он поднял отрезанный кусок. Он был весь розовый, а в середине почти красный.

– Все правильно. Такой она и должна быть.

– Да нет! Если это баранина, то не такой! Баранина должна быть хорошенько прожарена.

– Мартин, уж поверь мне. Именно так готовится «бабочка». Точно тебе говорю.

– Не стану я есть сырую баранину! – повысив голос, заявил Броуди.

– Ш-ш-ш! Ради бога, Мартин. Можно потише?

Броуди хрипло прошептал:

– Тогда возьми и дожарь это проклятое мясо обратно, и пусть оно дожарится.

– Оно готово! – сказала Эллен. – Если не хочешь, можешь не есть, но я буду подавать именно таким.

– Тогда режь сама, – проворчал Броуди. Швырнув нож и вилку на доску, он взял две бутылки красного вина и вышел из кухни.

– Потерпите немного, – сказал он, подходя к столу, – ужин пока не поспел. Повару нужно сначала зарезать барана. Она хотела подать его живым, но он укусил ее за ногу. – Броуди поднял бутылку над чистым бокалом. – Никак не пойму, почему нельзя налить красное вино в те же бокалы, где было белое?

– Ну, это потому, что вкусы не сочетаются, – проговорил Медоуз.

– Ты пытаешься мне объяснить, что от этого пучит? – Броуди наполнил шесть бокалов и сел. Потом сделал маленький глоток вина. – Неплохо. – Он причмокнул и сделал еще глоток, потом еще. И заново наполнил свой бокал.

Из кухни вышла Эллен с разделочной доской. Она положила ее на буфет рядом со стопкой тарелок. Затем вернулась на кухню и появилась вновь. На этот раз она принесла два блюда с гарниром.

– Надеюсь, мясо понравится, – сказала она. – По этому рецепту я приготовила впервые.

– А что это? – спросила Дороти Медоуз. – Какой изумительный запах!

– Бараньи «бабочки» в маринаде.

– Неужели? А из чего состоит маринад?

– Там имбирь, соевый соус и еще много всякой всячины. – Она выкладывала на тарелки толстые куски баранины, спаржу и кабачки, передавала Медоузу, а тот расставлял их на столе.

Когда всем подали еду и Эллен села, Хупер поднял свой бокал и сказал:

– Тост за шеф-повара.

Все подняли бокалы, и Броуди сказал:

– Удачи.

Медоуз взял в рот кусок мяса, пожевал его, посмаковал.

– Фантастика! – воскликнул он. – На вкус как нежнейшее филе, только еще лучше. А какой аромат!

– Из твоих уст, Гарри, – сказала Эллен, – это особенно приятно слышать.

– Восхитительно, – кивнула Дороти. – Пообещай, что дашь рецепт! Гарри теперь мне не простит, если буду готовить такое блюдо реже, чем раз в неделю!

– Боюсь, в таком случае лучше ограбить банк, – заметил Броуди.

– Но ведь это так вкусно, Мартин, не находишь?

Броуди не ответил. Он положил в рот кусочек мяса и вдруг опять почувствовал приступ тошноты. И на лбу снова выступил пот. Возникло странное ощущение, будто его телом управляет кто-то другой, а сам он уже потерял над ним контроль. Вилка сделалась тяжелой, и он боялся, что она, того и гляди, выскользнет и с грохотом упадет на стол. Он сжал ее покрепче. Броуди знал, что если он сейчас попробует заговорить, язык его не послушается. А все от вина! От чего же еще! Он осторожно подался вперед и отодвинул бокал с вином. Он скользнул пальцами по скатерти, чтобы не опрокинуть бокал. Потом откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул. В глазах помутнело. Он пытался сосредоточить взгляд на картине, которая висела над головой Эллен, но Эллен болтала о чем-то с Хупером, и это мешало Броуди. И каждый раз, когда она обращалась к нему, то дотрагивалась до его рук. Легко и почти незаметно, но Броуди в этом жесте увидел нечто интимное, как будто они делились какими-то секретами. Он уже не слышал, о чем говорят за столом. Последнее, что донеслось до него и что он смог разобрать, было: «Разве вы так не думаете?» Когда это произнесли? Кто? Он не знал. Он рассеянно поглядел на Медоуза, который разговаривал с Дейзи. Потом посмотрел на Дороти и буркнул:

– Да.

– Что ты сказал, Мартин? – Дороти недоуменно посмотрела на него. – Ты ведь что-то сказал?

Говорить он не мог. Хотелось встать и выйти на кухню. Но он не верил, что получится и что ноги не подведут его. Нет, отсюда он сможет выбраться, только если будет за что-нибудь держаться. Лучше сидеть спокойно и не дергаться. Глядишь, и само пройдет.

И прошло. Голова начала понемногу проясняться. Эллен снова коснулась руки Хупера. Вот так все время: скажет что-нибудь и коснется, скажет и коснется…

– Ну и духота, – наконец сказал, после чего встал и направился – осторожной, но твердой походкой – к окну. Распахнув его, он облокотился на подоконник и прижался лицом к сетке. – Замечательный вечер, – сказал он. Потом выпрямился. – Наверное, выпью стакан воды. – Он зашел на кухню и тряхнул головой. Потом открыл кран и смочил лоб холодной водой. Наполнил до краев стакан воды и выпил до дна, потом снова наполнил и снова выпил. Сделав несколько глубоких вдохов, он вернулся в столовую и сел. Взглянул на тарелку с едой. Подавив дрожь, улыбнулся Дороти.

– Кому еще баранины? – спросила Эллен. – Здесь ее много.

– В самом деле! – воскликнул Медоуз. – Но все же положи сначала другим. А то если все это дело оставить на мое попечение, то боюсь, другим уже не хватит.

– Догадываюсь, что ты будешь говорить завтра, – заметил Броуди.

– Что же?

Понизив голос, Броуди с серьезным видом произнес:

– Это невероятно, но всю баранину я съел один.

Медоуз и Дороти рассмеялись, а Хупер высоким фальцетом, да еще и с подвыванием, произнес:

– Нет, это я съел.

Теперь даже Эллен не выдержала и прыснула. Обстановка явно разрядилась.

К тому времени, когда подавали десерт – кофейное мороженое, – Броуди уже чувствовал себя получше. Он съел две порции мороженого и непринужденно поболтал с Дороти. И не смог сдержать улыбки, когда Дейзи рассказала, как на прошлый День благодарения она добавила марихуану в приправу для индейки.

– Забеспокоилась я лишь тогда, – с трудом превозмогая смех, сказала Дейзи, – когда мне позвонила моя незамужняя тетка и спросила, можно ли ей приехать ко мне на ужин. Индейка уже была приготовлена и… заправлена марихуаной.

– Что же случилось потом? – с нетерпением спросил Броуди.

– Что, что… Дала ей кусок индейки без приправы, но она, видите ли, захотела с приправой. Тогда я плюнула – мол, будь что будет – и положила ей большую ложку приправы.

– И?..

– Так вот к концу ужина она хихикала, как девчонка. Даже порывалась танцевать.

– Хорошо, что меня там не было, – сказал Броуди. – Я бы арестовал вас за подрыв моральных устоев старой девы!

Кофе пили в гостиной. Броуди предложил выпить чего-нибудь покрепче, но согласился один лишь Медоуз.

– Рюмочку коньяка, если можно, – сказал он.

Броуди поглядел на Эллен, как бы спрашивая, есть ли в доме коньяк?

– Наверное, в буфете, – сказала она, поняв его взгляд.

Броуди налил Медоузу и тут же подумал, не налить ли себе. Однако не стал, решив не искушать судьбу.

Вскоре после десяти Медоуз начал зевать и сказал:

– Дороти, думаю, нам пора. Мне трудно будет выполнять свой общественный долг, если я задержусь допоздна.

– Мне тоже надо идти, – сказала Дейзи. – В восемь должна быть на работе. Хотя в последнее время торговля идет неважно.

– Не только у вас, моя милая, – сказал Медоуз.

– Знаю. Когда пашешь за комиссионные, это чувствуется как-то особенно остро.

– Ну, надеемся, что худшее уже позади. Насколько я понял нашего эксперта, этот Левиафан нас покинул, – поднимаясь, сказал Медоуз.

– Есть такая вероятность, – сказал Хупер. Он встал. – Мне тоже пора.

– О, не уходите! – воскликнула Эллен. Эти слова она произнесла с каким-то особенным порывом. Осознав это, она смутилась и быстро добавила: – Еще ведь только десять часов.

– Знаю, – сказал Хупер. – Но если завтра повезет с погодой, то хочу пораньше встать и выйти в океан. К тому же у меня машина, и по пути я могу подбросить и Дейзи.

– Было бы замечательно, – сказала Дейзи. Голос ее был, как всегда, ровным и невыразительным.

– Ее могут подвезти и Медоузы, – заметила Эллен.

– Правильно, – кивнул Хупер. – Но мне и в самом деле надо ехать, чтобы завтра рано встать. Но, так или иначе, спасибо.

Они попрощались в дверях – выражения благодарности, обычные комплименты.

Хупер уходил последним. Когда он протянул руку Эллен, та взяла ее в обе руки и сказала:

– Огромное спасибо за акулий зуб!

– Не за что. Рад, что он вам понравился.

– И спасибо, что вы так здорово пообщались с мальчишками. Они просто очарованы знакомством с вами!

– Мне тоже было приятно с ними познакомиться. Хотя вот ведь какая странная штука. Получается, когда я впервые увидел вас, то был в возрасте Шона. Надо сказать, вы почти не изменились.

– Ну, а вы наверняка изменились.

– Надеюсь, что так. Мне очень не хотелось бы оставаться девятилетним на всю жизнь.

– Мы ведь еще увидимся до вашего отъезда?

– Наверняка.

– Замечательно.

Она отпустила его руку. Он коротко попрощался с Броуди и направился к машине. Эллен дождалась, пока последняя машина не отъехала от дома, после чего погасила свет на крыльце и зашла в дом. Она принялась молча убирать бокалы, кофейные чашки и пепельницы.

Броуди принес стопку десертных тарелочек на кухню, сложил в раковину и сказал:

– Кажется, все прошло хорошо.

Он произнес это просто так, ничего не имея в виду.

– Но не благодаря тебе, – ответила Эллен.

– Что?

– Ты вел себя просто ужасно.

– Я? – Его искренне удивил ее злобный тон. – В какой-то момент я почувствовал себя неважно, но не думал…

– Весь вечер – от начала и до конца – ты был просто отвратителен.

– Что за вздор!

– Детей разбудишь.

– Ну и плевать! Я не позволю поливать себя грязью!

Эллен горько улыбнулась.

– Вот видишь? Опять начинаешь…

– Что еще начинаю? О чем ты?

– Не хочу об этом.

– Вот, значит, как? Не хочешь говорить? Но послушай… ладно, я был не прав по поводу мяса. Мне не стоило так горячиться. Извини меня. Но теперь…

– Я же сказала, что не хочу говорить об этом!

Броуди был готов к перепалке, однако сдержался. Он все-таки в достаточной степени протрезвел, чтобы понимать: его единственным оружием сейчас были лишь намеки и грубость. Было видно, что Эллен обижена и вот-вот расплачется. А ее слезы, как в момент наивысшего наслаждения, так и в гневе, неизменно приводили его в замешательство. Поэтому он сказал только:

– Ну, хорошо, прости меня.

Выйдя из кухни, он направился вверх по лестнице.

В спальне, когда он разделся, он вдруг подумал, что причиной всех последних неприятностей является какая-то рыба, безмозглая тварь, которую он в глаза не видел. Эта нелепость даже вызвала у него улыбку.

Он забрался на кровать и, едва коснувшись головой подушки, сразу же уснул крепким сном.

* * *

Парень и девушка пили пиво у длинной стойки в баре «Рэнди Бэйр». Парню было восемнадцать лет, это был сын врача-фармацевта из местной аптеки.

– Когда-нибудь тебе придется ему сказать, – проговорила девушка.

– Знаю. Но как только я это сделаю, он просто взбесится.

– Ты не виноват.

– А знаешь, что он скажет? Что типа это моя вина. Я должен был что-нибудь предпринять, иначе они бы оставили меня, а убрали кого-нибудь еще.

– Но они ведь и так исключили многих.

– Но и многих оставили.

– Как они решили, кого лучше оставить?

– Не знаю, они не сказали. Просто заявили, что у них недостаточно гостей, чтобы держать такой большой штат, поэтому вынуждены кое-кого уволить. Господи, мой старик, наверное, подскочит до потолка.

– Разве он не может туда позвонить? Он ведь должен там кого-то знать. Ну, то есть, если он скажет, что тебе нужны деньги на колледж…

– Он не станет никого просить. – Парень допил пиво. – Могу сделать только одно. Пойти на сделку.

– О, Майкл, не нужно! Это слишком опасно. Тебя могут посадить.

– Но ведь это выбор, не так ли? – едко проговорил парень. – Колледж или тюрьма.

– Что ты все-таки скажешь отцу?

– Не знаю. Может, совру что-нибудь.

Глава 8

Броуди проснулся в холодном поту, как будто от недоброго предчувствия. Он протянул руку через кровать к Эллен. Но Эллен там не было. Вскочив, он с облегчением увидел, что та сидит в кресле у окна. Дождь колотил по стеклам, и было слышно, как в ветвях деревьев завывает ветер.

– Паршивый денек, правда? – сказал он. Эллен не ответила, продолжая наблюдать за каплями, стекавшими по стеклу. – Почему ты поднялась так рано?

– Никак не могла заснуть.

Броуди зевнул.

– Ну, я таких проблем не испытал.

– Чему уж тут удивляться!

– Господи, вот опять ты начинаешь!

Эллен покачала головой.

– Нет. Прости, не хотела, – произнесла она грустным и подавленным голосом.

– А что случилось?

– Да так, ничего.

– Ладно, дело твое. – Броуди встал с постели и отправился в ванную.

Побрившись и одевшись, он спустился вниз и зашел на кухню. Сыновья как раз заканчивали завтракать, а Эллен жарила ему яичницу.

– И что вы, парни, собираетесь, предпринять в такой мерзкий день? – спросил он.

– Чистить газонокосилки, – ответил Билли, который летом подрабатывал у местного садовника. – Терпеть не могу дождливые дни!

– Ну, а вы двое? – Броуди повернулся к Мартину и Шону.

– Мартин пойдет в мальчишеский клуб, – сказала Эллен, – а Шон побудет у Сантосов.

– А ты?

– Буду весь день в больнице. И сразу предупрежу, что не приду домой к обеду. Можешь пообедать в городе?

– Конечно. Не знал, что по средам ты работаешь полный день.

– Обычно нет. Но одна из девушек заболела, и я пообещала ее подменить.

– Вот как?

– Я вернусь к ужину.

– Превосходно.

– Ты, кстати, не мог бы подбросить Шона и Мартина по дороге на работу? Хочу кое-что купить по пути в больницу.

– Без проблем.

– А я заберу их, когда поеду домой.

Броуди и двое младших сыновей ушли первыми. Потом укатил на велосипеде Билли, предварительно облачившись в водонепроницаемый плащ.

Эллен взглянула на настенные часы на кухне. Без нескольких минут восемь. Может, рановато? Возможно. Но лучше застать его в отеле, иначе он уйдет куда-нибудь, и шанс будет упущен. Она вытянула перед собой правую руку, постаралась унять дрожь в пальцах, но безуспешно. Она сама улыбнулась своей нервозности и прошептала: «Не очень-то ты годишься на роль распутницы», – прошептала она. Потом поднялась в спальню, села на кровать и взяла зеленую телефонную книгу. Нашла номер телефона гостиницы «Герб Абеляра», положив руку на трубку, выждала пару мгновений, затем все-таки сняла трубку с рычага и набрала номер.

– «Герб Абеляра».

– Номер мистера Хупера, пожалуйста. Мэтта Хупера.

– Минуточку… Хупер… Да, да, пожалуйста. Четыре-ноль-пять. Соединяю.

Эллен услышала один гудок, потом другой. Она даже расслышала стук собственного сердца и увидела, как бьется жилка на запястье правой руки. «Клади трубку, – сказала она про себя. – Клади, пока не поздно».

– Алло? – раздался на том конце провода знакомый голос Хупера.

«О, господи, – подумала она, – а вдруг сейчас у него в номере… Дейзи Уикер?»

– Алло?

Эллен судорожно глотнула.

– Привет. Это я… Ну, то есть Эллен.

– О, привет, Эллен.

– Надеюсь, не разбудила?

– Да нет. Я как раз собирался спуститься вниз и позавтракать.

– Правда? Не слишком погожий выдался денек, не правда ли?

– Точно. Но ничего, не страшно. Для меня просто роскошь столько спать!

– А вы могли бы… Вы вообще сможете сегодня работать?

– Вот не знаю. Как раз ломал над этим голову. Наверное, в такую погоду трудно на что-то рассчитывать.

– О… – Эллен запнулась, почувствовав легкое головокружение. «Ну же, смелей, – подбадривала она себя. – Спроси его». – Я тут думала… – «Только поосторожней, не сразу». – Хотела поблагодарить вас за такой замечательный талисман.

– Что вы, не за что! Рад, что он пришелся вам по душе. Но ведь это я должен вас благодарить. За тот замечательный вечер.

– Я… все мы тоже были рады. Я рада, что вы пришли.

– Да.

– Все было как тогда… ну, как раньше. «Ну же! – сказала она себе. – Смелей». И слова сорвались с ее уст сами собой: – Знаете, что? Если вы не сможете сегодня работать, ну, то есть, если вы не можете выйти сегодня в океан, то… может… если вы, конечно, не против и если свободны, могли бы вы сегодня со мной пообедать?

– Пообедать?

– Ну, да. Понимаете, если у вас на сегодня нет других дел… Вот я и подумала, что мы могли бы пообедать.

– Мы? Вы хотите сказать, вы, шеф и я?

– Нет, только вы и я. Мартин обычно перекусывает у себя в кабинете. Но мне не хотелось бы нарушать ваши планы. Ну, то есть, если у вас много дел…

– Нет, нет. Все нормально, я не против. Почему бы и нет? Куда пойдем?

– Есть замечательный ресторанчик в Саг-Харборе. «Бэннерс». Доводилось там бывать? – Она надеялась, что нет. Она тоже там не была, а значит, ее там никто не знает. Но зато слышала, что это приличное, тихое и спокойное заведение. И свет там зажигают не слишком яркий.

– Нет, никогда там не был, – ответил Хупер. – Но… Саг-Харбор?! Не далековато ли для обеда?

– Да нет, всего пятнадцать-двадцать минут езды. Могу подъехать туда в удобное для вас время.

– Меня, в общем-то, устроит любое время, я свободен.

– Ну, тогда в половине первого?

– Хорошо, договорились. В половине первого. Увидимся!

Эллен повесила трубку. Ее руки до сих пор дрожали, но она ощущала внутри какое-то необыкновенное ликование. Казалось, заново ожили все прежние чувства. Она с каким-то особым наслаждением вдыхала окружавшие ее запахи. Все звуки в доме, даже самые слабые и едва слышные – скрипы, шорохи, стуки, – симфонией отдались в ее ушах. Сейчас как никогда она почувствовала себя женщиной, женщиной, которая жаждет искушения. Это было невероятное чувство, какого она не испытывала уже давно, – что-то очень теплое и приятное… и непривычное…

Она отправилась в ванную и приняла душ. Побрила ноги и подмышки. Пожалела, что не купила какой-нибудь из тех женских дезодорантов, которые так настойчиво рекламировали. За неимением дезодоранта напудрилась и опрыскала себя духами. Все тело, не забыв про самые сокровенные места…

В спальне было зеркало во весь рост. Встав перед ним, Эллен принялась придирчиво себя разглядывать. По-прежнему ли она хороша? Не откажут ли ей? Она упорно занималась гимнастикой, чтобы держать себя в форме, сохранить гибкость и выглядеть моложе своих лет. Нет, она не допускала и мысли о том, что может быть отвергнута.

Отражение в зеркале ей понравилось. Морщин на шее было мало, и они были почти незаметны. Лицо чистое и гладкое. Никаких припухлостей или мешков под глазами. Она выпрямилась, повернулась боком и с восхищением скользнула взглядом по своей груди. Она была безупречна. Талия была тонкой, живот плоским – достойная награда за бесконечные часы упражнений после рождения второго ребенка. Единственной проблемой, хоть и небольшой, были, по ее мнению, бедра. Как ни крути, но их все-таки трудно было назвать девичьими. Они явно свидетельствовали о материнстве. Это были бедра матери семейства, как однажды заметил Броуди. Вспомнив об этом, она вдруг почувствовала угрызения совести, но на фоне охватившего ее возбуждения они тут же пропали. Ноги у нее были длинные и, несмотря на пышные бедра, стройные. Идеальные ступни и лодыжки, аккуратно подстриженные ногти могли привести в восхищение даже самого строгого ценителя.

Она надела свою больничную форму. Из глубины шкафа достала целлофановый пакет, куда положила очень маленькие трусики, бюстгальтер, туфли-лодочки на низком каблуке, аккуратно сложенное бледно-лиловое шелковое платье, дезодорант, пластмассовую бутылочку с гигиенической пудрой, зубную щетку, тюбик зубной пасты. С пакетом она направилась в гараж, бросила его на заднее сиденье своего «Фольксвагена-жука». Сев в машину, она завела ее и поехала в Саутгемптонскую больницу.

Нудная езда еще лишь усилила усталость, которая ощущалась уже несколько часов. Хотя что удивляться, ведь она не спала всю ночь. Вначале лежала на кровати, потом сидела у окна, борясь с противоречивыми чувствами: страстью и укорами совести, желанием и раскаянием. Она уже не помнила, как в ее голове зародился этот безумный, рискованный план. Она вроде бы гнала от себя все эти порочные мысли, но в то же время они не давали ей покоя. С того самого дня, когда она впервые увиделась с Хупером. Она много раз все взвешивала и убедила себя, что игра стоит свеч. Хотя и не вполне понимала, чего этим добьется. Она знала лишь одно: в ее жизни что-то, хотя бы что-то должно измениться. Ей хотелось, чтобы кто-то дал ей понять, заверил ее, убедил, что она по-прежнему желанна… Не только для мужа, нет. Здесь ее все устраивало. Ей хотелось быть желанной для тех, кого она по-прежнему считала себе ровней, для кого-нибудь из того круга, к которому все еще себя причисляла. Она понимала, что без какой-то встряски что-то – то, что она больше всего лелеяла – в ней умрет. Прошлого не вернуть. Но, может, удастся хоть как-то воскресить его в памяти, ощутить душой и телом хотя бы на время? Ей нужна была своего рода инъекция прошлого, и помочь ей в этом мог только Мэтт Хупер. Ни о какой любви она даже не думала. Равно как и о глубоких, долгих отношениях с Хупером. Она жаждала лишь некоторого возрождения…

Эллен была рада, что выполняла в больнице такую работу, которая требовала внимания и общительности. Это не давало ей отвлекаться на ненужные размышления. Вместе с еще одной волонтеркой она меняла постельное белье престарелым пациентам, для многих из которых больница стала настоящим домом. Некоторым уже вообще не суждено было ее покинуть. Ей приходилось запоминать имена их детей, живущих в других городах, и придумывать разные отговорки на случай, если от них не приходили письма. Она притворялась, будто помнит содержание популярных телешоу, обсуждала с ними, почему какой-нибудь герой очередного выпуска бросил свою жену, хотя та, ради которой он это сделал, была явной авантюристкой.

В одиннадцать сорок пять Эллен сказала старшей в их волонтерской группе, что неважно себя чувствует. Что дает о себе знать щитовидка, да к тому же начались месячные. Она сказала, что пойдет в комнату отдыха для сотрудников и немного полежит. А если это не поможет, то, скорее всего, ей придется поехать домой. В общем, если она не вернется на работу к половине второго или около того, то старшая может считать, что Эллен уехала домой. Она надеялась, что, услышав столь пространное объяснение, вряд ли кто-нибудь станет ее потом разыскивать.

Она вошла в комнату отдыха, сосчитала до двадцати и приоткрыла дверь, чтобы посмотреть, нет ли кого-нибудь в коридоре. В коридоре никого не было. Большинство сотрудников находилось в кафетерии либо по пути туда, а это все-таки другой конец здания. Она вышла в коридор, прикрыла за собой дверь, быстро свернула за угол и покинула больницу через боковой выход, оказавшись сразу же на служебной стоянке.

На подъезде к Саг-Харбору она остановилась у бензоколонки. Машина была заправлена, она спросила, есть ли здесь туалет. Служащий дал ей ключ, сообщив, что туалет за углом. Она села в машину, объехала бензоколонку и остановилась рядом с дверью женского туалета. Открыла ее, но, прежде чем войти, вернула ключ служащему. Потом подошла к машине, взяла целлофановый пакет, вошла в туалет и заперла за собой дверь.

Потом разделась и, уже стоя босиком на холодном полу и глядя в зеркало над умывальником, вдруг ощутила, на какую авантюру она решилась. Она опрыскала дезодорантом подмышки и ступни. Вынула из пакета трусики и надела их. В каждую чашечку бюстгальтера насыпала немного пудры и надела его. Потом достала платье, придирчиво рассмотрела, расправила складки и натянула через голову. Насыпала пудру в каждую туфлю, вытерла ступни бумажным полотенцем и надела туфли. Затем почистила зубы, причесала волосы, запихнула больничную форму в целлофановый пакет и открыла дверь. Оглядевшись по сторонам и увидев, что никто за ней не наблюдает, лишь затем вышла из туалета, швырнула пакет на заднее сиденье и уселась за руль.

Отъезжая от бензоколонки, Эллен пригнулась, чтобы служащий не заметил, что она переоделась…

В 12.20 она подъехала к «Бэннерс», прибрежному ресторанчику в Саг-Харборе, известному своими стейками и морепродуктами. Автостоянка располагалась за рестораном, что очень обрадовало Эллен. Ей не хотелось, чтобы ее машину заметил здесь кто-нибудь из знакомых…

Эллен выбрала именно «Бэннерс», потому что это был ночной ресторан, где любили проводить время владельцы яхт и отдыхающие. Это означало, что днем здесь ожидалось крайне мало посетителей. К тому же заведение было не из дешевых, и поэтому жители Эмити – будь то служащие, хозяева мелких магазинчиков – вряд ли предпочитали его как место, где можно вот так запросто пообедать. Эллен заглянула в кошелек. У нее было около пятидесяти долларов – собственно, вся наличность, которую они с Броуди держали дома на всякий случай. Она постаралась запомнить: двадцать долларов, пять долларов, две бумажки по десять долларов и три – по доллару. Нужно будет потом положить точно такие же купюры в банку из-под кофе, которая хранилась в кухонном шкафу…

На стоянке Эллен заметила еще две машины – «Шевроле-Вега» и автомобиль побольше – бежевого цвета. Эллен вспомнила, что у Хупера автомобиль зеленого цвета и носит название какого-то животного. Выйдя из машины, она направилась к ресторану. Она подняла руки над головой, пытаясь хоть как-то прикрыть волосы от моросящего дождя.

В помещении оказалось довольно темно, но день и так выдался пасмурный, так что через пару секунд глаза уже привыкли к тусклому свету. В заведении был один зал. Справа от Эллен располагался бар, слева – восемь кабинок, а в центре стояло около двадцати столиков. Стены темного дерева украшали плакаты со снимками из корриды и популярных кинофильмов.

Мужчина и женщина – лет тридцати, наверное, как решила про себя Эллен, что-то пили за столиком у окна. Бармен, молодой человек с бородкой а-ля Ван Дейк, в застегнутой доверху рубашке, сидел за кассой и читал нью-йоркскую «Дейли ньюс». Больше в зале никого не было. Эллен взглянула на часы. Они показывали почти половину первого.

– Добрый день. Чего-нибудь желаете? – спросил бармен, взглянув на Эллен.

Она подошла к стойке.

– Да… да. Чуть попозже. Но сперва я хотела бы… Скажите, пожалуйста, где здесь женский туалет?

– За стойкой направо. Потом вниз по лестнице, первая дверь слева.

– Спасибо.

Эллен быстро миновала стойку, свернула направо и спустилась в туалет.

Она остановилась перед зеркалом и вытянула правую руку. Рука подрагивала, и тогда она сжала пальцы в кулак. И мысленно приказала себе успокоиться. Иначе все это просто ни к чему. Сколько усилий пропадет даром. Эллен почувствовала, что потеет, сунула руку под платье и пощупала подмышку, но там было сухо. Потом причесалась и внимательно осмотрела зубы. Она вдруг вспомнила, как один парень, с которым она встречалась, сказал: «Ничто так меня не выворачивает, как остатки пищи в зубах у девушки». Она взглянула на часы: 12:35.

Эллен вернулась в ресторан и осмотрелась вокруг. Та же парочка, бармен и еще официантка, которая у стойки складывала салфетки.

– Здравствуйте. Чем могу служить? – спросила официантка, когда увидела Эллен.

– Да. Я хотела бы столик, пожалуйста. Хочу пообедать.

– Обед на одно лицо?

– Нет. На двоих.

– Замечательно, – сказала официантка. Она положила салфетку, взяла блокнот и проводила Эллен к столику посреди зала. – Этот подойдет?

– Нет. Ну, то есть здесь тоже неплохо. Но я предпочла бы угловую кабинку, если вы не против.

– Да пожалуйста, – ответила официантка, – садитесь где хотите. У нас, как видите, не аншлаг.

Она подвела Эллен к столику, и Эллен села спиной к двери. Хупер наверняка найдет ее. Только бы пришел…

– Принести что-нибудь выпить?

– Да. Джин с тоником, пожалуйста.

Когда официантка ушла, Эллен улыбнулась. Впервые после свадьбы она пила днем.

Официантка принесла напиток, и Эллен выпила залпом полбокала. Уж очень хотелось почувствовать расслабляющее тепло алкоголя. Каждые несколько секунд она поглядывала то на дверь, то на часы. «Не приедет, – думала она. – Уже почти без четверти час. Струсил. Испугался Мартина. А может быть, и меня. Что же делать, если он не приедет? Наверное, стоит пообедать и вернуться на работу. Нет, он должен приехать! Он не может так со мной поступить».

– Привет!

Эллен вздрогнула от неожиданности. Она подпрыгнула на месте и воскликнула:

– О!

Хупер уселся напротив.

– Вовсе не хотел вас напугать, – сказал он. – Простите за опоздание. Кончился бензин, а на заправке, как назло, было много машин. Дорога вся забита, все словно с цепи сорвались. Хотя какой смысл оправдываться? Нужно было просто выехать пораньше. Вы уж простите меня. – Он заглянул ей в глаза и улыбнулся.

Она посмотрела на свой бокал.

– Вам не стоит извиняться. Я ведь и сама опоздала.

К ним подошла официантка.

– Чего-нибудь выпить? – спросила она Хупера.

Тот взглянул на бокал Эллен и ответил:

– Да, конечно. Джин с тоником.

– И мне тоже, – сказала Эллен. – Мой бокал уже почти пустой.

Когда официантка удалилась, Хупер заметил:

– Обычно я не пью за обедом.

– Я тоже.

– А все потому, что примерно после трех бокалов начинаю нести всякую чушь. Пить я толком так и не научился.

Эллен кивнула:

– Мне знакомо это ощущение. Я становлюсь слишком…

– Импульсивной? Представьте, я тоже.

– Правда? Не могу вас таким представить. Я-то думала, что у ученых железная выдержка.

Хупер улыбнулся и театрально произнес:

– Со стороны, мадам, может показаться, будто мы повенчаны с пробирками. Но под холодной оболочкой у нас бьются сердца самых бесстыжих и похабных людей на свете.

Эллен рассмеялась. Официантка принесла бокалы с напитками и положила на край стола два меню. Они говорили – вернее даже, оживленно болтали – о прежних временах, об общих знакомых, о том, чем эти люди занимаются теперь, о честолюбивых замыслах Хупера на поприще ихтиологии. Они и словом не обмолвились ни об акуле, ни о Броуди, ни о детях Эллен. Это был легкий и непринужденный разговор, который полностью устраивал Эллен. Второй бокал явно расслабил ее, и она чувствовала себя счастливой и вполне уверенной.

Эллен хотелось, чтобы Хупер заказал себе еще выпивки, но она знала, что тот вряд ли сам отважится на это. Она взяла меню, надеясь, что официантка заметит это ее движение, и проговорила:

– Посмотрим, чем здесь кормят.

Хупер взял второе меню и начал его читать, а спустя пару мину официантка подошла к их столику.

– Готовы заказать?

– Нет, – сказала Эллен. – Все на вид такое вкусное. Вы выбрали, Мэттью?

– Не совсем, – ответил Хупер.

– Почему бы нам еще не выпить по бокалу?

– Принести обоим? – спросила официантка.

Хупер, казалось, задумался. Потом кивнул:

– Конечно. Ради такого-то случая!

Они сидели молча, изучая меню. Эллен попробовала оценить свое состояние. Три бокала для нее были уже чересчур, а ей хотелось, чтобы голова оставалась ясной и язык не заплетался. Говорят, алкоголь возбуждает желание, но при этом мешает его осуществить. «Но это, скорее, про мужчин, – решила она про себя. – Мне-то не о чем волноваться. А как же Мэттью? Предположим, он не сможет… Смогу ли я чем-нибудь помочь? Но это ведь глупо! Он выпил-то всего ничего: каких-то два бокала. Не пять, не шесть и не семь. Вот это для мужчины действительно рискованная доза. И то лишь если на него накатит страх. Разве он выглядит напуганным?» Она украдкой посмотрела на Хупера поверх меню. Но не заметила, чтобы тот нервничал. Скорее он выглядел несколько озадаченным.

– Что-нибудь не так? – спросила она.

Он поднял глаза.

– Что вы имеете в виду?

– Вы хмуритесь. Вид у вас какой-то растерянный.

– Да нет, пустяки. Просто увидел в меню так называемые морские гребешки. Ну или то, что здесь под ними имеется в виду. Скорее всего, это камбала, нарезанная машинкой для изготовления печенья.

Официантка принесла бокалы и спросила:

– Ну, как, выбрали себе что-нибудь?

– Да, – сказала Эллен. – Мне, пожалуйста, салат из креветок и цыпленка.

– А что желаете к салату? У нас есть французская приправа, рокфор, «тысяча островов», масло и уксус.

– Рокфор, пожалуйста.

– Скажите, это и в самом деле гребешки? – спросил Хупер.

– Ну, наверное, – сказала официантка. – Ведь там написано.

– Хорошо. Тогда мне гребешки и французскую приправу к салату.

– Какой-нибудь аперитив?

– Нет, – сказал Хупер, поднимая свой бокал. – Хватит и этого.

Через несколько минут официантка принесла Эллен заказанный салат из креветок.

– Знаете, что бы мне хотелось? – заметила Эллен, когда отошла официантка. – Выпить какого-нибудь хорошего вина.

– Интересная мысль, – сказал Хупер, посмотрев на нее. – Но помните, что я говорил вам про алкоголь. Я могу потерять над собой контроль.

– Ну, меня это не слишком беспокоит, – сказав это, Эллен почувствовала, что краснеет.

– Ладно, но мне лучше пока проверить свои финансы. – Хупер полез в задний карман за бумажником.

– О нет, не надо. Я ведь угощаю.

– Глупости какие!

– Да нет, в самом деле. Это ведь я пригласила вас на обед.

Она встревожилась. Ей и не приходило в голову, что Хупер может настаивать на том, что платит он. Эллен не хотелось огорчать его, ведь счет наверняка будет на кругленькую сумму. Но, с другой стороны, она вовсе не желала донимать его своей опекой. Это могло задеть его мужское самолюбие.

– Знаю, – сказал он. – Но мне хотелось бы считать, что именно я вас пригласил на обед.

Может, это какая-то уловка с его стороны? Точно она сказать не могла. Если так, то она готова была согласиться на его предложение, ну а если он всего-навсего проявлял вежливость…

– Очень мило, конечно, – сказала она, – но…

– Я серьезно. Пожалуйста.

Она опустила глаза, играя единственной креветкой, оставшейся на ее тарелке.

– Ну…

– Я все понимаю… и благодарен вам за заботу, – сказал Хупер, – но только это ни к чему. Дэвид разве не рассказывал о нашем дедушке?

– Насколько помню, нет. А что?

– Старик Мэтт прослыл сущим бандитом. Его не очень-то любили. Если бы он был жив сейчас, я бы, вероятно, возглавил отряд охотников за его скальпом. Но он умер, и поэтому мне пришлось беспокоиться лишь о том, сохранить ли унаследованную от него кучу денег или просто раздать их. Не самая трудная нравственная дилемма. По-моему, я сумею потратить эти деньги не хуже любого другого.

– Дэвид тоже богат?

– Да. Одно вызывает у меня недоумение. У него предостаточно средств, чтобы содержать себя и сколько угодно жен до самой смерти. Но почему же тогда он прельстился такой пустышкой, как его вторая жена? Потому, что у нее больше денег, чем у него. Все равно не понимаю. Не зря говорят, что деньги к деньгам тянутся.

– А чем занимался ваш дедушка?

– Железными дорогами и рудниками. Но это так, для дураков. На самом же деле он был бароном-разбойником. Были времена, когда ему принадлежала большая часть Денвера. Он владел целым кварталом красных фонарей.

– Должно быть, прибыльное дельце.

– Ну, кстати, не такое прибыльное, как вам кажется, – рассмеялся Хупер. – Насколько мне известно, он снимал с проституток дань за аренду.

«Наверняка он что-то крутит, – подумала Эллен. – Что же мне сейчас ответить?»

– Об этом, наверное, фантазирует каждая школьница, – игриво вставила она.

– О чем?

– Ну, как о чем?.. Чтобы побыть проституткой. Спать с кучей мужчин.

– Вы об этом тоже мечтали?

Эллен засмеялась, пытаясь скрыть проступивший на щеках румянец.

– Точно не помню, – ответила она, – но, по-моему, мы все о чем-то мечтаем.

Хупер улыбнулся, откинулся на спинку стула и подозвал официантку.

– Принесите нам бутылку охлажденного «шабли», пожалуйста, – произнес он.

Что-то случилось, решила Эллен. Интересно, почувствовал ли он… ее аромат? Ну, как самец… на запах самки? Как бы там ни было, он переходит к решительным действиям. Здесь важно не перестараться… не обескуражить его.

Вскоре принесли заказ, а вслед за ним и вино. Гребешки, заказанные Хупером, оказались размером с зефир.

– Камбала, – усмехнулся он, когда официантка удалилась. – Мне следовало догадаться.

– Но как?! – удивилась Эллен и тут же пожалела, что задала этот вопрос. Ей не хотелось менять тему разговора.

– Ну, во‐первых, слишком крупные куски. И очень ровные края. Очевидно, порезали на машинке.

– Но можно ведь, наверное, и отказаться от этого блюда.

Эллен все-таки надеялась, что Мэттью не станет пререкаться с официанткой и портить всем настроение.

– Можно, – кивнул Хупер и улыбнулся Эллен. – В другой ситуации я так бы и поступил. Но не теперь. – Он налил Эллен бокал вина, затем наполнил свой и поднял. – За наши мечты, – сказал он. – Расскажите, о чем вы мечтаете. – Глаза у него были ясные, прозрачно-голубые, а губы приоткрыты в улыбке.

Эллен рассмеялась:

– О, мои мечты… едва ли они покажутся вам интересными. Скорее это просто заурядные фантазии.

– Не может быть, – возразил Хупер. – Расскажите-ка.

Он просил, не настаивая, но Эллен чувствовала, что игра, которую она недавно затеяла, требует от нее ответа.

– О, понимаете, – начала она. В животе растекалось приятное тепло, шея горела огнем. – Я лично мечтаю… о вполне банальных вещах. Ну, например… об изнасиловании.

– И как же это все происходит?

Она задумалась и вспомнила о том, как она воображала себя участницей плотских утех. Обычно это происходило в постели, рядом со спящим мужем. Иногда, сама того не осознавая, она невольно начинала гладить вокруг влагалища.

– Ну, по-разному, – ответила она.

– А все-таки?

– Иногда я представляю, что утром, когда все разошлись, я захожу на кухню. В этот момент в дверь звонит какой-нибудь работяга из соседнего дома. Он спрашивает, нельзя ли от меня позвонить. Ну, или просит принести стакан воды. – Она замолчала, украдкой взглянув на Хупера.

– И что же дальше?

– Дальше?.. Я впускаю его в дом. А он вдруг набрасывается на меня и угрожает убить, если я не выполню то, что он от меня потребует.

– Он бьет вас?

– Да нет. Он просто… насилует.

– И как, нравится?

– Сначала нет. Сначала страшно. Но потом, когда он…

– Когда он… полностью разденет вас?

Эллен взглянула на него, ожидая увидеть там иронию и коварство. Но ничего такого не увидела. Хупер облизал губы и наклонился к ней так близко, что их лица разделяло сантиметров тридцать, не больше.

Эллен вдруг подумала: «Дверь в кабинку открыта. Все, что сейчас нужно, – это встать и уйти». Но вслух произнесла:

– Да…

– Выходит, потом уже приятно.

– Да… – Она заерзала. Как же сильно врезались в память эти фантазии!

– И что же… вы когда-нибудь испытывали оргазм в таких ситуациях?

– Так… иногда, – ответила она. – Но редко.

– А он был большой? Тот парень?

– В смысле – высокий? Нет…

Они и так разговаривали очень тихо, но потом Хупер понизил свой голос до шепота:

– Я имел в виду не рост. Он… у него… большой?

– Ну, да, – поспешно ответила Эллен и усмехнулась. – Просто огромный.

– Он чернокожий?

– Нет! Я слышала, что некоторые женщины мечтают о том, чтобы их изнасиловал чернокожий, но лично я – нет.

– Расскажите мне еще что-нибудь.

– О нет! – засмеялась она. – Теперь ваш черед.

Послышались шаги, и вскоре к ним подошла официантка.

– Ну как, вкусно? – спросила она.

– Все превосходно, – бросил Хупер, и официантка тут же удалилась.

– Думаете, она что-нибудь расслышала? – шепнула ему Эллен.

– Ни в коем случае, – сказал Хупер, наклонившись вперед. – Ну, а теперь расскажите еще что-нибудь.

Это точно произойдет, подумала Эллен и вдруг занервничала. Ей захотелось объяснить ему, почему она так себя ведет, и дать понять, что вообще-то она приличная девушка. Что происходящее в данный момент – это исключение из всех правил. Наверное, он считает ее шлюхой. Ладно, к черту все эти сентиментальности. Иначе она все разрушит.

– Нет, – ответила она с улыбкой. – Теперь все-таки ваша очередь.

– Ну, в своих фантазиях я обычно устраиваю оргии, – ухмыльнулся Хупер. – Или секс втроем.

– Как это?

– Ну, втроем. Я и еще… две девушки.

– Какие страсти! И что же вы делаете?

– Ну, по-разному. Все, что можно себе представить.

– А вы… у вас… большой? – спросила она.

– С каждой минутой все больше. А у вас… какая?

– Не знаю. Смотря с кем сравнивать.

– С другими женщинами, естественно. У многих они такие тугие, упругие…

– А вы, надо сказать… разборчивый клиент! – хихикнула Эллен.

– Скажем так: добросовестный и честный.

– Я вот не знаю, какая я, – сказала Эллен. – Мне не с кем себя сравнить. – Она посмотрела на недоеденную курицу и засмеялась.

– А что смешного-то? – спросил Хупер.

– Просто интересно… Ох, даже в боку заболело – а у цыплят тоже есть?..

– Ну, конечно! – усмехнулся Хупер. – Какое неожиданное развитие разговора!

Они рассмеялись, и когда смех утих, Эллен с жаром сказала:

– Давайте пофантазируем.

– Хорошо. С чего начнем?

– Что бы вы стали делать со мной, если бы мы собрались… ну, вы понимаете?

– Очень интересный вопрос, – с наигранной серьезностью сказал Хупер. – Но, прежде чем говорить «что», надо решить «где». Полагаю, что мы всегда можем рассчитывать на мой гостиничный номер.

– Слишком опасно. В «Гербе Абеляра» меня все знают. Да и в любом месте в Эмити было бы рискованно.

– Может, у вас дома?

– Господи, нет, конечно! А если кто-нибудь из мальчишек вернется домой. И, кроме того…

– Понимаю. Cупружеское ложе осквернять нельзя. Ладно, где же тогда?

– По дороге в Монток есть мотели. Или даже лучше податься куда-нибудь в сторону Ориент-Пойнта.

– Что ж, логично. На случай, если не найдем отелей, всегда есть машина.

– Среди бела дня? У вас и в самом деле необузданная фантазия.

– Фантазия допускает и не такое…

– Ну, хорошо. Тогда решено. Что вы будете делать?

– Думаю, нам нужно действовать по хронологии. Прежде всего, мы поедем в одной машине. Наверное, в моей, потому что ее почти никто из местных не знает. А позднее вернемся, чтобы забрать вашу.

– Хорошо.

– Затем, когда будем ехать… Нет, до того, прежде чем отъедем, я отправлю вас в женский туалет, чтобы вы там сняли трусики.

– Зачем?!

– Чтобы… исследовать вас, пока будем в пути. Чтобы, так сказать, сохранить порыв страсти.

– Понимаю, – сказала она, пытаясь сохранить невозмутимый вид. На самом деле ей уже стало жарко, ее щеки пылали, и ей казалось, что разум уже отделился от тела и воспарил куда-то высоко-высоко. Она как будто слушала весь этот разговор со стороны. Пришлось даже ухватиться за сиденье из кожзаменителя, чтобы не заерзать от волнения. Она чувствовала, что уже с трудом сдерживается. Хотелось раскачиваться взад-вперед, подвигать ягодицами. Но она боялась, что на стуле останутся пятна…

– А затем, – продолжал Хупер, – вы откинетесь на сиденье справа, а я начну делать вам массаж. Возможно, расстегну ширинку. Хотя, может быть, и нет, потому что у вас наверняка возникнут какие-нибудь идеи, которые заставят меня потерять над собой контроль. И тогда мы волей-неволей попадем в аварию и оба погибнем.

Эллен снова хихикнула, представив себе Хупера, который лежит на дороге, окровавленный, но весь… напрягшийся. И себя, с задранным до пояса платьем и выставленным на всеобщее обозрение влагалищем…

– Ладно, постараемся все же отыскать себе мотель, – сказал Хупер, – такой, в котором номера расположены в отдельных домиках или хотя бы отгорожены друг от друга толстыми стенами.

– Но зачем?

– Сами подумайте. Обычно в мотелях стены тонкие, а нам ведь не нужно, чтобы в соседней комнате какой-нибудь продавец обуви потешался, приложив ухо к стене и подслушивая нас.

– Ну, хорошо, а если мы все же не найдем такой мотель?

– Найдем, не сомневайтесь, – заверил Хупер. – Я ж говорю: фантазировать можно о чем угодно.

«Почему он все время повторяет эту фразу? – подумала Эллен. – Вряд ли просто ради словоблудия, ведь наверняка он хочет, чтобы эти фантазии стали явью». Ей хотелось задать какой-нибудь вопрос, чтобы продолжить разговор.

– Под какой же фамилией мы запишемся на стойке регистрации?

– Ах да. Совсем забыл. Не могу представить себе, чтобы в наше время кто-нибудь сильно забивал себе этим голову. Но все-таки вы правы: фамилию придумать надо; вдруг мы нарвемся на какого-нибудь старомодного хозяина гостиницы. Что вы скажете о мистере и миссис Эл Кинси? Можем сообщить, что находимся в продолжительной научной командировке.

– И добавить, что пришлем копию нашего доклада с автографами.

– Вот-вот, с посвящением!

Оба рассмеялись, и Эллен сказала:

– Ну, а после того, как нас запишут?

– Потом мы подъедем к нашему номеру, осмотримся, проверим, не поселился ли кто-нибудь по соседству – если, конечно, нам не достанется отдельный домик, – затем войдем.

– И потом?

– Ну, здесь масса вариантов. Я могу возбудиться настолько, что просто схвачу вас и овладею вами. Может, на кровати, может, еще где-нибудь. В общем, отведу душу. Ваше время наступит потом.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, сначала это будет просто бесконтрольный секс. Потом я немного успокоюсь и во второй раз уже подготовлю вас.

– Каким образом?

– Лаской и нежностью.

К их столику уже приближалась официантка, поэтому они откинулись на спинки стульев и перестали болтать.

– Хотите заказать чего-нибудь еще?

– Нет, – сказал Хупер. – Счет, пожалуйста.

Эллен подумала, что официантка сейчас вернется к стойке, чтобы заполнить счет, но девушка продолжала стоять у их столика и что-то записывала. Эллен пододвинулась на край стула и поднялась.

– Прости. Хочу попудрить нос перед уходом.

– Конечно, конечно, – улыбнулся Хупер.

– Надо же, – заметила официантка, когда мимо нее прошла Эллен. – Подумать только, какие вещи творит женитьба с человеком. Не хотела бы я, чтобы кто-нибудь так изучил мои привычки.

Домой Эллен приехала около половины пятого. Она поднялась наверх в ванную и пустила воду. Сняла с себя одежду и запихнула в корзину, тщательно перемешав с другим бельем. Потом подошла к зеркалу и тщательно осмотрела лицо и шею. Никаких следов там не было.

Приняв ванну, она попудрилась, почистила зубы и прополоскала рот зубным эликсиром. Прошла в спальню, надела чистые трусики и ночную рубашку, откинула одеяло и забралась в постель. Она закрыла глаза в надежде, что заснет быстро. Однако долго не могла прогнать нахлынувших на нее воспоминаний.

Перед глазами до сих пор стояло лицо Хупера, который, широко раскрыв глаза, смотрел остекленевшим от страсти взглядом на стену. Этот был как раз момент, близкий к кульминации. Перед тем как он кончил, его глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Хупер стиснул зубы и заскрежетал ими, как это обычно делают люди во сне. Из глотки доносился булькающий вой, который с каждым бешеным толчком становился все выше и выше. Даже после бурной кульминации выражение лица Хупера не изменилось. Его зубы по-прежнему были стиснуты, а глаза устремлены на стену, и он продолжал энергично работать тазом. Он не обращал никакого внимания на лежащую под ним женщину, и когда, наверное, спустя целую минуту после кульминации Хупер все еще не расслабился, Эллен даже испугалась. Чего именно, она пока не знала, но ярость и интенсивность его натиска показались ей какой-то сумасшедшей гонкой, в которой она была лишь средством передвижения. Через некоторое время она похлопала Хупера по спине и тихо, но отчетливо проговорила: «Эй, я тоже здесь», и через мгновение его веки закрылись, а голова упала ей на плечо. Позже, во время последующего совокупления, Хупер проявил себя гораздо более мягким и сдержанным – и менее отстраненным. Но впечатления от первых яростных ласк и неистовых объятий еще долго будоражили Эллен, не давали ей покоя…

Однако потом усталость все-таки взяла верх, и она уснула.

И почти в то же мгновение ее разбудил чей-то голос рядом:

– Эй, с тобой все в порядке?

Открыв глаза, она увидела Броуди, сидевшего на краю постели.

– А который час? – зевая, спросила она.

– Почти шесть.

– О-о. Мне же нужно забрать Шона! Филлис Сантос, должно быть, сейчас рвет и мечет.

– Я привез его, – сказал Броуди. – Подумал, что так, наверное, будет лучше. Не мог тебе дозвониться.

– Ты пытался до меня дозвониться?

– Ну да, несколько раз. Около двух позвонил в больницу. Там сказали, что ты, скорее всего, отправилась домой.

– Так и есть. Уехала. Чувствовала себя просто ужасно. Пилюли от щитовидки совсем не помогали. Поэтому решила побыть дома.

– Потом пытался дозвониться сюда.

– О боже, должно быть, ты хотел сообщить что-то важное, а я проспала!

– Да нет, ничего особенно важного не было. В общем, решил извиниться за то, что натворил вчера вечером.

Эллен на какое-то мгновение почувствовала угрызения совести. Однако это быстро прошло.

– Очень мило с твоей стороны, но не волнуйся так. Я ведь уже забыла об этом.

– Ну, что ж… – Броуди помолчал, ожидая, что она еще скажет, но Эллен не произнесла ни слова, и тогда он спросил:

– Ну и где же ты была?

– Говорю же тебе: здесь! – Слова прозвучали более резко, чем ей хотелось. – Приехала домой и улеглась в постель, где ты меня нашел.

– И не услышала телефон? Он ведь тут, совсем рядом. – Броуди указал на тумбочку с другой стороны кровати.

– Нет, я… – Она хотела ответить, что отключила телефон, но вовремя вспомнила, что этот телефон как раз нельзя отключить. – Я же приняла снотворное. А после этого меня не разбудят даже вопли грешников в аду.

Броуди покачал головой:

– Выброшу эти проклятые таблетки в туалет. Ты становишься наркоманкой. – Он встал и отправился в ванную.

Эллен услышала, как он откинул крышку унитаза, и вскоре послышался отчетливый, равномерный звук льющейся жидкости, который все никак не заканчивался. Она улыбнулась. До сегодняшнего дня она считала Броуди ненормальным: он мог почти сутки обходиться без мочеиспускания. Потом, когда он все-таки шел в туалет помочиться, то казалось, это длится вечно. Поначалу она решила про себя, что ему достался мочевой пузырь размером с арбуз, не меньше. Теперь же она знала, что огромная емкость мочевого пузыря – просто одна из особенностей мужской половины…

– От Хупера ничего не слышно? – услышала она голос Броуди сквозь шум воды в раковине.

Эллен выждала пару мгновений, потом ответила:

– Он звонил сегодня утром, благодарил за ужин. А что?

– Я пытался сегодня отыскать его. Около полудня и потом пару раз днем. В гостинице ответили, что не знают, где он. А когда он звонил?

– Сразу после того, как ты ушел на работу.

– Не говорил, что собирается делать?

– Сказал… он сказал, что, возможно, будет работать на катере. Вроде так. Хотя точно не помню.

– Да? Странно.

– Что странно?

– По пути домой я заезжал в порт. Но начальник порта сказал, что не видел Хупера весь день.

– Может, он передумал?

– Должно быть, развлекается где-нибудь с Дейзи Уикер.

Эллен услышала, как шум льющейся воды стал тише и вскоре прекратился. Потом раздался шум сливаемой воды в унитазе…

Глава 9

В четверг утром Броуди вызвали по телефону к Вону на дневное совещание муниципального совета. Он уже знал, что повод к такому собранию может быть только один: открытие пляжей на праздник Четвертого июля, который выпадал на выходные. Прежде чем покинуть полицейский участок и отправиться в муниципалитет, Броуди тщательно продумал и взвесил все свои доводы.

Он понимал, что его возражения субъективны, основаны на его собственной интуиции, осторожности и не дающем покоя чувстве вины. Но Броуди был убежден в своей правоте. Открытие пляжей не станет для Эмити избавлением и ничего не решит. Все это просто какая-то азартная игра, в которой ни жителям городка – ни лично Броуди – не выиграть. Никто ведь не знал наверняка, что акула ушла. И все будут жить и надеяться хотя бы на ничью. Но Броуди был уверен, что в один прекрасный день они потерпят поражение…

Здание муниципалитета находилось в конце Мейн-стрит – там, где Мейн упиралась в Уотер-стрит. Оно служило поперечиной буквы «Т», образованной двумя улицами. Оно представляло собой внушительный особняк из красного кирпича с белой окантовкой и двумя колоннами у входа, построенный в псевдо-георгианском стиле. Перед зданием красовалась гаубица времен Второй мировой войны – памятник жителям Эмити, принимавшим в ней участие.

Этот дом подарил городу в конце двадцатых годов владелец инвестиционного банка, который почему-то вбил себе в голову, что однажды Эмити станет торговым центром восточного Лонг-Айленда. Он считал, что государственные чиновники должны вершить судьбы города в здании, соответствующем их высокому рангу, а не как прежде – в душных комнатках над ресторанчиком «Мельница», где прежде вершилась судьба Эмити. (В феврале 1930 года этот спятивший банкир, не сумевший предсказать не только будущее Эмити, но даже свое собственное, попытался вернуть себе это здание у города, заявив, что передавал его лишь во временное пользование. Однако ничего у него не получилось.)

Внутренние помещения ратуши были такие же до нелепости помпезные, как, впрочем, и само здание. Огромные, с высокими потолками и вычурными люстрами. Вместо того чтобы как-то перестроить дом изнутри, разбить на комнаты поменьше, городские управители придерживались более простого принципа: они просто набивали в каждую комнату побольше служащих. Один лишь мэр продолжал выполнять свои не слишком обременительные обязанности в гордом одиночестве.

Кабинет Вона располагался в угловой части ратуши на втором этаже. Окна выходили на юго-восток, и из них был виден почти весь город, а чуть дальше – и Атлантический океан.

За столом у входа в кабинет сидела секретарша мэра, Джанет Самнер, цветущая, приятная женщина. Броуди видел ее редко, но при этом испытывал почти отеческую симпатию и все ломал себе голову над тем, почему это она – в свои-то двадцать шесть лет! – до сих пор не замужем. Прежде чем войти к Вону, Броуди никогда не забывал поинтересоваться ее личной жизнью. А вот сегодня просто спросил:

– Все в сборе?

– Вроде все.

Броуди направился было в кабинет, а Джанет спросила:

– Разве вы не хотите узнать, с кем я теперь встречаюсь?

– Конечно, хочу, – ответил он, остановившись, и улыбнулся. – Простите. Все в голове перемешалось. И кто же этот счастливчик?

– Никто. У меня временная передышка. Но могу кое в чем признаться. – Понизив голос, она подалась вперед. – Я бы с удовольствием пофлиртовала с мистером Хупером.

– А он там?

Джанет кивнула.

– Интересно, когда его успели выбрать в муниципалитет?

– Не знаю, – сказала она. – Но он такой симпатичный…

– Боюсь тебя разочаровать, Джан, но парень уже занят.

– Кем?

– Дейзи Уикер.

Джанет рассмеялась.

– Что тут смешного? Я ведь только что разбил ваше сердце.

– Так вы ничего не знаете о Дейзи?

– Наверное, нет.

Джанет снова понизила голос:

– Она совсем чокнутая. У нее подружка… Ну, и все такое… Сами понимаете.

– Ну и дела, – сказал Броуди. – Какая у вас все-таки интересная работа, Джан.

Входя в кабинет, Броуди мысленно спросил себя: «Ну ладно, а где же Хупера вчера черти носили?»

Перешагнув порог, Броуди сразу понял, что сражаться предстоит в одиночку. Присутствующие члены муниципалитета были давними друзьями и союзниками Вона: Тони Кэтсулис, подрядчик, похожий на пожарный гидрант; Нэд Тэтчер, дряхлый старик, родственники которого на протяжении уже трех поколений владели гостиницей «Герб Абеляра»; Пол Коновер, хозяин винного магазина в Эмити, и Рейф Лопес (свою фамилию он произносил «Лупс»), темнокожий португалец, выбранный в совет черной общиной для отстаивания их прав и интересов.

Четверо членов муниципалитета расположились за журнальным столиком в одном конце огромной комнаты. Вон сидел за письменным столом в другом конце комнаты. Хупер стоял у южного окна и смотрел на океан.

– А где Альберт Моррис? – спросил Броуди у Вона после того, как поздоровался с остальными.

– Не смог приехать, – ответил Вон. – Наверное, ему нездоровится.

– А Фред Поттер?

– С ним та же история. Судя по всему, какой-то вирус. – Вон поднялся. – Ну что же, теперь все в сборе. Бери стул и двигайся поближе. – Он указал жестом в сторону журнального столика.

«Господи, как ужасно он выглядит, – подумал Броуди, наблюдая, как Вон волочит с другого конца комнаты стул с прямой спинкой. Глаза у Вона потемнели и запали. Кожа приобрела оттенок майонеза. – То ли он с похмелья, то ли не спал целый месяц».

Когда все уселись, Вон сказал:

– Вы все в курсе, зачем мы собрались. Думаю, среди нас остался лишь один, кого еще нужно убеждать. И который не понимает, что все мы должны делать.

– Ты имеешь в виду меня, – мрачно сказал Броуди.

Вон кивнул.

– Взгляни на проблему с нашей точки зрения, Мартин. Город гибнет. Люди лишаются работы. Магазины, которые планировалось открыть, так и не откроются. Никто не снимает дома, я уж не говорю о том, что их не покупают. День за днем мы держим пляжи закрытыми. И день за днем вбиваем еще один гвоздь в свой собственный гроб. Всем этим мы официально заявляем, что городу грозит опасность; мы сами говорим: держитесь от него подальше. И люди прислушиваются!

– Ну, хорошо, Ларри, ты откроешь пляжи к празднику, – сказал Броуди. – А теперь представь на секунду, что кто-нибудь погибнет.

– Это риск, конечно, но я считаю – да и все мы тоже, – что он того стоит.

– Но почему?

– Мистер Хупер, – обратился Вон к ихтиологу.

– Тому несколько причин, – сказал Хупер. – Прежде всего – никто не видел акулу целую неделю.

– Но ведь никто и не купался!

– Правильно. Но я каждый день выходил на катере в поисках акулы. Почти каждый, один день не выходил…

– Вот я как раз и хотел спросить, где вы были вчера?

– Вчера шел дождь, – ответил Хупер. – Разве не помните?

– Ну и чем вы занимались?

– Я просто… – Хупер сделал паузу, но затем продолжал: – Изучал пробы воды. И еще читал.

– Где? В своем номере?

– Какое-то время да. А что вы, собственно, от меня хотите?

– Я звонил вам в гостиницу. Сказали, что вас не было всю вторую половину дня.

– Ну, значит, выходил куда-то! – сердито огрызнулся Хупер. – Я ведь не обязан отмечаться у вас каждые пять минут, правда?

– Нет. Но вы приехали сюда работать, а не шляться по загородным клубам, завсегдатаем которых вы были когда-то.

– Послушайте, мистер, лично вы мне ни цента не платите. Поэтому я вправе делать все, что мне, черт возьми, захочется!

– Хватит вам, – вмешался Вон. – Ваша перепалка нам вовсе не на руку.

– Как бы то ни было, – продолжал Хупер, – я не заметил следов акулы. Ни единого признака. Вода теплеет с каждым днем. Как правило, – хотя не бывает правил без исключений, – большие белые акулы предпочитают более прохладную воду.

– Поэтому вы думаете, что наша подопечная ушла на север?

– Ну, или на глубину, туда, где холоднее. Она могла уйти и на юг. Вы никогда не угадаете ее намерения.

– Вот-вот, – заметил Броуди. – Их трудно предсказать. Значит, все, о чем вы говорите, – одни лишь догадки.

– Но здесь нельзя ничего утверждать наверняка, Мартин, – сказал Вон.

– Вот и скажи об этом Кристине Уоткинс. Или матери того погибшего мальчика. Кинтнера.

– Да знаю я! – нетерпеливо перебил Вон. – Но должны же мы что-нибудь предпринять. Нельзя же вот так сидеть сложа руки и ждать божьей милости. Бог не напишет нам на небе: «Акула ушла». Придется самим все взвесить и принять решение.

Броуди кивнул.

– Понимаю. Что еще нам скажет господин умник?

– Да что с вами? – удивился Хупер. – Меня просто попросили высказать свое мнение.

– Конечно, конечно, – ответил Броуди. – Ну, а все-таки?

– Все то же, что и раньше. Рыскать в этих водах акуле нет никакого резона. К тому же я не видел ее. Береговая охрана – тоже. На дне океана все спокойно. Отбросы с барж не сваливают в воду. Рыба ведет себя, как обычно. Вряд ли наша акула задержалась здесь. Мы бы ее заметили.

– Но ведь прежде тут таких акул и вовсе не было, не так ли?

– Правильно. Не могу этого объяснить. И сомневаюсь, чтобы кто-нибудь сумел.

– Хотите сказать, что такова воля божья?

– Ну, можно и так сказать.

– А против воли божьей мы бессильны. Так ведь, Ларри?

– Не могу взять в толк, куда ты клонишь, Мартин, – сказал Вон. – Должны же мы принять какое-то решение. На мой взгляд, выход здесь только один.

– Насколько понимаю, решение уже принято, – сказал Броуди.

– Можешь считать, что да.

– Ну, а если все-таки кто-нибудь погибнет? Кто тогда возьмет на себя ответственность? Кто будет разговаривать с мужем, матерью, женой погибшего? Кто им скажет: знаете, мы просто решили немного рискнуть… ну, и проиграли?

– Не будь же ты таким пессимистом, Мартин. Когда это случится – если это случится, а я просто ручаюсь, что опасаться нечего, – тогда и будем решать.

– Ну, знаешь, черт возьми! Мне надоело, что меня обливают грязью за твои ошибки.

– Да погоди, Мартин!

– Я серьезно. Если хочешь открыть пляжи, бери ответственность на себя.

– Постой, ты о чем?

– А о том, что пока я здесь начальник полиции и отвечаю за безопасность людей, пляжи открыты не будут!

– Вот что, Мартин, – проговорил Вон. – Если в выходные пляжи будут по-прежнему пустовать, ты недолго пробудешь на своей нынешней работе. И я вовсе не угрожаю тебе. Просто предупреждаю. У нас еще есть шанс спасти это лето. Но нужно объявить людям, что приезжать сюда не опасно. А как только люди услышат о том, что ты не собираешься открывать пляжи, то во всем обвинят тебя одного и вышвырнут из участка! Все со мной согласны?

– Еще бы! – сказал Кэтсоулис. – Я сам помогу им его вышвырнуть.

– Мои люди без работы, – сказал Лопес. – Если ты не дашь им работать, то и сам не сможешь.

– Хотите убрать меня? Пожалуйста, флаг вам в руки! – решительно сказал Броуди.

На столе у Вона зазвонил телефон. Он встал и с раздраженным видом пересек комнату. Потом поднял трубку.

– Я же просил, чтобы нас не беспокоили, – проворчал он. А через пару мгновений повернулся к Броуди: – Тебя. Джанет говорит, что срочно. Можешь поговорить прямо здесь или там, за дверью.

– Лучше выйду, – ответил Броуди, гадая, что же там такого произошло, если его вызывают с заседания муниципального совета. Может, снова нападение акулы? Он вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Джанет протянула ему телефонную трубку, но прежде чем она успела нажать на светящуюся кнопку, Броуди спросил:

– Скажите, Ларри звонил Альберту Моррису и Фреду Поттеру сегодня утром?

Джанет отвернулась.

– Мне велели никому ничего не говорить.

– Ответьте мне, Джанет. Я должен знать.

– А вы замолвите за меня словечко перед тем красавчиком, который сейчас у вас в кабинете?

– Договорились!

– Нет. Я звонила только тем четверым, которые сейчас сидят у Вона.

– Нажмите на кнопку.

Джанет нажала, и он проговорил:

– Броуди у телефона.

Находящийся в своем кабинете Вон увидел, что огонек погас, осторожно снял палец с рычага и прикрыл трубку ладонью. Потом обвел придирчивым взглядом всех присутствующих. Но все отвели глаза, даже Хупер, который решил, что чем меньше он будет вмешиваться в дела городских властей, тем для него же и лучше.

– Это Гарри, Мартин, – сказал Медоуз. – Я знаю, что ты на совете и тебе некогда. Поэтому просто выслушай меня. Я буду краток. Оказывается, наш Ларри Вон по уши в долгах.

– Ушам своим не верю!

– Слушай, говорю тебе! То, что он в долгах, еще ничего не значит. Важно то, кому он должен. Давно, быть может, лет двадцать пять назад, до того как у Ларри завелись деньги, у него заболела жена. Я уже не помню, что с ней стряслось, но что-то серьезное. И лечение стоило дорого. Я не очень хорошо помню, но, кажется, Ларри тогда проговорился, что его выручил один приятель – дал взаймы, и Вон как-то выкрутился. Должно быть, речь шла о нескольких тысячах долларов. Ларри назвал мне имя своего кредитора. Я бы пропустил его слова мимо ушей, но Ларри сказал, что этот человек многим охотно помогает в беде. А я был молод и тоже нуждался. Поэтому я записал имя приятеля Ларри и сохранил листок. Мне никогда не приходило в голову вытащить тот листок, пока ты не попросил меня кое-что разузнать. Так вот, приятеля Ларри зовут Тино Руссо.

– Ближе к делу, Гарри.

– Хорошо, хорошо. Ну, а теперь перейдем к настоящему. Пару месяцев назад, еще до этой истории с акулой, была учреждена компания «Каската истейтс». Это холдинговая фирма. Поначалу у нее не было активов в виде недвижимости. Первой ее сделкой стала покупка большого картофельного поля севернее Скотч-роуд. После того как лето в городе сложилось неудачно, «Каската» принялась скупать новые объекты недвижимости. Все делалось на законных основаниях. Компания явно получала поддержку со стороны и, пользуясь спадом на рынке, скупала недвижимость за бесценок. Но потом, как только в газетах появились первые сообщения об акуле, «Каската» развернулась по-настоящему. Чем ниже падали цены на недвижимость, тем больше она покупала. Все делалось быстро и без особого шума. Сейчас цены стали почти такими же, как во время войны, и «Каската» продолжает покупать и покупать. Причем предпочитает краткосрочные векселя. Их подписывает Ларри Вон, который числится президентом компании. А ее вице-президент и подлинный хозяин – Тони Руссо, которого «Таймс» уже много лет считает вторым лицом в одном из пяти нью-йоркских мафиозных кланов.

Броуди присвистнул сквозь зубы.

– И этот сукин сын ноет, что у него никто ничего не покупает. Все равно никак не возьму в толк, почему от него требуют, чтобы мы открыли пляжи.

– Точно не знаю. Более того, сомневаюсь, что на Ларри все еще кто-то давит. Может, он говорит так в приступе отчаяния. Думаю, что Ларри оказался в весьма трудном положении. Он больше не в состоянии ничего купить, даже сейчас, когда цены ниже некуда. Единственное, что спасло бы его от разорения, – это если ситуация на рынке кардинально изменится и цены резко подскочат вверх. Вот тогда он сможет выгодно продать все то, что приобрел. Ну, или прибыль получит Руссо – я ведь не знаю, на каких условиях они сотрудничают. Если же цены продолжат падать, или, иначе говоря, если толпа курортников так и не приедет в наш городок, то Вону рано или поздно придется платить по долговым обязательствам. А деньги-то ему взять негде. Сейчас, думаю, ему нужно погасить векселей на сумму больше полумиллиона. В общем, недвижимость либо перейдет к прежним владельцам, либо ее заберет Руссо, если, конечно, раздобудет наличные. Правда, слабо себе представляю, чтобы Руссо пошел на такой риск. Цены могут по-прежнему падать, и тогда ему тоже крышка. Мне кажется, Руссо все еще надеется что-то выжать из всего этого, но прибыль он получит только в том случае, если Вон добьется открытия пляжей. Тогда, если ничего страшного не произойдет и акула никого не съест, то цены на недвижимость довольно подскочат, и Вон сможет немного погреть руки. А Руссо получит свою долю – половину или на сколько там они договорились, – и «Каската» просто исчезнет. У Вона хватит денег, чтобы продержаться на плаву и не разориться. Если же акула еще раз на кого-нибудь нападет, то под удар попадет только Вон. Насколько я знаю, Руссо не вложил в это дело и пяти центов. Все это…

– Какой же ты мерзкий лжец, Медоуз! – раздался в трубке пронзительный крик Вона. – Попробуй только напечатай хоть слово, и я тебя просто засужу! – Послышался щелчок. Вон бросил трубку.

– Вот тебе и порядочность властей, – заметил Медоуз.

– Что будешь делать, Гарри? Сможешь что-нибудь напечатать?

– Нет, во всяком случае, не сейчас. У меня нет документов. Ты ведь не хуже меня знаешь, что мафия все глубже запускает лапу в дела Лонг-Айленда – в строительство, рестораны, во все. Но вывести их на чистую воду почти невозможно. Думаю, в случае с Воном мы вряд ли откопаем какие-нибудь нарушения – в строгом смысле этого слова. Мне надо покопаться во всем этом еще несколько дней, и тогда, возможно, удастся собрать факты, указывающие на его связи с мафией. Ну, то есть факты, которые нельзя опровергнуть, если Вон и впрямь решит обратиться в суд.

– Мне кажется, улик у тебя хватает, – заметил Броуди.

– Я много знаю, но у меня нет доказательств. Нет документов или хотя бы копий. Я только видел эти документы, и все.

– Думаешь, кто-нибудь из членов муниципалитета тоже замешан? Вообще-то на заседании Ларри всех настроил против меня.

– Нет. Ты имеешь в виду Кэтсоулиса и Коновера? Да нет, это просто старые друзья Ларри, и каждый обязан ему какой-нибудь мелочью. Что касается Тэтчера, то он слишком стар и труслив, чтобы даже пикнуть против мэра. А вот Лопес абсолютно чист. Он действительно озабочен тем, чтобы его избиратели получили работу.

– А Хупер знает что-нибудь? Очень уж он озабочен тем, что пляжи закрыты.

– Нет, и в этом я почти уверен. Я ведь и сам окунулся в это дело всего несколько минут назад, и, поверь, здесь еще много непонятных мест.

– Что же мне прикажешь теперь делать? Могу уволиться прямо сейчас. Я им сказал об этом еще до того, как ты сюда позвонил.

– Боже упаси, ни в коем случае! Без тебя нам никак не обойтись. Как только ты уйдешь, Руссо тут же сговорится с Воном, и они сделают шефом полиции своего человека. Ты, может, думаешь, что твои копы все честные и неподкупные, но готов поспорить, что Руссо сумеет найти такого, который ради пригоршни долларов будет готов поступиться служебным долгом – или просто ради поста начальника полиции.

– Да, но мне-то как поступить?

– На твоем месте я бы все-таки открыл пляжи.

– Боже мой, Гарри, но ведь именно этого они и добиваются! С таким же успехом я могу просто попросить у них взятку.

– Ты же сам говорил, что у твоих противников есть веские основания в пользу открытия пляжей. И думаю, что Хупер прав. Тебе ведь все равно рано или поздно придется открыть их, даже если мы никогда не увидим ту акулу. Так что можно распорядиться об этом прямо сейчас, чего ждать?

– И позволить мафии прибрать к рукам деньги.

– Ну, а что еще ты можешь сделать? Хочешь держать пляжи закрытыми? Поверь, Вон найдет способ избавиться от тебя и откроет их сам. Тогда ты станешь никому не нужным. Никому. Во всяком случае, если ты откроешь пляжи и ничего не случится, то город получит хоть какой-то шанс встать на ноги. Потом, несколько позднее, мы попробуем прижать Вона к стенке. Пока точно не знаю, как, но что-нибудь наверняка придумаем.

– Черт! – сказал Броуди. – Ладно, Гарри, я подумаю. Но если я и открою пляжи, то сделаю это по-своему. Спасибо, что позвонил. – Он повесил трубку и вернулся в кабинет мэра.

Вон стоял спиной к двери у южного окна.

– Заседание закончено, – сказал мэр, когда услышал, как вошел Броуди.

– Как так – закончено? – возразил Кэтсоулис. – Мы ведь еще ни черта не решили.

Вон резко развернулся.

– Закончено, Тони! – сказал он. – Не мешай мне. Все произойдет именно так, как нам нужно. Просто мне нужно побеседовать с шефом полиции. Ладно? Все остальные могут идти.

Хупер и четверо членов муниципалитета вышли из кабинета. Броуди наблюдал, как Вон всех выпроваживает. Ему было немного жаль мэра, но вместе с тем он никак не мог подавить в душе презрения к нему. Вон закрыл дверь, подошел к дивану и тяжело опустился на него. Уперевшись локтями в колени, он принялся растирать виски кончиками пальцев.

– Мы ведь были с тобой друзьями, Мартин, – сказал он. – Надеюсь, ими и останемся.

– Насколько верно то, что только что сообщил мне Медоуз?

– Я ничего тебе не скажу. Не могу. Достаточно сказать, что когда-то один человек меня выручил и теперь хочет, чтобы я этот должок ему вернул.

– Иными словами, Медоуз прав.

Вон посмотрел на Броуди, глаза у мэра были красные и влажные.

– Клянусь тебе, Мартин, если бы я только знал, как далеко все зайдет, я бы никогда в это не ввязался.

– На сколько ты влип?

– Сначала я был должен десять тысяч. Дважды пытался вернуть. Это было уже давно. Однако Тони с дружками ни за что не хотели брать. Повторяли, что это, мол, подарок и вообще не стоит беспокоиться. Но при этом до сих пор не вернули мою долговую расписку. Несколько месяцев назад они пришли ко мне, и я предложил им сто тысяч наличными. Они заявили, что это не все, что, мол, деньги им не нужны. Они хотели, чтобы я вложился в одно крупное дело. Они сказали, что от этого мы все выиграем.

– А теперь сколько должен?

– Одному только богу известно. Все до цента и даже больше. Наверное, около миллиона долларов. – Вон глубоко вздохнул. – Ты можешь мне помочь, Мартин?

– Единственное, чем могу помочь, – так это связать тебя с окружным прокурором. Если согласишься дать показания, то, наверное, им смогут предъявить обвинение в вымогательстве.

– Ты спятил?! Меня прикончат раньше, чем я вернусь домой от прокурора, а Элеонора останется ни с чем. Нет, не такой помощи я от тебя жду, Мартин…

– Знаю. – Броуди покосился на Вона, который стал похож на загнанного раненого зверя, и ему вдруг стало его жалко. Броуди начали одолевать сомнения. Правильно ли он поступил, препятствуя открытию пляжей? Что на него больше давит: ощущение своей вины или страх перед новым нападением акулы? Может, он просто хочет прикрыть свою задницу? Или все-таки его волнует судьба жителей города?

– Вот что я тебе скажу, Ларри. Я, так и быть, открою пляжи. Но не ради тебя, потому что если я этого не сделаю, ты все равно избавишься от меня и сделаешь все по-своему. Я открою пляжи потому, что уже сомневаюсь в том, что был прав…

– Спасибо, Мартин. Очень ценю.

– Я не закончил. Да, я открою пляжи. Но расставлю везде своих людей. А Хупер будет патрулировать в лодке. И каждый, кто придет на пляж, будет понимать, что там, в воде, небезопасно.

– Ты этого не сделаешь! – разозлился Вон. – Проще оставить их закрытыми.

– Сделаю, Ларри, сделаю.

– И что ты предпримешь? Поставишь знаки, предупреждающие об акуле? Или разместишь в газете объявление со словами: «Пляжи открыты – держитесь от них подальше». Да никто не сунется на пляж, если там будут копы!

– Не знаю точно, что я сделаю. Но что-то сделать нужно. Я не собираюсь притворяться, будто ничего не произошло.

– Ладно, Мартин. – Вон поднялся. – Ты не оставляешь мне выбора. Если тебя уволить, то уже завтра ты попрешься на пляж, начнешь там бегать по нему и кричать: «Акула! Акула!» Поэтому ладно. Но только, прошу тебя, не руби сплеча, Мартин. Если не ради меня, то хотя бы ради нашего города.

Броуди вышел из кабинета. Спускаясь по лестнице, он посмотрел на часы. Был уже второй час, и он проголодался. По Уотер-стрит он направился в единственную закусочную Эмити. Она принадлежала Полу Леффлеру, с которым Броуди учился в средней школе.

Открывая стеклянную дверь, Броуди услышал, как Леффлер говорит:

– …как чертов диктатор, если хотите. Понять не могу, что ему надо.

Заметив Броуди, Леффлер покраснел. В школе это был тощий подросток, но, взвалив на свои плечи отцовский бизнес, не смог устоять перед вкусными искушениями, которые окружали его здесь целый день. И теперь походил на грушу…

Броуди улыбнулся.

– Это ты обо мне, Поли?

– С чего ты взял? – сказал Леффлер и покраснел еще больше.

– Да ничего. Забудь. Если ты сделаешь мне сандвич – ржаной хлеб с ветчиной и швейцарским сыром и горчицей, – я, так и быть, порадую тебя кое-чем.

– Интересно, интересно! – Леффлер начал готовить сандвич. – Давай колись!

– Собираюсь на Четвертое июля открыть пляжи.

– О-о! Так это же здорово!

– А что, плохи твои дела?

– Совсем плохи, Мартин.

– У тебя всегда все плохо.

– Ну, не так же, как сейчас! Если в ближайшее время не станет лучше, из-за меня вспыхнут расовые волнения.

– О чем ты, не пойму?

– Нужно взять на лето двух курьеров. Очень нужно. Но двое мне просто не по карману. Не говоря о том, что двоих мне пока не загрузить работой. Поэтому могу временно взять только одного. Один из претендентов – белый, а другой – чернокожий.

– И кого же ты наймешь?

– Черного. Наверное, деньги ему нужнее. Молю бога, чтобы второй не оказался евреем.

Броуди вернулся домой в 17.10. Когда он подъезжал к дому, дверь открылась и навстречу выбежала Эллен. Она была вся в слезах и явно чем-то расстроена.

– Что случилось? – нахмурился Броуди.

– Слава богу, ты приехал! Пыталась дозвониться тебе на работу, но ты уже ушел. Иди сюда. Скорее!

Взяв мужа за руку, она потащила мимо двери к навесу, где они держали мусорные бачки.

– Вон там, – произнесла она, указывая на один из них. – Посмотри.

Броуди снял крышку с бачка. На пакете с отбросами бесформенной кучкой лежал кот Шона – здоровый, упитанный самец по кличке Фриски. Голова кота была свернута, а желтые глаза неестественно закатились.

– Как, черт возьми, это случилось? – спросил Броуди. – Машина сбила?

– Нет, какой-то мужчина! – Эллен зарыдала. – Какой-то негодяй убил нашего кота. Шон был здесь, когда все произошло. Из автомобиля у обочины вылез мужчина. Он поймал кота и принялся крутить ему голову, пока не сломал шею. Шон сказал, что слышал ужасный хруст. Потом этот человек швырнул кота на лужайку, сел в машину и укатил прочь.

– Он что-нибудь сказал?

– Не знаю. Шон дома. У него истерика, и я его понимаю. Мартин, что происходит?

Броуди с грохотом захлопнул крышку бачка.

– Вот сволочь! – выругался он. Горло у него сдавило, и он стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. – Пошли домой.

Через пять минут Броуди выскочил во двор. Он сорвал крышку с мусорного бачка и отбросил ее в сторону. Потом нагнулся и вытащил тело убитого кота. Отнес к машине, швырнул в открытое окошко и сел за руль. Он выехал на дорогу, и автомобиль, взвизгнув тормозами, рванулся вперед. Проехав сотню ярдов, Броуди в порыве ярости включил сирену.

Через несколько минут он подкатил к дому Вона – огромному каменному особняку в стиле Тюдоров на Спрейн-драйв неподалеку от Скотч-роуд. Он вылез из машины и, взяв мертвого кота за заднюю лапу, поднялся по ступенькам лестницы и позвонил. Броуди надеялся, что не встретит Элеонору.

Дверь открылась, и на пороге появился Вон.

– Привет, Мартин. Я…

Броуди поднял кота и сунул его мэру прямо под нос.

– Что ты на это скажешь, подонок?

Глаза Вона расширились.

– О чем ты? Не понимаю, о чем ты говоришь…

– Это дело рук одного из твоих прихвостней. Он убил кота прямо возле моего дома, на глазах у сына. Это ты велел?!

– Не сходи с ума, Мартин. – Вон, казалось, был искренне потрясен. – Я никогда бы так не поступил. Никогда.

Броуди опустил кота и спросил:

– Ты звонил своим дружкам после того, как я ушел?

– Ну… да. Но только для того, чтобы сообщить, что завтра пляжи будут открыты.

– И это все?

– Ну, да. А что?

– А то, что ты бессовестно врешь! – Броуди швырнул кота Вону в грудь, и кот упал на пол. – Знаешь, что заявил негодяй, который свернул шею моему коту, что прокричал моему восьмилетнему мальчику?

– Нет. Откуда мне знать?

– Он сказал то же самое, что и ты. А именно: «Передай своему отцу. Пусть не рубит сплеча».

Резко повернувшись, Броуди спустился с лестницы, а Вон остался стоять возле бесформенной кучки костей и шерсти…

Глава 10

Утро пятницы выдалось хмурым, небо брызгало легким дождиком, и единственная пришедшая искупаться молодая пара лишь окунулась наскоро как раз в то время, когда на пляж пришел один из людей Броуди. Хупер провел в патруле шесть часов и ничего не увидел. Вечером Броуди позвонил в Береговую охрану – узнать прогноз погоды. Он и сам толком не знал, что хотел бы услышать. Для трехдневного праздничного уик-энда полагалось бы желать чудесной, ясной погоды. Тогда в Эмити хлынули бы отдыхающие, и, если бы ничего не случилось, если бы никто ничего не увидел, то ко вторнику он, может быть, поверил бы, что акула ушла. Если бы ничего не случилось… Втайне же Броуди был бы рад ненастью с ветром, который прогнал бы людей с берега на весь уик-энд. Так или иначе, он молил своих богов отвратить беду.

А еще Броуди хотел, чтобы Хупер вернулся в Вудс-Хоул. Не потому только, что ихтиолог постоянно мозолил глаза, авторитетом специалиста отвергая его, Броуди, предостережения и опасения. Броуди знал, что Эллен разговаривала с ученым после вечеринки – по словам младшего Мартина, Хупер обещал взять их на пикник, поискать раковины. И потом тот случай в среду. Эллен сослалась на недомогание и определенно выглядела уставшей, когда он вернулся домой. Но где весь тот день был Хупер? И почему ушел от прямого ответа, когда Броуди спросил его об этом? Впервые за всю свою семейную жизнь Броуди задавался вопросами, испытывая при этом неловкую двойственность: он и упрекал себя за то, что подверг жену расспросам, и опасался узнать, что его сомнения возникли не на пустом месте.

* * *

Прогноз обещал ясную, солнечную погоду и юго-западный ветер в пять-десять узлов[12]. Может быть, оно и к лучшему, рассуждал Броуди. Если уик-энд пройдет хорошо и никто не пострадает, то, может быть, я и сам поверю. И тогда Хупер точно уберется отсюда.

Броуди обещал ихтиологу связаться с ним, как только поговорит с Береговой охраной. Телефон на кухне был, но неподалеку Эллен мыла посуду после ужина. Броуди знал, что Хупер снял номер в «Гербе Абеляра». Краешек телефонной книги высовывался из-под горки счетов, листочков для записей и комиксов, скопившихся на кухонном столе. Он даже потянулся за ней, но в последний момент остановился.

– Надо позвонить Хуперу. Не видела телефонную книгу?

– Шесть пять четыре три, – отозвалась Эллен.

– Это что?

– Номер «Герба Абеляра». Шесть пять четыре три.

– Откуда ты знаешь?

– Я хорошо запоминаю телефонные номера. Ты же в курсе. Никогда на память не жаловалась.

Да, он это знал, а потому выговорил себе за дурацкий трюк и набрал номер.

– «Герб Абеляра», – произнес молодой мужской голос ночного дежурного.

– Будьте добры, номер Мэтта Хупера.

– Извините, сэр, вы не скажете, в каком он номере?

– Нет. – Броуди прикрыл ладонью трубку и повернулся к жене: – Случайно не знаешь его номер?

Эллен взглянула на него и после секундной паузы покачала головой.

– Нашел, – сказал дежурный. – У него четыреста пятый.

Хупер взял трубку после второго звонка.

– Броуди беспокоит.

– Да. Привет.

Глядя в стену, Броуди постарался представить, как выглядит номер ихтиолога. Воображение нарисовало что-то вроде небольшой темной мансарды, пятна на простынях, тяжелый запах секса… На мгновение показалось, что он сходит с ума.

– Похоже, завтра наш день. Прогноз погоды хороший.

– Да, слышал.

– Тогда увидимся завтра на пристани.

– Во сколько?

– Думаю, в полдесятого. Раньше купаться никто не пойдет.

– О’кей. Значит, в девять тридцать.

– Договорились. И, кстати, как у вас с Дейзи Уикер? Сладилось?

– Что?

Броуди уже корил себя за несдержанность.

– Ничего. Обычное, знаете ли, любопытство. Просто хотел узнать, как вы с ней…

– Да… Ну, раз уж вы упомянули. Это у вас служебная обязанность такая, интересоваться личной жизнью окружающих?

– Проехали. Считайте, я ни о чем не спрашивал. – Броуди положил трубку. Лжец, подумал он. Что, вообще, здесь происходит? Он повернулся к Эллен: – Хотел спросить. Мартин говорил что-то про пикник на берегу. Это когда?

– Пока ничего конкретного. Время не определено. Просто было такое предложение.

– А… – Броуди взглянул на жену, но она не ответила. – По-моему, тебе пора лечь.

– С чего это ты так решил?

– Тебе же нездоровилось. И ты уже второй раз моешь один и тот же стакан. – Он взял из холодильника пиво и дернул за металлический язычок, оторвав его от банки.

– Да чтоб тебя! – выругался Броуди и, швырнув полную банку в мусорную корзину, вышел из комнаты.

* * *

В субботний полдень Броуди стоял на вершине дюны, возвышавшейся над пляжем Скотч-роуд, чувствуя себя наполовину секретным агентом и наполовину идиотом. На нем была рубашка поло и купальные трусы, купленные специально по такому случаю. Его раздражал вид собственных белых и почти безволосых – а все из-за того, что столько лет носил брюки! – ног. Он не выглядел бы одиноким как перст, будь рядом Эллен, но она отговорилась, заявив, что воспользуется его отсутствием, чтобы заняться отложенными домашними делами. В пляжной сумке, стоявшей на песке у его ног, лежали бинокль, портативная рация, две банки пива и завернутый в целлофан сандвич. На расстоянии от четверти до полумили от берега медленно дрейфовала в восточном направлении «Флика». Сегодня я хотя бы знаю, где он, думал, поглядывая на катер, Броуди.

Насчет погоды Береговая охрана не ошиблась: теплый, безоблачный денек, ветерок с моря. Столпотворения на пляже не наблюдалось. С десяток подростков рассыпались группками по берегу. Несколько пар просто дремали на солнышке, неподвижные, как трупы, словно малейшее шевеление могло нарушить генерирующие загар космические ритмы. Одна семья развела прямо на песке костер на древесных углях, и ветерок приносил аромат жарящегося гамбургера.

Желающих искупаться пока еще не нашлось. В разное время две пары родителей отводили детишек поплескаться на мелководье, но уже через несколько минут – то ли устав от скуки, то ли изнервничавшись из-за акулы – отзывали их на берег.

Услышав за спиной потрескивание сухой травы, Броуди обернулся. Мужчина и женщина – оба ближе к пятидесяти и оба страдающие от избыточного веса – взбирались по склону дюны, волоча за собой двух упирающихся детишек. Мужчина был в брюках хаки, футболке и кедах. Женщина – в цветастом платье, сбившемся вверх и открывавшем целлюлитные бедра. В руке она несла пару сандалий. Внизу, у Скотч-роуд, стоял кемпер «Виннебаго».

– Чем могу помочь? – спросил Броуди, когда семейство поднялось на вершину дюны.

– Это тот пляж? – осведомилась женщина.

– А какой именно пляж вы ищете? Общественный находится…

– Тот, точно. – Мужчина вытащил из кармана карту. В голосе его безошибочно угадывался акцент уроженца Квинса. – Мы свернули с Двадцать седьмой и проехали вот по этой дороге прямиком сюда. Так что да, он самый.

– А где акула? – спросил полный мальчуган лет тринадцати. – Вы же говорили, что мы едем посмотреть на акулу.

– Помолчи, – одернул его отец и повернулся к Броуди: – И где та акула, про которую все говорят?

– Какая акула?

– Та, что убивает людей. Я по телевизору видел, по трем разным каналам. Акула-убийца. Где-то здесь.

– Акула действительно была, – сказал Броуди. – Но теперь ее здесь нет. И, будем надеяться, она уже не вернется.

Секунду-другую толстяк смотрел на Броуди, потом фыркнул.

– То есть мы притащились сюда за тридевять земель посмотреть на акулу, которой здесь нет? По телевизору другое говорили.

– Ничего не поделаешь. Не знаю, кто вам обещал, что вы увидите акулу. Они ведь, знаете ли, не выходят на берег, чтобы поздороваться с вами за ручку.

– Не надо, приятель, со мной шутки шутить.

Броуди выпрямился.

– Послушайте, мистер, – сказал он, доставая бумажник из поясной сумки-кошелька и показывая полицейский жетон. – Я шеф полиции в этом городе. Не знаю, кто вы такой и кем себя воображаете, но являться на частный пляж и вести себя вот так по-хамски непозволительно. Говорите, что вам нужно, или проваливайте.

Толстяк сразу же сбавил тон.

– Извините. Это все чертова дорога, да еще ребята орут над ухом… Думал, хотя бы уж акулу увидим. Собственно, из-за нее и приехали.

– Два с половиной часа в пути, чтобы посмотреть на акулу?

– Делать-то больше нечего. В прошлый уик-энд ездили в «Джангл хабитит». В этот планировали побывать на побережье в Джерси. Но потом услышали про вашу акулу. Ребята никаких акул раньше не видели.

– Надеюсь, и сегодня не увидят.

– Черт.

– Ты говорил, что мы увидим акулу, – заныл один из мальчишек.

– Закрой рот, Бенни! – Толстяк снова повернулся к Броуди: – Ничего, если мы здесь перекусим?

Гостей можно было бы отправить на городской пляж, но без парковочного талона им пришлось бы поставить кемпер не меньше, чем в миле от берега, поэтому он решил иначе.

– Ладно. Но если кто-то пожалуется, вам придется уйти, хотя я сомневаюсь, что вы помешаете кому-то сегодня. Располагайтесь, но чтоб никакого мусора – ни спички, ни обертки от жевательной резинки, – а иначе придется выписать штраф.

– О’кей. – Толстяк посмотрел на жену: – Ты кулер взяла?

– Оставила в кемпере. Я же не знала, что мы здесь останемся.

– Черт. – Он потрусил, отдуваясь, вниз по склону. Женщина и мальчики отошли футов на двадцать-тридцать и сели на песок.

Броуди посмотрел на часы – 12.15, достал из пляжной сумки портативную рацию и нажал кнопку вызова.

– Ты на связи, Леонард? – Он отпустил кнопку.

Секундой позже из динамика прорвался скрипучий голос:

– Вас слышу, шеф. Прием.

Хендрикс сам вызвался провести уик-энд на пляже, став, таким образом, третьей вершиной дозорного треугольника. («Ты тут скоро совсем приживешься», – заметил на это Броуди. Хендрикс рассмеялся: «Точно, шеф. Если уж собираешься поселиться в таком месте, то и себя надо привести в соответствующий вид».)

– Что у тебя там? Ничего не случилось?

– Ничего особенного, но есть одна маленькая проблема. Ко мне постоянно подходят люди и предъявляют билеты. Прием.

– Билеты на что?

– Входные, на пляж. Утверждают, что приобрели в городе специальные билеты, дающие разрешение пройти на пляж в Эмити. Вам бы надо самому взглянуть. Я как раз держу сейчас такой. Здесь написано: «Акулий пляж. Входной на одно лицо. Цена – два пятьдесят». Думаю, какой-то умник неплохо наваривается, сбывая людям никчемные бумажки. Прием.

– И как они реагируют, когда ты возвращаешь им билеты?

– Злятся, конечно, когда слышат, что их провели и что вход на пляж бесплатный. А потом просто бесятся, когда я говорю, что ставить машину на парковке нельзя без разрешения. Прием.

– Продавца билетов описали?

– Говорят, какой-то парень. Мол, встретили его на Мейн-стрит, и он сказал, что на пляж без билета не пускают. Прием.

– Нужно узнать, кто, черт возьми, продает эту «липу», и прекратить безобразие. На парковке есть телефонная будка. Позвони в участок и передай от меня, чтобы кто-нибудь отправился на Мейн-стрит и задержал этого мерзавца. Если не здешний, пусть выставят из города. Если живет здесь, пусть посадят за решетку.

– На каком основании? Прием.

– На каком угодно. Пусть пошевелят мозгами. За мошенничество, в конце концов. Главное – убрать его с улицы.

– О’кей, шеф.

– Еще что-то?

– Нет, ничего. Здесь еще ребята с телевидения, выездная бригада, но они только людей расспрашивают, вот и все. Прием.

– Расспрашивают о чем?

– Как обычно. Ну, сами же знаете. Не боитесь ли вы купаться? Что думаете об акуле? Такого рода ерунда. Прием.

– Давно они там?

– С утра. А сколько еще пробудут, не знаю, ведь в воду никто не лезет. Прием.

– Ладно, лишь бы проблем не создавали.

– Понятно. Прием.

– О’кей. И вот что, Леонард, не надо все время говорить «прием». Я и так понимаю, когда ты заканчиваешь.

– Действую по инструкции, шеф. Чтобы никаких неясностей. Прием и конец связи.

Немного подождав, Броуди снова нажал кнопку вызова.

– Хупер, это Броуди. Что у вас там? – Ответа не было. – Броуди вызывает Хупера. Слышите меня?

Он уже собирался вызвать ихтиолога в третий раз, когда услышал голос:

– Извините. Был на корме. Вроде бы что-то увидел.

– Что именно увидели?

– Ничего. Точно. Показалось. Обман зрения.

– А что показалось?

– Трудно сказать. Ничего определенного. Как будто тень. Игра света на воде.

– И больше ничего?

– Ничего. За все утро ничего.

– Хорошо бы так оно и оставалось. Свяжусь позже.

– Отлично. Через пару минут буду в виду городского пляжа.

Броуди убрал бинокль в сумку и достал сандвич. Хлеб, лежавший на пластиковом пакете со льдом и баночным пивом, остыл и почерствел.

К половине третьего пляж почти опустел. Кто-то отправился играть в теннис, кто-то – ходить под парусом, кто-то – в парикмахерскую. Остались только с полдюжины подростков и семейство из Квинса.

Солнце припекало, ноги начали краснеть, и Броуди набросил на них полотенце. Потом снова достал рацию и вызвал Хендрикса.

– Что нового, Леонард?

– Ничего, шеф. Прием.

– Кто-нибудь купается?

– Нет. Дальше мелководья не идут. Прием.

– Вот и у меня то же самое. Что там насчет продавца билетов?

– Ничего, но билеты никто больше не продает. Наверно, спугнули. Прием.

– А парни с телевидения?

– Их уже нет. Уехали буквально только что. Интересовались, где вы. Прием.

– А я им зачем понадобился?

– Понятия не имею. Прием.

– Ты им сказал?

– Конечно. А что тут такого? Прием.

– О’кей. Поговорим потом.

Броуди решил прогуляться. Он надавил пальцем на красноватое пятно на бедре – оно побелело. Он убрал палец – пятно мгновенно вспыхнуло. Броуди поднялся, обернул вокруг пояса полотенце, спасая от солнца бедра, и с рацией в руке направился к воде.

Звук автомобильного мотора заставил его обернуться. Поднявшись на вершину дюны, он увидел припарковавшийся на Скотч-роуд белый автофургон с черной надписью на боковой панели: «Ти-Ви-ньюз». Дверца со стороны водителя открылась, и вышедший из машины мужчина побрел по песку к Броуди.

Молодой, с длинными, вьющимися волосами и закрученными усами, он показался Броуди смутно знакомым.

– Шеф Броуди? – спросил он, подойдя ближе.

– Он самый.

– Мне так и сказали, что вы здесь. Меня зовут Боб Мидлтон. Четвертый канал новостей.

– Репортер?

– Да. Моя команда в машине.

– По-моему, я где-то вас видел. Чем могу помочь?

– Я хотел бы взять у вас интервью.

– По какому вопросу?

– Меня интересует все, что связано с акулой. Почему вы открыли пляжи?

Броуди на секунду задумался. Какого черта? От небольшой рекламы городу хуже не станет, тем более сейчас, когда вероятность какой-либо неприятности сошла на нет.

– Хорошо. Где вы хотите его провести?

– На берегу. Я скажу ребятам. Нам понадобится несколько минут, чтобы все установить, так что если у вас есть какие-то дела, занимайтесь ими. Когда будем готовы, я вас позову.

Мидлтон побежал к фургону.

Никаких особенных дел у Броуди не было, и он, вспомнив, что собирался прогуляться, снова направился к воде.

Проходя мимо группы подростков, полицейский услышал, как какой-то парнишка сказал:

– Так что? Смельчаки найдутся? Десять баксов есть десять баксов.

– Прекрати, Лимбо. Не надо, – обратилась к нему стоявшая рядом девушка.

Притворившись, что рассматривает что-то в море, Броуди остановился футах в пятнадцати от ребят.

– А что тут такого? – возразил парень. – Хорошее предложение. Только думаю, вам всем слабо`. Ну? Вы же пять минут назад доказывали, что никакой акулы здесь и быть не может.

– Если такой смелый, почему сам не идешь? – спросил кто-то.

– Потому что я спорю. Из вас же никто мне десятку не даст. Так что скажете?

Какое-то время все молчали, потом в разговор вступил другой парень:

– Точно десять баксов? Наличными?

– Посмотри, вот они. – Лимбо помахал десяткой.

– И далеко мне надо заплыть?

– Сейчас прикину. Пусть будет сто ярдов. Вполне подходящая дистанция. Согласен?

– А как я определю, что проплыл сто ярдов?

– Наугад. Просто плыви, а потом остановись. Если я решу, что достаточно, помашу рукой, и ты вернешься.

– Договорились. – Паренек, принявший пари, поднялся.

– Да ты рехнулся, Джимми, – вмешалась девушка. – Что тебе там нужно, в воде? Обойдешься и без этой десятки.

– Думаешь, я боюсь?

– Насчет того, что кто-то боится, разговора не было, – ответила девушка. – Просто в этом нет никакой необходимости.

– Десять баксов лишними не бывают, – возразил парень. – Тем более после того, как твой старик срезал твои расходы из-за «косячка» на свадьбе тетушки.

Он повернулся и побежал к воде.

– Эй! – окликнул его Броуди.

Парень остановился.

– Что?

Броуди подошел к нему.

– Куда собрался?

– Иду купаться. А вы кто такой?

Броуди достал бумажник и показал жетон.

– Хочешь поплавать?

Паренек оглянулся на своих друзей.

– Ну да. А что тут такого? Это ведь не противозаконно?

Броуди качнул головой и, понизив голос, чтобы его не слышали, спросил:

– Хочешь, я не разрешу тебе идти в воду?

Парень нерешительно посмотрел на него, задумался на секунду, потом покачал головой.

– Нет, не надо. Мне десятка не помешает.

– Не задерживайся в воде слишком долго, – напутствовал его Броуди.

– Не буду, – пообещал парень и, вбежав в воду, бросился навстречу волне и поплыл.

Броуди услышал за спиной бегущие шаги. Боб Мидлтон пронесся мимо и крикнул вслед пловцу:

– Эй! Подожди! Вернись!

Паренек поднялся.

– Что случилось?

– Ничего. Хочу пощелкать, как ты входишь в воду. Ладно?

– Ладно, – согласился Джимми и пошел к берегу.

Мидлтон повернулся к Броуди:

– Хорошо, что успел перехватить мальчишку, пока не заплыл слишком далеко. Хотя бы одного купающегося сегодня снимем.

К ним подошли еще двое. Один нес 16-миллиметровую камеру и треногу. На нем были ботинки армейского образца, брюки в стиле «милитари», рубашка хаки и кожаный жилет. Другой – пониже, постарше и полнее, в мятом сером костюме – тащил прямоугольную металлическую коробку с кнопочками, переключателями и шкалами. На шее у него висели наушники.

– Ставь здесь, Уолтер, – сказал Мидлтон. – Дай знать, когда будешь готов. – Он достал из кармана записную книжку и принялся задавать пареньку вопросы.

Мужчина в сером костюме подошел к Мидлтону и протянул ему микрофон. Потом, держа в руке катушку с питающим проводом, вернулся к оператору.

– Готов, – подал голос оператор.

– Мне нужно уровень звука настроить, – сказал мужчина с наушниками.

– Скажи что-нибудь. – Мидлтон поднял микрофон и поднес ко рту парнишки.

– А что вы хотите, чтобы я сказал?

– Хорошо, – кивнул мужчина с наушниками.

– О’кей, – сказал Мидлтон. – Сначала возьмешь натуру, потом перейдешь на двойной, понятно? Подай знак, когда приготовишься.

Оператор приник к окуляру, поднял палец и через секунду нацелил его на Мидлтона.

– Пошел.

– Сегодня, с самого раннего утра, мы находимся на пляже Эмити, где пока еще, насколько нам известно, ни один человек не осмелился войти в воду. До сих пор акулу никто не видел, но угроза ее появления сохраняется. Здесь, рядом со мной, находится Джим Прескотт, только что решившийся искупаться. Скажи, Джим, тебя не беспокоит, что там может плавать кое-что еще?

– Нет, – ответил Джимми. – Не думаю, что там что-то есть.

– То есть тебе не страшно.

– Нет, нисколько.

– Ты хорошо плаваешь?

– Неплохо.

Мидлтон протянул руку.

– Что ж, удачи, Джим. Спасибо, что поговорил с нами.

Паренек пожал Мидлтону руку.

– Ага. А что мне делать теперь?

– Стоп! – скомандовал Мидлтон. – Пройдем еще раз с самого начала. Секунду. – Он повернулся к пареньку: – Никаких вопросов, Джим, понятно? Я говорю спасибо, ты поворачиваешься и идешь к воде.

– Ладно. – Джимми уже дрожал и растирал ладонями плечи.

– Эй, Боб, – крикнул оператор. – Парнишке надо вытереться. Нельзя, чтобы он был в кадре мокрый, если только собирается войти в воду.

– Да, правильно, – согласился Мидлтон. – Можешь вытереться, Джим?

– Запросто. – Паренек подбежал к своим друзьям и быстренько вытерся полотенцем.

– Что тут происходит? – прозвучал за спиной у Броуди голос толстяка из Квинса.

– Телевидение. Хотят снять, как парнишка заходит в воду.

– Вот как? Эх, жаль, я плавки не взял.

Между тем Мидлтон повторил сценку, поблагодарил интервьюируемого, и Джимми побежал к воде.

Мидлтон подошел к оператору.

– Снимай, Уолтер. А ты, Ирв, убери звук. Материал пригодится как дополнительный.

– Сколько отснимем? – спросил оператор, продолжая вести камеру за пловцом.

– Сотню футов или около того. Подождем, пока парнишка вернется. Но на всякий случай оставайся наготове.

Звук работающего вдалеке мотора «Флики» давно стал привычным фоном, и Броуди уже перестал обращать на него внимание. Он сделался такой же неотъемлемой частью общей картины, как шум набегающих волн. Но в какой-то момент приглушенный рокот двигателя сменился надсадным рыком.

Оторвав взгляд от плывущего Джимми, Броуди увидел, как лодка быстро и резко развернулась. Никогда раньше в своем обычном патрулировании такого маневра Хупер не совершал. Полицейский включил рацию.

– Вы что-то увидели?

Катер замедлил ход и остановился.

Услышав, что говорит Броуди, Мидлтон повернулся к Ирвингу:

– Пиши звук. Уолтер, снимай.

Он поспешил к полицейскому.

– Что-то есть, шеф?

– Пока не знаю и попробую выяснить. – Броуди снова поднес ко рту рацию. – Хупер?

– Да, но что это было, сказать не могу. Опять та самая тень. Теперь пропала. Может, у меня просто глаза устали.

– Записал, Ирв? – спросил Мидлтон.

Звукооператор покачал головой – нет.

– Там у нас парнишка плывет, – сказал Броуди.

– Где?

Мидлтон сунул микрофон чуть ли не в лицо Броуди. Полицейский оттолкнул микрофон, но Мидлтон тут же повторил попытку.

– Ярдах в тридцати-сорока от берега. Я, пожалуй, скажу ему вернуться. – Броуди затолкал рацию под полотенце на поясе, сложил руки рупором и крикнул: – Эй, там! Давай назад!

– Господи! – поморщился звукооператор. – Вы меня глухим сделаете.

Но Джимми не слышал и продолжал плыть в открытое море, удаляясь от берега.

Парень, предлагавший десять долларов, подошел к краю воды.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Ничего, – ответил Броуди. – Я просто думаю, что ему надо вернуться.

– А вы кто?

Мидлтон встал между подростком и Броуди и теперь наклонял микрофон то в одну, то в другую сторону.

– Шеф полиции, – бросил Броуди. – А теперь убирайся отсюда! – Он повернулся к телевизионщику: – А вы держите ваш чертов микрофон подальше от моего лица, понятно?

– Не беспокойся, Ирв, – сказал Мидлтон. – Это мы вырежем.

Броуди снова включил рацию.

– Хупер, парень меня не слышит. Подойдите сюда и скажите ему, чтобы возвращался. Сможете?

– Разумеется. Буду через минуту.

* * *

Акула ушла в глубину и двигалась теперь в нескольких футах над песчаным дном, в восьмидесяти футах под «Фликой». Вот уже несколько часов ее сенсорная система отслеживала идущий сверху странный звук. Дважды акула поднималась к поверхности, держась на глубине одного-двух ярдов, оценивая двигающееся вверху шумное существо всеми органами чувств. И дважды она ныряла, не решаясь ни напасть, ни уйти.

Броуди увидел, как шедший на запад катер повернул к берегу, всколыхнув фонтан брызг подпрыгнувшей кормой.

– Возьми лодку, Уолтер, – сказал Мидлтон.

Акула ощутила изменение в характере шума, который сначала стал громче, а потом начал слабеть по мере удаления катера. Рыба развернулась, словно самолет, заложив крутой и плавный вираж, и последовала за уходящим звуком.

Паренек остановился, поднял голову и посмотрел в сторону берега.

Броуди замахал руками.

– Назад!

Джимми помахал в ответ и повернул к берегу. Плыл он хорошо, на вдохе поворачивая голову влево и ритмично работая ногами и руками. По прикидкам Броуди, парнишка находился ярдах в шестидесяти от берега и мог преодолеть это расстояние за минуту или чуть больше.

– Что происходит? – прозвучавший рядом голос принадлежал мужчине из Квинса, за спиной которого переминались улыбающиеся сыновья.

– Ничего, – ответил Броуди. – Просто не хочу, чтобы парень заплывал слишком далеко.

– Акула? – спросил толстяк.

– Вот клево, – обрадовался один из его мальчиков.

– Ничего здесь нет! – заявил Броуди. – Возвращайтесь-ка туда, где были.

– Да будет вам, шеф. Мы из такой дали приехали.

– Убирайтесь! – не выдержал Броуди.

На скорости пятнадцать узлов Хуперу понадобилось не более тридцати секунд, чтобы пройти пару сотен ярдов и приблизиться к пловцу. Он остановился в нескольких ярдах от мальчика, но выключать двигатель не стал. Подойти ближе Хупер опасался, так как мог попасть в волны на линии прибоя.

Услышав шум мотора, Джимми поднял голову.

– Что случилось?

– Ничего. Ты просто плыви.

Джимми опустил голову и поплыл. Очередная волна подхватила его и перенесла ближе к берегу. Еще два-три гребка, и он коснулся ногами дна. Вода здесь была ему по плечи.

– Выходи! – крикнул Броуди.

– Я и выхожу. Да в чем вообще дело?

В нескольких ярдах позади Броуди стоял с микрофоном в руке Мидлтон.

– Что снимаешь, Уолтер?

– Мальчишку, – ответил оператор. – И копа. Обоих.

– Хорошо. Ты пишешь, Ирв?

Звукооператор кивнул.

Мидлтон поднял микрофон.

– Леди и джентльмены, здесь что-то происходит, но мы не знаем, что именно. Наверняка можно говорить только о том, что Джим Прескотт пошел поплавать, а потом человек на лодке внезапно увидел что-то в воде. Прямо сейчас шеф полиции Броуди пытается как можно скорее вернуть мальчика на берег. Может быть, появилась акула, но это только предположение.

* * *

Чтобы отступить от волн, Хупер дал задний ход и бросил взгляд за корму. Серебристая полоса в серо-голубой воде могла быть бликом на волне, но, что странно, двигалась независимо, сама по себе. В первые секунды он не сообразил, что именно видит, и даже когда понял, очертания рыбы еще не проступили достаточно четко.

– Берегись! – крикнул он.

– Что там? – забеспокоился Броуди.

– Рыба! Вытаскивайте парня! Быстро!

Джимми тоже услышал крики и попытался бежать, но вода подступала к груди, и все его движения оставались замедленными и неловкими. Накатившая волна толкнула его в сторону. Он споткнулся, снова выпрямился и наклонился вперед.

Броуди вбежал в воду и протянул руку, но волна ударила его в колени и отбросила назад.

– Человек на лодке прокричал что-то насчет рыбы, – заговорил в микрофон Мидлтон. – Имел ли он в виду акулу, я не знаю.

– Акула? – Толстяк из Квинса шагнул к телевизионщику. – Я ее не вижу.

– А вы кто? – спросил Мидлтон.

– Лестер Краслоу. Хотите взять у меня интервью?

– Отойдите.

Пловец шел намного быстрее, раздвигая воду грудью и руками, и не видел, как за спиной у него появился плавник, острое коричневато-серое лезвие.

– Вон она! – крикнул Краслоу. – Видишь, Бенни? Дейви? Вон там!

– Ничего не вижу, – сказал один из мальчиков.

– Вот она, Уолтер! – Мидлтон протянул руку. – Видишь?

– Навожу, – ответил оператор. – Есть! Поймал!

– Быстрее! – Броуди торопил пловца, продвигаясь ему навстречу. В широко раскрытых глазах Джимми метался страх. Из раздувшихся ноздрей вытекали сопли и вода.

Полицейский схватил парня за руку, потянул к себе, и они вместе вышли, пошатываясь, из воды.

Плавник скрылся из виду, и акула, держась ближе к океанскому дну, ушла в глубину.

– Ты в порядке? – спросил Броуди, поддерживая парня.

– Я хочу домой, – ответил Джимми.

– Нисколько не сомневаюсь. – Броуди вместе с Джимми направился к компании подростков, но их перехватил Мидлтон.

– Можете повторить это для меня?

– Повторить что?

– То, что сказали сейчас мальчишке. Можно сделать это еще раз?

– Прочь с дороги! – рассвирепел Броуди и, подведя Джимми к друзьям, обратился к зачинщику спора: – Отведите его домой. И отдай ему десять долларов.

Бледный от страха Лимбо кивнул.

Оглядевшись, Броуди увидел свою покачивающуюся на морской пене рацию. Он поднял ее, вытер и нажал кнопку вызова.

– Леонард? Слышишь меня?

– Слышу, шеф. Прием.

– Здесь была акула. Если у тебя там есть кто-то в воде, пусть выйдут. Немедленно. И оставайся на месте, пока мы тебя не сменим. Не подпускай никого к воде. Пляж официально закрыт.

– Будет сделано, шеф. Кто-нибудь пострадал? Прием?

– Слава богу, никто. Но едва-едва.

– О’кей, шеф. Конец связи.

Броуди направился к тому месту, где осталась пляжная сумка, но его окликнул Мидлтон:

– Шеф, как насчет небольшого интервью?

Броуди остановился, хотя с удовольствием послал бы телевизионщика ко всем чертям.

– Что вы хотите узнать? Вы видели то же, что и я.

– Всего лишь пара вопросов.

Броуди со вздохом повернулся к камере.

– Ну ладно, спрашивайте.

– Сколько пленки у тебя осталось? – поинтересовался у оператора Мидлтон.

– Около пятидесяти футов, так что ты покороче.

– Хорошо. Снимай.

– Снимаю.

– Ну что, шеф Броуди, удача была на вашей стороне, не так ли?

– Да, нам повезло. Парень мог и погибнуть.

– Можете ли вы сказать, что это была та же акула, которая уже убила несколько человек?

– Не знаю, но вполне может быть.

– Что вы предпримете теперь?

– Пляжи закрыты. На данный момент это все, что я могу сделать.

– Наверно, вам придется заявить, что купаться здесь, в Эмити, сейчас опасно.

– Да, придется, вы правы.

– Что это значит для Эмити?

– Проблемы, мистер Мидлтон. У нас большие проблемы.

– Оглядываясь назад, как вы относитесь сейчас к вашему собственному решению открыть сегодня пляжи?

– Как отношусь? Что за вопрос? Разумеется, я зол, раздражен, недоволен. Утешаю себя тем, что никто не пострадал. Вам этого достаточно?

– Вполне. Спасибо, шеф Броуди, – с улыбкой поблагодарил его Мидлтон и, помолчав, обратился к своей команде: – Ну что ж, давайте сворачиваться. Возвращаемся и займемся монтажом.

– Как насчет завершения? – спросил оператор. – У меня еще осталось футов двадцать пять.

– О’кей. Подожди немного, пока я придумаю что-нибудь глубокомысленное.

Броуди подобрал полотенце, взял пляжную сумку и зашагал через дюну к своей машине. На Скотч-роуд он увидел кемпер и собравшуюся у машины семейку из Квинса.

– Это была та акула-убийца? – спросил толстяк.

– Кто ее знает, – пожал плечами Броуди. – Да и какая разница?

– Меня не впечатлила, да и виден был один только плавник. Ребята разочарованы.

– Послушайте, любезный. Здесь только что едва не погиб парень. Этим вы тоже разочарованы? Хотели бы чего-то другого?

– Не морочьте мне голову, – возразил толстяк. – Та рыбина даже близко к парнишке не подошла. Бьюсь об заклад, все было подстроено для ребят с телевидения.

– Вот что, мистер, убирайтесь-ка отсюда. Со всей вашей чертовой семейкой. Проваливайте. Живо!

Броуди подождал, пока гости из Квинса загрузятся в кемпер, и, уже уходя, услышал, как толстяк сказал жене:

– Так и думал, что они все здесь задаваки. Даже копы.

* * *

В шесть часов Броуди сидел в своем офисе с Хупером и Медоузом. Он уже успел поговорить с Ларри Воном, который, пьяный и в слезах, жаловался на порушенную жизнь.

На столе снова зазвонил телефон, и Броуди снял трубку.

– Шеф, к вам тут какой-то парень, – сообщил Биксби. – Назвался Биллом Уитменом. Говорит, из «Нью-Йорк таймс».

– Ох, вот уж… О’кей, пусть войдет.

Дверь открылась, и на пороге появился Уитмен.

– Не помешаю? – спросил он.

– Не очень, – отозвался Броуди. – Входи. Гарри Медоуза ты помнишь. А это Мэтт Хупер из Вудс-Хоула.

– Как же мне не помнить Гарри Медоуза, если это благодаря ему мой босс всю печенку мне выел.

– С чего бы так? – поинтересовался Броуди.

– С того, что мистер Медоуз очень кстати забыл рассказать мне про нападение на Кристину Уоткинс. А вот поведать об этом своим читателям он не забыл.

– Как-то выпало из памяти, – пожал плечами Медоуз.

– Чем можем помочь? – спросил Броуди.

– Я тут думал, уверены ли вы, что это та самая акула, которая нападала на других?

Броуди кивком указал на Хупера, который пожал плечами.

– Точно сказать невозможно. Ту акулу, которая убила других, я не видел. Я и сегодняшнюю толком рассмотреть не смог. Видел только, как что-то мелькнуло, что-то серебристо-серое. Я знаю, что это, но ни с чем другим сравнить не могу. Говорить можно только о вероятности. Так вот, скорее всего, это одна и та же акула. Предположение, что к югу от Лонг-Айленда появилось одновременно две акулы-убийцы, выглядело бы притянутым за уши.

– Что будете делать, шеф? Кроме, понятное дело, закрытия пляжей. Их-то вы, полагаю, уже закрыли.

– Не знаю. Что мы в состоянии сделать? Господи, уж лучше бы на нас обрушился ураган. Или даже случилось землетрясение. Они-то хотя бы заканчиваются, и после них понятно, что делать. Можно оглядеться, оценить урон и принять меры. С ними можно как-то справиться. У них есть начало и есть конец. Здесь же просто сумасшествие какое-то. Словно маньяк вырвался на свободу и убивает налево и направо. Вы знаете, кто он, но ни поймать, ни остановить не можете. И что хуже всего, вы не знаете, почему он это делает.

– Вспомни Мини Элдридж, – сказал Медоуз.

– Да, – кивнул Броуди. – Я начинаю думать, что она, возможно, была права.

– Кто такая? – спросил Уитмен.

– Никто. Так, одна чокнутая.

Некоторое время в комнате висело унылое молчание, как будто все, что требовалось сказать, было сказано.

– Ну? – сказал наконец Уитмен.

– Что «ну»? – посмотрел на него Броуди.

– Нужно куда-то двигаться, что-то делать.

– Буду рад услышать предложения. Лично я считаю, что мы облажались. Нам сильно повезет, если город переживет это лето.

– Не преувеличиваешь?

– Не думаю. А ты, Гарри?

– Пожалуй, нет, – сказал Медоуз. – Город живет за счет отдыхающих. Можете, если пожелаете, назвать его паразитом, но так оно и есть. Кормильцы прибывают каждое лето, и Эмити жадно вытягивает из них все соки, торопясь успеть до Дня труда, когда кормильцы уедут. Уберите приезжающих, и мы окажемся в положении собачьих клещей, оставшихся без собаки. Мы будем голодать. Следующая зима может стать худшей в истории нашего города. На пособие сядет столько безработных, что Эмити станет подобием Гарлема. – Он невесело усмехнулся. – Гарлем-у-моря.

– А я хотел бы знать, почему, черт возьми, мы? – вздохнул Броуди. – Почему Эмити? Почему не Истхэмптон, не Саутгемптон, не Квог?

– Вот этого мы никогда не узнаем, – сказал Хупер.

– Почему? – спросил Уитмен.

– Не подумайте, что я собираюсь оправдываться за недооценку этой рыбы, но грань между естественным и неестественным очень размыта. Большинство естественных событий имеет логическое объяснение. Но немало и таких случаев, для которых разумного, внятного ответа не существует. Вот вам пример. Плывут один за другим два человека, и сзади появляется акула. Отстающего она обходит и нападает на того, который впереди. Почему? Может быть, у них разный запах. Может быть, манера плавания первого представляется ей более провокационной. Допустим, второй, тот, на которого не напали, приходит на помощь первому. В некоторых случаях акула не трогает его и даже избегает, хотя теперь уже он нападает на нее. Или вот еще. Большие белые акулы предпочитают более прохладные воды. Тогда как одна из них оказывается у мексиканского побережья и погибает, подавившись человеческим телом, которое она не смогла проглотить. В каком-то смысле акулы подобны торнадо – вот здесь они есть, а вот здесь их нет. Один дом ураган стирает с лица земли, а другой, соседний, не трогает и обходит стороной. Почему я? – спрашивает парень из уничтоженного дома. Слава богу, говорит его сосед, которого беда обошла стороной.

– Пусть так, – согласился Уитмен, – но я все равно не понимаю, почему акулу нельзя поймать.

– Может быть, можно, – сказал Хупер. – Но нам не по силам. По крайней мере, не с тем оборудованием, что есть у нас здесь. Думаю, мы могли бы еще раз попробовать взять ее на приманку.

– Да, – кивнул Броуди. – О приманке Бена Гарднера хорошо бы послушать.

– Кто-нибудь слышал о парне по имени Квинт? – спросил Уитмен.

– Имя знакомое, – сказал Броуди. – Ты что-то о нем знаешь, Гарри?

– Читал кое-что. Насколько я могу судить, ничем нелегальным он не занимался.

– Может быть, стоит позвонить, – предложил Броуди.

– Шутите, шеф? – удивился Хупер. – Вы действительно готовы вести дело с этим человеком?

– Вот что я вам скажу. Ситуация такова, что если сейчас сюда войдет кто-то и скажет, что он Супермен и может прогнать эту акулу, помочившись на нее, я соглашусь. Я даже штаны ему расстегну.

– Да, но…

Но Броуди уже не слушал.

– Что скажешь, Гарри? Как считаешь, он есть в телефонной книге?

– Так вы не шутите, – пробормотал Хупер.

– Нисколько, можете не сомневаться. Есть идеи получше?

– Нет, просто… даже не знаю. Откуда нам знать, что он не мошенник и не пьяница?

– Этого мы не узнаем, пока сами с ним не поговорим. – Броуди достал из верхнего ящика письменного стола телефонную книгу, открыл ее на букве К и провел пальцем вниз по странице.

– Так и есть. Квинт. Только фамилия. Больше никакой информации. Других Квинтов на странице нет. Должно быть, он. – Полицейский набрал номер.

– Квинт, – ответил голос.

– Мистер Квинт, Мартин Броуди вас беспокоит. Я шеф полиции в Эмити. У нас тут проблема и…

– Я слышал.

– Сегодня акула появилась снова.

– Сожрала кого-то?

– Нет, но одного парнишку едва не достала.

– Здоровенной рыбине и еды надо много, – сказал Квинт.

– Вы ее видели?

– Нет, не видел. Выходил пару раз, искал, но лишнего времени у меня нет. Мои люди на гляделки деньги не тратят. Им дела нужны.

– Тогда почему вы решили, что акула большая?

– Слышал, что люди говорят. Вывел средние размеры и еще отнял восемь футов, но рыбка все равно внушительная получилась.

– Знаю. Я вот думаю, можете ли вы нам помочь.

– Понятно. Так и думал, что вы позвоните.

– Можете?

– Ну, это как посмотреть…

– А точнее?

– Прежде всего, сколько вы готовы заплатить.

– Заплатим по текущей ставке. По той ставке, которую вы назначаете за день работы. Платить будем подневно, пока не убьем тварь.

– Не согласен, – возразил Квинт. – По-моему, здесь работа по особому тарифу.

– И что это значит?

– В день я обычно беру две сотни. Но поскольку эта работа особая, то и ставка пусть будет двойная.

– Не пойдет.

– До свидания.

– Минутку! Подождите. Это же просто грабеж.

– Вы в безвыходном положении. Вам больше не к кому обратиться.

– Есть и другие рыбаки.

Смех Квинта на другом конце линии напоминал лай, короткий, отрывистый, насмешливый.

– Конечно, есть. Одного вы уже отправили. Отправляйте другого. Потом еще полдюжины. А когда снова придете ко мне, то, может быть, заплатите втройне. Я подожду – мне терять нечего.

– Я вас не об одолжении прошу, – сказал Броуди. – Понимаю, что вам заработать нужно. Но акула убивает людей, и так продолжаться не может. Я хочу прекратить это. Я не хочу, чтобы люди погибали. И мне нужна ваша помощь. Вы можете взять с меня, как с обычного клиента?

– Вы разбиваете мне сердце, – сказал Квинт. – Вам нужно убить акулу, и я постараюсь сделать это для вас. Гарантий не даю, но сделаю все, что в моих силах. А все, что в моих силах, тянет на четыреста долларов в день.

Броуди вздохнул.

– Не думаю, что члены городского управления дадут мне такие деньги.

– Найдите в другом месте.

– Сколько вам нужно времени, чтобы поймать рыбу?

– День, неделя, месяц… Кто знает? Не исключено, что мы вообще ее не поймаем. Она ведь может уйти.

– Хотелось бы, – сказал Броуди и, помолчав, добавил: – О’кей. Похоже, выбора у нас нет.

– Нет.

– Можете начать завтра?

– Нет. Самое раннее – понедельник. Завтра у меня вечеринка.

– Вечеринка? То есть званый обед?

И снова тот же отрывистый, похожий на лай смех.

– Чартер. Видно, рыбак вы неважнецкий.

Броуди покраснел.

– Тут вы правы. А отменить нельзя? Раз уж мы будем платить вам немалые деньги, может, и вы в чем-то пойдете нам навстречу?

– Нет, отменить нельзя. Речь идет о моих постоянных клиентах. Отказ им грозит потерей бизнеса. С вами же я заключаю разовую сделку.

– Допустим, завтра вы наткнетесь на акулу. Вы попытаетесь ее поймать?

– Вы сберегли бы кучу денег, да? Нет, мы на нее не наткнемся, потому что пойдем на восток. Там потрясающая рыбалка. Попробуйте как-нибудь.

– У вас все просчитано, да?

– И еще одно, – сказал Квинт. – Мне нужен помощник. Я своего потерял, и без дополнительной пары рук при охоте на такую здоровенную тварь не обойтись.

– Потеряли помощника? Он что, за борт свалился?

– Нет, ушел. Нервы расшатались. На нашей работе такое со многими рано или поздно случается. Люди начинают думать лишнее.

– Но вы-то держитесь. С вами такого не случилось.

– Не случилось. Я знаю, что умнее рыбы.

– А этого достаточно? Просто быть умнее?

– Пока что хватало. Я же еще жив. Так что? Найдете мне помощника?

– Разве у вас своего человека нет?

– За такой короткий срок и для такого рода работы не найду.

– Но завтра же с вами кто-то будет?

– Да, какой-то парнишка. Но за большой белой я его не возьму.

– Это я понимаю. – Броуди уже начал подумывать, что поступил опрометчиво, обратившись к Квинту за помощью. – Знаете, я вам помогу, – неожиданно для себя добавил он и сам ужаснулся своим словам, представив, на что сейчас вызвался.

– Вы? Ха!

Прозвучавшая в реплике Квинта откровенная насмешка задела Броуди.

– Я справлюсь.

– Может быть. Я вас не знаю. Но вы не справитесь с большой рыбиной, если несведущи в рыбалке. Плавать хотя бы умеете?

– Конечно. Только это здесь при чем?

– Люди, случается, падают за борт, и чтобы развернуться и подойти к ним, требуется какое-то время.

– Обо мне не беспокойтесь.

– Как скажете. Но мне все-таки нужен человек, хотя бы малость разбирающийся в рыбалке. Или, по крайней мере, в лодках.

Броуди посмотрел через стол на Хупера. Чего ему никак не хотелось бы, так это днями торчать на шхуне с человеком, превосходящим его если не по рангу, то наверняка по знаниям. Конечно, Хупера можно было бы отправить одного, а самому остаться на берегу, но это, как он чувствовал в глубине души, было бы полной капитуляцией, окончательным и бесповоротным признанием своей неспособности вступить в открытое противостояние и победить необычного врага, развязавшего войну с его городом.

Кроме того, была еще надежда, что за целый долгий день на лодке Хупер проговорится и признается, где провел прошлую среду, день, когда шел дождь. Мысль эта – выяснить, где Хупер был тогда – засела гвоздем в голове, доводя Броуди до безумия, потому что из всех вариантов, которые он позволял себе, тот, что застрял в голове, пугал сильнее всего.

Броуди хотел знать, что Хупер ходил в кино, или играл в бакгаммон в клубе «Филд», или курил «травку» с каким-нибудь хиппи, или баловался с какой-нибудь девчонкой – что угодно, только не был с Эллен. Или был с ней. И в этом случае?..

Мысль эта была слишком страшна, чтобы развивать ее.

Он прикрыл ладонью трубку и повернулся к Хуперу:

– Хотите пойти с нами? Ему нужен помощник.

– Так у него и помощника нет? Что ж это за бизнес такой недоделанный?

– Не об этом речь. Так хотите или нет?

– Да, – проворчал Хупер. – Может, и пожалею, что согласился, но… да. Хочу увидеть эту рыбину, а другой шанс, скорее всего, не представится.

– Ну вот, – сказал Броуди в трубку, – я нашел вам помощника.

– С лодками знаком?

– Знаком.

– Тогда жду утром в понедельник, в шесть часов. Захватите с собой перекусить. Знаете, как сюда добраться?

– По шоссе 27 до поворота на Промизд-Лэнд, верно?

– Верно. Потом по Крэнбери-Хоул-роуд и прямо в город. Минуете последние дома, проезжаете еще сотню ярдов и сворачиваете влево на грунтовку.

– Указатель есть?

– Нет, но там эта дорога – единственная. Ведет к моему причалу.

– Других лодок нет?

– Нет, только моя. Называется – «Косатка».

– Понятно. Тогда до понедельника.

– И еще одно. Деньги, – напомнил Квинт. – Наличными. Каждый день. Плата вперед.

– Ладно, но почему?

– Так уж я веду дела. Не хочу, чтобы вы свалились за борт с моими деньгами.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему. – Броуди положил трубку и посмотрел на Хупера. – Понедельник, шесть утра. Идет?

– Идет.

– Я правильно понял, Мартин, что ты тоже собираешься? – спросил Медоуз.

Броуди кивнул.

– Это моя работа.

– По-моему, в твои служебные обязанности это не входит.

– Вопрос закрыт.

– Как называется лодка? – спросил Хупер.

– «Косатка», если не ошибаюсь. Что это должно означать, не знаю.

– Ничего не должно. Косатка – это кит-убийца.

Медоуз, Хупер и Уитмен поднялись и собрались уходить.

– Удачи, – пожелал Уитмен. – Я вам вроде как даже завидую. Такое приключение.

– Мне приключения ни к чему, – сказал Броуди. – Одного только и хочу: покончить с чертовой тварью.

Уже выходя из офиса, Хупер обернулся:

– Думал о китах-убийцах, и вот вспомнилось. Знаете, как австралийцы называют большую белую акулу?

– Нет, – равнодушно ответил Броуди. – И как?

– Белая смерть.

– И это ты посчитал нужным сообщить мне? – проворчал Броуди, закрывая за ними дверь.

Он уже выходил из участка, когда его остановил ночной дежурный.

– Вам звонили, шеф. Вы были у себя, так что я не стал беспокоить.

– Кто звонил?

– Миссис Вон.

– Миссис Вон! – Как ни пытался, Броуди так и не вспомнил, что хотя бы однажды разговаривал с Элеонорой Вон по телефону.

– Она просила не отвлекать вас, сказала, что дело не срочное и может подождать.

– Пожалуй, надо позвонить прямо сейчас. Она такая застенчивая, что даже если бы у нее горел дом, позвонила бы в пожарное депо, извинилась за беспокойство и спросила, не будут ли они так добры остановиться, когда в следующий раз будут проезжать мимо.

Возвращаясь в кабинет, Броуди вспомнил, что сказал о своей жене Вон: выписывая чек на круглую сумму, она никогда не писала «00/100», чтобы ненароком не оскорбить получателя, который может подумать, будто она подозревает его в намерении приписать несколько центов.

Он набрал домашний номер Вонов, и Элеонора ответила после первого же гудка. Сидела у телефона, подумал Броуди.

– Это Мартин Броуди. Вы звонили?

– Да-да. Извините за беспокойство. Если хотите…

– Нет, все в порядке. Что вы хотели сказать?

– Да. Видите ли… Я вот почему вам звоню. Знаю, что Ларри разговаривал с вами, и подумала… Может быть, вы что-то знаете. Знаете, что случилось.

Она ничего не знает, подумал Броуди. И уж я точно ничего ей не скажу.

– А что такое? Почему вы так думаете?

– Не знаю, как сказать, но… В общем, Ларри, как вам известно, пьет немного и очень редко. По крайней мере, дома.

– Да. И?..

– Сегодня вечером, придя домой, он не сказал ни слова. Прошел в кабинет и – не могу утверждать, но я так думаю – выпил почти целую бутылку виски. Сейчас спит в кресле.

– Я бы на вашем месте не переживал. Наверно, какие-то проблемы. С нами всеми такое случается время от времени.

– Знаю, но… Что-то не так. Что-то случилось. Я это чувствую. Он вот уже несколько дней сам не свой и ведет себя странно. Вот я и подумала, что, может быть, вы… его друг… Вы не знаете, что с ним такое?

Друг, подумал Броуди. Вот и Вон то же самое говорил, да только это в прошлом.

– Мы были друзьями, – сказал он. – И – нет, Элеонора, я не знаю, в чем дело. Но если хотите, поговорю с ним об этом.

– Правда, Мартин, поговорите? Я была бы очень вам признательна. Но, пожалуйста, не упоминайте, что я вам звонила. Ларри не хочет, чтобы я вмешивалась в его дела.

– Не скажу. Не волнуйтесь. Постарайтесь уснуть.

– А его можно оставить на ночь в кресле?

– Конечно. Просто снимите обувь и накройте его одеялом. Все будет хорошо.

* * *

Стоя за прилавком своего магазинчика кулинарии, Пол Леффлер посмотрел на часы и повернулся к жене, аппетитной красавице Роуз, которая убирала в холодильник коробки со сливочным маслом.

– Без четверти девять. Что скажешь, если мы немного сжульничаем и закроемся на пятнадцать минут раньше?

– После такого дня, как сегодня, я, пожалуй, соглашусь. Восемнадцать фунтов болонской! Когда это мы в последний раз продавали столько болонской в один день?

– А швейцарский сыр? Бывало ли такое раньше, что у нас заканчивался швейцарский сыр? Вот бы еще несколько таких деньков. Ростбифы, ливерная колбаса… буквально все. Такое впечатление, что все, от Бруклин-Хайтс до Истхэмптона, едут к нам за сандвичами.

– Бруклин-Хайтс, подумать только! Пенсильвания. Один парень сказал, что приехал из самой Пенсильвании. И только ради того, что увидеть акулу. У них что, нет рыбы в Пенсильвании?

– Кто их знает. У нас здесь как будто Кони-Айленд.

– Городской пляж, должно быть, превратили в свалку.

– Оно того стоит. Парочку удачных дней мы все же заслужили.

– Слышала, пляжи опять закрыли, – сказала Роуз.

– Да. Я всегда говорю, беда одна не ходит.

– Ты это о чем?

– Не знаю. Давай закрываться.

Часть третья

Глава 11

Море казалось застывшим, словно желатин. Ни ветерка, ни малейшей зыби на воде. Солнце втягивало поднимающиеся снизу дрожащие волны тепла. Время от времени пролетающая крачка устремлялась вниз, за добычей, и снова взлетала, оставляя после себя бесконечно расходящиеся круги.

Шхуна как будто замерла, едва заметно дрейфуя с отливом. На корме, в держателях, застыли два удилища, за которыми тянулись проволочные лески, исчезавшие в следовавшем за лодкой маслянистом пятне.

Там же, на корме, рядом с баком на двадцать галлонов, сидел Хупер. Время от времени он опускал в бак ковш, зачерпывал приманку и выливал содержимое за борт.

В носовой части лодки двумя рядами лежали десять деревянных бочонков, каждый размером с пивной кег и каждый оплетен пеньковым канатом в три четверти дюйма толщиной и сто футов длиной. Сложенный бухтой, каждый канат заканчивался стальным гарпуном.

Броуди сидел на привинченном к палубе вращающемся кресле и изо всех сил старался не уснуть. Было жарко, и он обливался потом. За все шесть часов сидения и ожидания ни ветерка, ни облачка. Шея обгорела, и при малейшем повороте головы воротник форменной рубашки болезненно царапал кожу. Запах его собственного тела смешивался с вонью от рыбьих потрохов и крови в баке и отзывался приступами тошноты.

Он чувствовал себя посторонним, ввязавшимся не в свое дело.

Взгляд его переместился на ходовой мостик и стоящего на нем Квинта – белая футболка, выцветшие джинсы, белые носки и серые топсайдеры.

На вид Квинту было около пятидесяти, и хотя, конечно, ему было когда-то двадцать, а когда-нибудь могло стать шестьдесят, представить его каким-то другим казалось невозможным. Нынешний возраст Квинта представлялся естественным для него и вечным. Рыбак был высоким, около шести футов и четырех дюймов, худым, 180–190 фунтов, и лысым – не бритым, а именно лысым, без единого волоска на голове и без малейшего указания на то, что на ней вообще когда-либо присутствовала какая-то растительность. Сейчас, при высоком и жарком солнце, лысину прикрывала кепка морского пехотинца. Как и все остальное в нем, лицо у Квинта было жесткое, с резкими чертами и длинным, прямым носом. Когда он смотрел с мостика вниз – таких темных глаз Броуди ни у кого еще не видел, – то как будто целился, глядя вдоль носа, словно вдоль ружейного ствола. Ветер, соль и солнце просолили, прокалили кожу, оставив на ней глубокие морщины. Стоя на мостике, он не сводил глаз с остающейся за кормой жирной пленки.

Струйка пота, сорвавшись с подбородка, поползла по груди. Броуди вздрогнул, дернул головой и, поморщившись от болезненного укуса в шею, уставился на мутное пятно.

– Не понимаю, как вам это удается, – сказал он. – Неужели вы никогда не носите защитные очки?

Квинт посмотрел вниз.

– Никогда, – произнес он безразличным тоном, вовсе не предполагающим приглашение к разговору.

Но Броуди было скучно, и ему хотелось поговорить.

– Что так?

– Не чувствовал необходимости. Я вижу вещи такими, какие они есть. Так лучше.

Броуди посмотрел на часы. Начало третьего. Еще три-четыре часа, и придется возвращаться домой.

– И много выпадает таких вот дней? – Возбуждение первых утренних часов прошло, и Броуди уже не сомневался, что день потрачен впустую и увидеть акулу им не доведется.

– Каких?

– Таких, как сегодня. Когда сидишь целый день и ничего не происходит.

– Бывают.

– И люди платят, даже если ничего не поймали?

– Таковы правила.

– Даже если и клева не было?

Квинт кивнул.

– Такое случается нечасто. Обычно что-то да клюет. Или что-то наколешь.

– Наколешь?

– Да, такой вон пикой, – Квинт кивнул на лежащие на корме гарпуны.

– И что же вы ими накалываете? – поинтересовался Харпер.

– Все, что мимо проплывает.

– Неужели? Я не…

– Глянь-ка, взяло наживку, – перебил его Квинт.

Заслонившись ладонью от солнца, Броуди бросил взгляд за корму, но как ни всматривался, маслянистое пятно оставалось нетронутым, вода спокойной.

– Где? – спросил он.

– Секунду, сейчас увидите.

И тут же правая леса с мягким металлическим свистом устремилась вниз, разрезая морскую гладь ровной серебристой линией.

– Берите спиннинг, – сказал Квинт, – и как только я скажу, ставьте на стопор и подсекайте.

– Акула? – При мысли о возможной схватке с этим чудовищем, этим жутким кошмаром сердце заколотилось в груди и во рту пересохло. Он вытер о брюки влажные ладони, вытащил из держателя удилище и поставил между ног.

– Эта? – отрывисто хохотнул Квинт. – Нет, так, мелочь. Попрактикуйтесь пока на ней. – Несколько секунд он смотрел на воду, потом бросил: – Подсекайте!

Броуди толкнул вперед рычажок на катушке, отклонился назад и потянул. Конец удилища выгнулся дугой. Правой рукой Броуди начал поворачивать ручку, чтобы подтянуть рыбину, но катушка как будто застопорилась. Леса продолжала разматываться.

– Я подтяну, – предложил, поднимаясь с транца, Хупер.

– Не трогайте удилище! – предупредил Квинт.

Хупер недоуменно и даже с обидой посмотрел на рыбака.

Что бы ты понимал, подумал, взглянув на океанографа, Броуди.

– А-аа, – протянул Хупер.

– Думал, вы в рыбалке хоть чуть да разбираетесь.

Ихтиолог промолчал и, повернувшись, снова сел на транец.

Броуди держал удилище обеими руками. Рыбина ушла вглубь и медленно ходила из стороны в сторону, но лесу уже не натягивала. Наклонившись вперед, Броуди покрутил катушку, быстро подобрал слабину и, напрягая мышцы плеч и спины, подтянул рыбину поближе. Левое запястье болело, пальцы правой руки начали неметь от напряжения.

– Что ж такое на крючке? – проворчал он.

– Голубая акула, – сказал Квинт.

– Весит, должно быть, с полтонны.

Рыбак рассмеялся.

– Может, фунтов сто пятьдесят.

Вперед – назад, наклониться – потянуть, вперед – назад, наклониться – потянуть…

– Хорошо получается, – услышал Броуди голос Квинта. – А теперь держите.

Легко и непринужденно Квинт спустился по трапу с мостика, держа в руке старую армейскую винтовку М-1, и, остановившись у планшира, посмотрел вниз.

– Хотите увидеть вашу рыбку? Подойдите.

Броуди поднялся со стула и, подбирая на ходу провисшую лесу, подошел к борту.

В темной воде акула и впрямь казалась голубой. Длинная, около восьми футов, изящная, с длинными грудными плавниками, она медленно перемещалась из стороны в сторону и уже не сопротивлялась.

– Красивая, да? – сказал Хупер.

Квинт сдвинул предохранитель и, когда акула повернула голову так, что ее пасть оказалась в нескольких дюймах от поверхности, произвел три выстрела подряд. Три пули проделали в голове рыбы три ровных отверстия. Крови не было. Акула дернулась и затихла.

– Мертва, – сказал Броуди.

– Черта с два, – возразил Квинт. – Может, только оглушена. – Он вытащил из кармана перчатку, надел ее на правую руку и взялся за лесу. Потом достал нож из чехла на ремне, вытащил акулью голову из воды и перегнулся через планшир. Пасть была открыта на два или три дюйма в ширину. Ее правый глаз, частично затянутый белой пленкой, невидяще смотрел на Квинта. Рыбак вогнал лезвие в акулью пасть и попытался раскрыть ее, но маленькие треугольные зубы сомкнулись и не разжимались. Вытащить лезвие стоило Квинту немалых усилий. Вернув нож в чехол, он достал из другого кармана кусачки.

– Платите вы мне неплохо, так что я, пожалуй, могу позволить себе потерять крючок и поводок.

Он уже собрался перекусить поводок, но вдруг остановился, убрал в карман кусачки и снова вынул нож.

– Минутку. Смотрите. Народу это нравится. – Держа поводок в левой руке, он вытащил рыбину почти целиком из воды и одним быстрым движением вскрыл ей брюхо от анального плавника почти до нижней челюсти.

Плоть раскрылась, и окровавленные внутренности – белые, синие и красные – ухнули в воду, словно мокрое белье из корзины. Квинт перекусил поводок, и акула ушла за борт. Едва голова скрылась под водой, как рыба стала биться и метаться в мутном облаке крови и кишок, кусая и заглатывая оказавшиеся поблизости куски. Проглоченное тут же вываливалось через дыру в брюхе и снова попадало в пасть.

– А теперь смотрите, – сказал Квинт. – Если повезет, через минуту сюда примчатся другие голубые акулы, и уж они помогут ей доесть себя. Если соберется достаточно много, увидите настоящее пиршество обжор. Вот уж шоу. Людям нравится.

Как завороженный Броуди наблюдал за пожирающей собственные внутренности акулой. Через секунду из глубины поднялась акула поменьше – около четырех футов в длину – и отхватила изрядный кусок от выпотрошенной рыбы. Зубы сомкнулись, голова мотнулась в сторону, и хищница проглотила добычу.

Следующая акула не заставила себя долго ждать, за ней последовала еще одна и еще. Вода забурлила, капли крови смешались с каплями воды и с плеском вырвались на поверхность.

Взяв из-под планшира острогу и держа ее как боевой топор, Квинт склонился над бортом, потом вдруг метнул оружие и тут же отклонился назад. Нанизанная на зуб остроги, билась, извивалась и щелкала зубами небольшая рыбина. Распоров ножом брюхо, рыбак сбросил акулу в воду.

– Сейчас увидите, – сказал он.

Броуди уже не мог сосчитать, сколько хищниц сошлось в этой схватке. Плавники резали поверхность воды, хвосты взбивали воду. Иногда между всплесками слышались похожие на хрюканье звуки – это акула сталкивалась с акулой.

В какой-то момент Броуди опустил голову и увидел, что рубашка промокла и испачкана кровью.

Безумие продолжалось еще несколько минут, пока от всей стаи не осталось три самых крупных акулы, ходивших туда-сюда под поверхностью воды.

Зрители на лодке молча наблюдали за всем происходящим, и лишь когда последняя хищница скрылась из виду, Хупер выдохнул:

– Господи.

– Не по вкусу, – сказал Квинт.

– В точку. Не люблю смотреть, как живые существа умирают только ради того, чтобы развлечь зрителей. – Квинт усмехнулся, и Хупер посмотрел на него. – А вам нравится?

– Нравится или не нравится – дело не в этом. Я этим живу.

Он открыл ящик со льдом и достал еще один крючок и поводок. Наживка была приготовлена заранее – привязанный и насаженный на крюк кальмар. Вооружившись плоскогубцами, Квинт прикрепил поводок к концу стальной лесы и бросил наживку за борт.

Хупер занял свое место возле бака и взял в руки черпак.

– Кто-нибудь хочет пива? – спросил Броуди.

Квинт и Хупер кивнули, и он спустился вниз и достал из холодильного ящика три банки. На выходе из каюты его внимание привлекли две старые, потрескавшиеся, с загнутыми уголками фотографии, приколотые к переборке чертежными кнопками. На одной Квинт стоял по колено в груде каких-то странного вида крупных рыбин. На другой демонстрировалась лежащая на песке мертвая акула. Определить ее размер Броуди не мог, потому что ее не с чем было сравнить.

Он вышел из каюты, раздал пиво, сел в рыболовное кресло и повернулся к Квинту:

– Видел ваши фотографии внизу. Что там за рыба, в которой вы стоите?

– Тарпон. Давненько это было. Я тогда рыбачил во Флориде. Ничего подобного раньше не видел. За четыре ночи мы поймали этих тарпонов штук тридцать или сорок.

– И вы их оставили? – спросил Хупер. – Такую рыбу полагается бросать в воду.

– Клиенты захотели оставить. Я так думаю, ради фотографий. Кстати, когда порубили, приманка из них получилась не самая плохая.

– Вас послушать, от мертвых пользы больше, чем от живых.

– Точно. И это относится почти ко всей рыбе. И ко многим животным. А вот съесть живого бычка никогда не пробовал. – Квинт рассмеялся.

– А другая фотография? Та, на которой всего одна только акула.

– Вот уж не всего только. Большая белая. Длина – то ли четырнадцать, то ли пятнадцать футов. Потянула на три с лишком тысячи фунтов.

– Как же вы ее поймали?

– Наколол. Но скажу вам так, – хозяин шхуны ухмыльнулся, – в какой-то момент вопрос, кто кого поймал, был не вполне ясен.

– То есть как?

– Тварь напала на лодку. Ни с того ни с сего. Мы спокойно сидели, занимались своими делами, и вдруг – бум! Ощущение было такое, словно в нас грузовой поезд врезался. Мой помощник на задницу грохнулся, клиент заорал, что тонем, а она снова – бум! Я всадил в нее гарпун, а потом она еще протащила нас чуть ли не до середины Атлантики.

– Но как вы ее не потеряли? – спросил Броуди. – Почему она не ушла в глубину?

– Не смогла. Бочонок помешал. Да, попыталась, нырнула, но долго не продержалась и всплыла. Так что нам оставалось только не выпускать из вида бочонок. Через пару часов всадили в нее еще два гарпуна, и она наконец притихла. Вот тогда мы набросили ей на хвост веревку и потащили на буксире к берегу. А клиент все ныл и нес чушь насчет того, что она нас утопит и сожрет. И знаете, что самое забавное? Вытаскиваем мы ее на берег, опасность миновала, и тут этот хрен подходит ко мне и предлагает пять сотен баксов, если я скажу, что это он поймал акулу на крючок. Рыбина вся в дырках от гарпуна, а он хочет, чтобы я поклялся, будто он поймал ее на удочку! Потом заводит песню насчет того, что я должен скостить половину, потому что лишил его возможности поймать рыбу обычным способом. В общем, я сказал, что если бы предоставил ему такую возможность, то лишился бы одного крючка, трех сотен ярдов проволочной лесы, возможно, одной катушки и одного удилища и наверняка одной рыбы. Клиент заходит с другого конца – мол, благодаря рыбалке, которую оплачивает он, я получаю бесценную рекламу. Я говорю, ладно, деньги давай мне, а рекламу возьми себе и намажь на крекер – сам съешь и жену угости.

– Крючок и леса… интересно, – сказал Броуди.

– Что вы имеете в виду?

– Вы сказали, что не стали бы и пробовать ловить акулу на крючок и лесу, так?

– Нет, конечно. Насколько я могу судить, та, которую мы взяли сейчас, сущий младенец по сравнению с той, которая не дает вам покою.

– Тогда для чего здесь спиннинги?

– По двум причинам. Во-первых, большая белая может взять такую мелочь, как кальмар, да еще и лесу перекусит в два счета. Это уже определенный знак, и мы будем знать, что она здесь. Во-вторых, на приманку пожаловать может кто угодно. Даже если ваша рыбка не появится, мы можем наткнуться на что-то еще.

– Например?

– Кто знает? Может быть, что-то полезное. У меня однажды на кальмара клюнула рыба-меч. Да, коммерчески ее сейчас не добывают из-за этих дурацких разговоров насчет ртути, но в Монтоке за фунт дают два с половиной. Или, допустим, мако попадется, а ее поймать – это полные штаны радости. Раз уж вы платите четыре сотни баксов, то почему бы заодно и не развлечься за свои денежки.

– Предположим, большая белая все же здесь, – сказал Броуди. – Что будем делать в первую очередь?

– Надо постараться как-то ее заинтересовать, чтобы не ушла, чтобы держалась рядом, пока мы не сможем ее взять. Сделать это не так уж и трудно, акула – рыба глупая. Многое зависит от того, как она найдет нас. Если просто нападет, как та, про которую я рассказывал, то наша задача – нашпиговать ее побыстрее железом и отойти – пусть себя выматывает. Если возьмет приманку, остановить ее мы уже не сможем. Но я все же постараюсь подтянуть поближе, хотя это и рискованно. Разогнуть крючок ей пара пустяков, но, может быть, нам все-таки повезет. Главное всадить гарпун, остальное – вопрос времени.

По всей вероятности, она выйдет на нас по запаху приманки и на небольшой глубине. И вот тут у нас возникает небольшая проблема. Кальмар ей неинтересен, потому что слишком мал. Большая рыба проглотит его походя и не заметит. Значит, надо дать ей что-то особенное, что-то такое, от чего она не сможет отказаться, что-то на большом крючке, что задержит ее, пока мы всадим парочку железок.

– Но если крючок слишком заметен, разве она не откажется от наживки? – спросил Броуди.

– Нет. Эти твари не такие сообразительные, как, например, собаки. Они хватают все подряд. Когда акула голодная, то может и голый крючок хапнуть. У одного моего друга был случай – напала на лодку и попыталась подвесной мотор сожрать, но не смогла проглотить и выплюнула.

– А что для акулы может быть чем-то особенным? – спросил Хупер, сидевший на корме у бака с приманкой.

– В смысле угощение, от которого она не может отказаться? – Квинт улыбнулся и указал на зеленый пластиковый контейнер для мусора, стоявший в уголке у борта. – Взгляните сами. Там. Специально берег для такой вот рыбки, как наша. На какую-то другую и тратить жалко.

Хупер подошел к контейнеру, отстегнул боковые металлические защелки, поднял крышку и ахнул от изумления. В наполненном водой контейнере застыл в вертикальном положении, слегка покачивая в такт движения мертвой головой, крошечный, не больше двух футов в длину, бутылконосый дельфин. Из прокола под нижней челюстью высовывалось ушко здоровенного крюка, а из дыры в животе – загнутое вперед острие. Хупер схватился за контейнер.

– Детеныш.

– Даже кое-что получше, – ухмыльнулся Квинт. – Зародыш.

Еще несколько секунд Хупер смотрел в контейнер, потом захлопнул крышку.

– Где вы его взяли?

– Примерно в шести милях к востоку отсюда. А что?

– Я про то, как вы его добыли?

– А вы как думаете? Из матери.

– Вы ее убили.

– Нет. – Квинт рассмеялся. – Она запрыгнула в лодку и проглотила пригоршню снотворного. – Он помолчал, ожидая одобрительной реакции, а когда ее не последовало, добавил: – Сами знаете, законно их приобрести невозможно.

Хупер посмотрел на Квинта с нескрываемой ненавистью, но сдержался и сказал только:

– Вам ведь известно, что они под защитой.

– Когда я ловлю, то ловлю все, что хочу.

– А как же закон? Не…

– Вы кем работаете?

– Я – ихтиолог. Изучаю рыб. Поэтому и нахожусь здесь. А вы не знали?

– Когда меня нанимают, я лишних вопросов не задаю. Вы вот изучаете рыб и этим на жизнь зарабатываете. А вот если бы вам пришлось вкалывать всерьез – я имею в виду такую работу, где денежки по`том пахнут, – то вы бы знали, что такое настоящий закон. Конечно, дельфинов охраняет закон. Но этот закон был введен не для того, чтобы помешать Квинту добыть парочку для наживки. Его придумали для того, чтобы не допустить масштабного отлова дельфинов, чтобы в них не стреляли ради забавы. И вот что я вам скажу, Хупер: вы можете сколько угодно жаловаться и причитать, но не говорите Квинту, что ему не дозволяется поймать пару рыбешек, чтобы не протянуть ноги.

– Послушайте, Квинт, проблема в том, что дельфинам грозит полное уничтожение. И вы этому содействуете.

– Не порите чушь! Попробуйте запретить рыбакам, добывающим тунца, ставить сети. Попробуйте запретить японцам ставить ярусоловы. Вас пошлют куда подальше. Им семьи надо кормить. Вот и мне тоже. Мою.

– Я вас понял, – сказал Хупер. – Бери, пока можешь, а когда ничего не останется, переключайся на что-нибудь еще. Ума много не надо.

– Не нарывайся, сынок, – негромко, без всякого выражения произнес Квинт, глядя Хуперу в глаза.

– Что?

– Не называй меня идиотом.

Ихтиолог, вовсе и не думавший кого-то оскорблять, удивленно посмотрел на Квинта, именно так и интерпретировавшего его слова.

– Господи, да я и не имел в виду ничего такого. Просто хотел сказать…

Сидевший между ними Броуди решил, что ему пора вмешаться и остановить разгоравшийся спор.

– Перестаньте, Хупер, ладно? Мы здесь не проблемы экологии собрались обсуждать.

– А что вы знаете об экологии? – сказал ихтиолог. – Держу пари, для вас все сводится к запрету сжигать листья в заднем дворе.

– Послушайте, не вам, богатенькому мальчику, впаривать мне эту дешевую ерунду.

– Так вот оно как! Для вас это дешевая ерунда богатенького мальчика. И что ж вы так взъелись? Припекло, да?

– Черт бы вас побрал! Наша задача – уничтожить акулу, которая убивает людей, и если какой-то дельфин поможет нам спасти бог знает сколько жизней, то, на мой взгляд, оно того стоит.

– Так вы теперь эксперт по спасению жизней? – ухмыльнулся Хупер. – Давайте разберемся. Скольких можно было бы спасти, если бы вы закрыли пляжи после…

Уже не контролируя себя, Броуди вскочил и надвинулся на Хупера.

– Заткнись! – прохрипел он, бросая к бедру правую руку, и замер, не обнаружив на привычном месте кобуру. Мысль о том, что он мог бы воспользоваться оружием, парализовала его. Мужчины стояли, обжигая друг друга злобными взглядами.

Напряжение разрядил короткий, отрывистый смешок Квинта.

– Вот же пара остолопов. Я так и думал с самого утра, что дело к этому идет.

Глава 12

Второй день охоты выдался таким же тихим и ясным, как и первый. Из гавани вышли в шесть утра при легком юго-западном ветерке, обещавшем приятную прохладу. Ближе к мысу Монток на море поднялось волнение. Но к десяти часам бриз спал, и шхуна застыла на ровной, как стекло, водной глади, словно бумажный стаканчик в луже. Чистое, без единого облачка, небо затуманила, однако, тяжелая пелена. По пути из дома Броуди услышал по радио, что уровень загрязнения воздуха в Нью-Йорке достиг критической отметки и речь идет о воздушной инверсии. Люди заболевали, а среди больных и стариков возросла смертность.

На этот раз Броуди оделся попрактичнее – на нем была белая рубашка с короткими рукавами и высоким воротником, легкие хлопчатобумажные штаны, белые носки и кеды. Чтобы скоротать время, он прихватил книжку, позаимствованный у Хендрикса детектив под названием «Смертоносная дева».

Разговоров Броуди решил избегать, чувствуя себя неловко из-за случившегося накануне и опасаясь повторения неприятной сцены с Хупером. Ихтиолог, похоже, испытывал то же самое. Теперь они почти не обращались друг к другу, адресуя большинство своих комментариев Квинту. Делать вид, что ничего не произошло, изображать притворную любезность – это у полицейского получалось плохо.

Как и прошлым утром, Квинт был сдержан и немногословен, так что слова из него приходилось вытягивать чуть ли не клещами. Но напряжение постепенно уходило, и рыбак все чаще открывал рот. На выходе из гавани Броуди спросил, как Квинт определяет, где именно стоит ждать акулу.

– Я не определяю.

– То есть вы не знаете?

Квинт качнул головой слева направо.

– Тогда как вы выбираете место?

– Просто выбираю.

– Ищете что-то?

– Ничего.

– То есть… куда течение вынесет?

– Ну да.

– А глубоко или мелко, это имеет значение?

– Небольшое.

– Почему?

В какой-то момент Броуди подумал, что Квинт не станет отвечать. Рыбак смотрел прямо перед собой, словно вцепившись взглядом в горизонт. Потом, сделав над собой героическое усилие, выдавил:

– Большая рыба, такая, как эта, мелководья не любит. А там кто ее знает.

Броуди понимал, что разговор надо прекращать, а Квинта лучше оставить в покое, но тема его заинтересовала, поэтому он задал еще один вопрос:

– Если мы найдем акулу или она найдет нас, то только по стечению обстоятельств, верно?

– Вроде того.

– Это как искать иголку в стоге сена.

– Не совсем.

– Почему?

– Если повезет с течением, пятно к концу дня растянется миль на десять.

– Так, может, остаться здесь на ночь?

– Чего ради?

– Если пленка растянется за день на десять миль, то за сутки, если мы останемся на ночь, получится двадцать.

– От слишком большого пятна толку мало.

– Почему?

– Ее это только запутает. Если остаться здесь на месяц, то пленка покроет весь гребаный океан. Не вижу смысла. – Квинт улыбнулся, вероятно, представив, как жирное пятно растекается на всю Атлантику.

Поняв, что толку от рыбака не добьешься, Броуди раскрыл книжку.

* * *

К полудню Квинт оттаял. Две лесы провисели в воде уже четыре часа. Как только шхуна легла в дрейф, Хупер по собственной инициативе занял место у бака и, вооружившись черпаком, принялся методично зачерпывать и выливать за борт приманку.

Около десяти какая-то рыба взяла наживку, и леса по правому борту дернулась, вызвав недолгое волнение на палубе. Виновницей тревоги оказалась пятифунтовая пеламида[13], с большим трудом насадившая себя на крючок. В половине одиннадцатого наживку у левого борта взяла небольшая голубая акула. Броуди вытащил рыбину из воды, Квинт наколол ее на острогу, вспорол брюхо и бросил в воду. Акула подергалась, ухватила несколько кусков себя самой и исчезла в глубине. Другие хищницы не появились.

В начале двенадцатого Квинт заметил похожий на серп спинной плавник приближающейся к пятну меч-рыбы. Все молча ждали, умоляя рыбу взять наживку, но она не обратила на кальмара ни малейшего внимания и равнодушно прошла мимо ярдах в шестидесяти от кормы. Квинт подергал лесу так, чтобы кальмар попрыгал в воде, словно живой, но и этот прием не сработал. Осталось одно: загарпунить рыбу. Квинт запустил двигатель, распорядился смотать обе лесы и пустил лодку по широкому кругу. На древко уже насадили острие, и на корме уже стоял обмотанный веревкой бочонок. Квинт объяснил, как все будет: Хупер станет к рулю, сам Квинт займет позицию на носу, держа гарпун наготове над правым плечом. Приближаясь к рыбе, Квинт будет поворачивать гарпун влево или вправо, указывая направление движения. Задача – выровнять нос шхуны по острию гарпуна. Примерно так держат курс по стрелке компаса. Если все пойдет как надо, они подберутся к меч-рыбе, и Квинт метнет гарпун с расстояния примерно в двенадцать футов и почти отвесно.

Броуди должен будет стоять возле бочки и следить за тем, чтобы не запуталась веревка.

Все шло хорошо до самого последнего момента. Медленно и почти неслышно лодка сблизилась с рыбиной, лежавшей неподвижно на поверхности воды. Шхуна прекрасно слушалась руля, и Хуперу удавалось точно выполнять указания Квинта. Но в какой-то момент хищница почувствовала присутствие охотников, и в тот самый миг, когда Квинт приготовился бросать гарпун, ударила хвостом, метнулась вперед и вглубь.

– Черт! – крикнул Квинт и бросил гарпун, но промахнулся футов на шесть.

И вот теперь они снова легли в дрейф у края пятна.

– Вы спрашивали вчера, много ли у нас таких дней. – Квинт повернулся к полицейскому. – Два подряд случаются нечасто. Пора бы, по крайней мере, голубым акулам появиться.

– Может, дело в погоде?

– Может быть. Люди-то точно чувствуют себя препаршиво. Возможно, и рыбы тоже.

Перекусили сандвичами и пивом, а когда закончили, Квинт проверил, заряжена ли винтовка. Потом он спустился в каюту и вернулся, держа в руке штуку, видеть которую полицейскому еще не доводилось.

– Пивная банка осталась? – спросил Квинт.

– Конечно. А зачем вам?

– Сейчас покажу. – Приспособление напоминало то ли картофелемялку, то ли ручную гранату – металлический цилиндр с рукояткой. Квинт затолкал в цилиндр банку из-под пива, повернул его до щелчка и достал из кармана рубашки холостой патрон калибра 22. Потом он вставил патрон в маленькое отверстие у основания цилиндра и повернул рукоятку. Раздался еще один щелчок.

– Видите этот рычажок? – Рыбак протянул странное устройство полицейскому и ткнул пальцем в конец рукоятки. – Направьте эту штуковину в небо и, когда я скажу, толкните рычажок.

Квинт взял М-1, сдвинул предохранитель и приставил приклад к плечу.

– Давай.

Броуди толкнул рычажок, услышал короткий, резкий выстрел и ощутил слабую отдачу. Пивная банка вырвалась из цилиндра и устремилась вверх, сверкая в солнечных лучах. В верхней точке своей траектории она зависла на мгновение, и тогда Квинт, взяв чуточку ниже, выстрелил. Раздался громкий хлопок, и банка, кувыркаясь, полетела в воду. Утонула она не сразу и какое-то время еще покачивалась на поверхности.

– Желаете попробовать? – спросил Квинт.

– Не откажусь.

– Старайтесь стрелять, когда банка в высшей точке, и берите чуть ниже. В остальных случаях рассчитывайте на упреждение, а это гораздо труднее. Если промахнетесь, ловите заново и стреляйте второй раз.

Броуди обменял «толкушку» на винтовку, занял позицию у планшира и, как только Квинт перезарядил «стрелялку», крикнул:

– Давай!

Банка полетела вверх, и Броуди выстрелил – мимо. Он выстрелил еще раз, выбрав верхнюю точку дуги. Снова мимо. Банка шлепнулась в воду.

– Черт, не вышло.

– Получается не сразу, надо привыкнуть, – заметил Квинт. – Повторим. Посмотрим, сможете ли попасть теперь.

Погрузившись наполовину в воду, упавшая банка неторопливо дрейфовала ярдах в пятнадцати-двадцати от лодки. Броуди прицелился, намеренно взяв чуточку ниже, и потянул за спусковой крючок. Негромкий металлический хлопок – пуля прошила жестянку, – и банка исчезла из виду.

– Хупер? – окликнул ихтиолога Квинт. – Одна осталась, а если что, мы всегда можем выпить еще.

– Нет, спасибо.

– Есть проблема?

– Никаких проблем. Просто не хочу стрелять, вот и все.

Квинт улыбнулся.

– Беспокоят банки в океане? Мы сбрасываем туда чертову уйму жестянок, и они, наверно, ржавеют там и захламляют дно.

– Дело не в этом, – сказал Хупер, стараясь не попасться на крючок рыбака. – Мне просто не хочется.

– Боитесь оружия?

– Боюсь? Нет.

– Стреляли когда-нибудь?

Броуди с интересом и удовлетворением наблюдал за тем, как вертится ихтиолог под нажимом Квинта, но зачем рыбаку это нужно? Может быть, Квинт всегда становится язвительным и раздражительным, когда ему скучно и рыба не идет.

Хупер тоже не знал, зачем Квинт это делает, и ему это не нравилось. Он чувствовал, что рыбак готовит какой-то подвох.

– Да. Конечно, стрелял.

– Где? На службе?

– Нет, я…

– А вы служили?

– Нет.

– Так я и думал.

– Что вы хотите этим сказать?

– Господи, я готов поклясться, что вы до сих пор девственник.

Броуди перевел взгляд на Хупера, чтобы увидеть его реакцию, и в этот же момент Хупер посмотрел на него, но тут же отвернулся.

– Что у вас на уме, Квинт? Вы к чему клоните?

Рыбак откинулся на спинку стула и ухмыльнулся.

– Ни к чему. Просто пытаюсь завести дружеский разговор, скоротать время. Не возражаете, если возьму банку, когда допьете? Может, Броуди захочется еще пострелять.

– Не против. Только вы ко мне больше не лезьте, ладно?

Следующий час все трое по большей части молчали. Броуди дремал на стуле, надвинув на лицо шляпу. Хупер сидел на корме, зачерпывая и выливая за борт приманку и время от времени встряхивая головой, чтобы отогнать сон. Квинт, сдвинув на затылок кепку, наблюдал за морем с мостика.

– У нас гостья, – внезапно произнес он, спокойно и не повышая голоса.

Броуди встряхнулся. Хупер встал. Леса с правого борта натянулась и быстро убегала вниз.

– Возьмите удилище, – сказал Квинт и, стащив с головы кепку, бросил ее на скамью.

Броуди вынул удилище из держателя и поставил между ног.

– Когда скажу, – продолжал Квинт, – стопорьте катушку и подсекайте. – Леса остановилась. – Подождите. Поворачивает. Сейчас не подсекайте. Пусть заглотит поглубже.

Но леса провисла и не двигалась. Подождав несколько секунд, Квинт сказал:

– Чтоб меня. Выбирайте.

Леса шла легко. Даже слишком легко. Без малейшего сопротивления.

– Держите двумя пальцами, чтоб не запуталась, – посоветовал Квинт. – Не знаю, кто нас навестил, но наживку сняли легко и чисто. Как языком слизнули.

Леса вынырнула из воды и повисла над морем. Ни крюка, ни наживки, ни поводка. Проволоку аккуратно обрезали. Квинт соскочил со стула, спрыгнул с мостика и осмотрел лесу. Потом потрогал пальцами место среза и перевел взгляд на спокойную водную гладь.

– Похоже, нас только что навестила ваша подруга.

– Что? – не удержался Броуди.

– Да вы шутите, – взволнованно сказал Хупер, поднимаясь с транца. – Это же отлично.

– Я могу только предполагать, – продолжал Квинт, – но готов поспорить. Проволока перекушена чисто. С одной попытки. Других отметин на ней нет. Скорее всего, акула ее даже не почувствовала. Втянула наживку, захлопнула пасть – и дело сделано.

– И что дальше? – спросил Броуди.

– Подождем. Посмотрим, возьмет ли она вторую наживку или всплывет.

– Как насчет особого угощения? Того дельфинчика?

– Когда станет ясно, что это она, – ответил Квинт. – Когда я посмотрю на нее и пойму, что она действительно того стоит, вот тогда я и угощу ее особым блюдом. Эти твари – настоящие машины по пожиранию мусора, и я не хочу тратить ценный актив на какую-то мелочь.

И снова ожидание. Полный штиль. Гладь моря не тревожили ни нырявшие за добычей птицы, ни рыбы. Тишину нарушал только плеск приманки, которую выливал за корму Хупер. А потом леса с левого вдруг ушла в сторону.

– Оставьте удилище в держателе, – сказал Квинт. – Если она может перекусить проволоку, взять ее на крюк в любом случае не получится.

Кровь уже разносила по телу адреналин; мысль о том, что под ними плавает существо, размеры и силу которого невозможно представить, отзывалась возбуждением и страхом.

Хупер стоял у левого планшира, словно загипнотизированный глядя на убегающую проволоку. Внезапно леса остановилась и обвисла.

– Вот дерьмо. Опять. – Квинт взял спиннинг и начал сматывать лесу на катушку. Проволока была перекушена так же, как и в первый раз. – Дадим ей еще один шанс. Поставлю поводок покрепче, хотя если там то, что я думаю, ее это не остановит. – Он открыл холодильный ящик, взял еще одну наживку и снял проволочный поводок. Потом достал из ящика в кокпите цепь длиной в четыре фута и толщиной в три восьмых дюйма.

– Похоже на собачий поводок, – заметил Броуди.

– В точку, – подтвердил Квинт, прикручивая один конец цепи к ушку крюка, а другой к проволочной лесе.

– Думаете, перекусит?

– Думаю, что да. Может быть, не с первого раза, но если захочет, то перекусит. Мне бы выманить ее на поверхность.

– А если не получится, что будем делать?

– Пока не знаю. Можно, конечно, взять четырехдюймовый акулий крюк и цепь потолще, насадить кусок наживки побольше и бросить за борт. Но что делать, если она клюнет? Такая тварь вырвет любой кламп на лодке. В общем, пока ее не увижу, рисковать и крепить цепь не стану. – Квинт швырнул крюк с наживкой за борт и отпустил несколько ярдов лесы. – Ну, давай, дрянь. Покажись, а мы посмотрим.

Теперь все трое не спускали глаз с лесы левого борта. Хупер наклонился, зачерпнул приманки и вылил за корму. Что-то мелькнуло в воде, заставив его посмотреть влево. В тот же миг ихтиолог издал нечто нечленораздельное и застыл с открытым ртом. Привлеченные его хрипом, Броуди и Квинт повернулись.

– Господи! – выдохнул полицейский.

Не далее чем в десяти футах от кормы, ближе к правому борту, из воды высунулась на пару футов плоская, конической формы морда громадной рыбы. На верхней, пепельно-серой части головы выделялись, напоминая черные оспины, два глаза. По обе стороны от пасти, там, где серый цвет переходил в кремово-белый, располагались ноздри – глубокие разрезы в бронированной шкуре. В открытой меньше чем наполовину пасти виднелись громадные треугольные зубы, будто жуткая стража охранявшие вход в темную пещеру за ними.

Секунд, может быть, десять люди и рыба смотрели друг на друга.

– Гарпун! – рявкнул, опомнившись, Квинт и сам же бросился исполнять собственный приказ. Пока рыбак возился с гарпуном, Броуди потянулся за винтовкой. Но акула не стала их ждать и бесшумно скрылась из виду. Длинный серповидный хвост мелькнул над водой – Броуди успел выстрелить в него и промахнулся, – и чудовище исчезло.

– Ушла, – пробормотал он.

– Невероятно! – Хупер покачал головой. – Такой я ее и представлял. Нет, она даже больше. Невероятно! Голова не меньше четырех футов в поперечине.

– Может, и так, – согласился, подходя, Квинт и положил у кормы два гарпуна с зазубренным острием, два бочонка и два мотка веревки.

– Видели когда-нибудь такую? – спросил, обращаясь к хозяину шхуны, Хупер. Глаза у него блестели от возбуждения, и сам он как будто ожил, наполнившись свежей энергией.

– Пожалуй, что нет, – ответил Квинт.

– Сколько в длину будет, как, по-вашему?

– Трудно сказать. Футов двадцать. Может, больше. Не знаю. С этими тварями все, что свыше шести футов, большого значения не имеет. Есть шесть – уже опасна. И с этой тварью мы еще хлебнем лиха.

– Надеюсь, она вернется, – сказал ихтиолог.

По спине у Броуди пробежал холодок. Он поежился и покачал головой.

– Чудно как-то. Мне показалось, она ухмылялась.

– Такой у них вид, когда пасть открыта, – подтвердил Квинт. – Не приписывайте ей то, чего нет. Безмозглый мусорный бачок, и ничего больше.

– Как вы можете такое говорить! – возмутился Хупер. – Акула – прекрасна. Благодаря таким вот созданиям и сам начинаешь верить в бога. Блестящий пример того, на что способна природа, когда сосредотачивается на чем-то.

– Что за чушь, – бросил Квинт и поднялся по трапу на мостик.

– Воспользуетесь дельфином? – спросил Броуди.

– Нет такой необходимости. Один раз мы выманили ее на поверхность. Она еще вернется.

Договорить он не успел – какой-то свистящий звук позади Хупера заставил его обернуться.

– Смотри-ка!

Футах в тридцати от шхуны из воды появился спинной плавник, который и приближался к ней, высунувшись на целый фут и оставляя за собой волнистый след. На некотором расстоянии от плавника виднелся здоровенный хвост, в быстром ритме бивший по воде влево и вправо.

– Она атакует! – воскликнул Броуди и, невольно попятившись, упал в кресло.

Сыпля проклятиями, Квинт снова спустился с мостика.

– Вот дрянь, без предупреждения. Дайте мне гарпун.

Акула уже почти догнала шхуну. Подняв голову, она безучастно посмотрела на Хупера одним глазом и ушла под лодку. Квинт поднял гарпун и повернулся к левому борту, но задел древком рыболовное кресло, и наконечник соскользнул и упал на палубу.

– Сука! – выругался Квинт и, подняв наконечник, вернул его на место. – Она еще здесь?

– С вашей стороны! С вашей! – прокричал Хупер. – Перешла на вашу!

Квинт снова повернулся и еще успел заметить, как серовато-бурое пятно отстает от лодки и постепенно уходит под воду. Он отшвырнул гарпун, схватил винтовку и выпустил всю обойму вслед удаляющейся рыбе.

– Тварь! Предупреждай в следующий раз! – Рыбак отложил винтовку и неожиданно рассмеялся. – Ей, наверно, надо еще спасибо сказать, что на лодку не напала. – Он посмотрел на Броуди. – Ну что, малость пуганула?

– Да уж не малость. – Броуди покачал головой, будто приводя в порядок мысли и впечатления. – До сих пор не верится. – Воображение рисовало жуткие картины: напоминающее торпеду нечто вырывается из черной глубины и рвет на части Кристину Уоткинс; явившееся из кошмара чудовище хватает с надувного плотика ничего не подозревающего мальчика… Броуди знал, что эти страшные, с кровью и ужасом, образы останутся с ним навсегда и что во сне к нему будет приходить женщина, обвиняющая его в смерти своего сына. – Только не говорите, что это рыба. Она больше смахивает на одного из тех монстров, о которых снимают фильмы. Ну, знаете, «Чудовище с глубины в двадцать миллионов саженей».

– И все же это рыба. – Хупер никак не мог успокоиться. – Но какая рыба! Почти мегалодон!

– Вы это о чем? – нахмурился Броуди.

– Это, конечно, преувеличение, – поспешил объяснить Хупер, – но если здесь плавает нечто такое, то почему бы не сравнить ее с мегалодоном? Что скажете, Квинт?

– Скажу, что вы перегрелись на солнце.

– Нет, я серьезно. По-вашему, насколько большими они вырастают?

– Угадывать не люблю. Наша рыбка, полагаю, футов на двадцать вымахала. Если увижу завтра, что в ней двадцать пять, то скажу, что вот такими они и вырастают. Угадывание – пустое дело.

– Так насколько большими они вырастают? – спросил Броуди и тут же пожалел, что не сдержался. Задав вопрос ихтиологу, он как бы признал его превосходство в этом вопросе.

Но Хупер, все еще под впечатлением от случившегося, был слишком взволнован, чтобы воспользоваться ситуацией.

– В том-то и дело, что мы этого не знаем. Никто не знает. В Австралии, как сообщалось в газетах, акула запуталась в цепях и утонула. Ее измерили – оказалось, тридцать шесть футов.

– Это же почти в два раза больше нашей. – Разум Броуди никак не мог свыкнуться с существованием рыбы, которую он только что видел собственными глазами, и представить чудовище, о котором упоминал Хупер, было выше его сил.

Ихтиолог кивнул.

– В целом люди склонны принимать тридцать футов как максимальный размер, но цифры – дело ненадежное, так что Квинт в этом отношении прав. Если завтра кто-то увидит акулу в шестьдесят футов, будет считаться, что вот такими они и вырастают. Что поистине ужасно, что действительно взрывает мозг, так это предположение – и оно может оказаться верным, – что в океанских глубинах обитают большие белые, достигающие ста футов в длину.

– А, чушь, – махнул рукой Квинт.

– Я и не говорю, что так есть, – возразил Хупер. – Я говорю, что так может быть.

– Все равно чушь.

– Может, да, а может, нет. У белой акулы есть латинское название – Carcharodon carcharias, ясно? Ближайший предок из нам известных называется Carcharodon megalodon. Это рыба, существовавшая тридцать или сорок тысяч лет назад[14]. От мегалодона нам остались ископаемые зубы длиной в шесть дюймов. То есть рыба была от восьмидесяти до ста футов. И те зубы точно такие, какие вы видите сегодня у больших белых. Я вот к чему веду. Предположим, две эти рыбы относятся к одному и тому же виду. Какие факты свидетельствуют о том, что мегалодоны действительно вымерли? И почему они должны были исчезнуть? По крайней мере, не из-за нехватки пищи. Если в океане хватило запасов для выживания китов, то почему их не должно было хватить для больших акул? Да, мы не встречаем сейчас стофутовых белых акул, но это не значит, что их нет вообще. Пища там, в глубине. Умершие не поднимаются наверх, а опускаются на дно, потому что у них нет плавательного пузыря. Можете представить, как выглядит белая акула длиной в сто футов?

– Даже представлять не хочу, – сказал Броуди.

– Что-то наподобие локомотива с набитой кухонными ножами пастью.

– Хотите сказать, мы имеем дело с малышом? – Броуди стало не по себе. Он почувствовал себя одиноким и беззащитным. Акула, о которой говорил Хупер – если бы она действительно существовала, – могла вдребезги разнести лодку.

– Нет, это взрослая особь. Я совершенно уверен. У них так же, как у нас. Люди бывают и пяти футов ростом, и семи. Господи, чего бы я ни отдал, чтобы только взглянуть на мегалодона.

– Да вы рехнулись, – сказал Броуди.

– Нет, нет. Подумайте сами. Это то же самое, что встретить снежного человека.

– Эй, Хупер, – окликнул его Квинт, – хватит сказки рассказывать, не забывай про приманку. Я все-таки хочу эту рыбку поймать.

– Конечно. Иду. – Ихтиолог вернулся на свой пост и снова взялся на черпак.

– Думаете, она вернется? – спросил Броуди.

– Не знаю, – пожал плечами Квинт. – С этими тварями заранее никогда ничего сказать нельзя. – Он достал из кармана записную книжку и карандаш и вытянул левую руку вперед, в направлении берега. Закрыл правый глаз, выставил указательный палец и что-то записал. Потом сдвинул руку на пару дюймов влево, снова прицелился, сделал вторую запись и, предвидя вопрос Броуди, объяснил:

– Определяю местонахождение. Хочу понять, где мы находимся, чтобы, если она не появится до конца дня, знать, куда прийти завтра.

Броуди посмотрел в направлении берега, но, даже заслонив глаза от солнца и прищурившись, он разглядел только неясную серую полоску суши.

– Что берете за ориентиры?

– Маяк на мысе и городскую водонапорную башню. Они по-разному выстраиваются в зависимости от того, где находишься.

– Так вы их видите? – Как Броуди ни старался, кроме полоски на горизонте, он не видел больше ничего.

– Разумеется. И вы бы видели, если бы выходили в море тридцать лет.

– Неужели вы и впрямь верите, что акула останется в одном месте? – с улыбкой спросил Хупер.

– Не знаю. Но сегодня мы нашли ее здесь, а не где-то еще.

– И никуда она от Эмити не ушла, – добавил Броуди.

– Потому что здесь она сыта, – объяснил Хупер, и в его голосе не прозвучало ни насмешки, ни издевки. А вот в мозгу у Броуди реплика ихтиолога застряла иголкой.

Они прождали еще три часа, но акула не вернулась. Течение ослабело, и жирная пленка на воде практически застыла на месте.

– Давайте, наверно, сворачиваться, – сказал Квинт в начале шестого. – Не стоит собственное терпение испытывать.

– Как думаете, куда она ушла? – спросил Броуди, понимая, что вопрос риторический и ответа не будет.

– Уйти она могла куда угодно. Когда надо, их рядом нет, а вот когда их не ждешь, они тут как тут. Все у них наоборот.

– А вы не думаете, что нам стоит остаться здесь на ночь и продолжить разливать приманку?

– Нет, не думаю. Как я уже говорил, если жировое пятно расползется слишком широко, толку от этого никакого. Да и продуктов у нас с собой нет. И последнее, но не менее важное – вы платите мне не за двадцатичетырехчасовой рабочий день.

– Но вы согласитесь, если я добуду деньги?

Квинт ненадолго задумался.

– Нет. Соблазнительно, но не думаю, что ночью может произойти что-то особенное. Пятно распространится на большую площадь, и даже если акула поднимется и будет смотреть на нас, мы не увидим ее, пока она не нападет на нас. Так что я взял бы ваши деньги только за то, чтобы поспать на борту. Нет, я этого не сделаю, причем по двум причинам. Во-первых, если пятно расползется за ночь, оно затруднит нам работу днем. Во-вторых, я хочу, чтобы лодка переночевала у пристани.

– Не могу вас винить, – сказал Броуди. – Да и вашей жене больше понравится, если проведете ночь дома.

– Не женат, – бесстрастно ответил Квинт.

– О, извините.

– Не извиняйтесь. Я всю жизнь считал, что мне это не нужно. – Квинт повернулся и поднялся по трапу на мостик.

* * *

Когда в дверь позвонили, Эллен готовила детям ужин, а мальчики смотрели телевизор в гостиной.

– Кто-нибудь, – крикнула она, – откройте, пожалуйста, дверь.

Эллен услышала, как открылась дверь, услышала какие-то слова, а потом, секундой позже, увидела Ларри Вона, стоящего у двери в кухню. В последний раз они виделись менее двух недель назад, но за это время он так сильно переменился, что она не сразу смогла отвести откровенно изумленный взгляд. Как обычно, одет Ларри был безукоризненно – синий блейзер на двух пуговицах, рубашка, серые слаксы и лоферы от Гуччи. Изменилось лицо. Он сильно похудел, и, подобно многим, кто не отличается полнотой, потеря веса проявилась, прежде всего, в лице. Глаза утонули в глазницах и, как показалось Эллен, поблекли – теперь они были мучнисто-серыми. Кожа тоже посерела и как будто сползла на скулы. Каждые несколько секунд он облизывал влажные губы.

Опомнившись, она смущенно опустила глаза.

– Здравствуй, Ларри.

– Здравствуй, Эллен. Вот зашел… – Вон отступил на пару шагов и заглянул в гостиную. – Прежде всего… Как думаешь, мне можно выпить?

– Конечно. Ты знаешь, где у нас все. Налей себе. Я бы угостила, но у меня руки испачканы.

– Ничего, не беспокойся. Я сам все найду. – Вон открыл буфет, где стояло спиртное, достал бутылку и налил полный стакан джина. – Так вот… Я, собственно, заглянул, чтобы попрощаться.

Эллен оставила в покое кусочки курицы на сковородке.

– Уезжаешь? Надолго?

– Не знаю. Может быть, навсегда. Мне здесь больше нечего делать.

– А как же твой бизнес?

– Бизнес накрылся. Или скоро накроется.

– Что ты имеешь в виду? Не бывает так, чтобы бизнес просто взял и накрылся.

– Не бывает, но дело в том, что я им больше не владею. Немногие оставшиеся активы принадлежат теперь моим… партнерам. – Последнее слово он произнес так, словно спешил избавиться от чего-то гадкого, и потом, будто прополаскивая рот от неприятного привкуса, сделал добрый глоток джина. – Мартин рассказывал тебе о нашем последнем разговоре?

– Да. – Эллен посмотрела на сковородку с кусочками курицы.

– Теперь ты, наверно, не самого высокого мнения обо мне.

– Я не собираюсь судить тебя, Ларри.

– Я никому не желал зла. Надеюсь, ты мне веришь.

– Верю. Элеоноре многое известно?

– Она ничего не знает, бедняжка, и я хочу, насколько это возможно, удержать ее в неведении. Поэтому, в частности, и хочу уехать. Элеонора любит меня, и мне не хотелось бы отнимать эту любовь… у нас обоих. – Вон наклонился над раковиной. – Знаешь, иногда я думаю… думаю уже на протяжении многих лет, что мы с тобой могли бы стать чудесной парой.

Эллен зарделась от смущения.

– Ты о чем?

– Ты из хорошей семьи. Знаешь всех тех людей, знакомство с которыми отняло у меня немало сил и времени. Мы смогли бы поладить и стать своими в Эмити. Ты – милая, добрая, сильная. Ты была бы настоящим ценным активом. И я думаю, что смог бы обеспечить такую жизнь, которая тебе бы понравилась.

Эллен улыбнулась.

– Я вовсе не такая сильная, как ты думаешь. И совсем не уверена, что стала бы таким уж ценным активом.

– Ты недооцениваешь себя. Надеюсь, Мартин понимает, каким владеет сокровищем. – Вон допил джин и поставил стакан в раковину. – Впрочем, предаваться мечтам уже нет смысла. – Он пересек кухню, тронул Эллен за плечо и поцеловал в висок. – Прощай, дорогая. Вспоминай меня иногда.

Эллен посмотрела на гостя.

– Буду. – Она поцеловала его в щеку. – Куда направишься?

– Не знаю. Может быть, в Вермонт. Или в Нью-Гемпшир. Займусь, например, продажей земли любителям покататься на лыжах. Кто знает? Не исключено, сам увлекусь спортом.

– Ты уже поставил в известность Элеонору?

– Предупредил, что нам, может быть, придется переехать. Она улыбнулась и сказала: «Как пожелаешь».

– Скоро уезжаете?

– Как только обсужу с адвокатами вопросы, связанные с моими… обязательствами.

– Пришли открытку, когда устроишься, чтобы мы знали, где ты и как.

– Обязательно. До свидания. – Вон вышел из комнаты, и Эллен услышала, как закрылась за ним сетчатая дверь.

Подав детям ужин, она поднялась в спальню и села на кровать. «Жизнь, которая тебе бы понравилась» – так сказал Вон. Интересно, какой могла бы быть жизнь с Ларри Воном? Конечно, деньги. Конечно, признание. Ей не пришлось бы сожалеть о той жизни, которую она вела девчонкой, потому что та жизнь никогда бы не кончилась. Не было бы страстного желания обновления, самоутверждения, подтверждения своей женской привлекательности, потребности флиртовать с такими, как Хупер. Но нет. До этого ее, как и многих других женщин, неделями остававшихся в одиночестве в Эмити, пока их мужья работали в Нью-Йорке, могла бы довести скука. Жизнь с Ларри Воном была бы жизнью без вызовов, жизнью дешевой сытости.

Размышляя над словами Вона, Эллен начала понимать, насколько в самом деле богата ее жизнь: отношения с Броуди давали больше, чем все то, что мог предложить Ларри Вон; мелкие испытания и крошечные триумфы складывались в нечто особенное, близкое к радости. И по мере того, как росло осознание этого, росло и сожаление по растраченным впустую чувствам и упущенному времени, в течение которого она пыталась цепляться за прошлое. Внезапно ей стало страшно – а что, если прозрение наступило слишком поздно и что-то случится с Броуди прежде, чем она насладится плодами своего взросления? Она посмотрела на часы – 6.20. Ему бы уже следовало быть дома. Да, с ним что-то случилось. О нет, Господи, только не с ним, не допусти этого.

Внизу открылась дверь. Эллен соскочила с кровати, выбежала в холл и слетела по лестнице вниз. Увидев Броуди, она обняла его за шею и крепко поцеловала в губы.

– Боже мой, – сказал он, когда жена отстранилась. – Какой жаркий прием.

Глава 13

– Нет, эту штуковину вы на мою лодку не погрузите, – заявил Квинт.

Они стояли на причале в свете наступающего дня. Солнце поднялось из-за горизонта, но его скрывала растянувшаяся вдоль восточного края неба низкая гряда облаков. С юга дул легкий, теплый ветерок. Шхуна уже была готова к выходу в море. Бочонки выстроились на носу, спиннинги застыли в держателях, поводки пристегнуты к ушкам катушек. Едва слышно пыхтел мотор, клокочущие пузырьки вырывались из выхлопной трубы, когда ее заливали невысокие волны, и дизельная копоть поднималась над водой и уносилась с бризом.

Мужчина в конце пристани сел в пикап, завел двигатель, и грузовичок медленно покатил по грунтовой дороге. Нанесенная с помощью трафарета надпись на дверце гласила: Институт океанографии, Вудс-Хоул.

Квинт стоял спиной к лодке, перед Броуди, Хупером и алюминиевой клеткой между ними. Клетка была чуть больше шести футов в высоту и ширину и около четырех футов в глубину. В клетке имелась контрольная панель и два цилиндрических баллона. На полу лежали кислородный баллон, регулятор, маска и легкий гидрокостюм.

– А что не так? – спросил Хупер. – Весит она немного, и я поставлю ее так, чтобы никому не мешала.

– Слишком много места занимает.

– А что это вообще за чертовщина? – поинтересовался Квинт.

– Клетка от акул, – объяснил ихтиолог. – Такими клетками пользуются дайверы в открытом океане. Мне ее прислали из Вудс-Хоул, привезли на том пикапе, что сейчас уехал.

– И что вы планируете с ней делать?

– Когда мы найдем рыбу – или она найдет нас, – я хочу спуститься в клетке под воду и сделать несколько снимков. Сфотографировать такую громадину еще никому не удавалось.

– Нет, не пойдет, – покачал головой Квинт. – Только не на моей лодке.

– Но почему?

– Потому что это глупость, вот почему. Здравомыслящий человек знает свои границы. Вы замахнулись на невозможное.

– Откуда вы знаете?

– Такое никому не по силам. Рыба, такая, как наша, сожрет эту клетку на завтрак.

– А захочет? Не думаю. Потрясти может, на зуб попробует, но есть, полагаю, не станет.

– Станет, если увидит в клетке такую свеженькую наживку.

– Не уверен.

– Ладно, забыли.

– Послушайте, Квинт, такой шанс выпадет раз в жизни. Это не только для меня важно. Я и сам ни о чем таком не думал, пока не увидел ее вчера. Это уникальное существо, по крайней мере в этом полушарии. Больших белых снимали и раньше, но никто еще не фотографировал плавающую в открытом океане акулу длиной в двадцать один фут. Никто и никогда.

– Он же сказал, забудьте, – проворчал Броуди. – Вот и забудьте. К тому же мне вовсе не хочется нести за вас ответственность. Мы выходим в море, чтобы убить акулу, а не снимать о ней домашнее кино.

– Какая еще ответственность? Вы никакой ответственности за меня не несете.

– В том-то и дело, что несу. Выход в море оплачивает город, так что последнее слово за мной.

Хупер повернулся к Квинту:

– Я вам заплачу.

Хозяин лодки улыбнулся.

– Неужели? Сколько?

– Хватит, – вмешался Броуди. – Мне наплевать, что скажет Квинт. Я говорю, что этой штуки на борту не будет.

Ихтиолог как будто и не слышал полицейского.

– Сто долларов. Наличными. Авансом, как вы любите. – Он сунул руку в задний карман, где лежал бумажник.

– Я сказал нет! – повысил голос Броуди.

– Ну? Ваше слово, Квинт. Сто баксов. Наличными. Вот они. – Хупер отсчитал пять двадцаток и протянул деньги рыбаку.

– Даже не знаю. – Квинт ненадолго задумался, а потом протянул руку к деньгам. – Вот дерьмо. Да ладно, я же не обязан спасать кого-то, если кому-то вздумалось помереть.

– Примете клетку на борт – не получите ваши четыре сотни, – сказал Квинту Броуди. В конце концов, если парню так хочется умереть, пусть делает это в свободное время.

– Без клетки я не выйду, – уперся ихтиолог.

– Да пошло оно, – выругался Броуди. – Оставайтесь – мне наплевать.

– Не думаю, что Квинту это понравится. Правда, Квинт? Выйдете в море с шефом, а? Вдвоем, вы и он?

– Мы найдем вам замену, – бросил Броуди.

– Валяйте, – огрызнулся Хупер. – Желаю удачи.

– Не найдем, – сказал Квинт. – Времени мало.

– К черту все! – не выдержал Броуди. – Выйдем завтра. А Хупер пусть возвращается в Вудс-Хоул и забавляется со своими рыбками.

Так сильно Хупер не злился давно, но понял он это, когда было уже поздно. Слова вырвались сами собой.

– Я не только это могу… А, ладно, забыли…

На несколько секунд между тремя мужчинами повисло свинцовое молчание. Броуди молча смотрел на ихтиолога, не веря тому, что услышал, и не зная, понимать ли брошенную реплику как пустую угрозу или за ней скрывается что-то существенное. А потом накатила ярость. Он шагнул к Хуперу, схватил его обеими руками за ворот рубашки и вдавил кулаки в горло.

– Что? Что ты сказал?

Уже задыхаясь, ихтиолог вцепился Броуди в пальцы.

– Ничего! – прохрипел он, задыхаясь, и попытался отступить, но полицейский держал крепко. – Ничего.

– Что ты хотел этим сказать?

– Говорю же вам, ничего! Я просто разозлился. Сказал, не подумав.

– Где ты был в среду во второй половине дня?

– Нигде! – В висках у Хупера стучало. – Отпустите! Вы меня задушите!

– Где ты был?

– В мотеле! Отпустите!

Броуди чуть ослабил давление.

– С кем? – спросил он, мысленно повторяя: господи, пусть это будет не Эллен. Пусть у него будет алиби.

– С Дейзи Уикер.

– Лжец! – Броуди снова вдавил кулаки Хуперу в горло. К глазам подступили слезы.

– То есть как это? – Хупер все еще пытался освободиться.

– А так, что Дейзи Уикер – чертова лесбиянка! Чем вы с ней занимались? Вязали?

Мысли путались и терялись в тумане. Кровь не поступала в мозг. Веки тяжелели и опускались. Хупер чувствовал, что теряет сознание. Броуди разжал пальцы и толкнул ихтиолога на причал.

– Ну, что скажешь? Или ты такой герой, что и лесбиянку можешь трахать?

Хупер сел. В голове прояснилось.

– Нет. Я этого не знал. А когда понял, было уже поздно.

– Как это? Хочешь сказать, что она пошла с тобой в мотель, а потом отказала? Ни одна лесбиянка в мотель бы не пошла.

– А вот она пошла! – возразил Хупер, изо всех сил стараясь не отставать от вопросов Броуди. – Сказала, что хочет… что, мол, пора попытаться стать нормальной. Но потом… В общем, ничего не получилось. Это было ужасно.

– Что за чушь ты несешь!

– Не чушь! Можете сами проверить. – Хупер знал, что отговорка слабая. Проверить Броуди мог легко и просто. Но ничего другого ему просто не пришло в голову. Вечером, по пути домой, можно было бы позвонить Дейзи Уикер из телефонной будки и попросить ее подтвердить его слова. Или – еще проще – не возвращаться в Эмити, а поехать на север, сесть на паром из Ориент-Пойнт и убраться из штата, пока Броуди не поговорил с Дейзи.

– Я проверю, – пообещал полицейский. – Можешь не сомневаться.

За спиной у него рассмеялся Квинт.

– Ну и ну, вот чудные дела. Никогда о таком не слышал. Чтобы кто-то уложил лесбиянку.

Броуди попытался понять что-то по лицу Хупера, найти какое-то указание на ложь, но ихтиолог уперся взглядом в причал.

– Так что скажешь? – спросил Квинт. – Мы выходим сегодня или нет? Так или иначе, заплатить придется.

Броуди трясло. Он предпочел бы отменить выход, вернуться в Эмити и выяснить все, что касалось Хупера и Эллен. Но предположим, худшее окажется правдой? Что делать тогда? Потребовать у Эллен объяснений? Побить ее? Уйти? И что толку? Нет, не надо спешить. Надо подумать.

– Выходим, – сказал он Квинту.

– С клеткой?

– С клеткой. Если этому придурку жить надоело, пусть делает, что хочет.

– Ладно, я не против, – согласился Квинт. – Давайте трогать.

Хупер поднялся и подошел к клетке.

– Я поднимусь на борт, – прохрипел он. – Вы двое подтолкните клетку к краю причала и наклоните, а потом кто-то из вас перейдет на лодку, и мы оттащим ее в угол.

Они подвинули клетку по деревянным доскам, и Броуди удивился тому, насколько она легка. Даже с водолазным снаряжением внутри клетка весила не больше двухсот фунтов. Они наклонили ее к Хуперу, который, ухватившись за два металлических прута, подождал, пока к нему присоединится Квинт. Вдвоем они без труда передвинули клетку на несколько футов и затолкали в угол под мостик. Там ихтиолог и привязал ее веревкой в двух местах.

Броуди перепрыгнул с причала на палубу.

– Выходим.

– А вы ничего не забыли? – спросил Квинт.

– Что?

– Четыреста долларов?

Броуди достал конверт из кармана и протянул рыбаку.

– Умрете богачом, Квинт.

– Такая у меня цель. Отдайте швартовы. – Он отцепил носовой и бортовой шпринги и бросил их на причал, а когда увидел, что кормовой швартов отдан, подал вперед ручку дросселя и направил шхуну от причала. Потом повернул вправо, и «Косатка» плавно вышла в море. Они миновали Хикс-Айленд и Гофф-Пойнт и обошли Шэгвонг и Монток. Вскоре позади остался уже и маяк на мысе Монток, и лодка взяла курс на юго-запад в открытом океане.

Мало-помалу она подстроилась к ритму океана, и эмоциональная буря в душе Броуди начала стихать.

Может быть, Хупер говорит правду. А почему бы и нет? Зачем выдумывать историю, которую легко проверить? Эллен никогда раньше его не обманывала, в этом он не сомневался. Она даже не флиртовала с другими мужчинами. Но, с другой стороны, всегда все бывает в первый раз. От этой мысли перехватило горло. Ревность, оскорбленная гордость, злость и обида – все всколыхнулось разом.

Броуди спрыгнул со стула и поднялся на мостик. Квинт подвинулся, освобождая место на скамье. Полицейский сел, а рыбак усмехнулся.

– Вы, парни, не на шутку там схлестнулись.

– Ерунда.

– Не похоже. Так что, думаете, он дрючит вашу жену?

Высказанные с предельной откровенностью и прямотой, его собственные мысли ошеломили Броуди.

– А вот это уже не ваше дело, – отрезал он.

– Как скажете. Но, на мой взгляд, парень на такое не способен.

– Вас не спрашивают. – Броуди не терпелось сменить тему. – Пойдем на то же место?

– Да, туда же. Теперь уже недолго.

– Какие шансы на то, что она там будет?

– Кто ж знает? Но ничего другого нам не остается.

– Вы сказали на днях по телефону, что перехитрите любую рыбу. И это все? Весь секрет успеха?

– Да, ничего больше. Надо всего лишь ее перехитрить. Ничего сложного. Они же тупы, как деревяшки.

– И вам никогда не попадалась умная рыба?

– Пока что нет.

Перед глазами Броуди встала ухмыляющаяся морда, смотревшая на него из воды.

– Не знаю. Та тварь вчера показалась мне какой-то мерзкой и злобной. Как будто знала, что делает.

– Чушь, ничего она не знала.

– А возможно, что у них характер разный?

– У рыб? – Квинт рассмеялся. – Это уж вы чересчур. Нельзя относиться к рыбам, как к людям, хотя, как я понимаю, среди людей есть такие же тупые. Нет, рыбы, конечно, могут иногда вести себя по-разному, но со временем ты начинаешь понимать все, что они могут.

– Ну, тогда это не дуэль. Мы ведь не с врагом сражаемся.

– Нет. По крайней мере, не в большей степени, чем сантехник, пытающийся пробить трубу. Он может и клясть ее на чем свет стоит, и ключом шарахнуть со злости, но в душе-то понимает, что не с противником дерется. Мне, случается, попадается такая, с которой возни больше, чем с другими, но я просто использую разные приемы.

– Но есть же такие, которых вы не можете поймать?

– Конечно, есть, но это не значит, что они умные, хитрые или еще какие-то. Это только значит, что они не голодны, когда вы пытаетесь их поймать, или слишком быстры для вас, или вы с наживкой ошиблись. – Квинт помолчал, потом заговорил снова: – Меня однажды акула едва не схватила. Лет двадцать назад. Наколол я острогой приличных размеров голубую, а она как рванет – и стащила меня за борт, к себе.

– И что вы сделали?

– Взлетел на транец с такой быстротой, как будто прямо из воды меня на палубу выбросило. Повезло, что упал с кормы, там, где она низкая. А если бы где-то еще, в другом месте, не знаю, что бы делал. В общем, выскочил из воды так быстро, что акула и понять ничего не успела. Пыталась от остроги отделаться.

– Допустим, вы упали к нашей рыбе. Смогли бы что-нибудь сделать?

– Конечно. Помолиться. С таким же успехом можно выпасть из самолета без парашюта и надеяться, что попадешь в стог сена. Спасти может только бог, но если учесть, что это он сбросил тебя за борт, то больше пятака я бы за твою жизнь не дал.

– В Эмити есть женщина, которая считает, что все наши беды и несчастья – это своего рода божье воздаяние, – сказал Броуди.

Квинт улыбнулся.

– Может быть. Господь создал эту тварь, и, надо полагать, он же указывает ей, что делать.

– Вы серьезно?

– Не совсем. Я не больно-то религиозный.

– Тогда из-за чего, по-вашему, погибли эти люди?

– Им не повезло. – Квинт потянул назад ручку дросселя. Лодка замедлила ход и остановилась, покачиваясь на волнах. – Постараемся повернуть удачу в нашу сторону. – Он достал из кармана клочок бумаги, развернул его, прочитал сделанные накануне записи и вытянул руку, проверяя местоположение. Потом повернул ключ, и двигатель стих. Лодку накрыла плотная, гнетущая тишина.

– Начинайте, Хупер. Лейте это чертово дерьмо за борт.

Хупер снял крышку с бачка, взял черпак и принялся за дело. Первая порция шлепнулась на неподвижную воду, и маслянистое пятно стало медленно расплываться в западном направлении.

К десяти часам поднялся ветер – не сильный, но свежий. Море заволновалось, дохнуло прохладой на молча наблюдавших за ним людей. Тишину нарушал только равномерный плеск падавшей на воду приманки.

Броуди сидел в рыбацком кресле, изо всех сил стараясь не уснуть. Зевнув в очередной раз, он вспомнил, что оставил внизу, на журнальном стеллаже, недочитанный детектив. Он поднялся, потянулся и спустился в каюту. Взял книгу и уже ступил на трап, когда взгляд упал на холодильный ящик. Броуди посмотрел на часы – ладно, черт с ним; здесь перерывов нет.

– Я выпью пива, – крикнул он. – Кто-нибудь хочет?

– Нет, – отозвался Хупер.

– Да, – сказал Квинт. – Мы еще можем пострелять по банкам.

Броуди взял два пива, сорвал металлические ушки и начал подниматься. Он уже опустил ногу на последнюю ступеньку, когда с мостика донесся спокойный, бесстрастный голос Квинта.

– Наконец-то.

Вначале полицейский подумал, что Квинт говорит о нем, но потом увидел, как Хупер вскочил с транца.

– Ух ты! Точно она!

Броуди почувствовал, как заколотилось сердце, и быстро выскочил на палубу.

– Где?

– Вон там. – Квинт протянул руку. – За кормой.

Еще секунду глаза привыкали к свету, а потом Броуди увидел плавник – рассекавший воду зазубренный, буровато-серый треугольник – и серповидный хвост, короткими конвульсивными рывками метавшийся влево и вправо. Броуди прикинул расстояние – рыбина отставала от лодки ярдов на тридцать или сорок.

– Точно она? – спросил он.

– Она, – подтвердил Квинт.

– Что будем делать?

– Ничего. Пока не поймем, каковы ее намерения. Хупер, подлейте. Привлечем поближе.

Ихтиолог поставил бачок на транец и вылил часть содержимого в воду. Квинт прошел вперед и пристегнул наконечник к древку. Потом взял бочонок, перекинул через руку моток веревки и, прихватив гарпун, перенес снаряжение ближе и корме и положил на палубу.

Между тем акула рыскала вперед-назад, словно пыталась отыскать источник дразнящих ее запахов.

– Сматывайте лесы, – сказал Квинт Броуди. – Толку от них не будет, и она уже не уйдет.

Полицейский смотал обе лесы, и наживки упали на палубу. Акула подплыла чуть ближе.

Квинт поставил бочонок на транец слева от бачка с приманкой и положил рядом веревку. Потом забрался на транец и, взяв гарпун в правую руку, приготовился к броску.

– Ну давай. Иди сюда.

Но ближе, чем на пятьдесят футов, акула к лодке не приближалась.

– Не понимаю. Ей бы надо подойти и взглянуть на нас. Броуди, возьмите плоскогубцы у меня в заднем кармане, перекусите обе лесы и бросьте наживку в воду. Может, она ее привлечет. И побольше шума. Пусть поймет, что там что-то есть.

Броуди так и сделал, а потом еще похлопал острогой по воде, при этом не спуская глаз с плавника и представляя, как чудовище выныривает из глубины и хватает его за руку.

– Бросьте ей еще что-нибудь, – сказал Квинт. – Возьмите там, в ящике. И пиво тоже.

– Пиво? Зачем?

– Чем больше мы бросим в воду каких-то предметов, тем лучше. Что бросим – неважно, главное – заинтересовать ее, заставить искать.

– А как насчет дельфина? – спросил Хупер.

– Как так, мистер Хупер? – удивился Квинт. – Вы же, по-моему, были против?

– Теперь уже все равно, – отмахнулся ихтиолог. – Я хочу ее увидеть.

– Посмотрим, – заверил его Квинт. – Если понадобится, так и сделаю.

Наживка медленно дрейфовала в сторону акулы, и возле кормы покачивалась банка пива, но рыба упорно держалась на безопасном расстоянии от шхуны.

Оставалось только ждать. Хупер черпал и выливал в море приманку, Квинт стоял наготове на транце, Броуди переминался с ноги на ногу возле спиннинга.

– Вот же дерьмо, – выругался Квинт. – Похоже, ничего другого не остается. – Он положил гарпун, спрыгнул с транца, открыл стоявший рядом с полицейским мусорный ящик, и Броуди увидел безжизненные глаза покачивающегося в соленой воде дельфинчика. Ему стало не по себе.

– Ну что, малыш, – сказал Квинт. – Вот и твое время настало. – Он достал из шкафчика на корме цепь-поводок и прицепил один конец к ушку крюка, выступающему из-под челюсти дельфина. К другому концу цепи рыбак привязал пеньковую веревку три четверти дюйма толщиной. Отмотав несколько ярдов, он перерезал ее и привязал к скобе на планшире правого борта.

– Вы же сами сказали, что акула вырвет любую скобу, – напомнил Броуди.

– Может, – согласился Квинт, – но бьюсь об заклад, что я успею всадить в нее железку и обрезать веревку раньше, чем она успеет ее натянуть. – Он поднял поводок, потом забрался на транец, подтянул к себе дельфинчика и вытащил нож из ножен на ремне. Держа наживку в левой руке, Квинт несколько раз полоснул дельфина по брюху. Из порезов просочилась темная вонючая жидкость, несколько капель которой упали в воду. Квинт бросил наживку за борт, стравил футов шесть веревки и, пропустив ее под ногой, наступил и прижал к транцу. Наживка закачалась, словно поплавок, футах в шести от лодки.

– Не слишком близко? – засомневался Броуди.

– Так и должно быть. С тридцати футов я ее не подколю.

– А зачем вы наступили на веревку?

– Чтобы наш малыш оставался там, где есть. Крепить веревку намертво опасно. Если акула ухватит наживку и у нее не будет некоторой свободы маневра, она начнет биться и вертеться и может запросто пустить нас ко дну.

Квинт снова поднял гарпун и посмотрел на плавник.

Акула по-прежнему ходила кругами, но с каждым кругом расстояние между ней и лодкой сокращалось на несколько футов. Потом она остановилась футах в двадцати – двадцати пяти и как будто замерла, нацелившись прямо на лодку. Хвост ее ушел под воду, плавник словно соскользнул назад и пропал из виду, а громадная морда – с ленивой, злобной ухмылкой и черными, как бездна, глазами – поднялась из моря.

Оцепенев от ужаса, Броуди таращился на чудовище, как будто узрел самого дьявола.

– Эй, рыбка! – окликнул акулу Квинт. Расставив для устойчивости ноги и сжимая лежащее на плече древко, рыбак стоял на транце. – Давай, поди сюда, посмотри, что у нас для тебя есть!

На мгновение акула словно повисла в воде, глядя на людей, а потом беззвучно ушла вниз.

– Куда она? – спросил, опомнившись, Броуди.

– Сейчас вернется, – успокоил его Квинт. – Ну же, рыбка, выходи. Тебя ужин ждет. – Он нацелил гарпун на покачивающего на воде дельфинчика.

Внезапно лодка резко накренилась. Ноги Квинта подогнулись, и он грузно хлопнулся спиной на транец. Наконечник сорвался с древка и скользнул по палубе к борту. Броуди бросило вбок, но он ухватился за спинку кресла и завертелся вместе с ним. Хупер отлетел назад и врезался в планшир левого борта.

Державшая дельфина веревка натянулась и задрожала. Узел затянулся так, что веревка сплющилась и волокна начали рваться. Дерево под скобой затрещало. В следующий момент веревка дернулась, обвисла и свернулась в воде рядом с лодкой.

– Чтоб тебя! – выругался Квинт.

– Как будто знала, что вы задумали, – сказал Броуди. – Догадалась, что это ловушка.

– Черт бы ее побрал! Впервые вижу, чтобы рыба такое вытворяла!

– Она знала, что если собьет вас с ног, то сможет добраться до наживки.

– Чепуха! Она нацеливалась на дельфинчика и промахнулась.

– Нацеливалась с противоположной стороны? – недоверчиво проворчал Хупер.

– Какая разница? В любом случае, что бы она там ни задумала, у нее получилось.

– А как, по-вашему, она сорвалась с крюка? – спросил Броуди. – Скоба ведь осталась на месте.

Квинт подошел к планширу правого борта и потянул веревку.

– Либо перекусила цепь, либо… ага, так я и думал. – Он наклонился над планширом, схватил цепь и вытащил ее на борт. Цепь была цела, но сам стальной крюк выглядел иначе – он разогнулся, и в месте изгиба виднелись теперь два бугорка. – Боже мой! – выдохнул Броуди. – Чем она это сделала?

– Разогнула и глазом не моргнула, – сказал Квинт. – Пары секунд ей вполне хватило.

Голова у Броуди пошла кругом, кончики пальцев похолодели. Он опустился в кресло и несколько раз глубоко вдохнул, стараясь остановить поднимающийся изнутри страх.

– Как думаете, куда она ушла? – спросил Хупер, вглядываясь в море с кормы.

– Где-то неподалеку. Думаю, вернется. Дельфин для нее то же самое, что анчоус для луфаря. Акуле нужна пища, и она будет ее искать. – Квинт заново собрал гарпун, смотал веревку и положил все на транец. – Будем ждать. И подливать приманку. А я пока приготовлю да брошу за борт свежую наживку.

Броуди с интересом наблюдал, как Квинт перевязывает бечевкой каждую наживку, бросает ее в воду и закрепляет другой конец бечевки на всем, что попадет под руку. Раскидав с дюжину наживок вокруг лодки, рыбак поднялся на мостик и сел.

– Нет, рыба у нас точно сообразительная, – заметил полицейский, рассчитывая вызвать возражения со стороны хозяина лодки.

– Сообразительная или нет, не знаю, но она такие фокусы выкидывает, которых я никогда раньше не видел. – Квинт помолчал, потом, обращаясь и к Броуди, и к себе, добавил: – Но я все равно достану эту тварь. Точно достану.

– Почему вы так уверены?

– Знаю, вот и все. И больше меня не трогайте.

Это прозвучало приказом, а не просьбой, хотя Броуди хотелось поговорить – о чем угодно, даже об акуле, чтобы только не думать о затаившемся где-то в глубине под ними чудовище. Часы показывали 11.05.

Время шло. Каждую секунду они ждали, что вот сейчас за кормой поднимется плавник и, разрезая воду, устремится к лодке. Хупер зачерпывал и бросал в море приманку, плеск которой вызывал у Броуди неприятные ассоциации с диареей.

В половине двенадцатого полицейский вздрогнул от резкого звучного щелчка. Квинт сбежал с мостика по трапу, пролетел через палубу и вскочил на транец.

– Что, черт возьми, это было? – спросил Броуди.

Квинт уже подобрал гарпун и, всматриваясь в воду за кормой, держал его на уровне плеча.

– Она вернулась.

– Почему вы так думаете? Что это был за звук?

– Бечевка лопнула. Акула взяла наживку.

– Но почему щелчок? Почему акула не перекусила бечевку?

– Она просто заглотила наживку, а когда бечевка попала между зубов, закрыла пасть и, как я представляю, сделала вот так… – Квинт мотнул головой в сторону, – и бечевка лопнула.

– Но как мы услышали щелчок, если бечевка лопнула под водой?

– Господи, да не под водой она лопнула, а здесь! – Квинт показал на болтающийся за бортом огрызок бечевки длиной в несколько дюймов.

– Верно. – Взглянув на оборванную бечевку, Броуди увидел еще одну, подлиннее, свисающую с планшира. – А вот и вторая. – Он поднялся, прошел к планширу и потянул бечевку. – Она, должно быть, прямо под нами.

– Желающих искупаться нет? – спросил Квинт.

– Давайте спустим за борт клетку, – предложил Хупер.

– Да вы шутите, – сказал Броуди.

– Нисколько. Возможно, так мы ее выманим.

– Вы будете в клетке?

– Не сразу. Посмотрим, как она себя поведет. Что скажете, Квинт?

– Можно попробовать. Вреда не будет, и вы за это заплатили. – Рыбак отложил гарпун, и они с Хупером прошли к клетке, наклонили ее и положили набок. Ихтиолог открыл верхнюю дверцу, забрался внутрь, переложил на палубу баллон, регулятор, маску и неопреновый гидрокостюм, потом вылез сам.

Клетку вернули в исходное положение и передвинули к планширу правого борта.

– Две веревки найдутся? – спросил Хупер. – Хочу привязать к лодке.

Квинт спустился в каюту и быстро вернулся с двумя мотками. Одну веревку закрепили на кормовой скобе, другую на бортовой. Второй конец каждой привязали к брусьям на верхней стороне клетки.

– О’кей, – сказал Хупер. – А теперь спустим ее за борт.

Они подняли клетку, наклонили и столкнули за борт. Она ушла под воду, опустилась насколько хватало веревок и остановилась на глубине в несколько футов, медленно покачиваясь. Трое мужчин выстроились у борта, следя за клеткой.

– Почему вы думаете, что это заставит ее подняться? – спросил Броуди.

– Не подняться, а выйти. Думаю, она выйдет. Посмотреть, что это такое и можно ли это съесть.

– Только нам-то какой толк, – проворчал Квинт. – Если она останется под водой, на глубине двенадцати футов, мне ее не подколоть.

– Если выйдет, то, может быть, и поднимется, – сказал Хупер. – Больше нам рассчитывать не на что.

Но акула не появилась. Клетка висела под водой, и никто ее не трогал.

– Еще одну наживку сняла, – сообщил Квинт, протягивая руку. – Она там, точно. – Он наклонился и крикнул: – Ты, чертова рыбина! Давай, выходи! Покажись, чтобы я мог тебя подстрелить!

Прошло минут пятнадцать.

– Ну ладно, – сказал Хупер и спустился вниз. Через минуту он вернулся – с кинокамерой в водонепроницаемом чехле и каким-то предметом, похожим на трость и с ремешком на конце.

– Вы что задумали? – спросил Броуди.

– Хочу спуститься. Может, я ее выманю.

– Да вы спятили! Что вы будете делать, если она выйдет?

– Во-первых, сфотографирую. А во‐вторых, постараюсь убить.

– Чем, позвольте спросить?

– Вот этим. – Хупер показал трость.

– Хорошая мысль, – презрительно фыркнул Квинт. – Если это не сработает, сможете защекотать ее насмерть.

– Что это? – поинтересовался Броуди.

– Некоторые называют это стрелялкой, а по сути – подводное ружье. – Ихтиолог потянул за оба конца трости, и она разделилась надвое. Он достал из кармана патрон, вставил в одну из половинок трости и соединил обе части. – Загоняем патрон двенадцатого калибра, приближаемся к рыбе, тычем в нее, и патрон выстреливает. При правильном контакте – единственное верное место это мозг – мы ее убиваем.

– Даже если рыба такая большая, как наша?

– Думаю, что да. Главное – попасть куда надо.

– А если не попадете? Если промахнетесь?

– Этого я и боюсь.

– Я бы тоже боялся, – сказал Квинт. – Не хотелось бы оказаться на пути рассвирепевшего чудовища весом в пять тысяч фунтов.

– Меня не это беспокоит, – заметил Хупер. – Хуже, если я промахнусь, а она уйдет. Нырнет поглубже, и мы даже не будем знать, жива она или сдохла.

– Пока не съест кого-нибудь еще, – сказал Броуди.

– Точно.

– Совсем спятил, – покачал головой Квинт.

– Неужели? А ведь у вас пока что не очень-то получилось. Ну, простоите вы здесь еще месяц. Скормите ей всю наживку. И что?

– Она еще поднимется, – возразил рыбак. – Помяните мое слово.

– Да вы состаритесь раньше, чем она поднимется. Как по-моему, так эта тварь перепугала вас до смерти. Потому что играет не по правилам.

Квинт посмотрел на Хупера, а тот, не повышая голоса, сказал:

– Нет. Просто хочу сказать, что эта рыба вам не по силам.

– Неужели? Думаете, справитесь лучше старика Квинта?

– Считайте как хотите. А я думаю, что смогу ее убить.

– Ну, что ж, вам и карты в руки. Вы свой шанс получите.

– Ну, хватит, – вмешался Броуди. – Мы не можем позволить ему такие глупости.

– А вам-то какое дело? – повернулся к нему Квинт. – Судя по тому, что я видел, вы только рады будете, если он спустится и не поднимется. По крайней мере, не будет больше…

– Замолчите! – взорвался Броуди. Вообще-то ему было все равно, погибнет Хупер или останется в живых – наверно, смерть ихтиолога даже доставила бы ему тайное удовольствие, – но такого рода воздаяния ихтиолог определенно не заслужил. Да и как можно желать смерти другому человеку? Нет, нет.

– Ну, давайте, – обратился к Хуперу Квинт. – Забирайтесь в эту вашу штуку.

– Сейчас. – Хупер снял рубашку, кроссовки и брюки и стал натягивать неопреновый гидрокостюм. – Когда буду в клетке, – он просунул руки в резиновые рукава, – оставайтесь у борта и наблюдайте. Если поднимется достаточно близко к поверхности, стреляйте. И держите наготове гарпун.

– Что нужно, я сделаю, – ответил Квинт. – Вы лучше о себе побеспокойтесь.

Облачившись в гидрокостюм, ихтиолог прикрутил регулятор к вентилю баллона, затянул крыльчатую гайку и, открыв воздушный клапан, сделал два глубоких вдоха, проверяя, работает ли система.

– Поможете надеть? – Он посмотрел на полицейского.

Броуди поднял баллон, а Хупер просунул руки в лямки, застегнул поясной ремень и надел маску.

– Балласт забыл прихватить, – сказал он.

– Не балласт вы забыли, а мозги.

Хупер натянул на правое запястье петлю от подводного ружья, взял камеру и шагнул к планширу.

– Возьмите каждый по веревке и подтяните клетку повыше, к поверхности. Потом, когда я войду через верхний люк, отпустите и дайте ей погрузиться. Пусть держится на веревках. Цистернами плавучести я пользоваться не стану, разве что веревки оборвутся.

– Или их перекусят, – добавил Квинт.

Хупер посмотрел на него и улыбнулся:

– Спасибо, что напомнили.

Броуди и Квинт потянули за веревки, клетка поднялась к поверхности, и люк показался из воды.

– Вот так, хорошо. – Хупер плюнул в маску, протер слюной стекло и надел ее на лицо. Потом вставил в рот мундштук дыхательной трубки, сделал вдох и, перегнувшись через планшир, отодвинул задвижку и открыл люк. Уже встав коленом на клетку, он остановился и вынул трубку.

– Забыл кое-что.

Поскольку нос остался под маской, голос прозвучал немного гнусаво. Ихтиолог прошел по палубе, поднял брюки и, порывшись в карманах, достал что-то и расстегнул гидрокостюм.

– Что это? – спросил Броуди.

Хупер поднял руку. На ладони лежал оправленный в серебро зуб акулы. Точно такой, какой он подарил Эллен. Ихтиолог опустил его в гидрокостюм, застегнул «молнию» и улыбнулся.

– Осторожность лишней не бывает.

Он снова пересек палубу, взял в рот загубник и шагнул на клетку.

Наблюдая за ним, полицейский уже не в первый раз спросил себя, так ли уж он хочет знать правду об Эллен и Хупере.

Еще не достигнув дна клетки, ихтиолог остановился, повернулся, выпрямился и, подтянувшись, закрыл крышку люка. Потом посмотрел вверх, на Броуди, и показал двумя пальцами, указательным и большим, что все в порядке.

– Ну что, отпускаем, – сказал Броуди. Он стравили веревки, и клетка ушла вниз фута на четыре.

– Возьмите винтовку, – сказал Квинт. – Она внизу, в сетке. И осторожней – винтовка заряжена. – Он забрался на транец и поднял гарпун.

Броуди спустился вниз, нашел винтовку и торопливо вернулся на палубу, по пути послав патрон в патронник.

– Сколько у него воздуха?

– Не знаю. – Квинт пожал плечами. – Сколько ни есть, я сильно сомневаюсь, что он успеет использовать весь запас.

– Может быть. Но вы же сами сказали, что с этой акулой ничего не угадаешь наперед.

– Да, но тут другое. Невозможно сунуть руку в огонь и надеяться, что не обожжешься. Человек в здравом рассудке так не поступит.

* * *

Стоя в клетке, Хупер ждал, пока рассеется пена из пузырьков. Под маску просочилось немного воды, и он откинул голову назад, надавил на стекло и несколько раз с силой выдохнул через нос. Как всегда под водой, ихтиолог испытывал привычное ощущение легкости, свободы и покоя. Он был один в голубом безмолвии, пронизанном лучами солнечного света. Единственным звуком оставался глухой шум его собственного дыхания и мягкое шуршание выдыхаемых пузырьков. Хупер прислушался – ничего. Без балласта его тянуло вверх, и приходилось держаться за прутья, чтобы не ударяться баллоном о крышку клетки. Вверху, неторопливо покачиваясь, темнел серый корпус лодки. Поначалу клетка раздражала его своей теснотой, тем, что ограничивала свободу движений, мешала ощущать перемещение водных масс. Но потом он вспомнил, зачем оказался здесь, и досада сменилась облегчением.

Хупер поднял голову и поискал взглядом акулу. Разумеется, она не отсиживалась под лодкой, как предполагал Квинт. Акула вообще не могла «сидеть», не могла оставаться в неподвижности. Движение было условием ее выживания.

Даже при ярком солнечном свете видимость в темной, мутной воде не превышала сорока футов. Медленно поворачиваясь, ихтиолог всматривался в окружающий мрак, пытаясь рассмотреть малейший намек на цвет или движение. Он даже заглянул под лодку, где цвет воды уже сменился с голубого на серый, а потом на черный. Ничего. Хупер посмотрел на часы. По его расчетам, при экономном, контролируемом расходовании воздуха он мог оставаться под водой еще не меньше получаса.

Подхваченная отливом, между прутьями клетки бесшумно проскользнула и коснулась маски наживка, небольшой белый осьминог. Хупер вытолкнул его из клетки, мельком посмотрел вниз и уже начал отворачиваться, но что-то зацепило взгляд. Из темной синевы медленно и бесшумно поднималась акула. Поднималась, как будто не прикладывая к тому ни малейших усилий, словно ангел смерти к месту назначенного заранее свидания.

Завороженный, ихтиолог следил за ней, подстегиваемый инстинктом спасения, но парализованный и прикованный к месту. По мере приближения яснее становилась ее расцветка. Если на поверхности рыба казалась буровато-серой, то под водой ее верхняя половина выглядела стальной, с голубоватым отблеском там, где ее касались солнечные лучи. Нижняя часть, под боковой линией, была в грязно-кремовых и серых пятнах.

Хупер хотел поднять камеру, но рука отказалась повиноваться. Еще минуту, говорил он себе, еще минуту.

Тихо, как тень, акула приблизилась к клетке, и Хупер отпрянул. Их разделяли считаные футы, когда рыбина повернулась и, словно демонстрируя с достоинством свои размеры и мощь, проплыла мимо. Нос, приоткрытая в ленивой ухмылке пасть с рядами зазубренных треугольников, черный бездонный глаз, направленный как будто на него, подрагивающие жабры, напоминающие бескровные раны на бронированной коже.

Хупер осторожно протянул руку и коснулся ее бока, холодного и твердого, не липкого, но гладкого, как винил. Он не стал убирать руку и даже погладил пальцами грудные и брюшные плавники и, наконец, расширяющийся хвост.

Теперь акула удалялась от клетки. Хупер услышал негромкие хлопки и увидел три спиральки бегущих вниз пузырьков, которые быстро утратили живость и остановились, не достигнув акулы. Пули. Рано, сказал он себе. Нужен еще один проход – для снимков. Рыба начала разворачиваться, закладывая вираж, и ее гуттаперчевые грудные плавники заработали под другим углом.

– Что, черт возьми, он там делает? – недовольно пробурчал Броуди. – Почему не стреляет?

Квинт не ответил. Он стоял на транце, всматриваясь в воду и крепко сжимая в руке гарпун.

– Ну, давай же, рыбка, давай. Иди ко мне.

– Вы ее видите? – спросил Броуди. – Что она делает?

– Ничего. Пока ничего.

Рыба ушла из поля зрения, и Хупер мог различить только призрачное, медленно двигающееся по кругу серебристо-серое пятно. Он поднял камеру и нажал на спуск. Ихтиолог понимал, что эти снимки никуда не годятся, что ничего не получится, если акула не подойдет еще раз, но не хотел пропустить тот миг, когда она появится из тьмы.

Приникнув к видоискателю, он увидел, как рыба поворачивается к нему. На этот раз она двигалась быстро, энергично работая хвостом, открывая и закрывая пасть, словно ей не хватало воздуха. Хупер поднял правую руку, чтобы настроить резкость, и мысленно напомнил себе изменить фокус еще раз, когда рыба повернет. Но она не повернула. Дрожь прошла по всему ее телу, и в следующий момент она врезалась головой в клетку, просунув нос между прутьями и раздвигая их.

Хупера отбросило назад, камера выпала из рук, а загубник выскользнул изо рта. Рыба же повернулась на бок и, работая своим могучим хвостом, стала протискиваться еще дальше в клетку. Ихтиолог раскинул руки в поисках загубника, но найти его не смог. Воздуха не хватало, и он уже начал задыхаться.

– Она атакует! – крикнул Броуди и, схватив одну из веревок, попытался подтянуть клетку.

– Да будь ты проклята, дрянь! – выругался Квинт.

– Бросьте ее! Бросьте!

– Не могу! Мне нужно выманить ее на поверхность! Выходи, сука!

Акула выскользнула из клетки и, резко свернув вправо, пошла на круг.

Хупер пошарил за головой, отыскал трубку регулятора и, проведя по ней пальцами, наткнулся на загубник. Сунув его в рот, он второпях забыл продуть трубку, вдохнул воду и закашлялся. Прочистив, наконец, мундштук, Хупер сделал глоток спасительного воздуха и лишь тогда увидел раздвинутые прутья и просунувшуюся в них акулью голову. Он вскинул руки и ухватился за люк.

Рыба снова бросилась на клетку, еще больше раздвигая прутья и с каждым ударом хвоста протискиваясь все дальше. Прижавшись к задней стенке, Хупер видел перед собой тянущуюся к нему оскаленную пасть. В какой-то момент он вспомнил о своем оружии и попытался опустить правую руку и поднять его. Акула рванулась вперед, и ихтиолог с отчаянием и ужасом понял, что в этот раз она достанет его.

Челюсти сомкнулись на туловище, и Хупер ощутил невыносимое давление, как будто внутренности попали в тиски. Он ударил кулаком в черный глаз, и акула сжала сильнее. Последним, что видел ихтиолог перед смертью, был бездонный глаз, взирающий на него сквозь кровавую завесу.

– Она схватила его! – крикнул Броуди. – Сделайте что-нибудь!

– Поздно. Он мертв.

– Откуда вы знаете? Мы еще можем его спасти.

– Он мертв.

Не выпуская из пасти Хупера, акула подалась назад и опустилась на несколько футов, пережевывая и глотая внутренности жертвы. В какой-то момент она содрогнулась и, работая хвостом, устремилась вместе с добычей вверх.

– Поднимается! – крикнул Броуди.

– Берите винтовку! – Квинт отвел руку для броска.

Вместе с фонтаном брызг рыбина вырвалась из воды в пятнадцати футах от лодки. В зубах она держала тело ихтиолога: голова и руки свешивались из пасти с одной стороны, ноги безжизненно болтались с другой.

В какой-то момент, когда акула взмыла в воздух, Броуди показалось, что он видит за стеклом маски мертвые, остекленевшие глаза Хупера. Застыв на мгновение в этом триумфальном прыжке, чудовище как будто демонстрировало людям свое презрение и бросало смертельный вызов.

Броуди схватил винтовку. Квинт бросил гарпун. Цель была рядом – огромное бледное брюхо, расстояние – вполне подходящее для успешного броска. Но в тот момент, когда рыбак решился, акула пошла вниз, и гарпун пролетел чуть выше. Еще секунду или две ее голова с безжизненным телом Хупера в пасти оставалась над водой.

– Стреляйте! – крикнул Квинт. – Ради бога, стреляйте!

Броуди выстрелил, не целясь. Две первые пули попали в воду перед акульей мордой, третья, к ужасу полицейского, угодила Хуперу в шею.

– Дайте мне! – Квинт выхватил у Броуди винтовку, вскинул к плечу и выстрелил дважды. Но и здесь он опоздал – глядя на людей пустыми глазами, акула соскользнула под воду, и пули не причинили ей ни малейшего вреда.

Тишина. Легкий ветерок. Никакой акулы как будто и не было. И даже клетка казалась целой и невредимой. Все, как раньше, словно ничего и не случилось. Разница только в том, что Хупера не стало.

– Что будем делать? – спросил в отчаянии Броуди. – Что мы теперь будем делать? У нас ничего не осталось. Можно остаться, можно вернуться – все равно.

– Вернемся, – сказал Квинт. – Пока.

– Пока? Вы о чем? Мы ничего не можем сделать. Она нам не по силам. Это что-то противоестественное.

– Смиритесь с поражением?

– Да, мы разбиты. Остается только ждать, пока бог, природа или что там еще не решит, что с нас довольно. Человек здесь бессилен.

– Только не я, – возразил Квинт. – Я убью эту тварь.

– Не уверен, что смогу достать денег после сегодняшнего.

– Оставьте их себе. Дело уже не в деньгах.

– Что вы хотите этим сказать? – Броуди посмотрел на Квинта. Рыбак стоял на корме, глядя туда, где только что была голова акулы, как будто ждал, что она вот-вот появится снова с изуродованным телом несчастного ихтиолога в пасти. Он жаждал еще одной схватки.

– Я намерен убить эту рыбу. Если хотите, можете пойти со мной. Не хотите, оставайтесь дома. Но я намерен ее убить.

Броуди посмотрел ему в глаза. Темные и бездонные, они напомнили ему глаза рыбы.

– Я пойду с вами. Ничего другого мне не остается.

– Не остается, – согласился Квинт и, вынув из ножен нож, протянул его Броуди. – Держите. Перережьте веревки, и будем уходить отсюда.

* * *

Сойдя с катера на пристани, Броуди сразу же направился к своей машине. В конце причала стояла телефонная будка. Он остановился, вспомнив, что собирался позвонить Дейзи Уикер, но подавил в себе этот импульс и повернул к машине. А зачем? Если что-то и было, теперь все кончилось.

Тем не менее по пути к Эмити он не раз и не два задумывался о том, как встретила Эллен известие о гибели Хупера, которое передали ей из Береговой охраны. Квинт связался с ними по радио, и Броуди попросил дежурного позвонить ему домой и сообщить Эллен, что, по крайней мере, с ним все в порядке.

К его возвращению Эллен уже выплакалась. Слезы были горькие, злые, и она не столько горевала по Хуперу, сколько печалилась из-за еще одной бессмысленной, напрасной смерти. Куда сильнее ее опечалила драма Ларри Вона, близкого и дорогого друга. Хупер был «любовником» в самом мелком значении этого слова. Эллен не любила, а использовала его и, даже будучи благодарной за то, что он дал ей, не чувствовала перед ним никаких обязательств. Конечно, ее огорчила его смерть, как огорчила бы, например, и смерть его брата, Дэвида. В ее понимании они оба уже стали реликтами далекого прошлого.

Услышав, как Броуди подъехал к дому, Эллен открыла заднюю дверь. Боже, он выглядит как побитый, подумала она, глядя, как муж идет к дому. Покрасневшие, ввалившиеся глаза, поникшие плечи… Она встретила его у двери, поцеловала и сказала:

– Похоже, тебе не помешает выпить.

– Это можно. – Броуди прошел в гостиную и устало опустился в кресло.

– Что будешь?

– Все равно. Лишь бы покрепче.

Эллен вышла в кухню, налила в стакан равные порции водки и апельсинового сока и отнесла мужу. Потом села на подлокотник кресла, погладила Броуди по голове и с улыбкой сказала:

– У тебя тут лысинка. Так давно ее трогала, что и забыла, что она есть.

– Удивительно, что там вообще что-то осталось. Господи, чувствую себя полным стариком.

– Еще бы. Ну, теперь-то все кончено.

– Если бы так, – вздохнул Броуди. – Как бы мне этого хотелось.

– Что ты хочешь этим сказать? Все кончено, ведь так? Ты ничего больше сделать не можешь.

– Мы выходим в море завтра утром. В шесть часов.

– Шутишь.

– К сожалению, нет.

– Но почему? – ошеломленно спросила Эллен. – Что еще вы можете сделать?

– Мы поймаем акулу. И убьем ее.

– Ты в это веришь?

– Не знаю. Но Квинт верит. Верит свято.

– Ну, так пусть идет один. Не мешай ему погибнуть.

– Не могу.

– Почему?

– Это моя работа.

– Это не твоя работа! – сердито крикнула она, чувствуя, как за глазами набухают слезы.

Броуди на секунду задумался.

– Ты права, не моя.

– Тогда почему ты идешь в море?

– Вряд ли я смогу объяснить тебе это. Думаю, я и сам не знаю.

– Уж не пытаешься ли ты что-то доказать?

– Может быть. Не знаю. Раньше со мной такого не бывало. После гибели Хупера я был готов сдаться.

– Что же заставило тебя передумать?

– Наверно, это сделал Квинт.

– Неужели ты позволяешь ему решать, что ты должен делать?

– Нет. Ничего такого он мне не сказал. Просто есть чувство… Не знаю, как тебе объяснить. Сдаться – это не ответ. Сдаться – это ничего не закончить.

– Почему так важно закончить?

– Есть несколько причин. Квинт считает, что если не убьет акулу, то все, во что он верит, ошибка. Все не так.

– А ты?

Броуди попытался улыбнуться.

– Я всего лишь коп, который облажался.

– Не надо так шутить со мной! – воскликнула Эллен, и слезы покатились по щекам. – А как же я? Дети? Хочешь умереть?

– Конечно же, нет! Господи, о чем ты. Просто…

– Ты винишь себя. Считаешь, что ответственность лежит на тебе.

– Ответственность за что?

– За того мальчика. За старика. Ты думаешь, что если убьешь акулу, то этим все поправишь. Ты хочешь отомстить.

Броуди вздохнул.

– Может быть, и так. Я чувствую… нет, я уверен, что город оживет, только если мы убьем эту тварь.

– И ради этого ты готов сам пойти на смерть.

– Не говори глупости! Я вовсе не хочу умирать. Я не хочу даже выходить в море на этой чертовой лодке. Думаешь, мне там нравится? Да меня тошнит от страха.

– Тогда почему? – умоляющим тоном спросила Эллен. – Неужели ты не можешь подумать о других?

Такое предположение – фактически обвинение в себялюбии – ошеломило его. Броуди и в голову не приходило, что он ведет себя эгоистично, заботясь только об искуплении собственной вины.

– Я люблю тебя. Ты сама знаешь… несмотря ни на что.

– Конечно, любишь, – горько вздохнула Эллен. – Конечно.

Обед прошел в молчании. Потом Эллен собрала посуду, вымыла тарелки и поднялась наверх. Броуди прошел по гостиной, погасил в комнате свет и уже собирался выключить его в прихожей, когда в переднюю дверь постучали. Он открыл и увидел Медоуза.

– Привет, Гарри. Входи.

– Нет, уже поздно. Я только хотел отдать тебе вот это. – Медоуз протянул ему конверт из плотной бумаги.

– Что это?

– Открой и посмотри. Поговорим завтра. – Медоуз повернулся и пошел по дорожке к тротуару, где с включенными фарами и работающим мотором стояла его машина.

Броуди закрыл дверь и вскрыл конверт. Внутри лежала верстка редакционной полосы завтрашнего номера «Лидера». Две первые заметки были обведены красным карандашом.

СКОРБИМ…

В последние три недели Эмити пережил несколько последовавших одна за другой ужасных трагедий. Жители и гости города подверглись страшной угрозе, ни отвратить, ни объяснить которую не может никто.

Вчера Большая Белая Акула оборвала еще одну человеческую жизнь. Молодой океанограф из Вудс-Хоула, Мэтт Хупер, погиб в схватке один на один с морским чудовищем.

Можно обсуждать, благоразумно ли поступил мистер Хупер, предприняв свою дерзкую попытку. Но как бы мы ни назвали это – смелостью или глупостью, – невозможно сомневаться в мотиве, которым он руководствовался в этой смертельно опасной миссии. Мистер Хупер пытался помочь Эмити, он потратил свои деньги и свое время, чтобы вернуть мир и покой нашим отчаявшимся горожанам. Он был нашим другом и отдал свою жизнь за то, чтобы мы, его друзья, могли жить.

…И БЛАГОДАРИМ

С того первого дня, когда хищница появилась у наших берегов, на защиту горожан выступил человек, посвятивший этому все свое время. Этот человек – шеф полиции Мартин Броуди.

После первого нападения шеф Броуди хотел проинформировать жителей города об опасности и закрыть пляжи. Однако хор не столь благоразумных голосов, включая редактора этой газеты, убеждал его не делать этого. Не поднимай панику, говорили мы, и все обойдется. Мы ошибались.

Некоторые в Эмити не спешили извлечь из случившегося урок. Когда, после неоднократных нападений, шеф Броуди настаивал на продолжении закрытия пляжей, его подвергли нападкам и оскорблениям, ему угрожали. Кое-кто из самых истовых его критиков руководствовался не общественным благом, а личной выгодой.

Шеф Броуди стоял на своем и снова оказался прав.

Теперь шеф Броуди рискует жизнью, продолжая ту же миссию, что и Мэтт Хупер. Давайте же помолимся за его благополучное возвращение и поблагодарим его за необыкновенную твердость духа и честность.

– Спасибо, Гарри, – сказал Броуди.

Ближе к полуночи поднялся северо-восточный ветер; он со свистом прорвался через оконную сетку и ударил дождем по полу спальни. Броуди встал с кровати, закрыл окно и попытался уснуть, но тревожные мысли не улеглись. Он снова поднялся, надел халат, спустился в гостиную, включил телевизор и долго щелкал пультом, переходя с канала на канал, пока не наткнулся на «Уик-энд в отеле Уолдорф» с Джинджер Роджерс.

Удобно устроившись в кресле, он вскоре задремал.

Проснулся Броуди в пять. Телевизор гудел, на экране застыла контрольная сетка. Он выключил телевизор и прислушался к шуму за окном. Ветер стих и, похоже, переменился. Поразмышляв, стоит ли звонить Квинту, Броуди отказался от этой мысли, решив, что в море они выйдут в любом случае, даже если поднимется шторм. Он поднялся наверх и тихонько, стараясь не шуметь, оделся. Эллен спала с хмурой гримасой на лице.

– Я люблю тебя, ты же знаешь, – прошептал Броуди и поцеловал ее в лоб. Потом спустился по лестнице и, подчиняясь внезапному импульсу, заглянул в детские. Мальчики спали.

Глава 14

Квинт уже ждал Броуди на пристани – его высокая внушительная фигура в желтой клеенчатой накидке выделялась на фоне темного неба. Хозяин шхуны затачивал наконечник гарпуна на карборундовом камне.

– Я уже хотел позвонить вам, – сказал Броуди, натягивая дождевик. – Погода не помешает?

– Нет. Скоро разгуляется. А если и нет, это не важно. Она будет на месте.

Броуди взглянул на низкие, стелющиеся над морем облака.

– Темновато.

– Сойдет. – Квинт прыгнул с причала на палубу. – Идем вдвоем?

– Да, только мы. Вы ждете кого-то еще?

– Нет. Но я думал, что вы прихватите помощника.

– Вы знаете эту рыбу не хуже любого другого, и от еще одной пары рук большого толку не будет. К тому же это дело касается только нас двоих и никого больше.

Броуди ступил с пристани на транец, но спрыгнуть на палубу не успел, заметив в углу что-то, прикрытое куском брезента.

– Это что? – спросил он.

– Овца. – Квинт повернул ключ зажигания. Мотор чихнул раз-другой, запнулся и запыхтел в ровном, бодром ритме.

– Для чего? – Полицейский спрыгнул на палубу. – Собираетесь устроить жертвоприношение?

Квинт коротко и мрачно хохотнул.

– Может, и так. Вообще-то это наживка. Подадим ей завтрак, а потом и сами за нее возьмемся. Снимите кормовой швартов. – Он прошел вперед – убрать носовой швартов.

Взявшись за швартов, Броуди услышал шум автомобильного двигателя. На дороге появилась пара фар, скрипнули тормоза, и машина остановилась у пирса. Выскочивший из машины мужчина подбежал к катеру. Это был Билл Уитмен, репортер «Таймс».

– Едва успел, – сказал он, отдуваясь.

– Что вам нужно? – спросил Броуди.

– Хочу пойти с вами. Точнее, мне дали такое задание.

– Полная чушь, – бросил Квинт. – Кто вы такой, я не знаю, но со мной никто больше не пойдет. Броуди, отдайте швартов!

– Почему нельзя? – спросил Уитмен. – Мешать не буду. Может, даже пригожусь. Послушайте, это же новости. Если вы собираетесь поймать акулу, я хочу при этом присутствовать.

– Убирайтесь.

– Я возьму лодку и пойду за вами, – не сдавался репортер.

Квинт рассмеялся.

– Валяйте. Интересно посмотреть, найдется ли такой дурак, который согласится выйти с вами в море. А если уж выйдете, попробуйте нас найти. Океан большой. Броуди, бросьте мне веревку!

Броуди бросил на палубу кормовой линь, Квинт двинул вперед ручку дросселя, и катер отвалил от причала. Уитмен повернулся и направился по пирсу к машине.

Юго-восточный ветер боролся с приливом, и море у Монтока встретило их изрядным волнением. Катер пробивался сквозь волны, ныряя носом вниз и взметая фонтаны брызг. На корме подпрыгивала туша мертвой овцы.

Выйдя в открытый океан, Квинт взял курс на юго-запад. Качка уменьшилась. Дождь ослабел и едва моросил, и белые барашки уже не кувыркались на гребне волн.

Примерно через четверть часа после того, как они миновали мыс, Квинт сбросил ход.

Броуди посмотрел в сторону берега. Светало, и на горизонте отчетливо виднелась водонапорная башня – черный палец, выступающий над серой полоской суши. Свет на маяке еще горел.

– По-моему, до места мы еще не дошли, – сказал он.

– Нет.

– До берега не больше пары миль.

– Примерно так.

– Так почему остановились?

– Есть одно соображение. – Квинт протянул руку в направлении рассыпавшихся вдоль берега огоньков. – Там Эмити.

– И что?

– Не думаю, что она будет сегодня далеко в море. Скорее, где-то между нами и городом.

– Почему?

– Не могу объяснить, но что-то подсказывает. Чутье.

– Два дня подряд мы находили ее дальше от берега.

– Или она находила нас.

– Что-то я вас не понимаю. Вы же сами говорили, что сообразительных рыб не бывает, а послушать вас теперь, так эта акула просто гений.

– Ну, так далеко я бы не заходил.

Квинт явно недоговаривал, и Броуди не понравилась его уклончивость и хитроватый тон.

– Что за игру вы ведете?

– Никаких игр я не веду. Если ошибаюсь, значит, ошибаюсь.

– И тогда завтра поищем где-то в другом месте. – Броуди надеялся, что рыбак ошибается и они получат еще один день отсрочки.

– Или сегодня, но попозже. Но мне думается, долго ждать не придется. – Квинт заглушил двигатель, прошел к корме, поставил на транец бак с приманкой и вручил полицейскому черпак. – Приступайте. – Он стащил брезент с мертвой овцы, накинул ей на шею веревку, завязал узел и положил животное на планшир. Потом ударом ножа распорол овце брюхо, выплеснул в воду внутренности, а когда их разнесло футов на двадцать, бросил тушу, закрепил свободный конец веревки на судовой утке и прошел на нос. Оттуда Квинт принес два бочонка с веревками и наконечники гарпунов. Бочонки он поставил по обе стороны от транца, положил рядом с каждым по мотку веревки и насадил на древко наконечник.

– Ну вот. А теперь посмотрим, сколько придется ждать.

Небо просветлело, но оставалось серым – день выдался пасмурный. На берегу один за другим гасли огоньки.

Броуди тошнило от вони из бачка с приманкой, и он уже жалел, что не съел чего-нибудь дома перед тем, как уйти.

Квинт сидел на ходовом мостике, наблюдая за ровным дыханием моря.

От долгого сидения на жестком транце у Броуди болела задница и рука, работавшая черпаком, налилась тяжестью. Он поднялся, потянулся и, повернувшись от кормы, опробовал другое движение.

Жуткая акулья голова возникла совершенно внезапно, вынырнув из воды в каких-то пяти футах от него, так близко, что он мог бы, наклонившись, дотронуться до нее черпаком, – черные глаза глядели прямо на него с серебристо-серой морды, растянувшаяся в стороны пасть знакомо ухмылялась.

– Боже! – пробормотал Броуди, с ужасом представляя, как чудовище смотрело ему в спину, пока он стоял, отвернувшись. – Она здесь!

Квинт в одну секунду слетел вниз по трапу и прыгнул на транец, но голова ушла под воду, а секундой позже врезалась в транец. Зубы вонзились в дерево, голова мотнулась из стороны в сторону. Броуди ухватился за скобу, но отвести взгляд от немигающих черных глаз не смог. Шхуна дернулась раз, другой, третий… Квинт поскользнулся и упал на колени на транце. Акула разжала челюсти и ушла под воду. Шхуна выровнялась.

– Ждала нас! – воскликнул Броуди.

– Знаю.

– Но как…

– Не важно. Теперь она наша.

– Она наша? А вы видели, что она сделала с лодкой?

– Встряхнула как надо, а?

Державшая овцу веревка натянулась, дернулась и обвисла.

Квинт выпрямился и поднял гарпун.

– Ну вот, овцу забрала. Через минуту вернется.

– А почему она взяла ее не сразу?

– Манерам не обучена, – ухмыльнулся рыбак. – Ну, давай же, сучка, выходи. Выходи и получи, что причитается.

Броуди уже видел признаки горячки на лице Квинта: лихорадочный блеск в глазах, растянутые в злобной гримасе губы, напрягшиеся жилы на шее, побелевшие костяшки пальцев.

Катер снова вздрогнул – снизу в днище ударило что-то тяжелое и массивное.

– Что она делает? – забеспокоился Броуди.

Квинт перегнулся через борт.

– Выходи, сучка! Давай, покажись! Ну что, слабо`? Ты, дрянь, меня не утопишь – раньше я до тебя доберусь!

– Что значит – не утопишь? Что она делает?

– Пытается прокусить дыру в днище этой гребаной посудины, вот что! Посмотрите там, внизу. Выходи, чертова потаскуха! – Квинт поднял гарпун.

Броуди опустился на колени, поднял крышку люка над машинным отделением и заглянул в темную, пахнущую маслом дыру. На полу плескалась вода, но она была там всегда, а новых пробоин он не увидел.

– По-моему, все в порядке. Слава богу.

Ярдах в десяти справа от кормы появились спинной плавник и хвост. Они приближались.

– Иди, иди, сюда, – проворковал Квинт. – Иди ко мне. – Он стоял, широко расставив ноги, положив на бедро левую руку и высоко подняв правую, с гарпуном.

Рыбак бросил его, когда рыба была в нескольких футах от катера.

Удар пришелся в спину, перед спинным плавником. А потом акула врезалась в корпус, и корма ушла в сторону, а Квинта отбросило назад, и он стукнулся головой о подножку кресла. По шее поползла струйка крови. Но уже в следующий момент он вскочил и закричал:

– Получила? Я достал тебя, дрянь! Достал, сука драная!

Акула ушла вглубь, и привязанная к наконечнику гарпуна веревка побежала вслед за ней, а когда размоталась до конца, бочонок соскочил с транца и тоже исчез из вида.

– Утащила с собой! – сказал Броуди.

– Ненадолго, – отозвался Квинт. – Она вернется, и мы подколем ее еще, и еще, и еще. А когда выдохнется, будет наша.

Уверенность рыбака передалась и Броуди, испытавшему и восторг, и прилив энергии, и облегчение. Он как будто освободился от тумана смерти и даже не удержался от радостного возгласа. Но тут же заметил красную полосу на шее у Квинта.

– У вас кровь!

– Давайте еще бочонок! – крикнул Квинт. – Несите сюда. И не запутайте веревку. Мне надо, чтоб она бежала как по маслу.

Броуди пробежал на нос, отвязал бочонок, перекинул через руку и вернулся на корму.

– Вон, уже идет! – Квинт указал влево. Бочонок выскочил на поверхность и запрыгал на волнах. Рыбак потянул привязанную к древку веревку и поднял его на борт, а потом насадил на древко новый наконечник.

– Всплывает!

Акула вынырнула в нескольких ярдах от катера. В этот момент она походила на поднимающуюся перед запуском ракету – сначала морда, потом грудные плавники, дымчато-белое брюхо, брюшной плавник…

– Вижу, дрянь! Всю тебя вижу! – крикнул Квинт и, подавшись вперед всем корпусом, метнул гарпун в акулье брюхо. Громадная рыбина хлопнулась о воду, подняв фонтан брызг.

– Получи! – прохрипел Квинт, провожая взглядом вторую убегающую за борт веревку.

Катер снова вздрогнул, и в глубине его что-то хрустнуло.

– Никак не угомонишься? – рыкнул Квинт. – Ну, нет, больше ты здесь ни до кого не доберешься. – Он пробежал вперед, завел двигатель, и катер двинулся прочь от покачивающихся на воде бочонков.

– Есть повреждения? – спросил Броуди.

– Небольшие имеются. Мы идем сейчас с креном на корму. Возможно, проломлен корпус. Но беспокоиться не о чем. Воду мы откачаем.

– Ну, тогда все, – довольно сказал Броуди.

– Что все?

– С акулой, можно сказать, покончено.

– Не совсем. Оглянитесь.

Два красных деревянных бочонка следовали за катером, сохраняя дистанцию. Увлекаемые громадной рыбой, они гнали перед собой небольшую волну, оставляя позади пенистый след.

– Она нас преследует? – удивился Броуди.

Квинт кивнул.

– Почему? Она ведь не может принимать нас за свою пищу.

– Нет. Ей нужен бой.

Впервые за все время Броуди заметил на лице рыбака тень беспокойства. Не страха, не тревоги, но определенно озабоченности, как будто одна из сторон внезапно и без предупреждения изменила правила игры или повысила ставки. Такая перемена в настроении Квинта напугала Броуди.

– С вами раньше такое случалось? – спросил он.

– Такое – нет. Да, бывало, что рыбы нападали на лодку, как я вам и говорил. Но в большинстве случаев, получив гарпун в бок, они переключаются с вас на эту железяку и воюют уже с ней.

Броуди оглянулся. Катер шел на умеренной скорости, подчиняясь поворотам штурвала и воле Квинта, и бочонки неотступно следовали за ним.

– Чтоб тебя, – бросил рыбак. – Ну ладно. Хочет подраться – подеремся. – Он перевел мотор на холостой ход, спрыгнул с мостика, вскочил на транец и поднял гарпун. Лицо его ожило, глаза заблестели. – Давай, гадина! Иди сюда.

Бочонки не остановились, и расстояние между ними и катером стремительно сокращалось – тридцать ярдов, двадцать пять, двадцать… Серая громадина прошла вдоль правого борта, футах в шести от поверхности.

– Здесь! – крикнул Броуди. – Идет вперед.

– Черт! – выругался Квинт, кляня себя за ошибку в расчете длины веревок. Оторвав наконечник от древка, он рванул веревку, которой древко было привязано к утке, соскочил с транца и побежал на нос. Там рыбак привязал древко к передней утке и освободил бочонок, нанизал наконечник на древко и встал у кормы с поднятым гарпуном.

Акула уже ушла далеко вперед, и ее хвост виднелся футах в двадцати от носа шхуны. Два бочонка почти одновременно ударились о корму, подпрыгнули и обошли судно с обеих сторон.

Уйдя вперед ярдов на тридцать, акула повернулась. Голова ее поднялась и снова скрылась, а стоящий, словно парус, хвост ударил по воде.

– Идет! – сказал Квинт.

Броуди взбежал по трапу на ходовой мостик и как раз успел увидеть, как Квинт занес руку с гарпуном и поднялся на цыпочки.

Акула врезалась в нос судна головой, и звук от удара напомнил приглушенный взрыв. В тот же момент Квинт метнул гарпун, и стальной наконечник вонзился в голову, над правым глазом. Рыба отступила, и веревка поползла за борт.

– Отлично! – сказал Квинт. – На этот раз точно в цель.

Теперь уже три бочонка прокатились по воде и ушли в глубину.

– Черт возьми! – покачал головой Квинт. – Ни одна нормальная рыба, получив три железки, не сможет нырнуть с тремя бочонками, которые тянут ее наверх.

Шхуна вздрогнула, приподнялась и упала. Три бочонка выскочили на поверхность – два с одного борта и один с другого. Выскочили и снова скрылись, а через несколько секунд всплыли ярдах в двадцати от лодки.

– Спуститесь вниз, – сказал Квинт, подготавливая еще один гарпун. – Проверьте, не покорежила ли эта тварь нос.

Броуди сбежал в каюту. Там было сухо. Он отвернул коврик, увидел люк и поднял крышку. Пространство под полом быстро заполнялось водой, поступавшей со стороны кормы. Тонем, подумал он, и в памяти всплыли картины из детских кошмаров. Броуди быстро поднялся на палубу.

– Хорошего мало. В каюте под полом вода.

– Пойду-ка сам взгляну. Держите. – Квинт вручил полицейскому гарпун. – Если появится, пока меня не будет, угостите вот этим – лишним не будет.

Он исчез внизу.

Броуди прошел на нос и огляделся. Три бочонка лежали на воде почти неподвижно, лишь изредка подрагивая, когда внизу двигалась акула. Что же ты не подыхаешь, мысленно обратился он к рыбе. Внизу заработал электромотор.

– Ничего особенного, – сообщил Квинт. – Дыру она пробила, это верно, но с водой помпы справятся. Возьмем ее на буксир.

Броуди вытер о брюки потные ладони.

– Хотите доставить ее к берегу?

– Да. Когда сдохнет.

– А когда это случится?

– Когда она будет готова.

– А до тех пор?

– Подождем.

Броуди посмотрел на часы – половина девятого.

Ожидание затянулось на три часа. Все это время они следили за медленно перемещающимися то туда, то сюда бочонками. Поначалу они исчезали каждые минут десять-пятнадцать и всплывали в нескольких ярдах от прежнего места. Постепенно промежутки удлинялись, а к одиннадцати погружения совсем прекратились. Теперь бочонки просто покачивались на воде.

Дождь перестал, ветер унялся до приятного бриза. Небо по-прежнему пряталось за сплошной серой пеленой.

– Как, по-вашему, сдохла? – спросил Броуди.

– Сомневаюсь. Но, возможно, к тому идет. Можно попробовать накинуть петлю на хвост и подтянуть поближе, пока не утонула.

Квинт взял моток веревок с одного из бочонков на носу, прикрепил один конец к задней скобе, а на втором сделал петлю. Потом проверил, работает ли стоящая у грузовой стрелы электрическая лебедка, запустил мотор и направил лодку к бочонкам. Шел он осторожно и медленно, чтобы в любой момент отвернуть, если акула попытается атаковать. Но бочонки не двигались.

Подойдя к месту, Квинт переключил мотор на холостой ход. Перегнувшись через борт, он подцепил багром веревку и затащил бочонок на палубу. Потом попытался развязать узел, но тот затянулся и не поддавался. В конце концов Квинт достал нож и перерезал веревку. Воткнув нож в планшир, он взял веревку в левую руку, забрался на планшир, протянул веревку через шкив грузовой стрелы к лебедке. Намотав веревку на барабан, рыбак включил лебедку, и катер почти сразу же накренился на правый борт.

– Лебедка справится? – спросил Броуди.

– Похоже на то. Полностью из воды не вытащит, но поближе подтянет.

Барабан медленно заворочался, мотор загудел, и веревка пошла вверх, дрожа под весом акулы. Капли воды упали Квинту на рубашку.

Внезапно барабан закрутился быстрее, веревка побежала вверх и, спутавшись узлом, упала.

Катер выпрямился.

– Обрыв? – спросил Броуди.

– Черта с два! – процедил Квинт, и полицейский увидел на его лице страх. – Она поднимается, эта тварь!

Он бросился на мостик и дал полный вперед, но было уже поздно.

Рыба вырвалась из воды рядом с катером – в шумном фонтане брызг, вытянувшись во всю длину, и Броуди на мгновение застыл в ужасе, пораженный ее размерами. Громадная, она выросла чуть ли не до неба, заслонив собой дневной свет. Грудные плавники трепетали, словно крылья, а когда акула стала падать, они будто потянулись к Броуди.

Обрушившись с оглушительным треском на корму, рыбина вдавила шхуну под волны. Море накрыло транец. В считаные секунды Квинт и Броуди оказались по пояс в воде.

Акула лежала поперек катера, ее раскрытая пасть зияла в трех футах от груди Броуди. Тело ее подрагивало, а в черном, размером с бейсбольный мяч, глазу полицейский видел собственное отражение.

– Будь ты проклята! – крикнул Квинт. – Потопила мою лодку, дрянь!

Накатившая волна принесла в кокпит бочонок с извивающейся, словно червяк, веревкой. Квинт схватил привязанный к ней наконечник гарпуна и вонзил в мягкое белое брюхо хищницы. Ее кровь хлынула ему на руки.

Шхуна погружалась. Корма уже полностью скрылась под водой, а нос поднялся. В какой-то момент акула соскользнула с кормы и ушла вниз, потянув веревку, привязанную к наконечнику в брюхе рыбины.

Внезапно Квинт пошатнулся и упал спиной в воду.

– Нож! – крикнул он, поднимая левую ногу, и полицейский увидел, что она обвита веревкой.

Броуди оглянулся – нож торчал в планшире правого борта, там, куда его воткнул сам рыбак. Он метнулся за ним, вырвал из дерева и повернулся, но вода прибывала, и двигаться с должной быстротой уже не получалось. Вытянув руку, глядя на Броуди полными ужаса и отчаяния глазами, Квинт подался к нему, но его уже затягивало в темную воду. Секунду-другую в тишине слышался только глухой сосущий звук. Вода подступила к плечам, и Броуди в отчаянии ухватился за грузовую стрелу. Рядом с ним на поверхность выскочила подушка сиденья, и он вцепился в нее. (На память пришли слова Хендрикса: «Держат хорошо, но только если тебе лет восемь».)

В стороне, ярдах в двадцати, из-под воды высунулся спинной плавник. Хвост качнулся влево… вправо… Плавник приблизился.

– Убирайся, тварь! – закричал Броуди.

Акула не остановилась. Едва двигаясь, она тем не менее плыла к нему, волоча за собой бочонки и обрывки веревок.

Грузовая стрела скрылась под водой, и Броуди отпустил ее и попытался перебраться к носу, стоявшему теперь почти вертикально. Но еще раньше, чем он достиг цели, нос поднялся еще выше, а потом резко и бесшумно соскользнул под воду.

Теперь у него осталась только подушка. Оказалось, что если держать ее перед собой, опираясь лишь предплечьями и работая ногами, то можно, не тратя сил, держаться на плаву.

Рыба подошла еще ближе, и их разделяло лишь несколько футов. Ее коническая морда потянулась к нему, и он вскрикнул пронзительно и зажмурился, ожидая боли и конца.

Ничего.

Броуди открыл глаза. Акула почти добралась до него, но ей не хватило одного-двух футов. Теперь эта серая, со стальным отливом, махина медленно погружалась в бездну, словно исчезающий во тьме призрак.

Погрузив в воду лицо, Броуди открыл глаза и сквозь щиплющий соленый туман увидел опускающуюся по спирали, словно в медленном, грациозном танце, акулу и ниже нее Квинта – с вытянутыми вдоль туловища руками, закинутой назад головой и распахнутым в немом протесте ртом.

Рыба скрылась из виду, но, удерживаемая от погружения в глубину тремя бочонками, остановилась где-то за гранью света, как и тело Квинта, повисшее неторопливо кружащейся тенью в подводных сумерках.

Броуди смотрел, пока легкие не потребовали воздуха. Он поднял голову, протер глаза, увидел черную точку водонапорной башни и поплыл к берегу.

…

Примечания

1

Фунт – ок. 450 г.

2

Акула (исп.).

3

Государственный скандал 1972–1974 гг. в США, когда перед президентскими выборами 1972 г. оказалось, что политические конкуренты Демократической партии используют незаконные методы получения стратегической информации; переизбранный на второй срок президент от Республиканской партии Р. Никсон, в пользу которого предположительно осуществлялась нелегальная деятельность (это не было окончательно доказано), препятствовал расследованию и вынужден был оставить президентский пост.

4

Фут – ок. 30,5 см.

5

Дюйм – ок. 2,5 см.

6

Ярд – ок. 90 см.

7

Марка сигар.

8

То есть отвязал стояночный канат.

9

Тонкий корабельный трос.

10

Обшивка бортового ограждения.

11

Симметричные и отдаленно напоминающие по форме бабочку отбивные.

12

Узел – ок. 0,5 м/c.

13

Рыба, родственная скумбрии и тунцу.

14

Неверные сведения. Мегалодоны вымерли по меньше мере 2,5 млн. лет назад, если не намного раньше. Кроме того, гораздо позже времени создания романа было установлено, что они не родственны белым акулам и, скорее всего, сильно отличались от них внешностью и повадками; латинское наименование сменено на Carcharocles megalodon.

Content

Питер Бенчли
Челюсти

Введение

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания