Камилла Гребе, Пауль Леандер Энгстрём

Спящий агент

Не пылит дорога,

Не дрожат кусты,

Подожди немного,

Отдохнешь и ты.

И. В. Гёте[1]

Леннарт

Москва 1983

Володя оступился. Нелепо, по-клоунски изогнулся, взмахнул руками, но удержался и торжествующе поднял над головой початую бутылку французского коньяка.

– Вуаля! В переводе на русский – «Ап!»

Карикатурное эхо пьяного хохота запрыгало по лестнице и замерло у дубовых дверей Министерства финансов СССР.

– Партком принял решение признать па де пуасон удачным. Особо отмечено изящество исполнения, – произнес Артем.

– Говорил же, надо в связке идти, – буркнул альпинист Игорь.

Леннарт Бугшё, не отпуская перил, взял Володю под руку. Коньяк «Камю» он купил в «Березке» – магазине, где торговали только за конвертируемую валюту или за так называемые сертификаты – эквивалент денег, заработанных советскими гражданами за рубежом. Если нет ни того ни другого – вход в «Березку» заказан.

Их пятеро: Леннарт и четверо его подопечных, все в шикарных пыжиковых, норковых и еще каких-то, кажется, ондатровых шапках. Насколько ему известно, такие шапки довольно дороги – как они могли позволить себе такую роскошь при зарплате двести-двести двадцать рублей?

Вахтер уже дважды поднимался к ним, угрожал написать рапорт, ругался на непонятном языке – по-абхазски, предположил Володя. Леннарт вручил ему две банки «Хайенекена», уловив в его взгляде ожидание, сунул в нагрудный карман пачку «Мальборо» и дружески похлопал по карману ладонью. Вахтер, ворча, удалился и больше не появлялся.

Леннарт открыл тяжелую дубовую дверь, и его толкнуло в грудь облако колючего морозного пара.

Не впервые они устраивали такие пирушки, но на этот раз мировой рекорд алкогольной сентиментальности побит. Никаких сомнений.

Может быть, потому, что Леннарт уезжал и собирался увезти в Швецию главный приз – Валентину.

Больше года он читал лекции, пытаясь втолковать основы финансовой политики в рыночной экономике.

– Не забывай, кому читаешь: все мы и каждый в отдельности – хомо советикус, – шутили ученики.

Но слушали с интересом.

Вся затея, разумеется, – так называемый жест доброй воли. Наверное, никому в огромной стране даже в страшном сне не могло присниться, что когда-нибудь Советский Союз перейдет к рыночной экономике.

Но он, как ни странно, замечал, что тут и там под ледяной коркой плановой экономики бьют гейзеры частного предпринимательства. То и дело в министерстве появлялись темноволосые элегантные люди с большими сумками. При оформлении пропуска они называли фамилию чиновника и цель визита: консультация.

Тогда Леннарт впервые услышал загадочное слово «цеховики».

После каждой «консультации» шли в ресторан. И обязательно приглашали Леннарта.

Поэтому он чувствовал себя обязанным устроить, как они это называли, «отвальную». Съездил в «Березку» на Большой Грузинской («Бэ-Грузинская», как ее называл Володя), купил водку, коньяк, пиво, копченого угря, креветки в чесночно-перечном соусе и огромный ломоть роскошного окорока под названием «Тамбовский» – все баснословно дешево.

Прочитал последнюю лекцию, улыбнулся.

– Прошу всех к столу, – сказал он, вынимая из огромной сумки бутылки и закуски.

Энтузиазм валил как пар из перегретого котла.

Володя произнес красивый тост – заверил, что советские люди ничего так не хотят, как хороших отношений между Советским Союзом и другими странами, особенно со Швецией. «Я горжусь, – сказал Володя, – что познакомил Леннарта с Валентиной».

– Надеюсь, они обретут свое счастье, – торжественно закончил он и потянулся чокнуться.

Объяснялись, как всегда, на школьном английском. Леннарт с гордостью то и дело вставлял русские фразы. За этот год он многому научился. Ему нравилось говорить по-русски, хотя до совершенства было как до луны.

Они вышли на улицу, провожаемые неодобрительным взглядом вахтера. Весь день шел снег, но к вечеру прояснилось, и температура упала до минус двадцати. Мороз сразу стянул лицо, но Леннарт уже привык к московским холодам.

– Валим ко мне? – предложил Володя. – Посидим…

Он жил в Армянском переулке, в километре, не больше.

Леннарт очень любил эти типично русские ночные посиделки, где никто ничего не изображал. Случалось, сидели до рассвета. Слушали яростные и печальные песни Высоцкого, Галича, Окуджавы, говорили о деградации культуры, о прочитанных книгах… спорили, пока со двора не доносились скребущие звуки – дворники начинали рабочий день в четыре утра.

– Машина во дворе н-нашего министерства н-наших иссык… иссякающих финансов, – заплетающимся языком пошутил Володя, даже не пытаясь скрыть, насколько он пьян. – Сейчас будет подана.

Сильный ветер заставил их пригнуться. Можно подумать, Москву построили не в центре России, а где-то на берегу Баренцева моря.

Артем поскользнулся и свалился в сугроб. Попробовал подняться, опять упал и под общий хохот грустно сообщил:

– Я остаюсь. Здесь очень мило.

И поднял воротник дубленки.

Отсмеявшись, Леннарт продолжал улыбаться. Ему представлялись смутные и сладкие картины его будущей жизни в Швеции с Валентиной. С Валей.

Ему повезло. Она работала с Володей в Госплане, и Володя решил скрасить одиночество Леннарта в чужом и малопонятном городе: пригласил ее на прием «Вольво» – концерн не терял надежды продавать в Советском Союзе свои машины. Оттуда втроем отправились в ресторан «Прага» на углу Арбата и Бульварного кольца. Было тихо и уютно. Народу мало, живая музыка. Пианист перебирал джазовые гармонии и охотно выполнял заказы публики: надо было подойти, сунуть в нагрудный карман трешку и попросить сыграть ту или иную мелодию. Собственно, оттуда Леннарт и позаимствовал этот жест, когда затолкал пачку сигарет в карман вахтера.

Володя о чем-то тихо переговаривался с Валентиной. Та отрешенно улыбалась и качала головой с видом английской королевы. Сама недоступность. Но в какой-то из моментов, когда пианист сделал перерыв, она решительно встала, подошла к пианино, взяла несколько пробных аккордов и сыграла небольшую пьесу завораживающей красоты.

– Что это? – шепотом спросил Леннарт.

– Ты не знаешь? – удивился Володя. – Шопен. Ноктюрн. Валя окончила музучилище, но продолжать не стала. Пошла учиться в Плешку[2].

Под жидкие аплодисменты Валентина вернулась за столик, смущенно улыбнулась, и всю ее недоступность как рукой сняло.

Он влюбился мгновенно. Просто-напросто никогда не видел таких женщин – красивая, одаренная, загадочная.

И теперь она принадлежит ему.

Они поженились месяц назад, с обязательной для всех русских молодоженов поездкой на Воробьевы горы, которые давно уже назывались Ленинскими.

«Подать машину», как выразился Володя, оказалось непросто. «Жигули» первой модели, которые в экспортном варианте назывались «Лада», а в обиходе – попросту «копейка», занесло снегом. На крыше – полуметровый слой, к тому же снегоуборщики нагребли прямо перед капотом огромный сугроб. Замки, естественно, замерзли, но у предусмотрительного Володи в кармане оказалась свечка. Разогрели ключ, подпалив при этом перчатки, и с третьей попытки водительскую дверь и багажник удалось открыть.

Достали лопату и с пьяным энтузиазмом за десять минут раскидали сугроб, пока Леннарт сметал снег с капота и лобового стекла.

– Ты сидишь впереди, – скомандовал ему Володя, потянулся к пассажирской двери, открыл, с трудом залез в машину и уронил голову на руль.

– Не заснешь за рулем? – с опаской спросил Леннарт.

– Я-то?! Всех развезу… No problem!

Леннарт уже не в первый раз оказывался в подобной ситуации. В первые месяцы его пребывания в Москве разум и шведское воспитание отчаянно протестовали, но потом он сообразил: если упрямиться и протестовать, придется ходить по огромному городу пешком.

– А у нас выпить нечего? – спросил Артем и тут же заснул.

Володя выпрямился, посмотрел на Леннарта орлиным глазом и выехал на Ильинку. Стекло немедленно запотело. Леннарту пришлось опустить стекло и натянуть на уши шерстяную слаломную шапочку.

Проехали не больше пятидесяти метров.

– Стоп, машина! – пролепетал Володя, свернул к бровке тротуара и резко затормозил. – Надо поблевать.

Он выскочил на улицу.

Леннарт повернулся назад. Артем мирно спал, а двое других смотрели на него остекленелыми от водки глазами.

И сколько им сидеть на таком морозе?

Он подошел к Володе. Лицо белее мела, вот-вот потеряет сознание.

Леннарт никогда раньше не сидел за рулем «жигулей». Мало того – единственный раз в жизни позволил себе вести машину нетрезвым, много лет назад. И то в деревне. Но ситуация безвыходная – мороз под утро еще усилился, пронзительный ветер, а одет он по московским понятиям очень легко. Голова совершенно прояснилась.

И ехать, действительно, очень близко.

– Садись, я вас довезу, – сказал он.

«Высажу всех у Володиного дома и как-нибудь сам доберусь, – решил он. – А остальные – как хотят. Хватит на сегодня».

Опять пошел снег.

Он посмотрел на часы – без пяти двенадцать.

Включил заднюю скорость – переднее колесо уперлось в бровку тротуара. Послышалось характерное жужжание.

Только этого не хватало. Застряли. Его собутыльники вряд ли способны столкнуть машину с места, а вокруг – ни души.

Вышел из машины, посмотрел – резина совершенно лысая. Ногой раскидал снег, притоптал, опять включил заднюю скорость и очень медленно прибавил газ. Вторая попытка оказалась удачнее – «копейка» сдвинулась с места.

Плохая видимость, скользкая дорога, стертые протекторы и пять налакавшихся мужиков, из которых один за рулем. Леннарт невольно улыбнулся. Представил почти невыполнимую задачу – выволочь их из машины и заставить толкать.

Он ехал медленно. Три маленьких квартала. Пересек Лубянский проезд, еще двести метров – и поворот налево, в Армянский. Пешеход на тротуаре впереди заметно покачивался – ничего удивительного. В это время на улице почти никого, кроме припозднившихся гуляк. Он уже настиг его… Что это? Глухой удар, огромная темная тень на капоте. Лобовое стекло треснуло.

Леннарт ударил по тормозам. Володя уперся руками в панель. Машина проскользила юзом еще несколько метров и остановилась. Леннарт посмотрел на Володю. Никогда раньше он не видел, чтобы тот пользовался ремнем безопасности.

В зеркале заметил быстро приближающуюся милицейскую мигалку.

Всё.

Как можно быть таким идиотом… Всё! Всё полетело к черту. Его мечты, будущая жизнь, Валентина… всё. Конец.

Леннарт не мог сказать точно, сколько он просидел в камере. В отделение его привезли в вонючем микроавтобусе. Забрали часы, ремень, документы – вообще все. Неважно. Теперь все неважно. Надо было бы походить по камере, согреться, размять ноги, но накатила полная апатия. Зачем ему ноги, когда жизнь кончена? Единственное, что он хотел, – унять тоску, заснуть. Хотя бы на несколько минут.

Он сел на осклизлый цементный пол и прислонился к грязной кафельной стене. Закрыл глаза и уже не чувствовал ни холода, ни отвратительного запаха блевотины и мочи.

Из забытья его вывел скрежет ключа в скважине. Железная дверь открылась. Леннарт с пугающей ясностью осознал, где он и что ему грозит. Отделение милиции где-то на северной окраине Москвы – он пытался запомнить дорогу, но быстро сбился. Во всяком случае, не центр – ехали долго.

На пороге стояли два милиционера.

– На выход!

Не двигаясь с места, они наблюдали, как он неуклюже встает и пытается размять затекшие ноги. Потом его повели куда-то – один конвоир впереди, другой сзади. Скучающие физиономии – задержанный, с их точки зрения, опасности не представлял.

Леннарта ввели в комнату с зарешеченным окном. На улице – все та же московская ночь, но в беспроглядном мраке появился робкий серый оттенок. Должно быть, дело идет к утру.

Мебели почти не было – шаткий стол из тех, что вошли в моду в шестидесятых, и два таких же стула. Он остановился у стула и положил руки на спинку. Краем глаза заметил, что перекладина замотана изолентой.

– Садитесь, господин Бугшо.

Как и все русские: с твердым «о» на конце. Мало кому удавалось произнести его фамилию правильно: мягкое, как выдох, «шё» чуждо русской фонетике.

Леннарт сел и посмотрел на следователя. Пепельное лицо, рыжеватые усики. Погоны с большой звездой.

– Я майор милиции. Получил распоряжение заняться вашим делом.

Леннарт промолчал. Ждал разъяснений.

Майор пододвинул ему открытый скоросшиватель с одним-единственным листком бумаги.

– Лучше, если вы сразу подпишете признательные показания… вы в пьяном виде сбили пешехода, причинив ему тяжкие повреждения. Не исключен смертельный исход.

Что бы сделали в такой ситуации русские коллеги? Леннарт лихорадочно перебирал возможности. Позвонили бы кому-то из высокопоставленных начальников, а если не получится, попытались откупиться? Знает ли он кого-то, кто мог бы помочь? Нет, никого. Кроме разве что заместителя начальника главка в Министерстве финансов. Но тот ни за что не захочет оказаться втянутым в подобную историю. Взятка? Даже и думать нечего. Преступление слишком серьезное, полно свидетелей.

Цепь нелепых, случайных событий, каждое из которых казалось естественным и сравнительно безобидным. Даже само столкновение – откуда он взялся, этот пешеход? Да и удар был несильным, он ехал самое большее двадцать километров в час, на второй скорости, почти без газа – боялся заноса. И вот – само его существование оказалось под угрозой. Все, ради чего он работал, вся его карьера в шведском Министерстве финансов, годы учения, ночных подработок – все ради того, чтобы покинуть двушку в пригороде, оказаться поближе к социальной жизни столицы, завязать контакты… Мамина гордость и пример для младшего брата. Вся его двадцативосьмилетняя жизнь – псу под хвост.

А Валентина? Он чуть не застонал в голос.

Идиот!

Все кончено.

Скоро все станет известно. Коллеги в Стокгольме. Соседи – вряд ли они будут продолжать поздравлять маму с талантливым и успешным сыном. Его имя вообще перестанут упоминать.

А мама будет корчиться от стыда.

Всю жизнь посвятила сыну. Отец сбежал, когда брат Леннарта еще не умел ходить.

– Ну?

Ничего не подписывать. Сначала подробнейшим образом ознакомиться с содержанием.

Надо как-то выиграть время.

– Что, собственно, произошло?

– Я уже сказал – вы совершили наезд на пешехода. Вас сейчас увезут в СИЗО. Так что подписывайте. Чистосердечное признание, знаете ли…

– На кого я совершил наезд? Что это было?

Майор брезгливо поморщился.

– Хватит. Такое преступление карается как минимум десятью годами тюрьмы. Не хотите подписывать – не надо. Подпишете позже, в Бутырке.

Надо во что бы то ни стало связаться с посольством. На карьере можно ставить крест, это понятно. Но… десять лет? И самое главное: пока еще есть надежда. Может, рассосется, как говорит Артем?

Вряд ли. Паника с каждой секундой нарастала.

Альтернативы нет.

– Товарищ майор! – голос за спиной.

У майора изменилось лицо. Что это? Разочарование?

Леннарт обернулся. У двери стоял средних лет человек в великолепно сшитом костюме. Он ободряюще подмигнул Леннарту и сказал с нажимом:

– Им займусь я.

Майор пожал плечами и вышел.

– Вас наверняка мучает жажда. – Не дожидаясь ответа и не оборачиваясь, человек в штатском крикнул в пространство: – Старшина! Чай на двоих.

Он неторопливо прошел на место майора, сел на стул и с улыбкой покачался – а вдруг не выдержит? В холодном свете ламп его гладко зачесанные темные волосы с пробором блестели как набриолиненные.

Молодой милиционер принес два стакана горячего чая и тарелку с печеньем. На каждом печенье красовалась рельефная надпись «Привет». Вот уж воистину. Привет. Привет всей твоей жизни, Леннарт.

– Угощайтесь.

– Спасибо.

Леннарт взял стакан с чаем. Последнее, что он пил, – «Камю» несколько часов назад. Он представил вкус коньяка, и его затошнило.

– Мы получили результаты анализа крови, – сказал человек в костюме и огорченно покачал головой. – Ничего утешительного. Полтора промилле. Майор, я думаю, успел объяснить, что ваше положение крайне… скажем так, серьезно.

Леннарт подобрался и постарался сосредоточиться. Все это было сказано настолько доброжелательно, что ему на секунду показалось – может, и вправду есть выход?

– Я, разумеется, могу позвонить в шведское посольство и попросить кого-то приехать… – «костюм» сделал паузу. – Но мне кажется… короче, если у вас хватит терпения выслушать мое предложение, возможно, вы и сами этого не захотите.

Он внимательно посмотрел на Леннарта.

Светлые, почти прозрачные глаза, идеальный пробор.

Лучше молчать… может, как-то удастся спасти положение. Каким-то неудачным словом можно все испортить.

Леннарт прекрасно сознавал, насколько наивна его надежда. Превышение скорости в Москве легко решалось несколькими долларами. Но то, что произошло, – вряд ли. Хотя в глубине души Леннарт был убежден: он ехал так медленно, что вряд ли мог нанести этому неизвестному пешеходу серьезную травму.

– Есть одна возможность… – неторопливо сказал человек с пробором. – Советское государство, разумеется, позаботится о пострадавшем. А в случае смертельного исхода – о его семье. И прокурор, в свою очередь, вправе отказаться от обвинения, если со стороны пострадавшего не поступит заявления.

Это прозвучало настолько обнадеживающе, что Леннарт чуть не расплакался.

– Из этого вытекает, что у нас нет необходимости информировать шведское дипломатическое представительство, – человек с пробором достал сигарету «Мальборо». – Мало того, могу добавить, что Министерство иностранных дел не станет чинить препятствий выезду вашей невесты на постоянное место жительства в Швецию.

Так и не назвавший себя спаситель сделал паузу, давая Леннарту время переварить ошеломляющую информацию. Неторопливо закурил и выпустил облачко сладковатого калифорнийского дымка.

– Det finns någonting ni kan göra för mig[3], – произнес он и протянул Леннарту пачку.

Леннарт остолбенел. Не показалось ли? Собеседник обратился к нему по-шведски, хотя и с характерным русским акцентом.

И вкратце объяснил, что именно мог бы сделать для него Леннарт.

Леннарт внимательно выслушал. Когда его спаситель ушел, он некоторое время сидел без движения.

Само собой. Все имеет свою цену. Почему русские должны быть исключением?

Том

Карлавеген, центр Стокгольма, январь 2014

Том Бликсен осушил бокал с вином до последней капли, преувеличенно лихо поставил его на стол и только тут заметил, что Ребекка на него смотрит как-то необычно.

Не так, как всегда.

Печально.

Как будто они не ужинать закончили, а посмотрели грустный фильм, завершившийся гибелью главного героя.

Посмотрела и тут же отвела глаза. Уставилась на горящую у прибора чайную свечу.

– Что с тобой?

Она покачала головой.

– Нет-нет… все в порядке. Спасибо… Картофельные цеппелины с мясом… вино. Не помню, когда в последний раз ела цеппелины. Бабушка их делала. Знала, что я их обожаю.

– И я знаю. Ты рассказывала.

Ребекка посмотрела в окно. Семь часов вечера, а на дворе – черная январская ночь. Настолько черная, что пламя свечей отражается в окнах как в зеркале. Не глядя на Тома, она машинально ощупывала края тарелки, будто искала, нет ли где скола. И лоб сморщен, будто пытается решить в уме сложное алгебраическое уравнение. А потом подняла на него полные слез глаза:

– Помню… вообще-то помню. Последний раз я их ела, когда папа умер.

– Я не знал.

Ребекка вытерла слезу тыльной стороной ладони.

Том перегнулся через стол и взял ее руку в свою. Рука совершенно ледяная.

– И сейчас вспомнила? Ни за что не стал бы их делать, если бы знал…

Она медленно покачала головой.

– Нет… не в этом дело.

– А в чем?

– Ты такой трогательный… приготовил для меня цеппелины.

Сказала и замолчала.

– Вообще-то насчет «приготовил» – явное преувеличение, – признался Том. – Купил на Эстермальмском рынке.

Она даже не улыбнулась. Слезы катились ручьем.

Том сел рядом и положил руки ей на плечи.

– Что с тобой?

Она всхлипывала и вздрагивала всем телом.

– Ты такой… трогательный, такой заботливый.

Он обнял ее за плечи, привлек к себе, поцеловал в шею. Наверное, так и нужно действовать, но уверенности не было. Не похоже на Ребекку.

Что-то вывело ее из равновесия.

И это «что-то» – наверняка не цеппелины.

Ребекка – сильная женщина. Многие считают – даже чересчур. Жесткая, бескомпромиссная, если не сказать бесчувственная. Но он, прожив с ней много лет, знал, что это не так.

Не так просто. Ничто в этом мире не просто.

Он видел ее и другой – нежной, ранимой. Иногда думал, что как раз эти две черты и определяют ее характер: жесткость и ранимость. И никаких полутонов.

Он сжал ее плечи чуть сильнее.

– Рассказывай!

– Я… больше не могу.

Голос необычно мягкий, ласковый – он вспомнил ведущую из «Булибумбы»[4] времен его детства.

– Что ты не можешь?

Она подняла на него глаза.

– Вот это. Мы…

– Мы?

Ребекка потянулась за салфеткой, высморкалась и повернулась к нему всем телом. Нос покраснел, веки отекли. Но голос… всю ее нежность и слабость как ветром сдуло. Обычные ее интонации – властные, грубоватые; так она сообщала коллегам об увольнении или отчитывала поставщиков.

– Мы с тобой… Я больше не хочу.

У Тома похолодело в животе. Он с трудом подавил приступ тошноты и закрыл глаза. Обрывки воспоминаний, как пепельные мотыльки от костра. Выражение ее лица, когда он подарил ей бабушкино колье… Решительная мина – собралась на заседание правления.

Мы с тобой… Я больше не хочу.

Что это значит? Она хочет его бросить? После десяти лет борьбы, терпеливого труда, чтобы хоть как-то залатать прорехи в их семьях?

К своему удивлению, он не чувствовал даже проблеска гнева. Шок и горечь. Он проиграл битву, которую намеревался выиграть во что бы то ни стало. Он любил Ребекку, но беспроблемной их жизнь не назовешь.

После возвращения из Москвы – сплошная, непрекращающаяся борьба. За исключением разве что медового месяца в Лондоне. Финансовый кризис в России оказался глубже, чем они представляли. Работа, на которую так надеялась Ребекка, исчезла, будто ее и не было. Единственный выход – вернуться в Швецию. Там-то у Ребекки проблем с работой не будет – так они, во всяком случае, надеялись.

Три дочери Ребекки. «А-дочки», как он их называл, Анастасия, Алексия и Александра, быстро приспособились к новой стране и даже не возражали, когда Ребекка отправила их, одну за другой, учиться в школу-интернат. Но Ксении, единственной дочери Тома, которая до этого никуда из России не выезжала, пришлось трудно. Она быстро выучила язык, говорила свободно и без акцента, но друзей у нее почти не было, и она, за редким исключением, все время проводила в своей комнате. Том не решался отправить ее в интернат. Что значит – не решался? И мысли такой не было. Слишком хрупка и чувствительна. К тому же он не представлял, как будет без нее жить.

И Ребекка… Сколько работ она поменяла за последние три года? Четыре? Пять?

Она нигде не могла ужиться. Бесконечно спорила с коллегами, с управленцами, ссорилась, кричала, а по вечерам укладывала детей спать и долго и горько плакала. Он пытался утешать, советовать, но только подливал масла в огонь.

Она ненавидела свою жизнь. Карьера остановилась, если не пошла под уклон. И он знал, вернее, чувствовал – вслух не говорила, но была уверена, что в этом его вина. Если бы они тогда, десять лет назад, не встретились в Москве, если бы у них не вспыхнул роман, она продолжала бы оставаться звездой первой величины на русском финансовом небосклоне.

В России все было по-другому. Там ее характер никому не мешал. Никто не считал чем-то странным, если она отчитывала кого-то и даже увольняла сотрудников, если они не вписывались в выстроенную ею самой систему правил.

Но они уже не в России. В шведской деловой жизни работает система так называемого консенсуса. Критика – неважно, сверху или снизу – упаковывается в приемлемую и необидную форму. А что касается увольнений – попробуй кого-то уволить без одобрения профсоюзов и без веских, даже весомых причин!

Ребекка относилась ко всей этой, как она ее называла, «хореографии» неприязненно, если не сказать брезгливо.

Том отвернулся. Гостиная обставлена дорого и со вкусом: мебель от дизайнеров, акварельные обои «Нагано», портреты детей в рамках на книжных полках. Всякие сувениры, привезенные из путешествий, – память о прожитой вместе жизни, о любви, которая была – и пропала.

Перехватило дыхание, к глазам подступили слезы… странно, потому что он ничего не чувствовал, кроме пустоты. От пустоты не плачут. Такая совершенная, бесконечная пустота… Ему показалось, что тиканье часов отдается эхом в груди.

Ребекка закрыла лицо ладонями и громко всхлипнула.

– О черт, – пробормотала она. – Я вовсе не хотела…

Том повернулся к ней и ощутил странное головокружение. Будто он стоит в полной темноте на вершине горы и знает: куда бы он ни шагнул, полетит в пропасть.

Хайнц

Тьерп, январь 2014

Ветви елей согнулись под тяжестью снега. Пейзаж из какой-нибудь северной сказки. Хайнцу Браунхаймеру никогда не надоедали виды Швеции – огненно-оранжевые стволы сосен, замшелые ели, сплошные заросли брусники и черники, вездесущая ольха и резные силуэты белоствольных берез.

Природа, как ее задумал Создатель, – главная отличительная черта Швеции. Но самое главное – простор. Огромная страна, по площади больше Германии, а народу в десять раз меньше. Простор для мыслей, для тела, для души.

В Германии же кустика не найдешь, где бы не было тоскующих по природе горожан с корзинкой для пикника.

Не выбрал бы он физику, обязательно стал бы садоводом или ботаником. Насколько Хайнц себя помнил, он обожал все живое. Все, что растет, дышит, цветет… Его сад и огород в Тьерпе – предмет зависти соседей. Те только плечами пожимают – дескать, что вы хотите? Немец! Мастерски обрезанные плодовые деревья, кусты, роскошные овощи. А на его теплицу приезжают посмотреть даже с соседних хуторов. В ней растут чуждые северному климату роскошные дыни, баклажаны, перцы, зимуют чувствительные к холодам многолетние цветы.

Многим казалось странным, что с такой сельскохозяйственной натурой, с такими «зелеными пальцами» человек работает на атомной электростанции. Но сам он не видел в этом ничего удивительного. Он прежде всего ученый, а в любой науке, будь это химия, ядерная физика или ботаника, действуют непреходящие законы природы. Понимать эти законы, следовать им и пользоваться ими – в этом и заключается смысл любой науки.

В мире, все больше терзаемом религиозным фанатизмом и предрассудками, Хайнц не верил ни во что, кроме науки.

Только наука в состоянии спасти людей от них самих.

Он подкрутил тепло в салоне. Дорога совершенно пустая – такое только в Швеции увидишь. За окном машины проплывали заснеженные пашни, потом опять начинался лес, тут и там загадочным холодным жемчугом поблескивали покрытые льдом озера и речушки.

Он пригнулся и посмотрел сквозь лобовое стекло на небо – прямо над ним постепенно наливались свинцовой синевой тяжелые облака. Похоже, вот-вот опять начнется обильный снегопад, как и накануне. Из тех, что шведы называют «снежный заряд».

Хайнц, в отличие от жены, любил зиму. Но Марианн вот уже тридцать лет сразу после первых осенних холодов заводит песню – хорошо бы зимой поехать на Канары или в Таиланд. Чаще всего ему удавалось ее отговорить, как, например, в прошлом году, когда они меняли и дополняли оперативную систему в «Форсмарке» и его присутствие было абсолютно необходимо. Но иногда жена настаивала на своем. Он сдавался, и они проводили неделю или две среди загорелых до черноты детишек и их молодых родителей где-нибудь поближе к экватору.

Их отношения легко описываются простой формулой: две силы действуют в противоположном направлении. Результат определяется простым вычитанием, и остаток называется так: компромисс. Тьерп в ноябре и Пхукет в декабре. Своя картошка и фрикадельки «Скан» в морозильнике, первый канал радио по утрам и Let’s dance по вечерам. Секс два-три раза в месяц. Если повезет.

Тридцать два года в Швеции.

Тридцать два – это серьезно. Но жизнь его не тяготила. Очень любил выросших уже детей – Ганса и Сабину, а внучку Туву просто обожал. Любил и Марианн. Подумал немного и решил: да. Я ее люблю, несмотря на компромиссы.

Хайнц был очень неприхотлив. Работа на станции и возможность покопаться в саду – вот и все, что ему было нужно. У них с Марианн расходились и музыкальные вкусы: она любила попсу, он – классику. Но и тут был найден компромисс: если ты слушаешь свои крикливые ансамбли, скажем, полтора часа, будь любезна – отдай мне мои полтора часа Шуберта или Малера.

Не доезжая до Лёвсты, он миновал автоматическую заправку и улыбнулся: тридцать лет. Почти каждый день. Когда-то здесь были люди, а теперь пусто. Невыгодно. Суешь карточку, набираешь код и заливаешь бензин.

Внезапно сквозь тучи пробилось солнце. Желтые колонки словно вспыхнули, контуры строений стали четче. Может быть, поэтому он и посмотрел на серый, обшитый изрядно проржавевшим кровельным железом барак позади мойки. Назначения его он никогда не понимал – что это? Склад? Гараж?

И в ту же секунду увидел.

Судорожно вцепился в руль.

Граффити…

На самом виду намалевана спреем пробитая стрелой пентаграмма.

Не может быть. После стольких лет милосердного молчания…

Он зажмурился и снова открыл глаза.

Знак никуда не делся.

Ярко-синяя пентаграмма и красная стрела на скучной индустриально-серой стене. Нарисована небрежно, будто скучающий подросток от нечего делать намалевал ее на стене, не осознавая последствий.

В глазах потемнело. Должно быть, на какую-то секунду он отключился, потому что выехал на встречную полосу.

Что это? Мираж? Оптический обман, вызванный к жизни его собственным, глубоко запрятанным, скорее всего, подсознательным страхом?

И только сейчас заметил быстро приближающийся, отчаянно сигналящий грузовик. Он же не на той полосе!

Хайнц нажал педаль газа и резко повернул вправо. Машину, естественно, занесло, она сделала оборот и ткнулась багажником в сугроб. Удар мягкий, но сильный. У него на секунду захватило дух.

И все стихло. Мотор заглох, фура пронеслась мимо, оставив за собой долго не оседающее облако снежной пыли. Только голос радиодиктора:

…изысканный симфонизм Рихарда Штрауса особенно проявляется в таких сочинениях, как…

Он выключил радио – голос показался ему невыносимо громким.

Поморгал, приходя в себя.

Не ошибся ли он? Там и в самом деле был знак? Или это галлюцинация от переутомления?

Лишь бы завелся мотор. Если нет – придется вызывать техников и ждать как минимум два часа, а то и больше.

Хайнц, прочитав короткую молитву из двух слов «ну, давай», повернул ключ в замке.

Мотор как всегда исправно завелся.

Он включил первую скорость, и машина выползла из сугроба, обрушив за собой пласты снега…

Двадцать лет они не давали о себе знать. Хайнц уже решил, что его миссия закончена. Двадцать лет он проезжал мимо этого загадочного ангара за мойкой чуть не каждый день, и каждый раз вначале с опаской, потом все чаще по привычке бросал взгляд на стену.

Последние десять лет он был уже совершенно уверен, что никогда больше не увидит на стене этот условный знак.

Он забыт. Уволен. Свободен.

А что теперь?

Развернулся, поехал назад. Метрах в пятидесяти съехал на обочину, остановился и вышел из машины. Мельком глянул на багажник – ничего страшного. Лопнула пластмассовая панель, выбило сенсор парктроника.

Обойдется.

Медленно пошел к заправке.

Еще не дойдя до места, уже знал: не ошибся. Не показалось. Пентаграмма на сером фасаде. Нарисована совсем недавно, самое большее несколько часов назад.

Может, какой-нибудь юнец развлекался? Случайное совпадение? Сейчас много таких. Важно выделиться: то свастику намалюют, то серп и молот. Даже не знают толком, что это за символы, что они означают и что за ними стоит. Миллионы загубленных жизней.

Мальчишки… он привычно оценил вероятность такого совпадения и пришел к выводу: маловероятно. Конечно, теперь редко кто из подростков не носит с собой две-три банки со спреем, но здесь? В глухом углу, далеко от жилья, на автоматической заправке, да еще не на видном месте, а за мойкой, где мало кто увидит их искусство.

Допустим… как они сюда добрались? Он посмотрел внимательнее. На заправку, и это очевидно, давно никто не заезжал. Нетронутый, чистый, сахарно поблескивающий под солнцем снег. Ни следов от мопедов, ни окурков, ни пустых банок из-под пива или энергетиков.

Только эта проклятая пентаграмма.

И есть только один способ выяснить, что это: случайное, маловероятное совпадение или катастрофа, кардинально меняющая его жизнь.

Он поехал на условленное место.

За несколько километров до Лёвсты Хайнц свернул налево, по направлению к озеру. Этой дорогой зимой почти не пользовались, чистили редко. Машина, несмотря на полный привод, то и дело буксовала. В одном месте дорогу перегородил отломившийся под тяжестью снега огромный сук. Пришлось остановиться и не без труда оттащить его в сторону.

Появилась какая-то надежда.

Значит, сюда давно никто не ездил. Скорее всего, он подъедет к условленному камню у ручья – а там ничего нет. Девственно чистый снег с заячьими следами.

Хайнц остановил машину под величественной елью – наверняка не меньше ста лет. Picea abies, ель обыкновенная. Может жить до четырехсот лет. На горе Фулу в Швеции нашли корневую систему, которой, ни больше ни меньше, восемь тысяч лет. Утешительно. Все, что происходит сегодня, – бред, придуманный людьми. Недолговечная аномалия.

Наверное, можно спокойно возвращаться домой.

Не считают же в Центре, что он, как оловянный солдатик, всегда на посту и готов им служить. Сейчас он вернется на свою виллу в Тьерпе, и все исчезнет, как исчезают ночные кошмары при пробуждении.

И тут он вспомнил Будапешт. Статья в газете осенью: двойное убийство. Журналист строил предположения: наверняка русская служба безопасности ликвидировала двух отказавшихся сотрудничать агентов. Перерезали горло, бросили в мешки для мусора и утопили в Дунае. Через несколько дней тела нашли играющие у воды дети.

Хайнц вышел из машины, посмотрел на солнце и прищурился. Глубоко вдохнул морозный воздух и поплелся к поляне.

Никаких следов на снегу – это верно… Но снег шел только последние два дня, так что это ни о чем не говорит.

Посмотрел на руки – кровоточащие ссадины. Оказывается, ободрал ладони, пока тащил сук.

Камень лежал там же, где и всегда.

Внизу, почти у самой земли, – трещина. Осторожно сунул руку, наткнулся на острый холодный угол и вытащил запаянный пластиковый конверт.

Со стоном выдохнул, упал на колени и обхватил голову руками.

Впервые за двадцать лет Хайнц Браунхаймер плакал.

От страха, от отчаяния… от внезапного осознания: от прошлого уйти не удастся.

Том

Карлавеген, центр Стокгольма, январь 2014

Понедельник.

Следующий день после оглушительного сообщения от женщины, с которой он жил уже десять лет.

Мы с тобой… Я больше не хочу.

Том еще раз попытался с ней поговорить. Ночью, пока они лежали без сна на широкой, как вертолетная площадка, кровати.

Она его уже не любит, и продолжать отношения было бы несправедливо ни по отношению к ней, ни по отношению к нему. Произнеся эту высокопарную фразу, Ребекка опять разрыдалась. Он по привычке обнял ее, попытался успокоить, но внезапно осознал нелепость ситуации: она его бросает, а он принялся ее утешать. И оттолкнул, по-видимому, довольно резко – она вскрикнула и упрекнула его в грубости.

И оба замолчали. Она продолжала еще какое-то время всхлипывать, потом дыхание выровнялось и успокоилось.

Заснула.

А он пролежал без сна до четырех. На часы смотреть не надо – в прихожей шлепнулась на пол утренняя газета. Спать не давал смутный страх. Происхождение этого страха он вряд ли сумел бы определить. Давило грудь… кожа горела, как после пляжного ожога.

Звук упавшей газеты странным образом его успокоил. Жизнь продолжается. Тут же заснул, а утром открыл глаза и с удивлением обнаружил, что выспался. Встал, принял душ, приготовил завтрак. Лучший способ борьбы с демонами – бытовые хлопоты.

Проводить Ксению в школу, например. У подъезда они встретили сварливого старика с верхнего этажа. Пока его собака писала под рождественской елкой, старик наградил его злобным взглядом. Семья Бликстен-Хегг с выводком детей была не особенно популярна, хотя все, кроме Ксении, жили в интернате.

Их дом – один из так называемых элитных, где статус владельца квартиры определяется количеством квадратных метров. Шумные юнцы и детские коляски заметно снижают рыночную стоимость квартиры.

Тому здесь не нравилось, он с удовольствием поменял бы квартиру, но Ребекка настаивала: только Эстермальм.

Мы с тобой… Я больше не хочу.

Он попытался понять, стоит ли ему переехать отсюда. Можно переехать, можно не переезжать. Все равно.

Всю ночь за окном рычали снегоуборочные машины, но под утро снова нападало. Люди двигались медленно, увязая в снегу, машины буксовали. Он посмотрел на Ксению и усмехнулся. Одета как всегда: дырявые джинсы и курточка из кожзаменителя на рыбьем меху. Наверняка мерзнет, хотя виду не показывает. Неважно – девочка закаленная, спасибо, что разрешила проводить себя до школы.

Не каждый день угрюмые девочки-подростки в ее возрасте позволяют родителям составить им компанию.

– До вечера, Ксюша.

Она кивнула и поковыряла носком ботинка в снегу.

На школьном дворе никого не было, иначе ласкательное имя «Ксюша» вызвало бы бурю негодования.

Он проводил взглядом тоненькую фигурку. Подержалась за ручку двери, повернулась – взметнулись на секунду темно-рыжие волосы – и исчезла в низком кирпичном здании школы.

Походка в точности как у матери. Если память не изменяет, впервые он обратил внимание на Ольгину походку в московском ботаническом саду. Они сидели на чугунной скамейке, как вдруг она резко встала, улыбнулась и пошла купить мороженое. Легко, слегка выворачивая носки – как балерина.

Боже, как давно! И как молоды они были…

Входная дверь, удерживаемая мощным амортизатором, наконец закрылась. Интересно, что Ксюша скажет, когда узнает, что они с Ребеккой разводятся?

Том поплелся, увязая в снегу, на Вальхаллавеген.

Мысль об Ольге, матери Ксении, не оставляла. Он, конечно, сам виноват. В те времена он ни о чем, кроме работы, не думал. А потом все пошло кувырком. Они с Ольгой разошлись, и она забеременела, как он был уверен, от его друга Фредрика.

А когда Ксении было шесть, Фредрик и Ольга погибли. В машину Фредрика подложили бомбу, а Ольгу сбил грузовик. Заказчик был известен – высокопоставленный чиновник, но доказать ничего не удалось.

Тут выяснилось, что подозрения Тома были безосновательны: анализы показали, что биологический отец девочки – он сам. Том до сих пор продолжал против воли рисовать картины – что было бы, если бы они с Ольгой не расстались? Ольга наверняка не погибла бы, и они так и жили бы маленькой дружной семьей. Скорее всего, именно она и была его главной любовью. Той любовью, что большинству дается только один раз за всю жизнь.

Странные мысли – грустные, соблазнительные и никуда не ведущие.

Йердет.[5]

«Свекрафт», крупнейшая шведская энергетическая компания, где он работает, концерн. У Кнута Сведберга, управляющего концерном, хватило сообразительности перенести контору сюда. Концерн наполовину принадлежал государству, и их здание на Стюреплане, в одном из самых дорогих районов Стокгольма, у многих вызывало недоумение: «Вот, дескать, куда идут наши налоги!»

Кнут был чемпионом по части убедительности. Он с равной легкостью убеждал и привлекал на свою сторону рядовых акционеров, правление и журналистов. Он был и чемпионом по части неожиданных решений – чего стоил, к примеру, его приказ свернуть сотрудничество с энергетической компанией, принадлежащей дочери узбекского диктатора! Пресса превозносила Кнута за принципиальность, а предыдущему управляющему приходится разбираться с судами – из всех обвинений мягче всего звучало «подкуп должностных лиц».

Кнут Сведберг всегда находил правильное, более того, безупречное решение. И тактически, и стратегически.

Том невольно улыбнулся. По крайней мере, с работой повезло – ему нравилось то, чем он занимался, к тому же с шефом сложились не просто хорошие, а дружеские отношения. Это очень важно – у него уже был опыт. Последний год в Москве – постоянные конфликты, и, помимо того что он потерял работу, еще и выбивающие из седла семейные неурядицы.

Он сидел рядом с Гелас Дирави, пресс-секретарем и заведующей PR-отделом. Она к тому же отвечала за «инвестиционный климат», как у них это называлось. Пышные черные волосы пахли скорее лимоном, чем вишней, – кто-то подсказал Тому, что по-курдски ее фамилия означает «цветущая вишня». Напротив разместились председатель совета директоров строительной компании «Олшор» и ее управляющий.

Не хватало только исполнителя главной роли, Кнута Сведберга.

– Важный телефонный разговор, Кнут вынужден задержаться, – объяснила Гелас извиняющимся тоном.

– А ты чем сейчас занимаешься? – с сильным гётеборгским акцентом спросил председатель совета директоров «Олшора». Его одежда и манера говорить напомнили Тому известного футбольного комментатора.

– Международные связи. У нас полно зарубежных партнеров.

Он не стал уточнять. На самом деле речь шла об идиотских инвестициях бывшего руководства в немецкие станции на буром угле – самом грязном в мире источнике энергии. И его работа по части «международных связей» заключалась прежде всего в том, чтобы найти покупателей и избавиться наконец от сомнительных активов.

– Том – шеф международного отдела, – уточнила Гелас таким тоном, будто упрекала строителя из Гётеборга в непростительной неосведомленности.

– Прошу меня извинить, – с порога заявил появившийся Кнут. – Срочный разговор с министром экономики.

Обошел стол, пожал руки гётеборжцам и сел рядом с Гелас.

Странно, они похожи – темные, внимательные глаза, четко очерченные брови, густые темные волосы. У Кнута, правда, кое-где уже проступала седина.

– Я ему сказал то же, что и всегда: мы должны поставить русским условия. Если они будут тянуть газопровод через нашу экономическую зону, мы хотим получить взамен…

– Природный газ, – неожиданно вставила Гелас.

Кнут задумчиво кивнул.

Том знал – Кнут пару лет назад, будучи заместителем, стоял за спиной министра во всех вопросах, касающихся так называемого «Западного потока». Еще на стадии планирования. Гигантский проект, который при любых условиях будет иметь для Швеции последствия, независимо от позиции правительства. Самый длинный в мире подводный газопровод. Тысяча двести километров трубы из Выборга в Грайфсвальд в Германии. Двойная нитка должна по замыслу перекачивать больше энергии, чем вся Швеция потребляет за год.

Но есть препятствие: большой участок планируют проложить по дну Балтийского моря, то есть в шведской экономической зоне. Сомнения правительства легко объяснимы. С одной стороны – система безопасности и экологические вопросы, с другой – отношения с до зубов вооруженным и непредсказуемым соседом.

– Есть много аргументов «за», – продолжил Кнут. – Газ нам нужен. После аварии на «Фукусиме» мы погасили два реактора. Жизненно важна диверсификация источников энергии. А природный газ – самое чистое из ископаемых… Простите, а кофе не приносили?

– Было бы неплохо, – улыбнулся управляющий «Олшором» по имени Гленн. Он был очень похож на своего коллегу, разве что в чуть приглушенной версии.

– Кстати, – Кнут хлопнул себя по лбу, – я же забыл вас поздравить! «Эльфсборг» прет как танк. Вы набрали неплохих ребят.

Гётеборжцы просияли.

Том тут же сообразил, в чем дело. Гелас рассказывала: оба сидят в правлении футбольного клуба «Эльсфборг» из небольшого города Бурос под Гётеборгом.

– Спасибо, спасибо, – улыбнулся председатель правления. – Надо же куда-то деньги пристраивать.

Курс акций «Олшора» взлетел до небес, когда появились слухи, что они получат контракт на строительство шведской ветки «Западного потока».

– Это да… это верно. Если мы получим контракт на шведский участок, с деньгами проблем не будет. И есть какие-то приятные подвижки: похоже, русские согласны на наши условия. Министру сообщили, что они готовы обсуждать подключение на траверзе северного Готланда. Далее, до Норрчёпинга – наша епархия.

Гётеборжцы уставились на него недоверчиво.

– Ты шутишь?

– Сто миллиардов крон, – кивнул Кнут. – Такова примерная стоимость газопровода. Приплюсуйте к этому стоимость ветки, которую вам предстоит протянуть. Это очень большие суммы.

– Прошу прощения, – вмешалась Гелас. – Мы уже говорили, что и «Свекрафт» и «Олшор» могут прилично заработать на «Западном потоке». Но прошу помнить: мы должны быть невероятно внимательны. Никакой утечки информации.

Том одобрительно посмотрел на Гелас. Ей еще и тридцати нет, а как уверенно она чувствует себя в роли шефа! Ни тени сомнений в собственной компетенции. Не зря Кнут сделал на нее ставку – Гелас блестяще справлялась со своими обязанностями.

– Но, Кнут…если честно, ты не боишься давить на русских? – спросил Гленн. – Я имею в виду… они же не хотят делать эту шведскую ветку? И это же не кто иной, как ты, подзуживаешь правительство?

Том уловил в его голосе искреннюю тревогу.

– Ты совершенно прав, Гленн, – пожал плечами Кнут. – Вся идея проекта в том, чтобы избежать транзитных выплат, которые требуют Украина и Беларусь чуть не за каждый кубометр. Поэтому они и решили строить «Западный поток». Построят – зависимость Западной Европы от русского газа и соответственно от России заметно увеличится. Прежде всего Германии. Так что мы нашими условиями нарушаем их план игры. Но я из личного опыта знаю: русские уважают крутых.

– Гелас говорила, что ты угрожал им полным отказом.

– А может, стоит и об этом подумать… – Кнут посмотрел на Гелас и улыбнулся.

Гелас улыбнулась в ответ, но тут же состроила строгую мину.

– Никому Кнут не угрожал. Сказал только, что попросит Министерство охраны природы повнимательнее проверить, как повлияет строительство на судьбу песчаных крабов – они и так в Красной книге. Вы знаете, они водятся на готландских отмелях. Маленькие такие. И если существует какая-то угроза, придется отложить строительство на неопределенное время. Само собой! Песчаные крабы! – она нахмурилась и обвела собравшихся свирепым взглядом.

Все грохнули от смеха. И Том прекрасно понимал, почему: правительство долго и мучительно искало причины остановить проект, если русские не согласятся на шведскую ветку. Но каков Кнут! Свалить все на маленького безобидного краба, которого и в глаза-то никто не видел.

Гениальный ход.

– Ты, похоже, разозлилась на этого парня из «Олшора», – сказал Том, когда они вышли из комнаты для совещаний.

– Я сегодня злюсь вообще на всех мужиков.

На пороге своего кабинета она остановилась и, не нагибаясь, сняла туфли на высоченном каблуке.

– На улице полметра снега, – сказала она, поймав удивленный взгляд Тома.

И оказалась очень маленького роста – почему-то он раньше не замечал. Роскошная копна волос, обаяние, а рост – от горшка два вершка.

– Чем тебя так раздражают мужчины?

– Ну… все, не все… по крайней мере, мой парень, похоже, ведет двойную жизнь.

– Да что ты? Он мне всегда представлялся очень надежным типом.

Последний раз он видел приятеля Гелас на рождественской вечеринке. Гибкий парень с модной бородкой. Великолепно одет, настоящий хипстер. А несколько дней назад его физиономия мелькнула за окном кафе «Мелквист» на Новой площади.

– Фальшивый субъект. Ходок. У меня были подозрения, так что я вычислила его логин и пароль на «Фейсбук». И, как я и думала, – двойная жизнь. Тройная, четверная…

Это понятие – «двойная жизнь» – Тому хорошо известно. Недаром же он пятнадцать лет проработал в России. На секунду задумался, не рассказать ли Гелас, что его бросила женщина после десяти лет совместной жизни… Раздумал. Может, показалось стыдным. Когда тебя бросают, всегда кажется, что ты какой-то неполноценный.

– Грустно слышать, – только и нашелся он.

– А… переживу. Сегодня вечером иду на вечеринку с подругами. Отвлекусь, по крайней мере. Кстати, Кнут рассказывал тебе, что ему опять угрожали?

Том покачал головой.

– Нет. Не рассказывал.

– Он не хотел принимать никаких мер, но я все-таки позвонила в СЭПО[6]. Там сказали, что очень перегружены. Но все же дали несколько ценных советов.

– Например?

– Например, что Кнуту лучше выбирать разные маршруты из дома и домой, на Мосебакен, где он живет. Гениальные ребята, правда? Сами бы мы ни за что не догадались.

Хайнц

Санкт-Петербург, январь 2014

Хайнц, не отрываясь, смотрел в грязноватое окно такси. Последний раз он был в России двадцать лет назад. В Москве. А сейчас – Санкт-Петербург, город, где Менделеев создал свою гениальную периодическую таблицу элементов. Говорят, увидел ее во сне.

Через двадцать четыре часа он почувствовал, что достаточно. Хватит разыгрывать любопытного туриста. Он успел посмотреть довольно много. Если бы его спросили, что понравилось больше всего, пришлось бы выбирать между Эрмитажем, Кунсткамерой и Восьмой Малера в феноменальном Колонном зале филармонии.

Хайнц никогда не понимал, почему многие брезгливо морщатся, глядя на сиамских близнецов в формалине. Для него было очевидно: царь Петр обладал чертой, которая присуща и ему самому. Научное любопытство. Его интересовало все, что отличается от накатанного образца, все, что рождает мысли.

И главное официальное оправдание поездки: купил Марианн соболью шубку. Квитанция лежит в портфеле. В переводе на кроны – тридцать тысяч. Это больше, чем Марианн зарабатывает в месяц. Продавец снабдил его всевозможными справками и подробными инструкциями, как декларировать покупку на таможне. В России идет борьба с браконьерским уничтожением пушного зверя.

Сколько лжи… Марианн он сказал, что едет на конференцию. Шефу – что заболел. Что делать с этой шубой, он и сам толком не знал, но лучше ее иметь, если кто-то спросит потом, зачем ездил.

Машина остановилась. Хайнц вглядывался в толпу, переходящую широченный Московский проспект. Люди на удивление хорошо одеты. Хорошо и тепло – зимняя стужа здесь чувствуется гораздо сильнее, чем даже в Стокгольме, хотя Стокгольм и Санкт-Петербург практически на одной широте. Впрочем, чему удивляться – дело во влажности. Город выстроен на болоте.

За двадцать лет, что он здесь не был, страна изменилась до неузнаваемости. Не то чтобы каждый встречный, завидев тебя, начинал улыбаться, но лица стали спокойнее, реже попадались нищие, неухоженные старики и старушки. Везде, куда бы он ни пришел, его встречали приветливо, объяснялись на английском, иногда даже на немецком. Почти все, с кем он встречался, – средний класс, мало чем отличающийся от среднестатистического свенссона.

Другая страна. Не та, которую он знал, когда его послали из ГДР в СССР – на учебу.

Получите посылку, когда придет время. Провезете через таможню по оговоренному сценарию.

И хотя эти слова все время отдавались в голове чуть ли не похоронным звоном, Хайнцу удалось как-то вытеснить на периферию сознания цель поездки. Самое страшное – когда он вспоминал, какому риску подвергает себя и свою семью. Он старался не думать, но то и дело мысль эта будто взрывалась в голове. Один раз он даже застонал сквозь зубы.

Жене никогда ничего не говорил. Родились дети. Он так много лет делал вид, что все хорошо, что под конец и сам уверился – все хорошо. Все хорошо и будет хорошо. Старался не вспоминать данную много лет назад присягу. Дал, дал… опять мучительно напоминало сознание. Хорошо, дал присягу, а разве у него был выбор? Разве он мог сказать – нет, подите прочь, я таких обещаний дать не могу? Выбора не было. Был приказ: жениться на шведке и создать семью.

В одном Центр проявил снисходительность: ему разрешили жениться на женщине, которая ему и в самом деле нравилась.

Центр. И по-русски так же – Центр.

Более анонимное название и придумать трудно. Звучит анонимно и по сути анонимно. Так называлась контора где-то в Москве, где принимались решения и давались поручения таким, как он. Даже согласия не спрашивали.

А после развала Советского Союза в 1991 году Центр молчал. За все время он встретился только с одним человеком из Центра. Больше пятнадцати лет назад, да и встреча была чисто формальная, ничего не значащая. Хайнц уже начал надеяться, что о нем забыли. Или списали на пенсию. Что он вернулся к нормальной жизни.

Но приказ пришел, и он мог только догадываться, тот ли человек его отдал или кто-то другой.

Вы получите посылку. Действуйте спокойно и разумно. Ваша биография безупречна, вам не о чем беспокоиться.

С круговой развязки на площади Победы такси свернуло на Пулковское шоссе. День выдался по-настоящему холодный, около минус двадцати. Шел снег. Вернее, намек на снег – редкие легкие снежинки медленно опускались на разогретый колесами асфальт и тут же таяли. На горизонте уже были видны очертания аэропорта. Примерно здесь были остановлены гитлеровские войска.

Осада Ленинграда продолжалась почти девятьсот дней… Нынешний президент России из этих краев. Он, конечно, родился позже, но наверняка атмосфера его детства еще была пропитана горечью тех страшных лет – от голода умерла почти треть населения. По-видимому, история не знала более долгой и бесчеловечной осады…

Нечему удивляться, что человек с его биографией придает такое значение вооружению, разведке и обороне. И, по-видимому, будь в России президент с другой биографией, про Хайнца скорее всего забыли бы.

Машина остановилась у зала вылетов. Пока никакой посылки он не получил. А времени до рейса осталось совсем мало.

Может быть, обойдется? Ложная тревога?

Может, планы изменились? Или нашли другого курьера?

Вполне возможно. Почему должны выбрать именно его, почти шестидесятилетнего физика из Тьерпа, млеющего над каждым росточком в своем саду?

Он расплатился, взял портфель и поставил ногу на мостовую. В портфеле почти ничего не было – смена белья, несколько путеводителей, маленький несессер и компьютер. Пакет с шубой он все время держал на коленях – в таком состоянии вполне можно и забыть где-нибудь. Подумать только – купил эту дорогущую шубу и заплатил всю сумму сразу. Поездка в солнечные края под угрозой, и Марианн наверняка будет взбешена. Иногда с ней бывает.

– Секундочку, – сказал водитель по-русски.

Хайнц замер и поймал взгляд водителя в зеркале.

– Посылочка в вашем лэптопе.

В его лэптопе? Кто и как мог положить что-то в его лэптоп? Он уже собрался открыть портфель и посмотреть, но его тут же поразила мысль: откуда водитель знает, что он говорит по-русски? Он не сказал ни слова на родном языке отца за все время поездки. И он вообще последний раз говорил по-русски в Чалмерсе, куда приехал поработать в лаборатории. Там был докторант из Москвы.

Серые равнодушные глаза водителя.

– Не советую искать, – опять по-русски. – И ни при каких обстоятельствах не открывать упаковку.

У Хайнца заледенели пальцы. И не только пальцы – ему вдруг стало очень холодно. Он судорожно застегнул молнию на портфеле.

В ушах застряли слова, и, по-видимому, надолго.

Ни при каких обстоятельствах не открывать.

Он двинулся к автомату регистрации, по-прежнему дрожа от холода. Казалось, все на него смотрят. Краем глаза он заметил офицера полиции в сопровождении двоих полицейских. Заболело в низу живота – показалось, что они направляются к нему. Он развернулся и подошел к толпе шведских туристов, стараясь выглядеть так же, как они.

Не удалось.

Стало ясно – они его ждали.

Майор полиции огляделся.

– Документы!

Он прекрасно знал, что это значит, но уставился на майора непонимающе. Это его немного даже успокоило – навыки не забыты. Даже через столько лет.

– Your pass and ticket, – повторил майор.

Это не может быть случайностью. Почему они выбрали именно его? Он прекрасно знал о свирепой конкуренции разных ветвей правоохранительных органов в России за деньги, за привилегии, за власть. Возможно, полиция решила проучить его неизвестного работодателя. Скорее всего, Центр уже не обладает той всеобъемлющей властью, как когда-то.

– Хайнц Андреас Браунхаймер? – весело спросил майор.

Может, им уже известно…

Хайнц Андреас.

Хайнц Андреевич.

Это его настоящее имя.

Из лихорадочного потока мыслей почему-то вынырнуло воспоминание: школа имени Жуковского в Эрфурте. Там учились почти исключительно дети офицеров ГСВГ – Группы советских войск в Германии. Имя Хайнц дала ему мать, немка, а отчество – отец. Хайнц Андреевич. Но в школе, понятно, все его называли Хайнц. Иногда только учителя в шутку говорили:

– Привет, Андреич!

Но с тех пор, как он поселился в Швеции, никто его так не называл. Только Хайнц. И второе имя Андреас, и фамилия Браунхаймер были выдумкой.

Неужели они знают и про это?

– На контроле безопасности большая очередь, – сказал майор, возвращая паспорт. – Пройдете через ВИП-контроль.

Он показал на дверь в стороне от конвейерных лент.

– Спасибо, – с трудом выдавил Хайнц.

Том

Главная контора «Свекрафта», январь 2014

Том стряхнул с башмаков снег и вошел в вестибюль главной конторы.

Ничего хорошего от сегодняшнего дня он не ждал. Весь вечер накануне убеждал Ребекку постараться что-то исправить, сделать еще одну попытку, хотя бы сходить к психотерапевту…

Она стояла на своем.

Никаких попыток. Никаких психотерапевтов.

А потом опять начались рыдания, и опять он ее утешал.

В ее непреклонности было что-то, что насторожило Тома. В частности, упрямый отказ попробовать психотерапию. Как это понимать – неужели она приняла решение давным-давно и только ждала удобного случая? Чем этот случай удобнее других? И полное нежелание выслушать его доводы. Может, она что-то скрывает?

Том кивнул девушке в приемной, отнес в гардероб пальто.

Выглядело так, что для Ребекки нет ничего важней, чем поскорее покончить со всеми формальностями. И ей, оказывается, совершенно не важна роль, которую он играет в жизни ее детей, хотя их биологический отец за последние годы не проявлял к потомству ни малейшего интереса.

И вдобавок ко всему – их разговор случайно услышала Ксения, так что пришлось рассказать ей все как есть. Развод.

Девочка кивнула, пошла к себе в комнату и поставила на полную мощность стерео. Что это значило? Что она хотела этим сказать? Шокировало ли ее известие, или ей просто-напросто все равно, живет папа с этой женщиной или нет?

Спрашивать бессмысленно. Все равно не скажет.

И завал на работе. Помимо все время возникающих и требующих немедленного решения вопросов по «Западному потоку», еще и эти чертовы немецкие теплоэлектростанции, коптящие небо ядовитым дымом. Хорошо, пока помалкивают активисты-экологи, но это ненадолго. Вот-вот поднимут шум, какого свет не слышал.

Поднялся на лифте и тут же столкнулся с Гелас. Роскошные черные волосы собраны в тяжелый узел на затылке. И на шпильках. На улице полметра снега, а она на шпильках. Переобувается, конечно.

– Как ты? – энергия, как у ультразвуковой пушки: попадется на пути камень – раскрошит.

– Живу пока. – Она замечательная, Гелас; при одном взгляде на нее поднимается настроение. Том тут же ругнул себя за иронично-пессимистичный ответ. И красивая при этом. Темные волосы и сияющие черные глаза. – А твой бывший… дает о себе знать?

– Этот прохвост? Ты смеешься? Пусть побережется, иначе я могу устроить ему суд чести с применением насилия. А у тебя такой вид, будто кто-то умер. Из близких, – смех испарился, и она посмотрела на него серьезно и участливо.

– Как тебе сказать… – он замялся и коротко произнес: – Проблемы на домашнем фронте.

– Ой. Я и понятия не имела. С Ребеккой?

Похоже, и вправду огорчилась.

Он молча кивнул.

– Что-то серьезное?

– Да.

– Ой, – опять это «ой». – Сколько же лет вы прожили?

– Десять. Десять лет.

Наступила неловкая пауза. Гелас отвернулась и потрогала пышный узел на затылке, словно хотела убедиться, не исчез ли он.

– Как прошел ваш вчерашний девичник? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Замечательно, – Гелас широко улыбнулась. – Не виделись целую вечность. Но слушай… парни теперь совершенно обнаглели. За вечер я получила не меньше трех непристойных предложений.

Том улыбнулся.

– Погоди, погоди… – она подмигнула. – Глядишь, встретимся в баре для разведенных в «Рише».

– Жду с нетерпением, – он постарался поддержать шутливый тон.

В кармане зажужжал мобильник.

+7 495… Москва. Остальные цифры тоже знакомы, только он никак не мог связать их с конкретным лицом.

Но буквально через секунду вспомнил. Коммутатор Министерства энергетики.

У него совершенно не было настроения разговаривать с кем-бы то ни было, тем более с Москвой. Но не ответить – служебная ошибка.

– Извини… я должен поговорить.

– Разумеется. Я принесу тебе кофе.

Она отошла к капсульной эспрессо-машине.

– Алло! Том Бликсен.

Женский голос. Чья-то секретарша, чья именно – не разобрал, она говорила с пулеметной скоростью. Но все остальное понял.

Гелас поставила перед ним кружку и, многозначительно покачав головой, ушла.

– Я понял. Значит, завтра? Да, уверен. Кнут Сведберг будет на месте. Разумеется, конфиденциально. Ничто не просочится, пока мы не достигнем соглашения.

Он нажал кнопку отбоя и посмотрел в окно. В воздухе танцевали легкие снежинки. Совсем близко пролетела одинокая ворона. Тому даже показалась, что она одобрительно ему подмигнула. Впервые за последние дни он не думал о семейных неприятностях.

Заместитель Минэнерго Российской Федерации хочет обсудить возможность подключения Швеции к «Западному потоку».

Он глубоко вдохнул и зажмурился.

Может быть, завтра все же будет удачный день. Впервые за последнюю неделю.

Этот разговор менял всю диспозицию. То, над чем они с Кнутом работали практически весь последний год, становится реальностью.

Завтра они встречаются с человеком, облеченным правом принимать решения. А это хороший признак. Появляется шанс провести их с Кнутом идею в жизнь. Кнут будет счастлив. Очень редко удавалось поговорить с крупным русским чиновником – они окружены толпой секретарей, помощников и представителей.

А теперь он сам едет к нам, и это хороший, хороший… очень хороший признак.

Хайнц

Где-то над Финским заливом, январь 2014

Только когда самолет набрал высоту, Хайнц почувствовал себя в безопасности. Теперь уже не арестуют.

Он уселся поудобнее и закрыл глаза.

Они и в самом деле не жалеют сил. С таможней договорились, поэтому его и провели ни с того ни с сего через ВИП-коридор. А те наверняка получили инструкции – тщательно не досматривать. А в Швеции?

Надо смотреть на вещи трезво. За все время его ни разу не досматривали по приезде. Пожилой швед, постоянный сотрудник атомной станции «Форсмарк». Станцией владеет известный во всем мире энергетический гигант «Свекрафт» – с чего бы им вдруг заинтересовались на таможне?

Все, конечно, бывает, но вероятность – тысячная доля процента.

До него постепенно дошло, что его поручение – всего лишь часть системы мер, принимаемых Россией для расширения, как они это называют, «сферы государственных интересов». С недавних пор в эту сферу вошла и Швеция. И они, что называется, патронов не жалеют – организация безупречная. Начиная с приехавшего по случайному вызову таксиста и кончая подчеркнуто вежливой и даже, можно сказать, вежливо-безразличной процедурой в ВИП-секторе. Оркестровка почище, чем у Вагнера. Нечему удивляться. В Центре, службе внешней разведки, сидят еще те эксперты по части подобных операций.

Но есть и еще вопрос: что они сунули в его лэптоп? Что-то очень маленькое. Что туда можно втиснуть? Маленькое, но, несомненно, весьма важное. Иначе к чему вся эта канитель?

Ему стало душно. Он расстегнул верхнюю пуговицу на сорочке. Дрожащими руками вынул из портфеля компьютер и положил на колени.

И что там внутри? Можно ли нажать на кнопку «старт»?

Закрыл глаза и попытался заставить себя рассуждать логически. Не взлетит ли он на воздух, а вместе с ним и весь «боинг»? Скорее всего, нет.

Крепко зажмурил и без того закрытые глаза и нащупал кнопку.

Ничего не произошло. Привычное тихое урчание раскручивающегося диска.

Посмотрел – на кнопке остался дактилоскопический отпечаток влажного пальца.

На первый вопрос ответ получен. Все жизненно важные детали на месте, иначе компьютер не заработал бы. Что это значит? Это значит, что «посылка» очень маленькая. Не больше двух сантиметров в длину и намного меньше в ширину. Несколько миллиметров. Сам лэптоп очень плоский – полтора сантиметра от силы.

Хайнц достал ручку и набросал на салфетке схему лэптопа. Посчитал – объем посылки не больше трех кубических сантиметров.

Что же это может быть? Печатная плата? Не исключено.

Флешка?

Тоже нет. Во-первых, есть куда более простой способ передачи информации, а во-вторых, кто станет придираться к флешке на таможне? Их возят с собой сотнями. У каждого пассажира две-три штуки и еще пара в запасе.

И печатная плата тоже вряд ли. Даже если в ней есть что-то необычное, она ни за что не привлечет внимания таможенников.

Решил отдохнуть – спинка кресла поехала вниз, но он тут же отпустил кнопку. Не хотел беспокоить сидящих сзади.

Кто же он, в конце концов? Как, кем и когда очерчены границы его лояльности? Боже, как давно он не задавал себе этот вопрос… разве что в первые годы в Швеции, сразу после разведшколы, пока еще не рассеялся в голове пропагандистский туман. А он рассеялся довольно быстро, как только он понял, что собой представляет шведский «народный дом».

Но и тогда, и потом он не мог окончательно определить свою идентичность. Жена – шведка, дети – шведы, а кто он? Все тот же вопрос – кто я? Немец, швед или русский?

Вначале он мучился, а потом понял – какая разница. В те годы шведское правительство на волне небывалого послевоенного подъема экономики делало все, чтобы обеспечить народу достойную жизнь. Вывод прост – не надо быть доктором физических наук. Лояльность. Лояльность стране, с которой связано будущее детей, – его долг.

Но судьба распорядилась иначе.

Отец его участвовал во взятии Берлина. Там и остался – в оккупационных войсках. Женился на немке уже после дележа Германии, они оказались в ГДР. Отца он помнил прекрасно, хотя они почти не виделись после того, как ему исполнилось девять. Но отец приехал на выпускной экзамен. Кроме того, время от времени иногда приглашал сына отметить его день рождения в ресторане.

Приятели быстро объяснили: у отца завелась другая женщина, а мать на его прямой вопрос пожала плечами: «Ну и что? Наши пути давно разошлись».

А после поступления в политехнический институт в Лейпциге он не видел отца ни разу.

И тут серьезно заболела мать. Эрика.

Рак прогрессировал очень быстро. За все время учения Хайнц пропустил контрольные работы только дважды: когда мать положили в больницу в Эрфурте и когда через месяц ее похоронили на кладбище на окраине Карл-Маркс-Штадта, города, к которому теперь вернулось старое название Хемниц. Там были похоронены почти все ее родственники.

Когда они разыскали его в институте, он даже не понял, что это за люди. Поначалу решил, что Штази[7] вербует очередного доносчика. Далеко не сразу ему объяснили, что он теперь сотрудник Центра, спецподразделения ГРУ в Ясном, под Москвой. В начале девяностых ГРУ сменило название и стало называться СВР – Служба военной разведки. Но суть работы Центра не изменилась. Центр продолжал курировать зарубежных агентов.

И ни разу, за все это время у него ни разу не было возможности выбора.

Уже позже он попытался найти отца в Западной Германии, в Гейдельберге, но встреча так и не состоялась.

Собственно, отношения его родителей зеркально отображали почти супружеские отношения между Советским Союзом и Восточной Германией. Стена пала, брак аннулировали – и супруги взаимно охладели друг к другу.

Он посмотрел в иллюминатор. Глубокий, страшноватый мрак, прерываемый лишь короткими вспышками бортовых огней.

Вспомнил слова таксиста.

Ни при каких обстоятельствах не открывать.

Догадка пришла внезапно.

Он не химик, но даже ему известно, что существует очень немного редких и опасных для прямого контакта соединений. Но большинство из них можно раздобыть и в Швеции, так зачем было посылать его в Россию?

Радиоактивное вещество?

Это как раз его епархия.

А как же гамма-излучение, которое так легко обнаружить на досмотре? Наверняка там есть хотя бы элементарные счетчики Гейгера.

Он опять посмотрел в иллюминатор. Внезапно из мрака вынырнули россыпи красноватых огней, похожие на гигантскую раскаленную спираль старинной электроплитки.

Швеция приветствовала его иллюминацией. Интересно, как бы выглядели эти огни, если бы там, на земле, знали про его измену?

Он допил остатки отвратительного белого вина и сжал пластмассовый стаканчик так, что он лопнул.

Леннарт

Зимняя гавань в Ставснесе, Вермдэ, 1988

Леннарт вышел из автобуса и направился к крошечной, на четыре столика, пиццерии, втиснувшейся в красный модульный дом. Ветер трепал старые газетные рубрики: Эббе Карлссон обнаружил в убийстве Пальмё курдский след. Поблекший портрет Эббе Карлссона.

Газеты только про это и писали. Да еще про расчлененный труп молодой женщины, Катрин да Коста.

Огляделся. Маленький паром «Лютик» уже отчалил. На палубе две машины – направляются в Стюрвик на противоположном берегу фьорда.

Забавно: в автобусе их тоже было двое. Кроме него – женщина лет восьмидесяти, ее трудно заподозрить в сотрудничестве со шведской контрразведкой.

В это время, в полдень, автобусы отправляются от Слюссена полупустыми. И почти всегда одни и те же люди. Работающие на полставки любители жизни на природе возвращаются в свои виллы.

Несколько раз они использовали автобус для передачи информации. Простейшая процедура: Леннарт оставляет посылку на сиденье и выходит. На его место садится тот.

Или наоборот.

Но сегодня все по-другому. Сегодня они должны встретиться лицом к лицу впервые за все эти годы.

Леннарт вошел в пиццерию и уселся напротив единственного посетителя в дальнем углу.

– Вот. Хватит.

Он швырнул на стол пачку бумаг с такой силой, что они оказались бы на полу, если бы тот не поймал их, при этом не сводя глаз с Леннарта. Одна папочка все же упала. Шведская поддержка Восточной Европы и Советского Союза в 1985–1988 годах. Анализ и рекомендации.

Они уставились друг на друга, словно играли в детскую игру: кто первый отведет глаза.

Первым не выдержал Леннарт. Он наклонился и поднял папку – отчет, в котором он принял самое непосредственное участие. Соавтор.

Ничего нового – человек, с которым он встретился холодным декабрьским утром в московской каталажке, всегда брал верх.

Но теперь хватит.

– Все. С меня достаточно. Это последнее, что вы от меня получили.

Леннарт даже не понижал голоса – кроме них в пиццерии никого не было. Резиновая пицца и мисочка подвядшей маринованной капусты только подливали масла в огонь – он еле сдерживал раздражение.

Никогда больше.

– Леннарт… мы же уже говорили на эту тему, – спокойно произнес его собеседник.

– Я выплатил все долги.

– И об этом говорили. Система так не работает. Речь не о долгах. Мы помогаем друг другу.

По его внешности ни за что не скажешь, что он выходец из продуваемой грозными ветрами истории Восточной Европы: белозубый, в дорогом анораке, чистая обувь, разрумянился от морозца.

– Мы помогаем друг другу, – повторил он. – Вы помогаете мне в моей карьере, я помогаю вам в вашей.

– Да, разумеется… Я вам помогаю. Вам не надо возвращаться назад, в вашу перестройку, стоять в очередях, спекулировать контрабандными сигаретами и разгонять митинги.

– Перестройка? – собеседник пожал плечами и кисло улыбнулся. – Гроша ломаного не стоит.

Леннарт удивился искренности своего работодателя. Неужели он уверился, что Леннарт – его друг? Не на равных, конечно… может быть, и не друг, подчиненный, но такой, которому можно доверять. Вроде собаки.

К тому же он подозревал, что его босс работает сам по себе, управляет своей шведской епархией без всяких приказов сверху. И, судя по некоторым оговоркам, не только шведской – скандинавской.

– А серьезно, Леннарт… Вы, должно быть, забыли, что я для вас сделал. Вы на блестящем счету, вас ценят. Благодаря вашей информации мы смогли в какой-то степени предугадать и, может быть, частично упорядочить хаос в моей стране. Разве не вы первый доложили вашему начальству, что Ельцин не просто алкоголик, как мы считали, но у него есть огромный потенциал?

– И мне никто не верил, – огрызнулся Леннарт.

– Вы так считаете? Вас повысили в должности. Министерство иностранных дел, Европейский банк развития, МВФ приглашают вас с лекциями. Вы эксперт, Леннарт.

Здесь трудно не согласиться. Его экспертные заключения оказались бесценными. Он неожиданно получил серьезное повышение: теперь он глава международного отдела Минфина.

– Наверное, вы правы, – Леннарт немного снизил напор. – Но поверьте, я больше не могу. Не хочу и не могу.

Его собеседник щелкнул серебряным портсигаром и достал сигарету. Леннарт прекрасно помнил их первую встречу – жуткий зимний рассвет в отделе милиции в Москве. Рассвет, перевернувший всю его жизнь. Его работодатель почти не изменился. Тщательно причесанные волосы, светлые, почти прозрачные глаза. Лицо не назовешь ни красивым, ни некрасивым – из тех, что тут же забываются.

– Я-то думал вы, с вашим интеллектом, понимаете, что такого рода сотрудничество не кончается никогда. И преступление, которое вы совершили, – мы же не можем просто закрыть глаза и притвориться, что его не было.

– Преступление? Я даже не знаю имени человека, которого я якобы сбил. И не знаю, что произошло на самом деле. Почти уверен, что весь этот «инцидент» сфабрикован вами.

Леннарту с каждой минутой становилось все труднее сохранять спокойствие. Он давно подозревал, что с этим инцидентом что-то нечисто, но помалкивал.

– Я не хотел рассказывать, Леннарт, но вы меня вынуждаете. Хорошо, давайте поставим точку в этом вопросе. Женщине, которую вы сбили, был пятьдесят один год. Сын в армии, других родственников нет. Умерла четыре дня спустя от внутренних кровотечений. Религиозная, так что мы позаботились о православных похоронах.

Леннарт чуть не поперхнулся – эту историю он слышал впервые.

– А что она делала на улице посреди ночи?

– Ловила такси. Ей нужно было срочно добраться в больницу. Почечная недостаточность, кажется. Срочный диализ.

Леннарт прокашлялся. Злость и раздражение исчезли. Он помнил эту ночь, помнил, как с ним, промерзшим до костей, беседовал этот самый человек, который теперь, пятнадцать лет спустя, сидит напротив и непринужденно объясняет, чем он, Леннарт, ему обязан.

– Хотите посмотреть фотографию? У нас есть, в том числе и из морга.

Леннарт закрыл глаза и покачал головой.

– У нас есть свидетели, – продолжил мучитель.

– Свидетели были пьяны в стельку и ничего не соображали, – Леннарт даже фыркнул и тут же сообразил, насколько неуместен этот смешок.

– Это правда, – собеседник улыбнулся. – Как, впрочем, и вы с вашими полутора промилле в крови. Но четыре человека видели…

– Из четырех трое спали на заднем сиденье, – вякнул Леннарт, чувствуя, насколько неубедителен этот аргумент. К тому же с годами ему все больше казалось, что и он вряд ли был в состоянии трезво оценить произошедшее.

– Да… пусть так. Но ваш друг Володя, который сидел рядом с вами, видел все в подробностях. Он дал свидетельские показания сразу, пока вы сидели в камере.

Володя… В памяти мелькнула картинка: он затормозил так резко, что Володя уперся в приборную доску руками. Если бы на нем не было ремня безопасности… а собственно, почему на нем был этот ремень? Он же никогда им не пользовался. Милиция смотрела сквозь пальцы, и ездить без ремня считалось хорошим тоном. Как будто Володя знал, что произойдет этой ночью.

– Мне по-прежнему кажется, что все это – инсценировка.

– Вы считаете, что мы специально толкнули больную женщину под машину?

– А почему бы и нет? У вашей организации много таких подвигов.

Его собеседник не обратил внимания на ядовитый намек. А может, просто не посчитал ядовитым: к услугам наемных убийц прибегают спецслужбы во всем мире. Безопасность государства для них выше морали. Какое бы оно ни было, это государство. Демократия, тирания… – неважно. Сталин, Гитлер. Пол Пот, папа Док на Гаити или Амин в Уганде. Прикажут пытать – пытают. Прикажут убивать – убивают. Лояльность заменяет мораль. А помимо лояльности – ощущение власти и приятно щекочущая нервы возможность ломать чужие судьбы. Спецслужбы везде одинаковы.

Как бы там ни было, он посмотрел на Леннарта даже, как тому показалось, сочувственно.

– Значит, вы так считаете… Ну что ж. А водку в вас тоже КГБ вливал? У нас есть фотографии, как вы вываливаетесь из машины, не держась на ногах.

Леннарт вспомнил: и в самом деле блеснула вспышка и ослепила его. Он тогда решил, что фотографируют не его, а жертву. А откуда там взялся фотограф?

– Дорогой Леннарт, – палач нежно взял его за руку. – Для всех лучше, если мы продолжим наше сотрудничество. К тому же у меня для вас новое задание. Нам очень нужна информация, как Швеция относится к переводу на газ одной из работающих на мазуте станций в Балтийском регионе Советского Союза. Собирается ли ваше руководство принять в этом финансовое участие? Я знаю, что шведов очень беспокоит экологическая обстановка в Северо-Западном регионе. Знаю, что вы помогаете переводить муниципальные котельные с низкосортного мазута на древесные отходы, то есть на возобновляемое и экологически чистое топливо. Таких котельных уже много. Но ведь перевод большой мазутной станции на газ – проект тоже в высшей степени благородный. Именно с экологической точки зрения. Поэтому поддержка шведской стороны была бы естественным жестом доброй воли. Но главное – ваше мнение: какие потенциальные подводные камни и помехи могут возникнуть?

Леннарт смотрел на него и почти не слушал. Вот сидит некто, и моя жизнь в его руках. Сюда он ехал полным решимости и мужества, а сейчас… опять домой, поджав хвост.

– И поскольку вы все равно будете заниматься этим делом, можете как-то будировать и предложение Парижского клуба о списании советских долгов.

Скотина…

– Вы же сами понимаете, что Горбачеву сейчас нужна помощь Запада, – произнес его работодатель и усмехнулся.

Ваша так называемая гласность – пустая болтовня, – хотел сказать Леннарт, но не решился.

– А как себя чувствует Валентина? – спросил собеседник. – А девчушка Лена?

«Тебе-то что за дело… какое ты вообще имеешь право лезть в мою личную жизнь?» Леннарт видел своего работодателя и в «Гранд Отеле», и в «Оперном подвале» с различными дамами. Вот и развлекался бы. А лучше всего – не транжирил бы в кабаках деньги, которые Москва, очевидно, продолжает щедро выплачивать за разработку Леннарта. Помог бы Горбачеву.

Он просто задыхался от ненависти к этому человеку и к стоявшей за его спиной организации.

Со временем он найдет способ от него избавиться.

Сонни

Главное управление СЭПО, январь 2014

«Вчера несколько русских бомбардировщиков в очередной раз нарушили шведское воздушное пространство, произведя маневр, напоминающий репетицию атаки шведских военных объектов. Нарушение произошло ночью, в часы, когда служба охраны границ работает в режиме пониженной боевой готовности. Поэтому истребители с балтийских баз подняли в воздух силы НАТО, а не шведские вооруженные силы».

Сонни Хельквист, не отрывая глаз от дисплея, разгладил средним пальцем усы: сначала левый, потом правый.

«Министерство обороны пока не дало разъяснений, почему шведские истребители “Грипен” оставались на аэродромах и почему страна должна постоянно снижать военные расходы и доверять свою защиту Атлантическому пакту. Пресс-секретарь министерства сказала только вот что: “Усилия министерства направлены на то, чтобы все время, круглосуточно, быть готовыми к тому, что может случиться непредсказуемое”».

Но вот именно к этому мы и не готовы! Пустая трескотня! – чуть не крикнул Сонни в экран компьютера в своем крошечном кабинете в Полиции безопасности, или, как ее коротко называют, СЭПО. Ему было не по себе – с этим методом он встречался и раньше. Русские проверяют нас – а вдруг никого нет дома? Как квартирные воры: избегают домов с сигнализацией и вламываются туда, где ее нет.

Он устал от шведской расслабухи. Все время работы в отделе контршпионажа в СЭПО они год за годом пытались заставить политиков понять, как смотрит на мир нынешняя русская власть. Если сразу не щелкнуть по носу – сожрут.

– Слушай, охотник за шпионами, собрание начинается.

Сонни обернулся. В дверях сотрудник отдела борьбы с терроризмом. Он забыл его имя – они все одинаковые. Чисто выбриты, в костюмах и галстуках.

И правда – собрание. Он совсем забыл. Сонни встал, взял кофейную кружку и блокнот. Новое здание, новый отдел, новые сотрудники.

После тридцати лет службы.

Благодарность за все, что он сделал… в кавычках.

Никакой торопливости. Ему вовсе не хотелось прийти на совещание слишком рано и чувствовать себя чужаком среди незнакомых людей. Раньше, в группе контршпионажа, все были свои. Люди, с которыми у него было общее прошлое. Кое с кем он начинал еще в патрульной полиции.

Прежде чем выйти в коридор, он отодвинул к стене два тяжеленных картонных ящика. Тарелки. В каждой европейской стране Сонни покупал тарелки. В двух экземплярах: домой и на работу. Не хватает только двух: с Мальты и Кипра. На Мальту он едет в апреле, билет уже куплен, гостиница заказана. А Кипр подождет до пенсии.

Точно такая же коллекция у него в гостиной. В небольшом доме около церкви в Бромме. Он всегда покупал тарелки в двух экземплярах.

Он приоткрыл дверь в комнату для совещаний и сообразил, что перестарался со своими психологическими теориями: комната была битком. Единственное свободное место – рядом с шефом отдела.

– Сонни! – неожиданно дружелюбно помахал ему Бёрье. – Давай сюда.

Новый шеф отдела, пятидесятилетний поджарый сконец. Говорили, что он круглый год ездит в контору из Ваксхольма на велосипеде. В любую погоду.

– Можешь ничего не говорить, Сонни, – проблеял он на сочном сконском диалекте. – Русская интервенция уже началась, не так ли?

Он засмеялся, и сидящие рядом сотрудники исправно подхватили смех.

Вот так. А может, он и сам виноват – все время долдонит о красной опасности. Слухи здесь распространяются с такой же скоростью, как и в старой конторе на Бергсгатан.

– Кроме шуток… Не забывай, мы боремся с терроризмом. Ты же знаешь, чьей интервенции мы больше всего опасаемся.

Окружающие дружно закивали – знает, знает. Мы все знаем, и он теперь знает.

Сонни огляделся. Большинство – оперативники, хотя есть и аналитики. Он никак не мог определить, кто же он сам. Оперативники, как правило, приходят из полиции, сочатся тестостероном и готовы дни напролет работать на задании, пока не выяснится, что ищут они не в том месте и не в то время. Аналитики – в основном молодые, образованные, немного не от мира сего. Время от времени восклицают: «Эврика! Пазл сложился!», но потом выясняется, что в пазле не хватает половины элементов.

Во всяком случае, в отделе контршпионажа, где он раньше работал, от аналитиков проку было мало – разве что горы отчетов, лишенных какой бы то ни было оперативной привязки.

– Исламисты, – сказал Бёрье, и за какую-то долю секунды на лице его не осталось и следа улыбки. – Радикальные исламисты, а не русские курсанты, крутящие восьмерки на своих самолетах. Число их растет, как на дрожжах, пропагандисты такие, что Геббельс позавидует. Интернет, какие-то имамы, которых мы не знаем…

Он щелкнул мышкой, и на большом экране возникла карта Стокгольма. Щелкнул еще раз – и вокруг районов, расположенных вдоль голубой линии метро, выросли красные кольца. Сонни вспомнил, как на сэповском жаргоне голубую линию называли «Восточный экспресс».

Он хорошо знал эти места. В свое время их очень ценили агенты Восточного блока – почему-то были уверены: чтобы стряхнуть наблюдение, достаточно поехать в Тенсту или Ринкебю.

– А теперь посмотрите вот на это.

На экране появились десятки, если не сотни физиономий, – снимки, сделанные агентами, паспортные снимки, фотографии из социальных сетей. Каша из человеческих лиц.

Сотрудники отдела молча разглядывали плоды своей полевой работы.

– Все должны быть изучены детальнейшим образом. Мы должны понять, как они работают.

– И как отдыхают, – мрачно вставил огромный парень. Пиджак на нем чуть не лопался, и предложение прозвучало угрожающе.

Все, кроме Сонни, засмеялись.

– Правильно, Томми, – сказал шеф, – и как отдыхают. Их частная жизнь тоже должна быть нам понятна. С кем встречаются, какие контактные площадки используют. Как себя ведут их шведские девушки, если они есть. Надо понять рисунок их поведения. Наблюдение, постоянное наблюдение. Параллельно проводим полный IT-контроль, включая прослушку. Потом анализ полученных данных. Есть вопросы?

В кабинете стало тихо. Все посмотрели друг на друга – нет ли вопросов?

Вопросов не было.

– Вот и хорошо. Руководители групп помогут вам создать бригады. And be careful out there,[8] – добавил он почему-то по-английски.

Гражданский, но оборудованный по спецзаказу «сааб». Они ехали по Е18. Тенста слева, Йерва справа. Люди выгуливают собак – четкие силуэты на белом снегу.

Группа, в которую распределили Сонни, получила для разработки район Якобсберга.

– Кто-нибудь знает, какой экспорт сейчас растет быстрее всего в Швеции? – спросил Томми, тот самый амбал, который заинтересовался отдыхом потенциальных исламистов.

– Музыка? Компьютерные игры? – предположил Юнас.

– Джихадисты!

Юнас мрачно покачал головой. В восьмидесятые годы он работал в Норрмальмской полиции и входил в так называемую «бейсбольную» лигу. Несколько уставших от бандитского беспредела полицейских решили взять закон в свои руки и наводили порядок в бейсболках и с битами в руках.

Их с Сонни дороги пересекались не раз.

Они миновали мусульманскую школу. Несколько бородачей мерзли у подъезда.

– А почему бы и тебе не отрастить бороду? – Томми потрогал Сонни за плечо. – Усы уже есть…

– Знаешь, Томми, – чуть на зарычал Юнас. – Заткнись, если ничего умного сказать не можешь. И молчи, пока не научишься уважать ветеранов Фирмы.

– Извини, Сонни, – произнес Томми после неловкого молчания. – Я ничего плохого не имел в виду.

– Неважно… – Сонни заставил себя улыбнуться. – Ты, должно быть, считаешь, что старый дурак помешан на шпионаже и в ваших делах полный ноль. Может, и так… только я для начала объясню тебе, что такое джихад и джихадисты и с чем их едят. Ты вот пошутил насчет экспорта…

– Джихадисты – священные воины за чистоту ислама, – Томми сказал это так, будто процитировал строчку из учебника.

– Не совсем…

Томми принял позу ученика, слушающего наставление учителя. Сонни не смог определить: серьезно или валяет дурака.

– Джихад в переводе с арабского означает «борьба» или «стремление». Применяется к чему угодно, кроме того, что ты сказал. «Священная война» – неверный перевод. В Коране написано, что не следует насильно навязывать кому-то ислам. Ваши исламисты, или джихадисты, как ты их называл, процентов на девяносто парни, которым нечем заняться, или они недовольны жизнью… ищут в ней другой, высший смысл. А кто не ищет?

В этот момент они как раз проезжали мечеть Имама Али в Якобсберге, шиитскую мечеть. А в Стокгольме доминируют суннитские общины и мечети.

Вопрос времени, – подумал Сонни и закрыл глаза. – Вопрос времени, когда они начнут воевать друг с другом.

– Понял, – кивнул Томми. На этот раз, кажется, с непритворным уважением.

– Слушай, Сонни, мы все знаем, что ты эксперт, – сказал Юнас. – Но скажи, как это – столько лет в контршпионаже, а теперь тебя перебросили на террористов?

Сонни промолчал.

– Слышал такое слово: «ресурсы»? – спросил он наконец. – Десять эре из каждой кроны ресурсов СЭПО – контршпионаж. Десять процентов. Антитеррористов в СЭПО втрое больше, а начальству все мало. Давай еще, давай еще – старая песня.

– Это правда, – согласился Юнас. – Не говоря уж о личной охране. Телохранительство… или, как правильно сказать, – телоохранительство? – сжирает больше половины бюджета. Особенно сейчас, в год выборов, когда все норовят пококетничать с избирателями. Работаем как частное охранное предприятие.

Они оставили машину на парковке в центре Якобсберга.

Предстоял длинный день.

Хайнц

Страндвеген, центр Стокгольма, январь 2014

Обычно Хайнц Браунхаймер приезжал в Стокгольм с удовольствием.

Но не в этот раз.

Трамвай внезапно затормозил, и он буквально упал на стоящую впереди женщину. На секунду парализовал страх: а вдруг что-то случится с посылкой в его лэптопе?

Машинально извинился. Потребовалось несколько секунд, чтобы успокоиться.

Он перешел Страндвеген у Драматена[9]. Последние приготовления к встрече с контактом. Вспомнил коллективную поездку с Тьерпским культурным обществом на спектакль. «Вариации Гольдберга» в постановке Ингмара Бергмана… Давно это было…

Достал шляпу из бумажного пакета. Оказалось довольно трудно найти такую, чтобы скрывала лицо. Наконец нашел в лавчонке секонд-хенда в Упсале. Знаменитая черная шляпа Borsalino за сто крон – неплохо. Почти новая. Даже зашел в фойе театра посмотреть, как сидит.

С того дня, как он увидел знак на бензоколонке, его все время подташнивало. То сильнее, то почти незаметно, но сегодня особенно. Даже проглотил капсулу омепразола. И все время уговаривал себя: «Последний раз. Никогда больше. Буду вспоминать как дурной сон».

Осталось пройти два квартала.

Льдины в заливе – прошел ледокол, и даже отсюда слышно, как они с глухим металлическим треском ломаются друг об друга. Как весной, хотя на улице редкая стужа. После выполнения задания надо избавиться от одежды, поэтому перед уходом он спустился в кладовку и нашел старое потертое пальто. На его место засунул соболью шубу – не решался подарить ее Марианн. Во-первых, она обязательно начнет что-то подозревать – иначе с чего бы такие дары? Во-вторых, куда в ней ходить? В супермаркет в Тьерпе? Можно представить косые взгляды знакомых. Разве что на кинофестиваль – но кинофестивали в Тьерпе не проводятся.

Витрина «Свенск Тенн» – многое из того, что там выставлено, он с удовольствием бы купил. И распродажа в мебельном «Карл Мальмстрём». Дизайн почти такой же изящный, как у молекулярных цепочек. Но нет… Человеку никогда не достичь такого совершенства, какого достигла природа в своих творениях.

Хайнц перешел Артиллеригатан и увидел то самое белое здание. Подавил приступ тошноты. С другой стороны – во-первых, не из чего выбирать, а во-вторых – он предвкушал облегчение, когда наконец избавится от проклятой посылки в его лэптопе. А может быть, заодно и узнает, что именно он привез из Санкт-Петербурга.

Он подождал, пока группа людей зайдет в отель «Дипломат», и проскользнул вместе с ними, ни на секунду не забывая, что надо смотреть в пол. Тогда его лицо не попадет в камеру наблюдения рядом с лифтом.

Открыл ажурную кованую дверь и вошел в зеркальную кабину. Здесь камер нет. И на этажах тоже. Так ему сказали.

Посмотрел в зеркало. Вот так и должен выглядеть шпион, предавший родину своих детей. Дурацкая шляпа, потертое пальто на рыбьем меху.

Четвертый этаж.

Он вышел в коридор и огляделся. В одну сторону, в другую. Так и подмывало поднять голову и посмотреть, нет ли камер. Ему сказали – камер нет, но лучше не рисковать. Даже если есть, лицо в кадр не попадает.

Никого. Мрачноватые темно-бордовые, с шелковистым отливом стены.

Он быстро, стараясь успеть, пока никто не появится в коридоре, дошел до номера 431 и постучал. Еще раз посмотрел на большие бронзовые цифры на двери – все правильно, 431. Хотел еще раз постучать, но не успел: дверь открылась.

– Входите!

Хайнц замер на пороге. В комнате никого.

– Входите же!

По-шведски. Почему по-шведски? Этого он не ожидал. Неужели ошибся номером?

– Поторопитесь!

Он неуверенно прошел в номер. Дверь закрылась. За ней стоял человек. Хайнц был совершенно уверен, что никогда раньше его не видел.

– Дайте мне ваш компьютер, – неизвестный не посчитал нужным представиться.

Хайнц дрожащими руками начал расстегивать замки на портфеле. Русский, несмотря на почти безупречный шведский язык. Сравнительно молодой. Узкое, усталое лицо. Внимательные глаза. Редкие светлые волосы аккуратно зачесаны на щедро просвечивающую лысину.

Он справился с замками и протянул лэптоп контакту.

Тот поставил компьютер на письменный стол и достал из ящика маленькую отвертку. Пока он работал, Хайнц, ни о чем не думая, смотрел, как свет от потолочного абажура отражается в лысине.

Работа заняла меньше минуты. В руке русского был маленький стальной цилиндр.

– А теперь слушайте внимательно.

Наконец-то. Ответ на мучивший его вопрос: что они там зарядили в его лэптоп?

– В этой капсуле содержится кое-что, с чем вы должны обращаться очень аккуратно.

Хайнц ожидал продолжения.

– Вы должны сделать следующее…

И тут произошло странное: Хайнц видел, как шевелятся губы, но не слышал ни слова. Ему отказал слух. Слуховой блэк-аут.

Его растерянность не ускользнула от внимания русского.

– Что с вами? Вы не слушаете?

Хайнц сделал глотательное движение, как в самолете, когда закладывает уши.

– Стресс… – пробормотал он. – Для меня вся эта история… невероятный стресс.

– Вы отдыхали двадцать лет. Пора и расплатиться с Центром.

Под его пристальным, холодным взглядом Хайнц вдруг понял, как чувствует себя кролик рядом с удавом.

– Конечно, конечно… – пробормотал он. – Я не возражаю… Только… почему вы говорите по-шведски?

– Потому что вы говорите по-шведски лучше, чем по-русски. Русский вы подзабыли. Мне важно полное, абсолютное… – он сделал паузу и повторил: – Абсолютное понимание. Слушайте внимательно.

Хайнц с трудом сосредоточился, но все равно ему пришлось несколько раз переспрашивать – не был уверен, что понял правильно. И в голову все время лезли посторонние мысли – кто этот человек? Не он ли нарисовал условный знак на бензоколонке? И посылал сообщения? Если так, то малейшая ошибка со стороны Хайнца может привести к роковому исходу.

Господи, как давно он не занимался этими играми! А если он все же допустит ошибку? Он согрелся, но теперь его бросило в жар. По телу текли струи пота, а воротник сорочки ни с того ни с сего стал тесным.

– Как в лаборатории? – спросил он. – Но у меня нет здесь ничего. Нужен хотя бы glove box[10].

– Вот, – удав бросил на стол пару защитных перчаток. – Обойдетесь без остального.

– Ладно… – Хайнц пожал плечами. Удав был самое малое лет на двадцать моложе его. – Вам лучше отойти в сторону.

– А, ерунда, – небрежно бросил тот.

– Поступайте как знаете.

За все годы работы в «Форсмарке» навыки техники безопасности при работе с радиоактивными объектами засели в спинном мозгу. Наверное, он мог бы работать и во сне, но в привычной обстановке. Подготовка, минимализация рисков, действия в нештатных ситуациях. Замена поглощающих стержней в «Форсмарке» – год подготовки. А сейчас придется импровизировать. Здесь, конечно, не нужно готовиться целый год, но два часа – откровенно мало. Ладно… старое пальто в роли защитного комбинезона из просвинцованной резины.

Хайнц несколько секунд не мог прийти в себя, когда узнал, что именно содержит этот безобидный цилиндрик. Элемент очень редкий и смертельно опасный. К тому же его почти невозможно обнаружить. Пока он готовился вскрыть капсулу, прокрутил в голове некоторые возможности: откуда? Во всем мире не так много мест, где работают с этим элементом. Урал, скорее всего. Или Саратов. Официально лаборатория в Саратове закрыта, но вполне возможно, что КГБ продолжает там работать. Или как они теперь называются? ФСБ?

Ему стало совсем не по себе, когда он представил, для чего им нужен этот цилиндрик. Или, вернее сказать, не для чего, а для кого. Меньше всего ему хотелось нанести кому-то конкретный вред. Но если он откажется, нанесет вред самому себе. И самое главное – семье.

Логика – проще некуда.

Он закончил приготовления. Может, у него в номере есть что-нибудь выпить? Глоток виски… наверняка есть в мини-баре. Унять дрожь в руках. Подумав, решил, что в таком состоянии алкоголь может дать обратный эффект.

Обойдется.

Удав не спускал с него глаз.

Кажется, обошлось.

– Теперь дозировка, – Хайнц вздохнул с облегчением и повернулся к работодателю.

Никакой реакции. Тот же рыбий взгляд, как у трески на рыбном прилавке.

– Мне надо хотя бы выпить кофе.

Удав мотнул головой в сторону электрочайника на столе. Там же в вазочке лежали пакетики с чаем и растворимым кофе.

Хайнц нажал на рычажок и вздрогнул – прозрачный чайник осветился изнутри колдовским синим светом.

Пот катился ручьями. Нервы… или, возможно, неправильно отрегулированный термостат. На улице минус пятнадцать, а в номере дышать нечем.

– Вам налить?

– Чай.

Хайнц опять вздрогнул – первое русское слово за все время разговора. Ни спасибо, ни пожалуйста. Чай. Несомненно, русский – произношение даже в таком коротеньком слове слышно сразу.

Из новых. Двадцать лет назад он был еще совсем птенцом – какой-нибудь стажер в СВР. Если вообще дорос до работы во внешней разведке.

Чайник щелкнул, погас и сделался похожим на обычный графин для воды. Синее сияние исчезло.

Налил кипяток в две чашки и похвалил себя за профессионализм: брать в руки еду при работе с такими веществами не рекомендуется.

Через час все было готово. Тщательно проинструктировал: защита, меры безопасности и прочее. Ему показалось, что удав слушал не особенно внимательно. Типично русская черта – все, что связано с техникой безопасности, всерьез не воспринимается. Вовсе не случайность, что самая крупная в мире ядерная катастрофа произошла именно в Советском Союзе.

– Вот и все, – Хайнц попытался улыбнуться.

– Хорошо. Контакт – так же, как и раньше, – удав встал. – Вы можете идти, – добавил он, заметив, что Хайнц мнется.

Хайнц взял портфель и потянулся за компьютером.

– Лэптоп останется здесь.

– Но это мой личный…

– На те деньги, что вы получили, можно купить много таких игрушек. Вы же, надеюсь, сделали back up?[11]

Спорить бесполезно.

– И, пожалуйста, неукоснительно следуйте протоколу, о котором я говорил. Понятно?

Хайнц вышел из номера. Ему показалось, что он слышит странный гул, словно десятки тысяч камней катятся с обрыва. Не сразу понял, что сознание отреагировало таким образом на происходящее. Камни катятся с горы, а когда докатятся и остановятся – никому не известно.

Том

Главная контора «Свекрафта», Стокгольм, январь 2014

Том смотрел, как Кнут собирает бумаги в пачки, аккуратно обстукивает по краям, кладет в пластиковые карманы и отправляет в портфель. В блеклом свете зимнего солнца особенно заметны седые нити в густых волнистых волосах. Сшитый на заказ костюм, под которым угадывается великолепно тренированное тело. А ведь ему уже пятьдесят пять.

Славный он человек, Кнут.

Том возвратился из России в 2009 году. Как определить его тогдашнее состояние? Моральная развалина? Он долго не работал, а перед самым отъездом убили его близкого друга, прокурора Сергея Шкурова, и Тома охватила серьезная депрессия. После возвращения – не лучше: Ксюша никак не могла приспособиться к новой жизни, а Ребекка постоянно воевала со своими работодателями.

Но Кнут в него поверил.

Предложил работу, и очень быстро они стали друзьями. Мало того, все знакомые Кнута и его жены Авроры открыли им двери просто и естественно. Кнут, должно быть, и не предполагал, как это важно для Тома и Ребекки. После долгих лет отсутствия их собственные друзья разлетелись кто куда. Как листья по ветру.

Сколько раз они собирались в квартире Кнута на Мусебакен, пили вино и разговаривали о жизни… Поражались, как все меняется; мало того что меняется: такое ощущение, что и скорость перемен все время нарастает. Говорили, естественно, и о России, о ее нынешнем крутом президенте. Лидере нации, как его все чаще называют, забывая, откуда растут уши у этого титула. А может, и не забывали. Намеренно.

Кнут внезапно насторожился и поднял глаза – должно быть, заметил, что Том за ним наблюдает.

– Что? – спросил он.

Интересно, как ответить на такой вопрос? «Конь в пальто», как любили говорить его русские знакомые? Но это, кажется, на вопрос «кто?» Однако он понял, что хотел сказать Кнут. С тобой все в порядке?

Нет, не все. Хотя и для энтузиазма причины есть: они направляются на совещание встречу с русским замминистра. Встреча многообещающая, она может стать результатом долгой, иногда азартной работы. «Западный поток»…

Нелегко сосредоточиться на делах, когда семья рушится, а он бессилен как-то поправить дело.

– Ребекка, – сказал он.

– Ребекка?

– Происходит какая-то необъяснимая чушь.

Кнут нахмурился.

– Какая чушь?

– Она собирается меня оставить.

Кнут начал в третий раз перебирать бумаги на столе – очевидно, не знал, что на это сказать.

– Не понимаю, – продолжил Том, так и не дождавшись реакции. – Выглядит, будто она решила окончательно. Как будто и не было всех этих лет. Никакие аргументы не действуют. Не знаю, что делать.

Кнут застегнул портфель и посмотрел долгим, как показалось Тому, печальным взглядом.

– Поговорим сегодня же. Попозже. Надо обсудить серьезно и не торопясь. У меня во второй половине дня несколько встреч, но я постараюсь их перенести.

Том удивился. Конечно, они с Кнутом предельно откровенны друг с другом, и Кнут всегда готов помочь. Но отменить важные деловые встречи ради сердечных дел приятеля – такого он не ожидал.

Он кивнул и одновременно пожал плечами. Вроде бы – спасибо, а с другой стороны – тебе виднее.

– Так и сделаем. А сейчас пора пощупать пульс у русских.

Они вышли на улицу. Откуда-то с севера натянуло свинцовую снеговую тучу, солнце еще суетилось на с каждой минутой уменьшающемся белесом пятачке неба, но в его робких лучах уже медленно опускались крошечные парашюты первых снежинок.

Секретарша заказала такси в отель «Дипломат», где остановился заместитель министра энергетики. Они втиснулись на заднее сиденье. Не успел Том вдохнуть хвойный запах Wunderbaum[12], в кармане задергался мобильник.

– Добрый день. Ректор Кристина Бовин.

Машину слегка занесло в снежной каше, и Том чуть не выронил телефон.

– Добрый день. Слушаю вас.

– У меня здесь сидит Ксения. Тут кое-что произошло. Мне бы хотелось, чтобы вы или ваша супруга пришли в школу.

– Произошло? Что именно?

– Магазинная кража.

– Ксения?! Украла что-то в магазине? – удивился он притворно. Не в первый раз.

– Да. Мы очень серьезно смотрим на такие вещи. Вам наверняка известно, что всех, попавшихся на мелких кражах, заносят в полицейский регистр. Это может сказаться на ее будущем. При устройстве на работу, например. Иногда мы даже исключаем хронических воришек, но… Естественно, проводим тщательный анализ потребностей ученика и наших возможностей их удовлетворить. Так что, думаю, в ваших интересах явиться к нам как можно скорее и обсудить ситуацию.

Том покосился на Кнута. Тот, отвернувшись, смотрел в окно, но наверняка понял, о чем речь.

– Сейчас?

– Да. Прямо сейчас.

– К сожалению, сейчас… Может, через пару часов?

– Я уже сказала: вся эта история может иметь далеко идущие последствия. Так что лучше всего, если вы или ее мать явитесь в школу немедленно. Это в ваших же интересах.

В мягких интонациях директрисы то и дело появлялись металлические нотки. Том удержался и не стал пояснять, что мать Ксении мертва и по этой причине явиться не сможет.

– Я вам перезвоню, – сказал Том, нажал на кнопку и посмотрел на Кнута.

– Ксения? – только и сказал тот.

– Директриса школы, – кивнул Том.

Кнут посмотрел на его руку, судорожно сжимавшую мобильник.

– Я проведу встречу сам, – решительно сказал он. – Ксения важнее работы.

– Подожди… попробую позвонить Ребекке.

Ответ Ребекки его ошеломил. В последние годы он терпеливо выслушивал ее бесконечные жалобы на «нездоровую обстановку» на работе. Их детьми занимался главным образом он. «Наши дети» – говорил он, потому что искренне считал детей Ребекки от первого брака своими. И что он услышал? Да, она сейчас свободна, могла бы сходить, но бежать сломя в голову в школу по первому свистку не считает нужным – незачем поощрять скверное поведение. Пусть учится отвечать за свои поступки…

Том, недослушав, оборвал разговор. Опять появилось неприятное ощущение, которое он старался подавить десять лет: Ребекке нет дела до ее приемной дочери. До его дочери.

А Ксюше как раз нужны люди, которым есть до нее дело. Она не чувствует себя своей в этом мире. Она не будет «учиться отвечать за свои поступки». Озлобится и уйдет в себя.

Том посмотрел Кнуту в глаза.

Встреча в отеле «Дипломат» – очень важно. Но Ксения – его дочь.

Кнут, естественно, понял, что Ребекка помогать не собирается.

– Поезжай в школу, – сказал он. – Я справлюсь.

– Мы несколько месяцев ждали этой встречи. Она может быть решающей…

– Поезжай! – неожиданно резко сказал Кнут.

– Ты уверен?

– На двести процентов.

Женщина, сидящая напротив, – ректор школы, где учится Ксения. Директриса. Светлые волосы, собранные в узел на затылке. Лет пятьдесят, наверное. Одета дорого, строго… нет, нельзя сказать, чтобы строго. Строго, но с богемной ноткой. На шее – кожаное ожерелье с жемчугом – судя по неправильной форме, подлинным. На безымянном пальце – кольцо с крупным бриллиантом. Том побился бы об заклад, что она занимается йогой и пьет всякие странные смеси соков. Но как выиграть такое пари? Не спрашивать же, что за экзотические смеси она пьет по утрам.

– Я попросила Ксению подождать за дверью.

– Что произошло?

Директриса положила руки на письменный стол и некоторое время молча их разглядывала. Наверное, хотела таким образом подчеркнуть серьезность положения. Или обратить внимание на безупречный маникюр.

– Я вам уже сказала. Воровство в магазине.

Том уже привык, что в школе у Ксении не все в порядке. Она нестандартная девочка, ей трудно вписаться в школьную жизнь. Учителя нервничали – это был далеко не первый вызов в школу. Чаще всего говорили, что Ксения не принимает участие в жизни класса, что у нее нет подруг, что она сторонится других детей. В Москве было то же самое. Целую четверть не ходила на физкультуру, и заставить ее было невозможно. Аргумент один: учитель – идиот, он все равно поставит ей двойку в четверти.

А теперь еще и это.

– Да… понимаю, – пробормотал он.

– У нас вообще в последнее время много проблем с мелким воровством. Ученики идут группой в ICA или в этот, вы знаете, кондитерский магазин на Карлавеген и тащат с полок что понравится. У нас есть договоренность с владельцами, что они не будут заявлять в полицию, но при одном условии: если кто-то до этого не попадался. При повторном инциденте…

Она не закончила фразу. Что тут заканчивать – и так понятно.

– Такой инцидент не повторится.

Директриса снисходительно улыбнулась и потрогала жемчужину на кожаном ожерелье.

– Не повторится, – еще раз сказал Том, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – А остальные?

– Какие остальные?

– Вы же сказали, они идут группой.

Директриса посмотрела на него и отвела взгляд. Ему показалось, что она чего-то недоговаривает.

– Остальных не было. Ксения была одна. Я думаю, самое время ее пригласить.

Том кивнул.

Директриса подошла к двери, предварительно накинув на плечи кашемировую шаль, распахнула дверь и выглянула в коридор.

Ксения не поднимала головы – упорно смотрела в пол. Щеки ярко-красные, каштановая челка почти закрывает глаза. Она села рядом с ним, и он сразу почувствовал знакомый запах ментоловой жвачки. И, к его удивлению, табачного дыма. Или показалось? Насколько ему известно, Ксюша никогда не курила. Морщилась, когда курили при ней. И много раз говорила, что не понимает, что за радость в алкоголе.

Или он просто один из тех идиотов, которые настолько заняты собой, что не замечают, что происходит с их детьми?

Он разозлился. Не столько потому, что она что-то там сперла в магазине. Ему казалось, что его связывает с дочерью некая особая близость, а она, оказывается, даже и не думала впускать его в свою жизнь.

– Надеюсь, у тебя есть хорошее объяснение, – сказал он и не узнал свой голос. Хотел, чтобы получилось твердо и внушительно, а прозвучало как…

Она наградила его ледяным взглядом из-под челки и не сказала ни слова.

Директриса наклонилась к Ксении.

– У тебя будет время поговорить с папой, – произнесла она. – Но я настаивала, чтобы он присутствовал при этом разговоре, потому что хочу рассказать, чего ждать в дальнейшем. Ксения, в нашей школе к такого рода проступкам относятся очень серьезно. Запомни, если это повторится, нам придется написать заявление в полицию. Это правило без исключений. Ты понимаешь, что я говорю?

– Да, – буркнула Ксения, не поднимая глаз. – Понимаю.

– Вот и хорошо. И надеюсь, что мы больше не увидимся при таких обстоятельствах.

Директриса повернулась к Тому.

– Спасибо, что пришли.

Нормальные, дружелюбные слова, но прозвучали фальшиво, настолько самодовольна и снисходительна была ее физиономия.

Том и Ксения пересекли школьный двор в полном молчании. Пока они сидели в кабинете у директрисы, снег покрыл землю дециметровым слоем и теперь то и дело попадал в элегантные, надетые к важной встрече ботинки. Уже начинало темнеть, а снег и не думал кончаться.

– Как ты могла совершить такую глупость?

Она промолчала.

– Ты же попадешь в регистр преступников! Ты этого хочешь?

Молчание.

– Ксюша, у тебя впереди вся жизнь, и ты выкидываешь такие идиотские номера. Зачем? Почему? Ты можешь хоть как-то объяснить?

Ксения резко остановилась и посмотрела на него пронзительным взглядом. По щекам ее текли слезы.

– Я вас ненавижу! Тебя, Ребекку, всех! Но больше всего я ненавижу эту проклятую страну. Я хочу домой, в Россию!

Повернулась и побежала. Не прошло и десяти секунд, как ее наклоненная вперед фигурка в рваных джинсах и сапогах «Др. Мартенс» скрылась в равнодушной пелене падающего снега.

Сонни

Ринкебю, пригород Стокгольма, январь 2014

Сонни поежился – ветер дул порывами, проникая под куртку. До парковки триста метров, не больше, а он уже замерз. Он только что навестил оперативников – те втиснулись в закрытый микроавтобус в двух кварталах отсюда и уже несколько часов не снимали наушники.

Визит нельзя назвать удачным – его приняли с холодком, и он знал, почему. Сонни никак не удавалось скрыть абсолютное отсутствие интереса к потенциальному изготовителю бомб, которого они пасли.

Вздохнул и сунул руки поглубже в карманы. Острые снежинки неприятно кололи лицо, приходилось все время щуриться.

Эти джихадисты… надо честно признаться – не его епархия. Всю свою профессиональную жизнь он охотился за шпионами. Сегодняшняя система контршпионажа создана в семидесятые – восьмидесятые годы не без его участия. Он неплохо говорил по-русски, знал всех сотрудников КГБ при русском посольстве, знал, что они едят на завтрак, с кем спят и что едят на завтрак те, с кем они спят.

Это не преувеличение. В его мире все сходилось на одном-единственном понятии: информация. Богиня Информация. Он в нее верил, ей он поклонялся, ей он служил. И она отвечала ему взаимностью.

Как охотничий пес, говорили про Сонни. Взял след – никогда не упустит. Ему поручали самые сложные расследования. Он несколько лет вел Стига Берлинга[13], мало того: когда СЭПО проверял неофициально, разумеется, связи Улофа Пальме с советской разведкой, это щепетильное дело поручили не кому-нибудь, а именно Сонни Хельквисту. А сейчас?

Он бросил взгляд через плечо на силуэты многоквартирных домов Ринкебю, сел в машину и поехал к центру.

В новом мире для него места нет. После распада Советского Союза мир неузнаваемо изменился, и теперь считалось, что главная угроза – исламистский экстремизм. На первый план вышли бритые, сочащиеся адреналином сэповские юнцы, малообразованные, понятия не имеющие о тонкостях разведывательной службы. Он даже подозревал, что, слыша слово «анализ», они в первую очередь думают про анальный секс. Определенно, в мире, где боевые искусства ценятся выше, чем культура, язык и глубокое понимание тонкостей большой политики, для него места нет.

Снегопад усилился.

На Свеавеген – пробка. Здесь и в хорошее-то время стада машин, а в такую погоду… быстрее пешком дойти.

На углу Тегнергатан он, как всегда, подумал о Кинге. Ее ресторан существует по-прежнему. Поздравить друг друга с днем рождения, несколько вежливых фраз – вот и все, что осталось после десяти лет совместной жизни.

Он был почти уверен, что расстались они из-за того, что не было детей. Были бы дети, сто раз бы подумали.

Сам Сонни не считал, что бездетность – такая уж катастрофа, но Кинга очень печалилась. Постепенно печаль переродилась в горечь, горечь – в кислоту. И кислота эта постепенно разъела их отношения.

Теперь у нее другой муж, аудитор. Поляк. Живут в Больсте.

Настроение окончательно испортилось.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, включил новостной канал. Диктор рассказывал про исполинский проект под названием «Западный поток» – русские хотят строить подводный газопровод в Европу, но требуется согласие шведской стороны, поскольку часть трубы должна пройти через шведскую экономическую зону. Акции шведского энергетического гиганта «Свекрафт» подскочили чуть не на двадцать пять процентов: в прессу просочились сведения, что будет сделано ответвление и часть газа поступит и в Швецию. Еще больше, почти вдвое, вырос курс акций «Олшор», строительной компании. Рынок торжествовал, но еще больше торжествовали профсоюзы: речь шла о тысячах новых рабочих мест, не говоря о сотнях шведских субподрядчиков.

– Наивные вы ребята, – сказал Сонни вслух, вздохнул и переключил приемник на Р-2, канал классической музыки. Зависимость от русского газа – огромный риск, это должен понимать любой, даже более чем скромно одаренный политик. Но кто думает о каких-то рисках, когда речь идет об огромных деньгах и пиаре: как же, борьба с безработицей!

Неизвестно зачем – скорее всего, из сентиментальных побуждений – он проехал мимо здания русского посольства на Йорвелльсгатан в Мариеберге. У этого здания он провел больше времени, чем, наверное, у любого дома в Стокгольме. Сонни пришел в СЭПО через пару лет после того, как посольство, еще советское, переехало с Эстермальма. Тогда он был совсем молодым… Рядовой оперативник Сонни Хельквист проводил тут часы, попивая кофе из картонных стаканчиков.

Прямоугольное, похожее на бункер здание в глубине двора едва маячит за тюлевой завесой снегопада. Но видно, что в средней секции во многих окнах горит свет. Интересно, чем вызвана такая активность? Чем они там заняты в неурочный час?

Он вышел из машины и подошел поближе. Снег нападал за воротник куртки, тут же растаял, и по спине побежал тонкий ледяной ручеек – почти символическое напоминание: русский медведь не спит.

– Я вас вижу! – громко сказал Сонни бетонному кубу.

Том

Главная контора «Свекрафта», январь 2014

Том вернулся в контору, и первым, на кого он наткнулся, был Кнут – они подъехали почти одновременно. Кнут помахал рукой – зайди ко мне. Том не ожидал, что встреча в «Дипломате» закончится так быстро, но незапланированная беседа с Кнутом – очень кстати. Иначе бы ему пришлось заняться вгоняющим в депрессию делом: подсчитывать, сколько диоксида выбрасывает станция «Свекрафт» на угле в Германии. Не врать, но и не пугать потенциальных покупателей. Дело в том, что шведское государство потирало руки, когда «Свекрафт» приобрел станцию лет пятнадцать назад. Теперь они требуют срочно избавиться от этой экологической бомбы. В одном Том был уверен – невозможно представить более некомпетентного и незаинтересованного совладельца, чем государство.

Он подошел к кофейному автомату, налил чашку кофе и направился в огромный кабинет Кнута.

Тот сидел, вернее, полулежал в кресле, откинув голову.

– И как? – спросил Том. – Что они хотят? Договариваться или опять политическая болтовня?

– Честно? Не знаю, как ответить.

Голос усталый и даже апатичный – не похоже на Кнута.

– Кто он? Очередной аппаратчик? – щегольнул Том русским словечком, стараясь настроить друга на более веселый или хотя бы иронический лад.

Его мучила совесть – напрасно он послушался Кнута. Том считался в конторе непревзойденным мастером переговоров – немного польстить, немного пообещать, иногда завуалированно пригрозить какими-нибудь высшими инстанциями – для русских понятие «высшие инстанции» звучит магически. В России девяностых, когда Кремль бредил реформами, ему случалось бывать у президента – и завязший в бюрократических и коррупционных схемах проект сдвигался с места.

– Они же сказали – замминистра? Ты правильно понял? – Кнут поерзал в кресле.

– Да. А что?

– Самое большее – помощник министра. Какой-то Смирнов. Либо он просто не в курсе, либо увиливает. Мы говорили на разных языках.

– В прямом смысле? Плохой переводчик?

– Не в языке дело. Он хорошо говорит по-английски. Переводчик вообще не понадобился. Дело не в том, как он говорил, а что.

– Наверное, нам опять не повезло. Не того послали. Минэнерго – пожалуй, самое большое из гражданских министерств. Еще финансов, конечно… Но у министра энергетики семь замов, они сказали, что еще не знают, кто поедет в Стокгольм. Но все-таки, что он сказал? Какое-то решение они приняли по газу?

– Нет. Не приняли.

Том даже зубами заскрипел от раздражения.

– Может, я придумываю, – сказал он, ощущая свою вину за два часа потерянного шефом драгоценного времени, – но у них так бывает – какой-нибудь чиновник находит причину съездить с женой за покупками. Оплаченный шоппинг, так сказать. Поэтому его секретарша и просила не распространяться по этому поводу.

Кнут выпрямился, облокотился на стол и смотрел на него отсутствующим взглядом.

– Все может быть… но этот парень, мне кажется, не тот типаж.

Том мысленно чертыхнулся. Надо, надо было поехать с Кнутом на встречу. Директриса подождала бы часок, ничего бы с ней не случилось.

– Извини за эту накладку с Ксенией. И, как назло, именно сегодня. Сам дурак. Сказал бы – извините, сейчас не могу. Договориться о другом времени.

– А что случилось?

Типичный Кнут – он ведь искренне заинтересован в том, что там произошло с Ксюшей. Том не раз встречал начальников его ранга, которые постфактум констатировали – да, мол, упустил я своих детишек!

Но Кнут охотно и подолгу общался с детьми, особенно с Ксенией. Он знал ее настолько, насколько может знать ребенка чужой человек.

– Украла что-то в «Клара Фрукт».

Кнуту можно сказать. Кнут и сплетни – две вещи несовместные.

– Обойдется. В тот раз же обошлось.

Было такое. Ксения уже пробовала себя в мелком воровстве в «Оленсе». Не попалась. Но Ребекка случайно обнаружила в ее сумке нижнее белье с неснятой магнитной защитой.

А Кнут откуда знает? Насколько Том помнил, он никогда Кнуту не рассказывал.

– Не переживай. Все подростки дурят. Пробуют себя.

Тому стало тепло от этих слов. Кнут знает, что говорит. Сам он уже не верил в свою интуицию, по крайней мере, что касается Ксении. Ребекка подчас давала очень дельные советы, но насчет своих детей ни секунды не сомневалась – отправила всех троих в интернат. Странное совпадение… она решила порвать с ним сразу после того, как уехала ее младшая, Александра.

А может, она давно планировала? Детей – в интернат, Тома – куда подальше. Можно наслаждаться жизнью.

Кто-то заглянул в дверь – свободен ли шеф. Том помахал рукой – скоро, скоро… а когда обернулся, увидел, что Кнут схватился за живот, наклонился и вздрогнул, как от сильной боли.

– Не понимаю, в чем дело, – тихо сказал Кнут. Боль, очевидно, немного отпустила. – Вообще чувствую себя как-то странно.

– Кишечный грипп?

– Вряд ли… У меня с детства иммунитет.

– Ты что-нибудь ел в «Дипломате»? Я, кстати, там один раз отравился.

– Только чай.

Кнут с трудом встал и подошел к зеркальному шкафу.

– Выгляжу как труп, – констатировал он. – Но сейчас вроде получше. Пройдет… но этот русский меня ошарашил. У меня было ощущение, что он в первый раз слышит про шведскую ветку газопровода.

– Может, дурачком прикидывался?

– Возможно… но в чем тогда смысл визита? Я предложил ему использовать Северный Готланд для развертывания строительных работ, а он смотрел на меня как на идиота. Пустился в заверения, что Швеция и Россия – друзья не разлей вода. Министерство, дескать, хочет заручиться шведской поддержкой. Ну ты знаешь – обычная болтовня.

– Может, они притормаживают? Рассчитывают, что шведская сторона сама откажется от строительства ветки?

– Я тоже так подумал… Слушай, мне пора…

– Надо обсудить дальнейшие шаги…

– Я тоже так считаю, – Кнут глянул на часы. – У меня встреча через полчаса. Займемся этим завтра. И об остальном надо поговорить…

– Об остальном?

– О тебе и Ребекке.

Том кивнул. Он забыл, что они уже касались этой темы.

– Ты тоже куда-то собрался? – спросил Кнут.

Том пожал плечами. Он хотел заняться делом, но из головы не выходила Ксения – как она там одна? Так психануть… Наверное, он перегнул палку. «Идиотские номера… Ты можешь хоть как-то объяснить?»

Нельзя было так говорить.

– Я сейчас, только захвачу куртку.

Кнут ждал его у лифта. Тому показалось, что он еще бледнее, чем был в кабинете, – возможно, из-за чересчур яркого освещения.

Они вошли в лифт. Том уже поднял руку, чтобы нажать на кнопку.

– Подожди! – сдавленно крикнул Кнут. – О, черт! Мне срочно нужно в сортир.

Перекошенное лицо, отчаянный взгляд.

– Не жди меня. Добежать бы… – болезненно усмехнулся Кнут и исчез за дверью туалета.

Хайнц

Тьерп, январь 2014

Хайнц ехал на условленное место встречи у горного озера Шельшё. Во все небо полыхал пурпурный закат. Сухая змеиная чешуя сосновых стволов вспыхнула ярко-оранжевым свечением.

«Как зубы, – подумал Хайнц. – Зубы, готовые впиться в небо и отхватить кусок роскошного заката».

Что за идиотские мысли. Хайнц покачал головой. Он чувствовал себя скверно. Сквернее и представить трудно.

Как прекрасна была жизнь, пока Центр не напомнил о своем существовании! Только сейчас он понял, насколько прекрасна была его жизнь в последние двадцать лет. Он похоронил Хайнца Андреевича в подсознании и был уверен: они никогда больше не встретятся. Омерзительный близнец. А он-то надеялся, что освободился от него навсегда.

И ведь нельзя назвать такую надежду безосновательной. После распада Советского Союза Центр ни разу не давал о себе знать, и он был уверен: это навсегда.

Но от судьбы не уйдешь.

Он миновал рудники в Лёвсте. А вот и роковая бензоколонка. Рядом с неприметной пентаграммой кто-то нарисовал спреем огромный мужской член со всеми анатомическими подробностями, будто хотел отвлечь внимание от тайного знака.

Впереди шла старая «вольво», взметая за собой снежные фонтаны.

Все. Последний раз. Он больше не оказывает услуг Центру.

Так он решил. За ним закрылась тяжелая дверь отеля «Дипломат», и он облегченно вздохнул. Кошмарные часы в номере 431. Вздохнул и с чувством послал ко всем чертям и Центр, и Хайнца Андреевича. Ему больше всего хотелось залезть в постель и похлопать Марианн по щедро вылепленному заду. Увидеть детей, Ханса и Сабину, и пятилетнюю внучку Туву. Тува… невинное существо. Как невинность оборачивается цинизмом, он хорошо знал на собственном опыте.

«Последний раз, последний раз», – клялся он себе, шагая по парадной Страндвеген. Оказывается, не последний – опять едет проверить, нет ли нового задания.

Да, в юности он был завербован советскими спецслужбами. Прошел подготовку. Но вся его шпионская деятельность заключалась в сборе совершенно безобидной информации о ядерной станции «Форсмарк». Как выглядит зал управления, какие принимаются меры безопасности. Имена сотрудников. Один раз Центр даже запросил список членов спортивного клуба «Форсмарк». Хайнц снабжал Центр информацией, даже не спрашивая, зачем она и как ее можно использовать. А мог бы спросить, потому что совершенно не понимал, для чего нужны все эти чепуховые сведения.

Но он знал и другое: логику спецслужб далеким от всего этого людям понять трудно.

Как бы там ни было, Хайнц себя уговорил: никакой тайны, ставящей под угрозу безопасность Шведского королевства, он своим кукловодам не откроет.

Разумеется, понимал, что именно так рассуждают все информаторы. Зарывают голову в песок и делают вид, что не понимают, как из фрагментов пазла, которыми они снабжают своих работодателей, где-то там, в тайных кабинетах, складывается цельная картина. А может, даже и не делают вид, а и в самом деле не понимают. И, самое главное, не хотят понимать.

Первое время он ни в чем не сомневался – сказывалась выучка. Он даже был готов выполнять и другие, куда более рискованные задания. Но шли годы, и его романтический идеализм постепенно поблек и выветрился. Он все больше и больше сживался со страной, в которой поселился. Стал шведом. И перестал сознавать себя коммунистом, посвятившим жизнь борьбе за счастье всего человечества.

А очень скоро замолчал и Центр, как старый радиоприемник, в котором сгорела какая-то лампа.

Свернул на узкую грунтовую дорогу к Шельшё. Обломившийся сук, который он убрал с дороги в последний раз, так и лежал на обочине. Только теперь был покрыт толстым слоем снега.

Быстро стемнело. Он оставил машину около огромной ели и вышел в зимний мрак.

Очень холодно. Собачий холод, как говорит его сын Ханс. Ниже двадцати. Расход электроэнергии колоссальный. Сотрудники «Форсмарка» стараются изо всех сил, наращивают мощности. Если такие холода удержатся, придется покупать электроэнергию в соседних странах или, что еще хуже, запускать законсервированную мазутную ТЭС в Карлсхамне.

Он вышел на знакомую поляну с большим, оставшимся после ледникового периода валуном в центре. На снегу – цепочка следов, едва присыпанных снегом.

Кто-то из Центра.

Хайнц перевел дух, чувствуя, как в нем закипает злость.

А может быть, плюнуть на все, развернуться и ехать домой? И забыть все это дерьмо?

«Хорошо бы…», – подумал он, машинально надевая перчатку. Выгреб снег из щели в валуне и достал запаянный пластиковый конверт.

Подумал немного, осмотрел со всех сторон. Стандартный конверт, именно в таких почта отправляет боящиеся сырости предметы.

Когда Хайнц прочел, что там написано, он взвыл от ярости.

Они украли его молодость. Они напичкали его своей ложью. Они сделали его самого лжецом и предателем. Двадцать лет они забавлялись с ним, давая понять, что все, игра окончена – чтобы теперь за несколько дней разрушить все, что он с таким трудом создавал. Семью, карьеру… Друзей на станции. Они там, в Центре, хотят, чтобы он их предал? После стольких лет неомраченной никакой ложью дружбы? Неужели они считают его их слугой? Дворовым псом, выполняющим любой, даже самый пакостный приказ хозяина? Считают, что он по-прежнему верит той лживой пропаганде, которой они его напичкали?

Первым его желанием было выбросить этот конверт в снег, затопать ногами и выкрикнуть все, что он думает о своих работодателях. Разбить в кровь кулаки об этот проклятый валун.

Можно проще.

Он сунул руку в карман куртки, достал ручку и написал по-русски:

С МЕНЯ ХВАТИТ.

Сунул конверт в расщелину, расстегнул ширинку и помочился на свои следы.

Сонни

Главная контора СЭПО, январь 2014

Сонни отхлебнул глоток остывшего кофе и потихоньку оглядел присутствующих. Сотрудники внимательно слушали Бёрье – тот, не прекращая говорить, чертил на белой доске замысловатый алгоритм контртеррористической деятельности. Кружки и прямоугольники, соединенные бесчисленными и беспорядочными стрелками. Жизни не хватит разобраться. Наверняка вынес с последних курсов по менеджменту, куда их всех теперь регулярно посылают.

Перед глазами стоял окутанный снежной пеленой массивный силуэт русского посольства с таинственно светящимися окнами. Массивный и непостижимый, как и сама Россия.

Приоритеты изменились. Ради бога, ловите ваших террористов, но не думайте, что русские спят на печи только потому, что арабские подростки с промытыми мозгами мастерят самодельные бомбы в подвалах.

Скорее наоборот. Русский медведь проснулся. Он уже не лежит в берлоге, как в девяностые. Он бродит по городу, и каждый, у кого есть хоть капля аналитического ума, видит его. Беда в том, что принимают его за сбежавшего из цирка ручного мишку.

– Сонни?

Он встретился взглядом с Бёрье и вдруг сообразил, что в зале уже несколько секунд стоит полная тишина.

– Да?

– Ты спишь?

– Нет-нет… я только…

– Я спросил, как там дела у оперативников в Ринкебю. Ты же побывал там, надеюсь?

– Да… да. – Сонни вспомнил трех парней в наушниках. – Они сидят в железной коробке и ведут Ахмеда Хассана, гражданина Египта. Сидят и ведут.

– И что? – когда Бёрье раздражается, его сконский акцент становится особенно заметным. – Твоя оценка?

– Моя оценка вот какая: пока ничего существенного не высидели.

Бёрье коротко кивнул. Значит, не нарыли.

– Все свободны на сегодня… Сонни, ты не мог бы задержаться на минуту?

Коллеги, бросая любопытные взгляды, вышли за стеклянную перегородку, отделяющую кабинет шефа от общего конторского зала.

Бёрье поставил стул напротив Сонни, сел и уставился на него с той сочувственной и доверительной миной, которую всегда надевал, когда ему надо было сказать что-то неприятное.

– Как тебе у нас, антитеррористов?

Что он ждет? Чтобы я ответил: «Спасибо, все хуже и хуже»?

– Нормально.

– Ты уверен?

Сонни посмотрел в окно. Снегопад почти закончился. В воздухе плясали, как мотыльки, отдельные легкие снежинки.

– Ты же знаешь, что я специалист по России.

– Твоя зашкаливающая компетентность всем известна, Сонни. Но мир меняется, и мы должны уметь расставлять приоритеты. И некоторые сотрудники начинают сомневаться в твоей заинтересованности. Что я должен делать? В первую очередь поговорить с тобой. Ты же понимаешь, нашим ресурсам необходима абсолютная мотивация.

Ресурсы… Мотивация… Это он про меня. Я для него ресурс. Станок. Или счет в банке.

– У меня нет никаких проблем с мотивацией.

Бёрье вздохнул.

– Ты же понимаешь – вопрос безопасности. Мы должны стопроцентно доверять друг другу. Поэтому… поэтому у меня есть к тебе предложение. Ты перейдешь на другой проект… у тебя будет время разобраться, чего ты хочешь.

– Я прекрасно знаю, чего я хочу.

– Чего?

Сонни мотнул головой в сторону перегородки, за которой сотрудники сидели, уставившись на дисплеи компьютеров.

– Я хочу заниматься тем, чем занимался всегда. Делать то, что я умею и делаю хорошо.

Это было откровенное вранье. Он терпеть не мог просиживать штаны в канцелярии. И Бёрье тоже знал, что это вранье.

Шеф вздохнул еще раз, будто его тяготили все горести мира. Потер модно небритую щеку.

– Я предлагаю тебе перейти в проект «Многообразие и развитие».

– Ты шутишь? Ты предлагаешь мне работать в МИРе?

Очередная безумная затея. Упражнения в пустословии, выдумка политиков, старающихся неизвестно кому доказать, что они в фарватере современных взглядов на мироустройство. Худшего унижения и придумать нельзя. Лучше бы его просто-напросто уволили.

– Это очень важный проект, – продолжил Бёрье, делая вид, что не замечает реакции Сонни. – Координация всех отделов – антитерроризм, защита конституционных прав, обеспечение внутренней безопасности. Постоянные встречи с руководством – отменный случай показать себя.

Сонни закрыл глаза. Шведский военный летчик, задержанный им в почтовом отделении на Васагатан. Сочащийся дорогим виски Стиг Берлинг. Русский дипломат, которого он уговорил стать двойным агентом.

Вся его впечатляющая карьера закончится тотальным унижением. До пенсии просиживать стул и выслушивать нескончаемую и пустую трескотню. Гендерные трения, национальные трения… о господи.

– Не хочу, – коротко сказал он. – НЕ ХОЧУ.

Бёрье сочувственно улыбнулся, но что-то в его физиономии подсказало Сонни, что он втайне наслаждается этим разговором.

– Боюсь, у тебя нет выбора.

И в эту секунду в Сонни что-то взорвалось. Он вскочил, будто его подбросила пружина, бросился на Бёрье и схватил его за горло.

– Я увольняюсь, – тихо и яростно сказал он, глядя в его выпученные глаза. – С меня довольно этого дерьма.

Оттолкнул начальника и вышел из кабинета.

Хайнц

Тьерп, январь 2014

Ровно в семь часов вечера Хайнц Браунхаймер остановил свой «сааб» у растущего с каждым днем сугроба на участке. День выдался длинный. Плановая остановка одного из реакторов – контроль безопасности. И хотя реактор не работал всего двое суток, недопроизводство электроэнергии было довольно ощутимым для «Свекрафта». Как-никак, они недодавали тысяча двести мегаватт каждый час.

Запер машину и пошел к крыльцу. Отшвырнул ногой нападавшие на ступеньки еловые шишки, нащупал в кармане ключ и вдруг услышал отчаянный крик… и даже не крик, а вой… вознесся к ночному небу и тут же затих. Словно кто-то репетировал оперную арию в упландской глуши.

И этот кто-то не мог быть никем иным, кроме его жены Марианн.

Дрожащими руками повернул ключ в замке и рывком открыл дверь.

– Марианн!

Шаги. Из кухни вышла Марианн. Ее полная фигура заполняла почти весь дверной проем. Одета странно: тонкая хлопковая блуза и теплые лыжные брюки, будто только что вернулась с долгой прогулки по зимнему лесу и не успела переодеться. Взгляд отчаянный, по лицу текут слезы.

Хайнц, не снимая ботинок, бросился к ней и схватил за плечи.

– Что случилось?

– Альберт!

– Что – Альберт? Господи, я думал, кто-то умер.

– Альберт… мне кажется…

Семейный песик. Двенадцатилетний джек-рассел-терьер с совершенно щенячьим характером, сгусток веселья, озорства и преданности. Его назвали в честь Эйнштейна, и дети постоянно подшучивали – кто у нас настоящий физик? Папа или Альберт?

Он прошел в кухню.

Альберт лежал на столе. Не надо быть ветеринаром – мертв. Мертвее не бывает. На животе – огромная рана. Ноги вытянуты, как будто смерть застала его на бегу.

– Я его выпустила пописать. Думаю, пусть побегает. Закрутилась и забыла. А его нет и нет. Он же всегда лает, когда хочет домой. Потом вышла, взяла почту, а он лежит там… где у тебя смородина. Что это было? Волк? Лиса?

Марианн оторвала кусок бумажного полотенца и звучно высморкалась.

Хайнц подошел к столу. Глаза открыты, язык свисает на стол. На животе – резаная рана сантиметров двадцать-двадцать пять. Он с горечью погладил песика.

– Ты думаешь, волк? – повторила Марианн.

Как же… волк. С опасной бритвой. Или с охотничьим ножом.

Марианн снова ударилась в рыдания. Хайнц подошел и обнял ее за плечи – он совершенно не выносил ее слез. С молодости.

Марианн немного собралась.

– Мне надо пописать, – неожиданно заявила она и вышла.

Он посмотрел на свои ботинки – на полу грязные лужицы растаявшего снега.

Рядом на столе лежала стопка счетов, писем, реклам. Он начал перебирать конверты, и тут же на глаза попалось адресованное ему письмо.

В конверте лежал сложенный вчетверо лист бумаги А4.

Развернул лист и увидел распечатанную фотографию молодого человека в пиджаке со значком Эрнста Тельмана на лацкане.

И не сразу сообразил, что на фотографии не кто иной, как он сам. Хайнц Андреевич. Так он и выглядел в начале семидесятых, когда его завербовал Центр и после двухгодичных разведывательных курсов заслал под другим именем на Запад.

Его опасный близнец, пролежавший в могиле больше двадцати лет, воскрес.

Он услышал шаги Марианн и быстро спрятал фотографию в карман пальто.

– Хайнц, – спросила она почти неслышно. – Неужели волк?

– Да, – сказал он. – Волк. Кто же еще?

В кабинете посмотрел на конверт. Обычный конверт, марка, приоритетная наклейка. Но штемпеля нет. Письмо бросили прямо в ящик.

Леннарт

Остров Рунмарэ в Стокгольмском архипелаге, 1991

Морской трамвайчик «Ваксхольм» подошел к мосткам в Стюрсвике – одному из причалов на большом острове Рунмарэ.

Леннарт бывал здесь не раз в дополнение к обычным встречам в Ставснесе, через широкий пролив отсюда. У его приятеля дача на восточном берегу Рунмарэ, так что всегда есть ответ на вопрос: «А что вы здесь делаете?»

Прошел пару километров по дороге – по утрамбованному гравию идти легко и приятно. Потом свернул на лесную тропинку и остановился за большим валуном – надо убедиться, не следует ли кто за ним. Годы работы информатором научили его многому.

Последние два года ставки возросли. Его должность обеспечивала доступ к финансовому управлению страной, и те данные, что он должен был передать сегодня, представляли для русских большую ценность.

Никого. Он вышел из-за укрытия и пошел дальше. В свете ласкового сентябрьского солнца за деревьями то и дело вспыхивало голубой искрящейся полоской спокойное море. Яхты в гавани стояли почти неподвижно, лишь иногда укоризненно покачивали стройными мачтами.

Идиллия. Воздух, пряный аромат влажного мха. Даже трудно представить, что вся эта часть острова, как и другие острова архипелага, были дотла сожжены русскими в набегах 1719 года.

Проходят столетия, и мало что меняется. Соседи враждуют, ищут, что бы им отхватить в свою пользу.

Он вышел из леса, прищурился, посмотрел на солнце и уселся на бревно.

Через несколько минут появился его работодатель.

Леннарт сразу заметил – он не в себе. Возможно, поубавилось самоуверенности. Распадалась цитадель, в которой он так прочно обосновался, – Советский Союз.

Подошел, протянул руку, Леннарт неохотно пожал. Может быть, не так неохотно, как обычно, – что-то подсказывало ему, что они сейчас почти на равных.

Русский присел рядом на бревно, вытер пот со лба ярко-голубым носовым платком и сразу приступил к делу.

– Вы замечательно написали. Может быть, не так вдохновенно, как Стриндберг, – он многозначительно кивнул на дом, где знаменитый писатель жил в конце девятнадцатого века, – не так вдохновенно, но, с нашей точки зрения, куда лучше.

Понятно, что он имел в виду, – последний отчет о финансовом положении в Советском Союзе, который Леннарт скомпоновал для своего истинного работодателя – Министерства финансов Швеции. Он был горд, и не без оснований. Правда, он не мог отрицать, что такой глубокий и реалистичный анализ помог ему создать его русский партнер. Снабдил его необходимыми данными. Скорее всего, секретными. На Западе никто не знал, в каком катастрофическом положении экономика на шестой части суши. Он сдал свой доклад буквально за несколько дней до путча ГКЧП, и ему аплодировали все инстанции. Даже канцелярия премьер-министра дала восторженный отзыв.

– Вас даже утренние газеты цитировали, – с уважением произнес русский и опять вытер пот со лба.

Леннарт никогда не мог сообразить, каким образом этот кровосос попадает на остров. Не приплыл же он на предыдущем трамвайчике, а потом слонялся здесь три с лишним часа. Может, мини-подлодка? Нет, конечно, насмотрелся фильмов про шпионов. Никогда не видел никаких мини-подлодок, хотя уже несколько лет снабжал русских информацией. И, кстати, никаких заслуживающих внимания гонораров. Или хотя бы длинноногих красавиц, готовых на любые услуги.

Сволочи.

Впрочем, сам виноват. Надо быть жестче. Не уступать. Они отняли у него жизнь и ничего не дали взамен. Сам виноват.

– Все происходит так быстро, не успеваешь уследить, – почему-то шепотом сказал русский. Видимо, посчитал мысль крамольной.

Понять было нетрудно: он имел в виду резкое нарушение баланса власти у себя на родине. Борис Ельцин стал президентом Российской Федерации. А Горбачев остался президентом Союза, в котором главная республика не желала иметь с ним дела.

– Черт знает что. У нас тоже. Приходят новые начальники, которые понятия не имеют, с какого конца взяться за дело. Никто не понимает, что будет, если вся власть перейдет к Ельцину. А она перейдет, можете не сомневаться. Вопрос только – когда. Никто не понимает, – повторил он.

У Леннарта похолодело в животе. Он представил сэповцев, врывающихся в его контору. Как опозоренного Леннарта Бугшё уводят в наручниках и обыскивают в тюрьме. А потом? Потом, скорее всего, тюрьма на неопределенный срок. Может быть, пожизненно.

Шпионаж – не игрушки.

Его судьба напоминает судьбу Стига Берлинга, прославившегося, помимо шпионажа в пользу СССР, любовью к виски. Пугающая история. Иногда он просыпался в холодном поту и старался вычислить, не допустил ли какую-то ошибку.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду вот что: в наш скандинавский отдел пришли люди, которым я не доверяю.

Вот так. У доблестных чекистов тоже проблемы. Но у Леннарта не было ни сил, ни желания выслушивать его исповедь. Валентина так и не выучила шведский, рвется на родину, хотя знает, что положение там катастрофическое. Тотальный дефицит и неизвестность. Люди живут с ножом у горла. А маленькая Лена… Валентина словно околдовала дочь, так она к ней привязана. Постаралась. Наверное, в качестве компенсации, что жизнь сложилась не так, как ей представлялось.

– Нам придется произвести кое-какую… – Русский помолчал, подбирая слово. – Передислокацию… Вы должны быть к этому готовы.

– А если не готов, тогда что?

– Бог знает, – по-русски.

– Бросьте… Бог ничего не знает в отличие от вас. Так говорите же прямым текстом, черт вас побери!

– Я не могу гарантировать, что наше новое начальство не примет меры, которые сделают вашу ситуацию… скажем так: весьма сомнительной.

– Рассекретить?

– Вот именно. Может быть. А может быть, и нет. Я уже сказал: я не верю этим людям. Мы даже зарплату не получаем регулярно. А если и получаем, все съедает инфляция. Соблазн торгануть каким-то секретом очень велик. За это хорошо платят. В Германии стоят очереди бывших гэбэшников и сотрудников Штази: продают все и всех, кто больше заплатит. Горячее сердце и холодная голова… Может, это и так, но насчет чистых рук дедушка Дзержинский погорячился.

Леннарт знал: это не преувеличение. Он просто никогда не думал, что турбуленция в России может коснуться и его.

– Мы хотим, чтобы вы переехали в Брюссель, Леннарт. Я уже много раз говорил: вы один из наших лучших агентов.

Даже в этот драматический момент Леннарт на секунду почувствовал приятный укол гордости: лучший! И тут же ему стало стыдно: лучший предатель родины.

– Я сам переезжаю в Брюссель. И обещаю вывести вас из системы. Никто, кроме меня, не будет знать о вашем существовании. Когда мы дезактивируем вас в Швеции, шанс на разоблачение – почти нулевой.

– А Валентина, Лена? Как я могу ни с того ни с сего взять и переехать в Брюссель? И где я найду там работу?

– В ЕС постоянно нужны грамотные специалисты. И потом… я сказал – переехать? Даже переезжать не обязательно. Там полно тех, которые живут… где только они ни живут, и приезжают в Брюссель только на рабочую неделю. Не волнуйтесь – вас с вашими знаниями и опытом мигом отхватят.

В его интерпретации все выглядело проще некуда. А может быть, он прав. Есть преимущества. Леннарт ненавидел свою двойную жизнь и даже подумать боялся о том, что оступится и будет разоблачен. И это затронет и мать, и семью…

– Пора платить по-настоящему, – сказал Леннарт и повернулся к собеседнику. Профиль резко выделялся на фоне сентябрьского неба, словно каменное изваяние. Не расслышал, что ли? – Вы должны платить по-настоящему, – повторил он. – Самое время.

Том

Карлавеген, центр Стокгольма, январь 2014

Пустой винный бокал на подоконнике. Том машинально пошел его убрать и задержался взглядом на семейной фотографии. Все шестеро – Ребекка, три ее дочери и он с Ксюшей.

Как удар кулаком в солнечное сплетение. Все, что они долгие годы пытались выстроить, рухнуло. Никогда не будет семейных обедов, никогда не поедут вместе к теплому морю, некому будет ворчать на детей, что в их комнатах беспорядок, что они не убирают за собой тарелки.

Ксения на фотографии широко улыбается. Длинные волосы заплетены в косу, старый свитерок – он помнит его еще по Москве. Сколько ей здесь лет? Девять? Десять? Не сильно изменилась. Только щеки были покруглее… и выражение лица – веселое и беззаботное.

А может, это и благо – не знать, что ждет тебя завтра. Если бы он предполагал, что Ребекка его бросит, никогда не стал бы прилагать столько усилий, чтобы наладить совместную жизнь. Это были даже не «усилия». Это была борьба – ежедневная и не всегда победоносная.

Он долил вина в бокал и опять подошел к окну. Мимо пролетела стая ворон. Их тоскливые выкрики тоже не добавляли хорошего настроения.

И этот разговор с директрисой. Выбрала время доченька… Впрочем, нечему удивляться – в семье наступил ледниковый период. Ей тоже нелегко.

Он вспомнил слова директрисы: «Ученики идут группой в ICA и тащат с полок что понравится». А потом пояснила, что на этот раз Ксения была одна.

Почему-то именно этот факт беспокоил Тома особенно сильно. Даже не то, что она что-то там украла, а то, что она была одна. И не только его – директрису, как он заметил, тоже. Она была одна. Как будто ее одиночество придавало всему произошедшему какой-то особый, постыдный смысл.

Он одним глотком допил вино и пошел в спальню.

Ребекка не слышала его шагов – по ее же просьбе полы застелены толстым ковровым покрытием.

Но он-то ее слышал!

Из-за двери ванной – шепот с придыханиями. Сначала он ничего не мог разобрать, но потом понял.

Так разговаривают любовники.

Конечно, подслушивать нехорошо, надо отойти от двери, но почему-то он был уверен, что имеет на это право. В конце концов, это их общий дом.

– Я тоже… Тоже скучаю. Но… беспокоюсь. Не понимаю…

Долгая пауза. Потом опять:

– Только обещай… если тебе не станет лучше… потом, потом. И я тебя люблю.

Ему вдруг стало стыдно. Надо дать о себе знать. Кашлянуть или топнуть. Хотя бы из инстинкта самосохранения. Но ноги словно прилипли к ковру. Мазохист.

– О’кей. Целую.

Дверь ванной распахнулась.

– Какого черта? Ты шпионишь за мной?

– Я только…

Он не нашелся что сказать. Оказывается, он еще и виноват! Как будто бы он ей изменял, а не она ему.

На Ребекке было облегающее черное платье. Избыточный макияж, будто собралась на вечеринку. Он давно не видел ее такой красивой. На грани с вульгарностью. Наверное, и впрямь на вечеринку. Или на свидание с этим… с кем говорила по телефону. Для него и накрасилась так немилосердно.

– На свидание?

Хотел спросить шутливо, а вышло с горечью.

– Сукин ты сын, Том. Не мог удержаться?

Странно – вместо того чтобы накинуть куртку и убежать, она сняла лодочки и начала стягивать с себя платье.

– Что случилось?

– Не твое дело.

Она закрыла дверь перед его носом.

Всхлипывания, извинения, слезы – куда все подевалось? Обычная Ребекка – резкая и колючая, как еж. Он испугал и унизил ее своим подслушиванием, и она опять скрылась в свою раковину.

Том повернулся – в двух метрах от него стояла Ксения. Сжатые кулаки, ничего не выражающее лицо. Попятилась и, хлопнув дверью, скрылась в своей комнате.

Том постучал. В ответ послышался тяжелый рок.

Он постучал опять, посильнее.

– Ксюша, я хочу с тобой поговорить.

Она прибавила громкость.

Тома передернуло. Он забарабанил кулаком.

– Открой! Пожалуйста… я не выдержу все это. С меня хватит на сегодня.

Шаги. Щелкнула задвижка.

У Ксении как всегда – будто только что взорвалась бомба. Одежда, старые газеты, косметика, пустые банки кока-колы вперемешку на полу. Одеяло скомкано в изножье кровати, а покрывала вообще нигде не видно.

Он присел на край кровати. Ксения поправила волосы и тоже села с другого края.

– Можешь сделать потише?

Она, ни слова не говоря, убрала звук.

– Мне очень жаль, что ты видела эту сцену.

Она молча пожала плечами.

– Не знаю, что сказать… наверное, есть лучшие способы выяснять отношения.

– Есть или нет – не знаю. Знаю только одно – я умру, если стану такой, как вы.

И что на это скажешь? Он потянулся погладить ее по щеке, но она отодвинулась.

Взгляд остановился на брошюре рядом с подушкой. «Гринпис». Он вопросительно посмотрел на нее.

– Я записалась, – почти не разжимая губ, сказала она. – Оказывается, есть взрослые, которые думают не только о себе самих.

– Вот оно что… И о чем там говорят, в этом «Гринписе»?

Холодный, почти презрительный взгляд.

– Они не говорят. Они делают. В том-то и фишка.

– Ну что ж… Наверное, это правильно. Но вся эта история… я и Ребекка. Скоро все будет лучше. Обещаю. И если ты хочешь поговорить – в любой момент.

– Поговорить? – сухой смешок. – Вы оба психи. Жалею, что не осталась у тети в Москве… Чтобы вы оставили меня в покое.

Том нахмурился. А что, если она права? Даже если сейчас взвинчена и говорит вещи, о которых потом сама пожалеет? Может быть, ей и в самом деле было бы лучше в России…

Короткий фанфарный сигнал – пришла эсэмэска. От Гелас.

– Потом поговорим, – грустно произнес Том и встал.

Не успел он закрыть за собой дверь, музыка опять зазвучала на полную мощность. От низких мощных басов завибрировала стена. Инфразвук.

«Привет, Том! Можем поговорить?»

Странно. Он посмотрел на часы. Девять вечера. Впервые Гелас звонила в нерабочее время.

Он прошел в гостиную, сел в кресло и позвонил.

Она ответила после первого же сигнала, будто сидела с мобильником в руке и ждала его звонка.

– Извини, что беспокою так поздно.

– Ничего страшного.

– Кое-что случилось.

Голос серьезный и печальный.

– Кнут. Аврора звонила десять минут назад.

Вот оно что. Значит, что-то серьезное. Он вспомнил, как корчился шеф от боли. Как выступили на лбу капли пота.

Если быть честным, Том сразу понял, что это никакой не кишечный грипп, но почему-то гнал от себя эту мысль.

Элементы пазла медленно, но неумолимо вставали на места. Кнут… Кнут, который хотел отменить важную встречу, чтобы поговорить с ним о Ребекке. Кнут, который неизвестно откуда знал, что Ксения и раньше приворовывала… Слова Ребекки: «…если тебе не станет лучше». Как она внезапно начала срывать с себя одежду, будто осознала, что праздник отменяется.

Даже если все это правда, ему не хотелось верить в эту правду.

– Кнут в Каролинском госпитале. Они пока не знают, что с ним, но все выглядит очень серьезно.

Сонни

Бромма, пригород Стокгольма, январь 2014

Сонни открыл пятую банку пива, опустился на диван и включил телевизор. Молодая женщина показывала новое приспособление для тренинга – пружинящая палка с гантелями на обоих концах. Неестественно белые зубы, груди, похожие на закрепленные на рифленой доске теннисные мячи. «Эта штука помогла мне похудеть на двадцать килограммов», – заверила красотка и повернулась к камере спиной. Оператор произвел наезд на ее мускулистую попу.

Сонни щелкнул пультом и сделал большой глоток.

Мебели почти никакой: диван, телевизор и кучи книг на полу.

Он всегда любил читать. Большинство сотрудников СЭПО не разделяли его увлечения. Предпочитали фитнес-залы и Netflix. Пищевые добавки. Пиво по пятницам. Залы для банди. Образование нынче не в цене.

Ему попался на глаза старый томик «Анны Карениной». Он улыбнулся. Если бы ему предложили назвать лучший в мире роман о любви, он, не колеблясь, назвал бы «Каренину».

Русский он выучил сам. Сначала на вечерних курсах в Народном университете, а потом – полгода в Санкт-Петербурге. Это было лучшее время в его жизни. Учить сложный, но невероятно богатый язык, бродить по фантастическим музеям, постигать загадочную и волнующую русскую культуру, просто гулять по одному из красивейших городов мира – впечатления, оставшиеся с ним навсегда.

И, конечно, Ирина. Короткий, но бурный роман. Хотя он знал, что она вполне могла быть подосланным агентом. Сонни слышал множество таких историй: знойная красавица заманивает невинного шведа в сети КГБ.

А в том, что КГБ за ним наблюдает, у него даже тени сомнения не было.

Сонни закрыл глаза. Вызвать в памяти Ирину – никакого труда. Тонкие черты, сладковатый запах кожи на шее, маленькое родимое пятно в форме сердечка на левой груди.

Воспоминания. Сладкие и в то же время болезненные.

Внезапно пришла в голову мысль. Он открыл «Фейсбук» – недавно завел страницу и уже обзавелся двадцатью тремя друзьями. Ни больше, ни меньше – двадцать три. Через пару минут нашел. Имя, фамилия – все совпадало. Хотя на маленькой нечеткой фотографии трудно определить – она это или не она.

Сонни задумался. Что, если послать ей сообщение? Он – свободный человек. Уже не секретный агент, которого могут пристыдить, что он-де кокетничает с русскими дамами.

Не сразу, но решился. Короткий текст – она ли это? «Его» это Ирина или посторонняя женщина? И если «его», то как она поживает.

Закрыл глаза, опять представил ее грудь и сам себя похвалил. Надо же – сам не знает, что его ждет, и находит силы думать о приятном. Похвальное самообладание.

Уход с работы никак не входил в его планы. Собственно, это и не его стиль – принимать поспешные, непродуманные решения. Но пока он сидел и слушал злорадное бормотание Бёрье про этот идиотский МИР, что-то в нем произошло. Что-то сломалось.

И что теперь будет?

Ему шестьдесят четыре года. Шансы найти другую работу равны нулю. Кому нужен проштрафившийся сэповец со специализацией по России? Динозавр, которому не под силу пробежать сотню метров без одышки.

Так же ветхозаветен, как эти книги на полу.

Тарелки на стенах. Представлены почти все европейские страны. А поездку на Мальту, скорее всего, придется отменить. Просто из-за денег. У него нет средств на поездку. Без небольшой, но надежной зарплаты у него нет средств ни на что.

Допил пиво и громко рыгнул.

И в эту же секунду в мобильнике грянул «фатум» из Пятой Бетховена.

Неизвестный номер. Наверное, какой-нибудь коммивояжер предлагает перезаключить договор на электричество. Или новый, до глупости выгодный абонемент на мобильную связь.

Несколько секунд сомнений, и он нажал на кнопку.

На другом конце говорили по-шведски, но с таким легко узнаваемым русским акцентом, что не надо быть экспертом по России. Представился как «друг».

– У меня важная информация для вас и ваших коллег. Вы знаете Кнута Сведберга, генерального директора концерна «Свекрафт»?

– Имя знаю. Но не более.

Мелькнула мысль – не сказать ли, что он уже не сотрудник СЭПО?

– Он очень неудобен для России. Его условие на разрешение прокладки «Западного потока», а именно сделать ответвление для Швеции, в Москве неприемлемо. Этот газопровод очень важен для русских.

Да?

Интересно, куда он клонит. Пока ничего нового. О том, что русские хотят тянуть свой газопровод, не предлагая ничего взамен, можно прочитать в любой газете. А Сонни читал газеты внимательно. Очень внимательно.

– Кнута Сведберга отравили, – сказал неведомый информатор. – Он умрет мучительной смертью, и во всем мире нет врача, который смог бы ему помочь.

– Отравили? Кто?

Короткая пауза.

– Послушайте, звоня вам, я очень рискую. Очень прошу не вычислять откуда.

– Конечно, конечно… ни в коем случае, – соврал Сонни.

– На ваш вопрос «кто» отвечаю: не знаю. Но за этим стоит русская служба безопасности. Кнут Сведберг лежит в больнице, и его ничто не может спасти. Ничто. Остается только молиться за его душу.

Последние слова он произнес по-русски.

Сонни поискал глазами, на чем писать. Поверх шеститомника Хемингуэя лежала пачка неоплаченных счетов. Достал из кармана ручку и, ни на что хорошее не надеясь, попробовал. По неписаному правилу первая попавшаяся ручка обычно оказывается негодной, но на этот раз повезло.

– Но почему именно Сведберг? Решение, насколько мне известно, принимает правительство, а не «Свекрафт»?

Вопрос риторический. Сонни и так знал ответ. Спросил, чтобы выиграть время и привести в порядок расплывчатые после двух с половиной литров пива мысли. Сел на диван и начал писать на обороте счета от телекоммуникационной компании.

– Потому что Сведберг очень влиятелен. В вопросах энергетики правительство к нему прислушивается. Не только прислушивается, более того, поступает так, как он советует. И если он… исчезнет – проблема решится сама собой.

Голос искренне взволнованный.

– А вам известно, что за яд?

Сонни физически почувствовал желание собеседника нажать на кнопку отбоя. «Сейчас и нажмет», – решил он, но неожиданно последовал ответ.

– Полоний.

– Полоний? Никогда не слышал о таком. Что это за штука?

– Это вы можете узнать сами. Мы и так говорим слишком долго.

– Подождите… а кто…

Разговор прервался. Сонни так и остался сидеть, уставившись на замолчавший Blackberry. На него укоризненно таращились пустые глазки пивных банок на полу.

Идиот.

Он пнул ногой банку. Она покатилась по полу, оставляя за собой капли пива.

Время позвонить Челлю, его старому другу из отдела контршпионажа.

Том

Главная контора «Свекрафта», Стокгольм, январь 2014

Гелас Дирави попросила слова. Восемь человек, все руководство «Свекрафта» плюс председатель совета директоров; он – по видеосвязи из своего дома на Ривьере.

– Мы собрались по просьбе Кнута.

Гелас оглядела собравшихся и продолжила:

– Надеюсь, Оскар, ты меня слышишь там, на солнышке, – она повернулась к камере.

Настроение – хуже некуда. По-видимому, все уже поняли, что хороших новостей не будет. Полумрак за окнами тоже оптимизма не добавлял. Всего двенадцать часов дня, а погода такая, что трудно отличить день от ночи.

– Знаю – все хотят узнать, что произошло с Кнутом. Я только что из Каролинки. Никакого улучшения. Скорее, наоборот. Пока о выписке и речи не идет.

– Насколько серьезными могут быть последствия кишечного гриппа?

Начальник финансового управления смотрел на Гелас так, будто ставил под сомнение ее слова.

– Не знаю. Но врачи не считают, что это кишечный грипп. Что-то другое, более серьезное. У него по-прежнему очень болит живот, непрекращающаяся рвота. Помутнение сознания. Его держат на капельницах.

Кнут.

Том прикрыл глаза. Вовремя Кнут заболел. Иначе бы ему пришлось отвечать на разные неприятные вопросы. Насчет его отношений с Ребеккой, например. Он не спал почти всю ночь. Анализировал слова Ребекки. Пытался вспомнить, как отреагировал Кнут, когда он сказал ему про семейные неурядицы. Иногда ему казалось, что можно отмести все сомнения. У Кнута роман с Ребеккой. А иногда – что он сходит с ума.

Гелас продолжала говорить, но Том словно оглох. Видел, как шевелятся ее губы, но не слышал ни слова.

Как это могло случиться? Состояние Кнута ухудшилось прямо на глазах, буквально за пять-десять минут. В такси по дороге в «Дипломат» он был совершенно здоров и энергичен, как всегда. В полной боевой раскраске.

Он посмотрел в окно – у причала стоял русский лайнер. Регулярные рейсы Стокгольм – Санкт-Петербург с заходом в Хельсинки и Таллинн. Теплый свет из окон сотен кают делал корабль похожим на небольшой город. Забавно, русские туристы очень часто выбирали именно его, чтобы спросить, как пройти туда-то и туда-то. Ксения считала, что он похож на русского и к тому же у него добродушный вид. Может быть, никто не удивлялся, когда он отвечал по-русски.

– Мы должны набросать план на тот случай, если Кнут заболел серьезно, – произнес с экрана председатель правления, раздробился на секунду на тысячи цветных квадратиков и появился вновь. Голос слышен так, будто он на соседнем стуле. Но он не на стуле. Он сидит в шезлонге. Развалился в шезлонге на пляже и любуется на античную голубизну Средиземного моря.

У них просто-напросто нет человека, который мог бы взять на себя роль Кнута. Видимо, единственное, чего Кнут не смог, – подготовить преемника. А может, просто не думал об этом. Считал себя вечным. Одна из возможных кандидатур – Том. Он всего лишь заведовал международным отделом, но опыта и знаний у него было побольше, чем у других. Но решится ли правление поручить ему руководство предприятием, снабжающим электроэнергией половину Швеции?

И самое главное – хочет ли он?

Перед глазами – сжавшаяся фигурка Ксении. «Вы оба психи». И ненависть во взгляде.

Нет. Сейчас не время взваливать на себя эту ношу.

– А что будет, когда пронюхают, что Кнут лежит в больнице в тяжелом состоянии? – спросил начальник кадрового отдела. Его огненно-рыжие волосы наверняка политы каким-то спреем – торчат на пять сантиметров над головой, как нимб у святого. Побарабанил пальцами по столу и продолжил: – Это же вопрос времени, не так ли?

Вопрос повис в воздухе.

– Рынок среагирует, и не слабо, если узнают, что «Свекрафт» обезглавлен, – сказал с экрана председатель. – Мы должны этому помешать. Пока по возможности – никому ни слова. Я готов приехать в любую минуту, если Кнуту не станет лучше.

– Через пять дней заседание по рынку капитала, – встревоженно произнесла Гелас. – Нам придется объяснять, почему Кнута нет.

– Решим как-нибудь, – сказал председатель.

Видно было, что он торопится – подошло время ланча. Государство – самый значительный акционер «Свекрафта», и председатель совета директоров – государственный чиновник. Том знал, что Кнут хотел от него избавиться и поставить на его место более знающего и заинтересованного человека.

Том дождался, пока все уйдут. Осталась одна Гелас.

– Как он на самом деле себя чувствует?

– На самом деле? Хуже некуда. Я очень беспокоюсь, Том.

– А диагноз?

– Не знаю. И Аврора, и я много раз спрашивали, и врачи не знают. Но говорят, состояние быстро ухудшается.

Том сложил ладони и сильно потер физиономию.

– Ухудшается…

– Да. Организм не удерживает жидкость. Критическое обезвоживание. И еще что-то с анализами крови.

– Что с анализами?

– У него, как они говорят… сейчас вспомню… – Гелас внимательно посмотрела на люстру, словно там была шпаргалка. – Да… апластическая анемия.

– И что это за чертовщина?

– Недостаток красных кровяных телец.

– При заболевании кишечника?

Гелас безнадежно пожала плечами.

Он вспомнил неизменную тему их последних разговоров – «Западный поток». Без Кнута вряд ли удастся заключить договор о поставках русского газа в качестве компенсации за прокладку трубы в шведском шельфе. Что это означает? Разочарование акционеров и подрядчиков. Неизбежное падение курса акций. Финансовые потери рядовых акционеров – во всяком случае, номинально. На бумаге.

Гелас словно прочитала его мысли.

– Кнут хотел, чтобы ты на время оставил в покое немцев с их бурым углем и занялся договором с Россией. Встал с ним в одну упряжку.

– Я?

– Ты, конечно. Что здесь странного? Думаешь, не справишься?

Вопрос застал его врасплох. Испытывает она его, что ли?

– Конечно, справлюсь. Просто странно… этот проект… Это же любимое детище Кнута.

И вдвойне странно, потому что Кнут, по всей видимости, спит с его женщиной.

На стенах кабинета развешаны фотографии – гидроэлектростанции в Норрланде, гигантские газгольдеры для производства биогаза, атомная станция в Форсмарке. Может быть, скоро к ним прибавится еще одна – мощная газотурбинная станция на русском газе.

Если быть честными, им и в самом деле очень нужен русский газ. Сейчас это становится все более ясным. Бьющая все рекорды зима, наверное, самая холодная после Второй мировой войны, буквально ткнула их носом в очевидный факт: мощности «Свекрафта» на пределе.

– И еще вот что… если ты поедешь навестить Кнута, будь готов к шоку.

– Я видел много больных людей.

– Да… Но не настолько больных. Он выглядит как минимум на двадцать лет старше.

Гелас неожиданно всхлипнула, подошла к окну и постояла, закрыв лицо руками.

Том нерешительно обнял ее за плечи. «Кто ее знает, может, решит, что я к ней сексуально домогаюсь, как это теперь называется».

К его облегчению, она не отодвинулась и не сбросила руку.

Теплая кожа, легкий цитрусовый запах.

– Не паникуй. Он выздоровеет. Нестарый, здоровый мужик не может быть смертельно больным.

– У него еще и волосы выпадают. Пучками. Я даже Авроре не сказала – не знала, видела она или нет.

Он хотел сказать что-то утешительное и по поводу волос, но слова застряли у него в горле. Его словно обжег отчаянный взгляд Гелас. И только тут он сообразил.

– Выпадают волосы? Что за чертовщина… – по спине побежали мурашки.

Гелас еле заметно покивала головой и вытерла слезы тыльной стороной ладони.

Хайнц

Атомная станция «Форсмарк», Эстхаммар, январь 2014

Лето, осень, зима, весна… независимо от сезона трудно найти место красивее, чем тот кусок суши, на котором выстроена атомная станция «Форсмарк». Лед на Балтике, насколько хватает взгляд, светится под лучами скупого зимнего солнца холодным слюдяным сиянием. За исключением большой полыньи, куда сливают отработанную охлаждающую воду. Там кипит жизнь. Хайнц представил, как тюлени охотятся за лососем и окунем. Местные жители называют это место «горячкой».

Он иногда приезжал сюда с детьми, а позже – и с Тувой. Брали коробки с едой и часами наблюдали за жизнью морских обитателей.

Для него – доказательство, что техника и природа могут жить во взаимно устраивающем симбиозе.

Для других – нет. Во всяком случае, «Гринпис» так не считает.

Атомные станции – потенциальная возможность неуправляемой реакции и уничтожения всего живого на много миль вокруг. Недавно активисты «Гринписа» проникли на территорию станции и сами сдались охране. Доказали ее несостоятельность. Если они так легко проникли на станцию, почему это не может сделать террорист?

Хайнц не соглашался с коллегами, утверждавшими, что риск катастрофы практически равен нулю. Стопроцентной надежности вообще не бывает, в том числе и на ядерной станции. Единственное, что успокаивало, – шведские реакторы поставлены вне зоны тектонических неожиданностей вроде землетрясений и цунами. Как, например, «Фукусима» в Японии.

Но если что-то случается, есть опасность потери контроля над реакцией. Микроскопическая, но есть. Это как нельзя ясно доказала японская катастрофа. Конечно, урок извлечен. Он сам принимал участие в разработке дополнительных мер, исключающих возможность повторения фукусимского сценария. Собственно, это их долг. Так записано в трудовом договоре: «Постоянно работать над повышением безопасности».

Вот и шлагбаум. Он специально взял машину, чтобы проехать мимо условленного пункта, точки, как ее называли его работодатели по-русски. И вытащить из расщелины валуна конверт с крошечной флешкой, на котором он собственноручно написал «С МЕНЯ ХВАТИТ».

Подъехать к камню не удалось – все в сугробах. Пришлось идти по колено в снегу. Брюки так и не высохли, хотя он и включил обогрев салона на максимум.

Охранник. Рутинная проверка. Шлагбаум поднялся, и Хайнц въехал на территорию станции. Поставил машину на парковке для персонала и пошел к служебному входу.

После встречи в «Дипломате» он побаивался контроля безопасности на проходной – микроскопические частички полония могли прилипнуть к коже и дать пик на радиационной проверке. Нет, все прошло гладко. Но одежда наверняка контаминирована.

У Хайнца испортилось настроение. Картинки идиллического отдыха на природе с детьми сменились мыслями о безнадежности его положения.

Он попал в медвежий капкан.

Они убили его собаку. Нагляднее показать невозможно – из их лап не вырвешься. И он уверен – если понадобится, они способны на что угодно. И все повторяется: опять в кармане крошечный предмет. Флешка. Он не знает, что в ней, но догадывается – они хотят причинить ущерб делу, за которое он самоотверженно сражался много лет: безопасной шведской атомной энергетике. Больше всего ему хотелось взять этот предмет и выкинуть куда подальше. И с гордо выпрямленной спиной пожать руки друзьям-сотрудникам, людям, с которыми он проработал полжизни.

Но как он мог так поступить?

Безопасность семьи – прежде всего. Сначала надо отгрызть попавшую в капкан лапу.

Коллеги из его группы замены топливных сборок обычно обедали в третьем столовом зале «Форсмарка» без четверти двенадцать. Он пришел в полдвенадцатого – не хотелось никого видеть. Но надежды не оправдались – уже через пять минут появились инженеры его группы и расселись рядом.

– Ранний обед, Хайнц? Решил от нас улизнуть?

– Еще бы! От вас улизнешь… А кроме шуток – очень рано позавтракал и проголодался.

Как приятно говорить правду… Он и в самом деле выехал очень рано, чтобы успеть заехать на точку.

– Любовался природой? Ты же у нас энтузиаст…

– Раннее утро всегда… schön.

Он отрезал кусочек блинчика с мясом и отправил в рот. Как трудно отделаться от родного языка… А может, он просто не хочет от него отделываться. Самый красивый и богатый язык после русского и итальянского.

– Кто-нибудь слышал сегодня первый канал радио?

Грегер, долговязый тридцатилетний парень, только что закончивший факультет ядерной техники в Упсале.

Все дружно помотали головами, не отрываясь от горохового супа с копченой свининой, называемого «солдатским». Кто теперь слушает радио? Грегер вообще со странностями.

– Жаль, – сказал Грегер, словно не заметив скептической реакции коллег. – Выступал этот профессор-эколог… ну, вы знаете, который настаивает, чтобы все отказались от машин, крутили педали и не ездили в Таиланд.

– А, этот… пророк Судного дня. Каждый раз, когда он дает интервью, кажется, что семь тощих лет кончились и наступил восьмой, еще тощее, – улыбнулся Урбан, ближайший подчиненный Хайнца.

– Да-да, именно он. Сказал, что человечество должно покончить с выбросами углекислого газа не позже две тысячи сорокового года, иначе нас ждет потепление на два градуса.

– Этот номер не пройдет! – с притворным жаром воскликнул Урбан и улыбнулся еще шире.

– Возобновляемые источники, например, – Грегер не сдавался и был, очевидно, доволен, что удалось вовлечь сослуживцев в разговор.

– Солнце, воздух и вода, – пропел Урбан. В глазах его прыгали искорки смеха, хотя он старался принять серьезный вид. – К сожалению, нам не хватит.

– Почему? Я слышал, что солнечные панели в Сахаре могут обеспечить электроэнергией весь мир.

– Ну да. Пять тысяч квадратных километров панелей, которые некому обслуживать.

Все дружно засмеялись. Все, кроме Хайнца. Он думал о раскаленной флешке в кармане. Она жгла ему грудь. Если бы они только знали…

Урбан перестал смеяться.

– Я считаю, что единственное решение проблемы с энергоснабжением – атомные станции, – заявил он, набрал полную столовую ложку дижонской горчицы, положил в суп и принялся вдумчиво размешивать.

– Это верно. Эффективно, в перспективе очень дешево и безопасно. Но… Мы же знаем, стопроцентной безопасности не бывает, – процитировал Грегер любимую мантру Хайнца. – И если допущена ошибка, последствия могут сожрать всю эффективность. Даже думать не хочется…

Все уставились на Грегера.

– Таких ошибок не допускают, ты и сам знаешь, – Урбан невозмутимо отправил в рот ложку густого, сдобренного горчицей горохового супа.

– Но допускали же! Природные катаклизмы, человеческий фактор… В Чернобыле провели пробную остановку, хотя там не хватало персонала, а те, кто был, не обладали нужной компетентностью. В Японии власти знали, что станцией владеет TEPCO[14], которая была уже много лет на грани банкротства. Они пожалели двести миллионов, чтобы модернизировать топливные бассейны. Не такие большие деньги, но и их не было.

– Мы, во всяком случае, такого не допустим. Люди учатся на чужих ошибках. Неужели ты думаешь, что Управление безопасности позволит нарушать технику этой самой безопасности?

– Банки разоряются, самолеты таранят небоскребы. Представь пару психически нестабильных операторов у панели управления. Допустим, у них комплекс Герострата. Или они собрались шантажировать государство.

Хайнцу больше всего хотелось встать и уйти. У него сильно кружилась голова.

– Немцы закрывают ядерные станции, – продолжил Грегер.

Хайнц хотел попросить его прекратить мрачные пророчества, но язык словно прилип к гортани.

– Тогда скажи мне, почему ты выбрал эту профессию, если сомневаешься в нашем деле? – юмористический настрой Урбана сменился плохо скрытым раздражением.

– Я не сомневаюсь… Я только подумал, что может случиться, если… Слушай, какого черта? Я прекрасно знаю, какие вы здесь профессионалы.

Наконец-то догадался, что пора заткнуться.

– Ты сегодня какой-то тихий, Хайнц.

Кто-то положил ему руку на плечо. Он обернулся – Морган.

– А когда будем отмечать замену твоей двадцать пятой сборки?

Хайнц попытался улыбнуться, и сам почувствовал, насколько вымученной получилась эта улыбка. Он чувствовал себя Иудой, продавшим душу. Люди, сидящие за столом, – тоже его семья. Больше тысячи сотрудников, и он знаком почти со всеми. Многие работали посменно – утренняя, дневная и вечерняя. Четыре недели, потом чередуются. Постепенно узнаешь всех.

Хайнц относился к сослуживцам с огромным уважением, если не с любовью. То, что он собирается сделать, оставит несмываемое пятно на их репутации, поставит под сомнение компетенцию и пригодность к работе на ядерной станции. Он понятия не имел, что там на этой флешке, но на станции действовал строжайший запрет на использование любых посторонних носителей информации – слишком велик риск заражения системы компьютерным вирусом. Их сеть даже к Интернету не подключена.

– Обязательно надо отметить, – подхватили сослуживцы. – Двадцать пять замен, тысячи перемещений, сотни ремонтов! Ты и есть «Форсмарк», дружище!

– Попрошу Марианн испечь двухметровый рулет с упландской черникой, – сказал Хайнц с натужной улыбкой.

Он вдруг забеспокоился, что его мрачность может вызвать подозрения.

Он встал, оставив недоеденный блинчик.

– Что с тобой? – спросил Урбан и кивнул на тарелку. – Ты же никогда не жаловался на аппетит.

– У меня срочное дело в зале.

– О’кей. А можешь меня подбросить после работы? Я засек – ты сегодня с машиной.

Хайнц молча кивнул, взял поднос и пошел к стойке с грязной посудой.

Он выжидал, и случай наконец представился. Соня встала и пошла в другой конец зала управления третьим реактором, «Форсмарк-3», что-то спросить у начальника смены. Флешка зажата в левой руке. Надо всего-то вставить ее в интерфейс любого из компьютеров. Рука налилась свинцовой тяжестью. Подумал, что именно так чувствуют себя люди перед роковым прыжком в пропасть.

Если содержимое флешки попадет в компьютер – пути назад нет. Хайнц уговаривал себя, что это всего-навсего одна из шпионских программ. Русские постоянно охотятся за информацией. Но в глубине души понимал – это не так. Русские и без того знали все про работу станции, а то немногое, чего не знали, могли с таким же успехом спросить у него, Хайнца. И если флешка содержит что-то опасное для системы, последствия могут быть необозримыми. Но что, в конце концов, значит один «жучок» в огромной системе, от которого, уж если на то пошло, легко избавиться, как только он будет обнаружен. Что значит эта мелочь по сравнению с тем, что, если он не сунет флешку в гнездо, серьезному риску будет подвергнута его семья.

Выбор простой.

Он повернул флешку контактным концом вперед, сунул в гнездо и услышал характерный звоночек: новый девайс. Через секунду появилось диалоговое окно с маленькой кнопочкой Run в левом нижнем углу. Он быстро поставил маркер на кнопку и щелкнул мышкой. Окно погасло, послышалось характерное жужжание диска, и через несколько секунд выскочила надпись: «Операция завершена».

Руки успели вспотеть так, будто он забыл их вытереть после мытья. Он быстро, но стараясь не делать резких движений, выдернул флешку из гнезда и сунул в тот же нагрудный карман.

Остается надеяться, что это все. Что они поймут наконец: пора оставить его в покое.

Он свое дело сделал.

На дисплее компьютера ничто не свидетельствовало о только что произведенной загрузке. Пора забыть и начинать жить дальше. Забыть угрызения совести. Он жив, его семья здорова. Теперь все должно вернуться в нормальное русло.

Подожди немного,

Отдохнешь и ты.

Сейчас эти строки Гёте показались ему особенно мудрыми. Мудрыми и пророческими.

Сонни

Бромма, пригород Стокгольма, январь 2014

Сонни, как говорят русские, устал до мозга костей, обдумывая полученную странную информацию. О Кнуте Сведберге. Или нет. Кажется, не так. Они говорят: промерз до мозга костей. Неважно. Если и вправду Сведберга отравили русские спецслужбы – это потрясение основ. Отравить одного из лидеров шведской энергетики равносильно объявлению войны. Особенно если учесть последние сигналы: Россия недовольна шведской политикой.

Он искренне надеялся, что информация ложная. Все рассуждения насчет того, спит медведь или проснулся, обычно не давали ему самому заснуть, и сейчас после выпитого он просто был не в силах этим заниматься. Хотелось спать.

Заставил себя съесть последний кусок пиццы, купленной в греческой пиццерии на углу, и вытянулся на диване. Диван подозрительно крякнул, и Сонни вспомнил, что не раз уже собирался посмотреть: что там крякает? Главное преимущество безработного – сколько угодно времени, можно постепенно начать выполнять данные самому себе обещания. Например, посмотреть, что крякает в диване.

А что еще?

У Сонни не было особых интересов. Работа и книги. А прочитать газеты и погуглить на компьютере заинтересовавшие его факты – от силы два часа в день.

И что он будет делать со всем этим внезапно свалившимся на него временем?

Сгоряча он решил пойти на курсы русской разговорной речи. В теперешние времена бытовой язык, и не только русский, меняется с сокрушительной скоростью. Компьютерная упрощенная и выхолощенная терминология оказалась неожиданно привлекательной. Он сам только что мысленно произнес идиотское слово «погуглить». Но курсы… Надо признать честно: русский был важен прежде всего для работы, поскольку позволял преодолевать смысловые затруднения при анализе материалов. Знание языка исключало сомнения, не является ли та или иная информация ошибкой перевода.

А теперь?

Его карьера закончена.

Сонни был совершенно убежден, что его место уже занято каким-нибудь пропитанным тестостероном двадцатипятилетним амбалом с шестым даном в карате. Ясное дело – такие там и нужны. Охотиться на смуглокожих и резаться в банди. И не подвергать сомнению разумность и пользу того, чем они заняты. Из тех, кто уверен, что Солженицын – курорт на Черном море, а Пуччини – кофе-эспрессо с большим количеством молока.

И пиво не помогло. Сам он из очень простой семьи, но, насколько себя помнил, всегда испытывал жгучий интерес к литературе. И не только к литературе, к культуре вообще. И гордился своими знаниями и кругозором – как он считал, гордился справедливо. Собственно, никакой злобы к коллегам он не питал. Ему просто было трудно понять их приоритеты. Он не знал, а теперь никогда и не узнает, как они рассуждают. Как они могут понимать человеческую психологию без багажа культуры, без спонтанно возникающих литературных и исторических ассоциаций?

И если признать честно, большинство из них на двадцать-тридцать лет моложе. Проблема отцов и детей.

И как раз в тот момент, когда Сонни пришел к неутешительному выводу, что он не что иное, как бесполезное ископаемое, раздался звонок в дверь.

Кто бы это мог быть?

Сонни неохотно поднялся и пошел к двери. У него не было никакого желания обсуждать с кем-то свои проблемы. Он приоткрыл дверь, и в дом ворвался маленький ледяной вихрь колючего снега. Сонни зажмурился.

– Привет. Извини, что беспокою. Могу зайти на минутку?

Сонни уставился на пришедшего.

Челль Бьюрман, шеф отдела контршпионажа СЭПО. Они проработали вместе много лет, и хотя Челль всегда соблюдал дистанцию и старался не примешивать личные отношения к служебным, Сонни он нравился. Вернее сказать, он его уважал. Прежде всего за легендарную компетентность.

– Челль? – спросил он и тут же подумал, что более идиотский вопрос и придумать невозможно. Как будто он его не узнал.

– Зайти-то я могу? – повторил Челль с улыбкой. – Замерз как собака.

Он потоптался на стальной решетке на крыльце.

Сонни отступил на шаг и жестом пригласил войти. Наверняка пришел поговорить насчет полученной им странной информации об отравлении.

Челль прошел в прихожую, тщательно закрыл за собой дверь, снял сапоги и аккуратно поставил их на полку для обуви. Неловко вылез из пальто.

– Пошли в гостиную, – необдуманно пригласил Сонни.

Челль остановился на пороге, посмотрел на смятую картонку из-под пиццы, на пустые банки, но не сказал ни слова.

Сел на диван – и странно, диван не отозвался обычным кряканьем.

– Вы проверили насчет Кнута Сведберга? – спросил Сонни без вступления.

Челль кивнул и уставился на Сонни. А Сонни, не отрываясь, смотрел на Челля. Тот выглядел настолько ординарно и неприметно, что при первом взгляде никто бы не подумал, что перед ним один из лучших, если не лучший контрразведчик страны за все времена. Лет пятьдесят, редкие, с первой сединой волосы, очки в тонкой позолоченной оправе. Напоминает банковского клерка. Или бухгалтера. А еще больше похож на владельца заправочной станции на Броммаплане. Незаметный, среднего возраста человек без каких-либо отличительных признаков.

Но, как говорится, внешность обманчива.

– Да… проверили, – сказал Челль задумчиво и поправил очки. – Спасибо за подсказку. Мы даже навестили его в больнице. Следов радиоактивности нет, слава тебе господи, но элемент, который ты назвал… полоний, он как бы… в общем, его не так легко обнаружить. Мы, разумеется, взяли и мочу, и кровь для анализа. Требуется время.

Он замолк. Сонни лихорадочно думал, что может предложить нежданному гостю. Представил внутренность холодильника: банка пива, тюбик с майонезом и несколько вчерашних оладий.

– Значит, решил уволиться? – спросил Челль, прищурившись.

Сонни сообразил, что торшер светит гостю в глаза, и повернул лампу к стене.

– Честно? Я не выдержал. Это не мое дело – ловить исламистов в пригородах. Извини.

Челль медленно наклонил голову.

– Собственно, извиняться должен я. В этой последней реорганизации успели наделать столько глупостей, что за пять лет не разберешься. И я, к сожалению, ничего не мог сделать. В последние годы львиная часть бюджета идет на антитерроризм. Это, в общем, понятно любому, кто следит за новостями. Но действия русских в последние месяцы заставили правительство пересмотреть свои решения.

Сонни молча кивнул. Именно это он и пытался доказать. Бесконечные нарушения воздушного пространства, переругивание дипломатов. Все это не случайно. Входит в какой-то, пока неясный, план. Но он прекрасно знал: убеждать в этом Челля – ломиться в открытую дверь. Челль и сам давно пришел к тому же выводу.

– Значит, решили пересмотреть… – только и сказал Сонни. – И в каком смысле?

Челль откинулся на спинку, и диван крякнул так звучно и жалобно, что даже Сонни удивился: у него так не крякало.

– Надо бы починить… – пробормотал он.

Челль не обратил внимания на его комментарий.

– Вчера я говорил с главным. У нас новые директивы. Я получил задание сколотить экспертную группу по изучению русской разведывательной активности в стране. Кстати, история со Сведбергом – тоже, по-видимому, часть этой активности. Можно надеяться, что это обычный для них отвлекающий маневр. Но если это часть какого-то большого плана, ты нам нужен больше, чем когда-либо.

Сонни молча пожал плечами.

– Мы проработали вместе много лет, Сонни. Я не очень силен по части раздавать комплименты, но из всех, с кем я работал в контршпионаже, – ты лучший. Чемпион, так сказать.

– Спасибо на добром слове.

Челль сделал паузу.

– Теперь все понимают, каким расточительством ресурсов был перевод тебя к антитеррористам.

Интересно, почему на этот раз причисление его к «ресурсам» звучит не так обидно?

– Я сто раз говорил, – медленно и с нажимом произнес он. – Мне там нечего делать.

– Да понял я, понял… но пришел я не обсуждать твой эффектный уход. Наоборот. Я предлагаю тебе возглавить специальную команду. Докладывать будешь непосредственно мне.

Сонни обвел взглядом груды книг на полу возле стен, пивные банки… Неужели ему так хочется провести последний год перед пенсией за пивом у телевизора и перечитыванием любимых книг?

– Я в неважной форме… – сказал он.

– Знаем вас, как вы плохо в шашки играете, – неожиданно процитировал Челль Гоголя. Будто специально дал понять: мы из одного муравейника. – Короче, я хочу, чтобы команду возглавил именно ты. Заодно избежишь службы в МИРе, – криво усмехнулся он и встал с дивана.

Леннарт

Ватерлоо, Бельгия, 1998

Через несколько дней Рождество. Негромкие звуки оркестрового переложения «Гимнопедий» Эрика Сати в элегантном зале ресторана в Ватерлоо. Ресторан, между прочим, удостоен звезды Мишлен. Всего полчаса езды до здания Европейской комиссии, где уже семь лет работает Леннарт. Ему уже исполнилось сорок четыре. Один в городе, который он так и не научился любить. Иногда казалось, что здесь живут только состоятельные чиновники Евросоюза, у которых, по его наблюдениям, нет никаких интересов, кроме заоблачных окладов и тщательного анализа командировочных расходов (а вдруг не доплатили!). И, разумеется, сознание своей власти над континентом.

Нет, город ему не нравился.

А вот «Гимнопедии» нравились, и даже очень.

Эти пьесы – в числе валентининых фаворитов. Он прекрасно помнит, как она играла их для него в доме своих родителей. Так, как они написаны, – фортепианный цикл. Буквально через пару дней после того, как Володя их познакомил.

Странно, он простил Володе роль, которую тот, наверняка вынужденно, сыграл в подлом фарсе, закрепостившем Леннарта на всю жизнь. Даже не простил, а как-то… с годами гнев притупился, но чувство признательности осталось. Благодаря Володе он познакомился с Валентиной.

А сейчас? Они практически разведены.

Что ж… по крайней мере, она родила ему дочь. Лена живет с матерью в их прежней квартире на Рёрстрандсгатан. Ей уже десять. Забавно. Типично русское семейное созвездие: одинокая мать с ребенком.

Красивая, одаренная, немного загадочная, как все русские женщины, мать.

И так же богато одаренная девчушка.

Их отношения… как их теперь назвать? Ровные? В первые годы, когда он приезжал в Стокгольм навестить Лену, жил у них. Но в последний раз, пару месяцев назад, приехал на осенние каникулы дочери и остановился в отеле. Что-то окончательно нарушилось в отношениях. Но Леннарт не обвинял Валентину; скорее всего, сам виноват. Где-то, когда-то… маленький, незаметный прокол – и постепенно вышел весь воздух, без заносов, драм и взрывов. В конце концов, все решилось просто: ему надо было переезжать в Брюссель, а она не захотела. Осталась в Стокгольме.

Тот, кого он ждал, опаздывал. И Леннарт догадывался, почему.

В Швеции ему приходилось все время запутывать след: надо увериться, что за ним никто не следит. Здесь в этом нет необходимости. Брюссель набит приезжими. Город, который никому не принадлежит. Брюссель стал столицей Евросоюза, но Евросоюз тоже никому в отдельности не принадлежит, организация без хозяина, и о городе заботиться некому. Собственно, о самом ЕС тоже никто не заботится. Организация с медленно, но верно подгнивающими корнями. Леннарт был уверен, что в недалеком будущем Европейский союз рухнет и погребет под собой город Брюссель.

Он огляделся.

За эти годы в ранге одного из ведущих чиновников комиссии он познакомился с бесчисленным количеством людей: бюрократы, лоббисты, постоянно меняющийся поток бизнесменов. Но здесь, в Ватерлоо, пусто. Мало кому придет в голову ехать обедать двадцать пять километров, к тому же в один из самых дорогих ресторанов Бельгии…

И тут он его увидел.

Тот вошел в вестибюль и окинул тренированным взглядом зал – кто сидит, чем занят, нет ли чего необычного и подозрительного. Поправился с годами, уже не такой спортивный и поджарый, как был в Стокгольме. Изысканная еда, женщины. Теперь он предпочитал встречаться в дорогих ресторанах и роскошных барах.

Дела у его работодателя шли неплохо. Леннарт подозревал, что в первую очередь это его заслуга. У него есть доступ практически ко всем, в том числе и совершенно секретным, материалам. О таком агенте разведка любой страны мира может только мечтать. Надо признать: это был гениальный ход – перевести его в Брюссель. В этом бурлящем котле тайны охранялись куда более расслабленно, чем в любой из стран – членов ЕС.

– С Рождеством, Леннарт.

По-русски.

Он тяжело опустился на притворяющийся старинным стул с полосатой, под восемнадцатый век, обивкой. Леннарт выбрал столик в стороне, у окна, откуда открывался вид на мягкие контуры холмов, похожих на прилегшую отдохнуть одалиску. Именно здесь Grand Armée Наполеона дожидалась рокового сражения, определившего судьбу Европы.

– И тебя с Рождеством, Кирилл. – Леннарт посмотрел на него внимательно – уж не под мухой ли его собеседник? Последнее время такое случалось все чаще.

Они давно перешли на «ты». Леннарта бесила противоестественная в их отношениях фамильярность, но он уже не мог заставить себя держаться отстраненно и все время демонстрировал, что даже у ручного ежа есть иглы. Вербовщик даже назвал ему свое настоящее имя – Кирилл, хотя Леннарт предпочитал думать о нем как о безымянном офицере СВР. Безымянный коварный кукловод, поставивший весь этот бессовестный спектакль пятнадцать лет назад. Спектакль, благодаря которому Леннарт стал тем, кто он есть сейчас.

С точки зрения карьеры он мог бы даже поблагодарить своих московских работодателей – такой взлет ему и не снился. Но личная жизнь… он обожал Лену, а она постепенно отдалялась от него. Он уже не играл почти никакой роли в ее жизни.

И вина за все лежит даже не на советской, теперь русской, разведке – только на этом типе, что сидит на соседнем стуле и смотрит на него с мерзкой улыбочкой.

Кирилл.

Время идти дальше. Леннарт мечтал поскорее закончить эту томительную, хоть и хорошо оплачиваемую службу, вернуться в Стокгольм и уйти в частный сектор, в крупную компанию, где его знания и опыт наверняка оценят по достоинству.

Но не с этим же обсуждать свои планы. Пока он нужен Кириллу, придется торчать в Брюсселе.

– Сначала о главном, – сказал Кирилл и положил что-то ему на колени под столом.

Тяжелый конверт. По крайней мере, он заставил их платить за свои услуги.

Кирилл задумался, взгляд его помутнел, сделался мечтательным и рассеянным.

– Значит, опять Рождество… – пробормотал он неразборчиво.

Рассеянным кивком Леннарт подтвердил это несложное умозаключение и понял, что догадка его верна: Кирилл пьян. Важный, как английский лорд, официант поставил на стол бутылку «Шато-Латур» 1986 года – Леннарт заказал вино заранее в соответствии со вкусами русского.

– Как там семья? – Кирилл налил себе бокал и одним глотком отпил половину.

– Нормально, – равнодушно ответил Леннарт.

Постарался выбрать тон, который заставил бы Кирилла отказаться от продолжения этого разговора.

В последнее время Кирилл чаще и чаще заводил разговоры о личной жизни Леннарта, будто семья интересовала его не меньше, чем сам Леннарт. Будто они и в самом деле друзья – не разлей вода.

– Сам-то я слишком долго в отъездах, чтобы надеяться возвратиться к чему-то стоящему… Но не жалуюсь – здесь есть чем утешиться.

Вдруг Леннарту стало интересно – он внезапно спроецировал личную жизнь Кирилла на свою. Значит, Кирилл, как и он, разошелся с женой?

– А Леночка? Такая же музыкальная, как ее мать? – опустошил бокал и тут же его наполнил почти до краев.

Лена училась в стокгольмской музыкальной школе «Лилла Академи». В последний год в ней проснулся настоящий интерес к музыке. Она теперь звезда класса.

– Скоро догонит родителей. Будет такая же лыжа, как вы с Валентиной.

Это правда. Валентина – сто восемьдесят сантиметров, Леннарт – сто девяносто один. В последний его приезд Валентина сделала метку на дверном косяке. Лена в свои десять лет – сто шестьдесят пять.

– Знаешь, я очень скучаю по Скандинавии. Скучаю по Стокгольму. Вырываюсь, только чтобы прикоснуться к делу моей жизни, – Кирилл заметил недоуменную мину Леннарта и разъяснил, улыбаясь: – Я имею в виду мою маленькую ячейку пока незадействованных агентов. Мы их называем «спящими».

Когда-то образцово белые зубы Кирилла, поразившие Леннарта в первую их встречу своим контрастом с бетонными стенами отдела милиции в Москве, заметно потемнели с годами. Наверное, от неумеренного потребления красного вина.

– Центр очень хочет заполучить их список, но мне спокойнее, пока он у меня. – Он похлопал себя по воображаемому карману. С этими ребятами я могу поставить всю Скандинавию с ног на голову.

– А когда ты последний раз был в Стокгольме? – спросил Леннарт, чтобы положить конец его излияниям.

– Подожди… дай подумать. Ага… это было как раз, когда Примаков стал премьер-министром. Пришел новый начальник и тут же потребовал, чтобы я засветил ему всю ячейку. Как же, разбежался… это моя страховка, Леннарт. Гарантия пенсии, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Леннарт постарался сохранить спокойное выражение лица.

Кирилл отнял у него все и осмеливается разговаривать с ним как с близким другом. Спрашивать про жену, интересоваться дочкиными успехами в учебе.

Его внезапно затошнило. На какую-то секунду испугался, что его тут же и вывернет на толстый персидский ковер, но тошнота прошла так же быстро, как появилась. Его осенила мысль. Сумасшедшая в той же степени, что и гениальная. Нужно признаться – скорее сумасшедшая. Неважно, этой многолетней пытке надо любой ценой положить конец. И как можно скорее. Иначе он и вправду сойдет с ума.

И потом, Кирилл все эти годы пользовался его услугами.

Теперь можно попробовать взять кое-что и у Кирилла.

Том

Карлавеген, центр Стокгольма, январь 2014

Ребекка съехала два часа назад. Ничего с собой не взяла, кроме двух чемоданов с одеждой.

Том не спрашивал, где она собирается жить, – не был уверен, хочет ли это знать. Но не удержался – спросил, что у нее с Кнутом. Это болезненное желание знать правду пересилило все – чувство собственного достоинства, гордость, стремление к душевному покою. А душевный покой именно сейчас был ему ох как необходим.

Она пришла в ярость. Назвала его психопатом. Заявила, что вправе трахаться с кем хочет, и это не его дело.

«Но, чтобы ты знал, параноик, у меня с Кнутом никогда и ничего не было».

Ничего.

Разрыдалась, схватила чемоданы и ушла. Именно в этом порядке: для начала разрыдалась.

Том постоял у открытой двери, прислушиваясь к ее шагам по лестнице, и решил поверить.

Но как только она исчезла, его опять начали грызть сомнения. Они росли, как сорняк – быстро и агрессивно, отравляли мысли настолько, что он уже ни о чем не мог думать.

Может быть, именно поэтому он согласился на предложение Гелас: «А не посидеть ли нам где-нибудь за стаканчиком чего-нибудь?» Надо развеяться, иначе можно и вправду умом тронуться. К тому же вечером у него сколько угодно свободного времени – Ксения собирается с ночевкой к своей единственной подруге, Андреа. Он был очень рад: у нее нашлась подруга среди ровесниц. Это важно, особенно теперь, когда младшая дочь Ребекки Александра уехала в школу-интернат.

Но… надо быть честным: почему бы не встретиться с Гелас? После ухода Ребекки он чувствовал себя свободным, а Гелас ему нравилась.

Посмотрел в тарелку с макаронами быстрого приготовления, чересчур щедро залитыми кетчупом. Не было ни сил, ни желания возиться с готовкой.

Послышались шаги, и в дверях появилась Ксения. Уже в куртке – собралась к подруге.

– Ты ведь знаешь, что работаешь на самого главного в Швеции экологического преступника?

Том отодвинул тарелку с остывшими макаронами и посмотрел на дочь. Глаза подведены, как у леди Гаги, черное платье и тяжелые красные сапоги, похожие на те, что носят английские футбольные хулиганы.

– Новые? Сапоги, я имею в виду?

– Ну, папа… я серьезно!

Она прошла на кухню и села напротив. Провоцирует она его, что ли?

– Чтобы ты знала: «Свекрафт» – относительно чистая компания. Может быть, самая чистая, если сравнивать с энергетикой в других странах.

Ксения потянула за ниточку, вылезшую из дыры в джинсах, и пристально посмотрела ему в глаза.

– У вас четыре станции на буром угле в Восточной Европе? И две шахты?.. Да ты и сам знаешь.

Еще бы ему не знать! Он пытался избавиться от этих чертовых ТЭС с того самого момента, как начал работать в компании. Но… Не сказать чтобы покупатели выстроились в очередь. А подарить – тут же начнутся разговоры: дескать, «Свекрафт» транжирит деньги налогоплательщиков.

Так что пока телега на месте.

– Мы давно пытаемся их продать. Это всем известно.

– Чтобы кто-то другой отравлял атмосферу углекислым газом и тяжелыми металлами?

Том удивился – она, оказывается, кое-что разузнала. И во взгляде дочери прочитал плохо скрытое торжество: наконец-то она нашла достойное поле для битвы. А битва ей необходима. Подростковый кризис.

– Не все так просто, девочка, – медленно сказал Том. – Выбросы углекислого газа квотируются Европейским союзом. Даже если мы просто-напросто закроем эти станции, бурый уголь все равно будут добывать и сжигать. И еще неизвестно, как там у них, других, с экологической сознательностью. Скорее всего, хуже, чем у нас.

– А ядерная станция? С ее двумястами тонн радиоактивных отходов ежегодно? – Она сделала художественную паузу и посмотрела на него сияющими от энтузиазма глазами. – А эти отходы опасны в течение ближайших не пяти лет, не десяти, а сотен тысяч. Пойми, сотни тысяч лет! Это же полное сумасшествие. Вредное и опасное сумасшествие. Неужели тебя устраивает работа на таком предприятии? Ты же прекрасно знаешь, что вы вытворяете с окружающей средой! Ты соучастник преступления! Ты хочешь, чтобы я и мои дети заработали типа рак? Или рождались с уродствами? Или с СДВГ?

Том молча встал, подошел к щитку и щелкнул рычажком. Квартира погрузилась во мрак. Погасли красные цифры на дисплее электроплиты, дернулся в предсмертной судороге и затих холодильник.

– Что ты делаешь? – выкрикнула Ксения в темноте.

– Я? Ничего особенного. Отключил атомную станцию.

Он поднял рычажок. Холодильник довольно заурчал.

– Поняла? Это твои приятели по «Гринпису» научили тебя всему этому?

Он вовсе не хотел ее унизить, тем более что понимал: во многом она права. Но он просто растерялся, не мог найти подходящих аргументов. Единственное, что пришло в голову, – ерническая выходка с предохранителем. Самое главное, что похожие мысли и ему приходили в голову, но, помимо идеала, существует еще и реальность.

Человечеству нужна энергия. А ему нужна его зарплата.

– Это уже чересчур! – Ксения глянула на него с ненавистью, вскочила так, что стул отлетел к стене, и выбежала из кухни.

– Подними стул! – крикнул он вдогонку и услышал, как хлопнула входная дверь.

Том вздохнул и поставил стул на место.

Куда подевалась его любимая малышка, которая обожала играть с ним в «Алфавит», просила заплести косу, которая спрашивала его совет по любой мелочи и настаивала, чтобы именно он ходил на родительские собрания? И просила рассказывать о его работе?

Он потерял ее. Как бы не навсегда.

В «Таверне Брилло» полно народа – Том даже не ожидал. Протиснулся через толпу хипстеров – прикид, на его вкус, довольно вызывающий. Когда у них есть время работать, если они весь день проводят в бутиках? Вспомнил бывшего парня Гелас – тот выглядел, будто его вырезали из модного журнала. Интересно, как он сам смотрится? Чиновник средних лет. Так оно и есть. Сразу почувствовал, что джинсы сидят слишком высоко на талии, и незаметным движением слегка их опустил на всякий случай.

Гелас стояла у узкого прилавка в остекленном дворике, где тоже было не пробиться. Он положил руку ей на плечо. Она резко обернулась, тут же расцвела белозубой улыбкой и крепко его обняла.

– Привет! Мне удалось протолкаться до бара, скажи спасибо, – она протянула ему стакан подогретого красного вина. – От простуды.

Том сделал два больших глотка в самом деле приятно согревающего напитка и облокотился на стойку.

– Как дела? – спросила Гелас и почему-то нахмурилась.

Простой вопрос, на который нет такого же простого ответа. Впрочем, почему нет?

– Дела так себе. Ребекка ушла. Ксения, дочка, взбунтовалась. Такой, знаешь, подростковый бунт, который я никак не могу понять. А раз не могу понять, не могу правильно реагировать.

Она кивнула и положила ладонь ему на предплечье.

– Хочешь обсудить?

– Нет… лучше не надо.

Она тихо засмеялась и крепче сжала его руку.

– Предлагаю вот что: сегодня вечером мы плюем на действительность с высокой горы.

Действительность? Его вдруг электрическим разрядом ударила мысль: с сегодняшнего дня это и есть моя действительность. Один в квартире с тарелкой плавающих в кетчупе дешевых макарон… А Ксения считает его экологическим преступником.

Гелас будто и не заметила, как Том внезапно скис.

– Да, еще немного про действительность: я звонила Авроре час назад.

Ему вовсе не хотелось обсуждать здоровье Кнута, но он был слишком подавлен, чтобы протестовать.

– Его перевели в интенсивку. Врачи подозревают отравление. Дети приходили навестить. Аврора пыталась их отговорить, но они и слушать не хотели…

Глаза ее наполнились слезами. Том спросил себя, испытывает ли он такое же искреннее сочувствие.

– Отравление? – вяло спросил он. – Я думал, какая-то инфекция.

Гелас помолчала. Отхлебнула вина.

– Одно мне интересно, – произнесла она внезапно охрипшим голосом. – Кому это выгодно?

– Что – это?

– Не притворяйся, Том. Ты наверняка задавал себе тот же вопрос. И он особенно важен сейчас, когда Кнута совершенно очевидно отравили.

Конечно, он задавал себе этот вопрос. Но сейчас, в связи с возможным назначением его исполняющим обязанности отравленного Кнута, ему очень не хотелось об этом говорить. Он как бы заинтересованное лицо. Хотя на самом деле не особенно заинтересованное. Лицо, заинтересованное в обратном: чтобы это назначение не состоялось. Ладно…

– Кому выгодно? Догадайся с трех раз, – тихо сказал он.

– Русские?

– Без Кнута, без его напора требование отстегнуть газ для Швеции в обмен на эксплуатацию нашего шельфа уйдет в песок…

– То есть никакой шведской ветки не будет, – продолжила она его мысль. – Конечно, вся эта идея со шведской веткой для русских как кость в горле. Их главная мысль – поставлять миллионы кубов в Германию. Сделать ее зависимой.

– Ты довела мою мысль до конца.

– И что это значит? Значит, Кнута мог отравить кто-то, кто работает на русских? Они просто-напросто хотят избежать политически двусмысленного и экономически невыгодного проекта? Я имею в виду ответвление от трубы?

– А вот этого я не говорил.

Говорить-то он и в самом деле не говорил, но думал. Обмозговал и решил: слишком далеко идущая теория, что-то из области теории заговоров. Вроде утверждения, что Кеннеди ликвидировало ЦРУ.

Гелас словно прочитала его мысли и неожиданно сформулировала теми же словами:

– Говорить не говорил, но думал, признайся… Кто еще? Том… – она посмотрела на него своими лучистыми черешневыми глазами. – Если мы с тобой будем вилять друг перед другом, кто тогда вообще сможет трезво оценить эту чертовщину?

– Русские вряд ли пошли бы на такую авантюру.

Сказал и усомнился – так ли это? Бесчисленное количество исторических примеров свидетельствовало об обратном.

– Может, они подготавливают вторжение?

– Гелас… Страх перед Россией – шведская национальная черта.

Прозвучало довольно резко, но она не обратила внимания.

– Если они готовят ядерный удар у нас под носом… выглядит довольно угрожающе.

– Ну-ну… полеты бомбардировщиков не имеют ничего общего с ядерным ударом. Меня, кстати, бесит, когда люди по привычке малюют черта. Русские, в общем, довольно прагматичны и рациональны. Чаще всего…

Гелас смотрела в бокал, словно надеялась найти там ответ на мучившие ее вопросы.

– Том… а с кем Кнут встречался в «Дипломате»?

– Должен был приехать замминистра энергетики… но он прислал какого-то замзама.

– То есть заместителя заместителя? Или заместителя заместителя заместителя?

– Не знаю кого… но, по-видимому, уполномоченного озвучить взгляды русских на этот вопрос.

– Но Кнуту показалось, что тот вообще не в курсе вопроса.

– Может быть, показалось. Зачем тогда вообще кого-то посылать? Притянуто за уши.

– А мы можем выяснить, кто это был?

– Я сегодня звонил в Минэнерго России. Тот, с кем я говорил, не знает, но пообещал уточнить.

– Наверное, только я повсюду вижу привидения.

– Мы закрываем!

Погасла каждая вторая лампа потолочного освещения.

Они перешли из остекленного патио в зал. Наконец оставили в покое Кнута. Удалось найти столик, и они болтали обо всем, что приходило в голову. Кроме работы.

Допили бутылку, заказали вторую.

Время бежало быстро. Скоро закроется и основной зал таверны. Тому стало нехорошо при мысли, что надо возвращаться в пустую квартиру на Карлавеген.

– Я не хочу, чтобы ты уходил, – сказала Гелас.

В ее голосе прозвучала такая свободная уверенность, что он молча кивнул: не уйду.

Из больших окон Королевской библиотеки лился теплый, мудрый свет. Он вспомнил ночные прогулки после закрытия студенческих клубов в Упсале. До России, до Ребекки, до «Свекрафта». Молодость и свобода.

Тогда он и думать не мог, что жизнь так невыносимо трудна.

Том глубоко вдохнул морозный воздух и посмотрел на небо. Снегопад кончился. Миллиарды звезд моргали в бархатно-черном небе.

Вино, милая ему женщина рядом. Она взяла его за руку, и он вдруг с пронзительной ясностью понял, как ему хотелось бы остановить это мгновение навсегда: звездное небо, теплая женская рука и спящий город вокруг.

– Пойдем ко мне, – не то спросила, не то решила Гелас.

Сонни

Главная контора СЭПО, Сольна, январь 2014

Телефон зазвонил в ту самую секунду, когда Сонни подтащил к лифту последнюю картонную коробку. Ему хотелось разобраться с переездом до того, как начнут приходить на работу бывшие коллеги – антитеррористы. Он поставил на пол тяжелую коробку – в ней, переложенные пупырчатым пластиком, лежали его любимые тарелки.

– О’кей, через минуту буду.

Внес коробку в лифт и потянулся к кнопке, под которой было написано: KS. Контршпионаж. Его новое и в то же время старое, привычное место. Легкий озноб удовлетворения.

Жизнь налаживается.

Он опять там, где и должен быть. На своем месте.

Так и пошел, с коробкой в объятиях, в офис шефа. Сказал – через минуту, значит, через минуту. Некогда тащить ее в свой кабинет.

Челль стоял возле своего суперсовременного письменного стола. Стол мог подниматься, опускаться и наклоняться вперед и назад – нажатие кнопки на пульте. Наклоняться вбок, кажется, не мог. Зачем все это нужно, у Сонни не хватало ума понять. На стуле для посетителей сидел худой, жилистый человек. Марафонец, мысленно определил Сонни.

– Могу я поставить эту штуку здесь? Не навсегда, разумеется.

– Если хочешь – вон там у двери. А можешь держать в руках. Меньше ненужных жестов.

Притворно-серьезная физиономия в бухгалтерских очках. Сонни улыбнулся и с облегчением пристроил коробку у стены.

Посетитель поднялся со стула и протянул руку.

– Йон Израельссон, Институт оборонной стратегии.

Значит, вот это кто. Сонни не раз пользовался услугами ИОС. Иногда их рекомендации были полезными, но чаще – предельно академическими, не имеющими ничего общего с реальностью рассуждениями.

– Сонни – наш главный охотник за шпионами, – представил его Челль. – Он возглавляет группу, о которой я вам говорил.

Сонни сел на второй стул рядом с марафонцем.

– Рассказывайте, к чему пришли, – Челль отпил кофе из своей неизменной кружки с эмблемой футбольного клуба «Хаммарбю». Он так и остался стоять: по его мнению, нет ничего вреднее для здоровья, чем долгое сидение.

– Я работаю с анализом проб, взятых у Кнута Сведберга. Моча, кровь, кал, биопсия тканей, – он сиял от гордости. – Чтобы вы поняли: моя специализация – радиоактивные вещества. У нас прямой контракт на эти анализы с Управлением лучевой защиты, но мы работаем и с Национальным судебно-медицинским центром.

Сонни почувствовал раздражение – к чему все эти эпилептоидные иерархические подробности? Но он был слишком опытен, чтобы показать свое недовольство. К тому же для ученого такая находка – кульминация, минута славы. Было бы несправедливо лишать парня удовольствия насладиться эффектом своих слов.

– Мы получили ответ.

С этого бы и начал. Сонни еле сдерживал нетерпение. Он никак не мог определить, какой ответ устроил бы его больше. С одной стороны, жаль несчастного парня, этого Кнута Сведберга, с другой – он очень не хотел, чтобы его теория оказалась пшиком. Что анонимный звонок был всего лишь очередным маневром. Не очень приятно начинать новую деятельность с нелепого провала, тем более доверие к нему подорвано нелепой выходкой у Бёрье.

– В организме Сведберга обнаружены следы полония-210. С большой степенью вероятности можно сделать заключение, что он отравлен именно полонием.

Челль едва заметно кивнул Сонни и наградил его пронзительно-благодарным взглядом.

А Сонни выдохнул: уф.

Спасибо неизвестному русскому информатору. Не соврал. И в то же время его окатила ледяная волна: русские отравили одного из капитанов шведской деловой жизни. Острый шахматный ход, который требует не менее острого ответа. А каким должен быть этот ответ, он не имел не малейшего представления. Защитным или атакующим?

– Все симптомы совпадают с пугающей точностью. Острая лучевая болезнь. Рвота, диарея, повреждения кроветворных органов, алопеция… выпадение волос, – расшифровал он, уловив недоуменный взгляд Челля. – К тому же массовая гибель клеток в областях, подвергшихся прямому контакту с препаратом.

– А почему его сразу не обнаружили?

– Полоний нелегко обнаружить. Альфа-лучи. У них очень низкая проникающая способность. С физической точки зрения – это ядра гелия. Полоний излучает ядра гелия и превращается в свинец-206. Для альфа-лучей, вернее, альфа-частиц, даже лист папиросной бумаги – неодолимое препятствие.

– То есть в больнице не обнаружили радиацию именно по этой причине?

– Именно так. Пока полоний находится в теле пациента, обнаружить его практически невозможно. Но в моче – да. Причем большая доза. Как только мы получили результат, позвонили в больницу и попросили взять биопсию слизистой кишечника…

– И? – нетерпеливо спросил Челль.

– Распространенный некроз… омертвение тканей. Это означает почти со стопроцентной вероятностью, что полоний попал в организм Сведберга оральным путем.

– А можно как-то определить сроки? Когда именно полоний попал в организм Сведберга?

– Да. Ответ однозначный. При такой дозе симптомы появляются очень быстро. Он должен был почувствовать себя больным не позже, чем через шесть часов после приема яда. Самое большее. А скорее всего, еще меньше.

Сонни сделал пометку в блокноте.

– А этот полоний… его же не продают в аптеках? Где его можно раздобыть? – спросил он.

– Нигде. В принципе его в состоянии выделить только страны, располагающие ядерным оружием.

– Россия?

– Ну да. Первая мысль, которая приходит в голову.

– А можно его как-то привязать к определенным технологиям? Я имею в виду, характерным для той или иной ядерной страны?

– Думаю, да. Мы уже послали пробы в AWU, Atomic Warfare Unit, в Великобритании. Они эксперты по таким делам.

– Молодцы! – искренне воскликнул Сонни.

Вот это оперативность. Он и не знал о существовании такой организации.

Зря он недооценивал ученую публику.

– Вы сказали, что ткани в кишечнике омертвели. Что это значит? Что Кнут Сведберг обречен?

– Боюсь, да.

Том

Васастан, центр Стокгольма, январь 2014

Гелас сбросила во сне одеяло и спала на спине, раскинув руки и ноги, как полированная морская звезда.

Том включил ночник и встал. Он не мог оторвать от нее взгляд.

Так непохожа на Ребекку…

Черные густые волосы, оливковая, без единого изъяна кожа. Темно-коричневые соски.

Он никак не мог поверить, что это произошло. Его коллега, с которой он проработал больше двух лет, лежит в постели совершенно голая. Неужели он переспал с упрямой и непокорной, вечно имеющей собственное мнение руководительницей отдела прессы и PR? Что значит неужели? Разумеется, переспал. И не чувствовал ни малейших угрызений совести. Наоборот – ему давно не было так хорошо. Может быть, слишком хорошо, отметил он по вечной самоедской привычке.

Редко бывает такое совпадение желаний – они хотели друг друга одинаково сильно. Главное – она хотела его. С Ребеккой давно такого не было. И когда он открыл глаза, не почувствовал ни стыда, ни вины. Ни знакомого с молодости импульса – поскорее уйти, пока она еще не проснулась.

Гелас пробормотала что-то во сне и резко перекинула голову с одной стороны на другую. И в ту же секунду на венском стуле, служившем ей ночной тумбочкой, запел мобильник.

– Сколько времени?

Том посмотрел на часы.

– Без пяти семь.

– Что за сволочь звонит без пяти семь утра? – проворчала она, выпрастывая телефон из-под вороха нижнего белья.

– Гелас.

Не прошло и двух секунд – лицо ее окаменело. Нашарила на полу блокнот и ручку. Долго слушала и качала головой, делая пометки в блокноте.

– Простите, я не расслышала ваше имя.

Сонливость как рукой сняло.

– И вы звоните из…

Пауза.

– Нет, к сожалению… К сожалению, не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Разумеется, сразу проверю. Да-да… перезвоню, как только буду что-то знать.

Она посмотрела на Тома. Лицо, будто только что прожевала таблетку хинина.

– Само собой. Да, как только буду знать, – повторила Гелас, нажала кнопку отбоя и уставилась на телефон, как будто перед ней была африканская мамба.

Том положил руку на ее колено и провел вверх по внутренней стороне бедра. Она еле заметно вздрогнула. Подалась к нему, но тут же отодвинулась и села.

– Журналист. Сказал – есть данные, подтверждающие, что Кнут отравлен.

Том похолодел.

– Отравлен?

Гелас кивнула, вскочила с постели и потянулась за халатом, висевшем на крючке у окна. Завязала пояс и подняла жалюзи. Посмотрела на заснеженный парк в свете ночных фонарей.

– Он сказал, что… – Она запнулась и посмотрела на Тома. В ее взгляде было такое отчаяние, такая безнадежность, что по спине побежали мурашки.

– Он сказал, что Кнут отравлен радиоактивным препаратом.

Том потряс головой, словно сбрасывая остатки сна, хотя уже, самое меньшее, полчаса как проснулся.

– Радиоактивным? Когда он был на «Форсмарке»? Может быть, там что-то…

Единственное разумное объяснение. «Форсмарк» принадлежит «Свекрафту». И Кнут, и он сам регулярно там бывали – произведенная на атомной станции электроэнергия составляет чуть не половину оборота компании. Но на «Форсмарке» техника безопасности – едва ли не главная забота руководства, да и не только руководства – всех сотрудников. Хотя, разумеется, экологические организации и противники ядерной энергетики утверждают: безопасность фиктивная.

Как мог Кнут подвергнуться облучению, и никто этого не обнаружил? На станции, где датчики понатыканы через каждые два метра?

Она присела рядом, погладила его по голове. Жест получился такой трогательный, что у него защипало глаза.

– Спасибо за вчерашнее, – тихо сказал он.

– Тебе спасибо, – она отвернулась.

Даже со спины видно, что напряженно размышляет.

– Журналист сказал, что «Форсмарк» ни при чем.

– Откуда ему знать?

– Его отравили полонием. На станции нет и следа этого элемента.

– Полонием? Я помню название… в честь Польши, родины Мари Склодовской. Но что это за штука – понятия не имею.

– Как и я, – кивнула Гелас. – И журналист мог приврать. Слышал звон, да не знает, где он. Но… ты же знаешь симптомы острой лучевой болезни?

Он не знал. К своему стыду. Хотя и работал на предприятии, эксплуатирующем ядерную станцию, мысль о возможном выбросе радиоактивности даже в голову не приходила. Но Гелас, похоже, знала все.

– Рвота, диарея, анемия, выпадение волос. Все совпадает.

– Но тогда… тогда где он мог подхватить эту дрянь? Где он мог подвергнуться облучению?

– Я не понимаю… – Гелас на каждом слове поставила ударение.

Айфон, который она так и не выпускала из рук, опять задребезжал.

– Гелас Дирави.

Добежала до постели и схватила блокнот.

– Нет-нет… я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Я свяжусь с вами, когда буду что-то знать, – она кивнула собеседнику, который ее не видел, и начала быстро-быстро что-то писать.

Нажала кнопку отбоя и зазывно подмигнула Тому.

– Тебе лучше уйти. Мне надо звонить председателю совета директоров, а через четверть часа у подъезда появятся репортеры.

Том пошел домой. Он был довольно легко одет, во всяком случае, не для долгих прогулок, но холода не чувствовал. Из головы не выходили слова Гелас – у Кнута лучевая болезнь. Может быть, его облучили намеренно? Не надо забывать, что он незадолго до этого встречался с русским. Непонятно, с кем… Каким-то помощником замминистра, который вместо делового разговора о «Западном потоке» бубнил что-то о вечной дружбе между странами-соседями.

Может быть, этот русский и облучил Кнута каким-то загадочным образом?

Он пересек Свеавеген и двинулся по Тегнергатан на север. Под тонкими ботинками скрипел слежавшийся снег.

Кнут.

Не только шеф и руководитель – друг. Близкий друг. Был, во всяком случае, пока Том не начал подозревать, что Кнут спит с Ребеккой. Теперь он не знал, что и думать.

Жизнь состоит из случайностей. Если бы он не подошел к двери ванной и не подслушал разговор Ребекки с любовником, так бы и продолжал жить в наивной вере, что Кнут – его ближайший друг. И не только ближайший – самый надежный. Самый надежный из людей, кого Том когда-либо встречал. Если бы не идиотская история с Ксенией, он тоже поехал бы с Кнутом на встречу с русскими в отеле «Дипломат». И как бы тогда все повернулось?

И его бы облучили?

По спине пробежал холодок. Он свернул на Биргер Ярлсгатан к Стюреплану. Надо обязательно забежать домой и принять душ, а потом в контору. Может быть, только в воображении, но его не покидало ощущение, что от него пахнет лимонными духами Гелас. Память о ночи, которая уже казалась нереальной.

Забежал в кафе позавтракать. Достал смартфон и быстро просмотрел новости. И «Дагенс Нюхетер», и «Афтонбладет», и «Дагенс Индустри» – новость об отравлении главы «Свекрафта» на первой полосе. Но информация минимальная, и никакого обсуждения.

Хотел позвонить Гелас и узнать, нет ли чего нового, но решил подождать – еще только восемь утра. Ей сейчас наверняка приходится отбиваться от прессы. А через час он и сам будет в конторе.

Расплатился и пошел домой. Принял горячий душ, вспоминая Гелас, с сожалением смыл последние ольфакторические следы ее тела. Вышел, обернувшись полотенцем, из душа и вдруг почувствовал такую слабость, что вынужден был прилечь. Тишина в квартире внезапно оглушила его. Еще несколько месяцев назад здесь все было полно жизни. Разбросанная одежда, посуда в раковине, хлебные крошки на столе. Дети ссорились, заводили стерео на полную мощность, хлопали дверьми.

Он совершенно не подготовлен к этому гробовому молчанию.

На секунду захотелось, чтобы все вернулось на место, но тут же вспомнил объятия Гелас, теплоту ее тела. Все это так необычно… Он вдруг ощутил полноту жизни с такой силой, что подумал: а не первый ли раз с ним такое?

Гелас – полная противоположность Ребекке. Открытая, приветливая. Полна энергии. Щедрая… Ребекка… той всегда нужно что-то взамен.

И ему впервые пришла в голову мысль: а может, так и лучше. Ясно же, что с Ребеккой все кончено. Жизнь продолжается.

Короткая мелодия телефона. Гелас.

– Ты сидишь дома?

– Да, – почему-то ему не хотелось говорить, что он не сидит, а лежит.

– Я говорила с врачом Кнута в Каролинке. Это правда. У Кнута в крови смертельная доза полония. И… ты не успел посмотреть биржу?

– Нет… – Том посмотрел на часы. Десять минут десятого. Биржа только что открылась.

– Наши акции упали на десять процентов. Я попросила остановить торги до нашего пресс-релиза. Они согласились.

– А Кнут? Он как… выживет?

Ответа на этот вопрос Том не получил.

Сонни

Страндвеген, центр Стокгольма, январь 2014

Сонни с трудом влез в белый тесноватый защитный костюм, надел бахилы и попробовал противогаз – работает. Начальник операции, он же инструктор из УЗОГО – Управления защиты общества и гражданской обороны, – проверил у всех антирадиационную защиту. Дошел до Сонни и покачал головой.

– Никаких зазоров, – буркнул он, опустился на колени и подтянул бахилы так, чтобы они плотно облегали голеностоп.

После этого встал и поправил миниатюрный желто-оранжевый счетчик Гейгера у Сонни на животе. Сонни тут же вспомнил конец пятидесятых – начало шестидесятых, когда весь мир замер в ожидании атомной войны. Тогда счетчики были величиной со швейную машину.

– Защитные очки сидят нормально?

Сонни кивнул. Еще одно воспоминание – где-то он прочитал в связи с Чернобыльской аварией, что главное – защитить живот и глаза. Но это про гамма-лучи. Наверное, с альфа-излучением все по-другому, но он либо забыл, либо не дочитал до конца.

Ему совершенно не было страшно. Но напряжение зашкаливало – удастся ли здесь, в отеле «Дипломат», найти хотя бы следы вещества, которым отравили Кнута Сведберга?

Уже известно, что следовое излучение обнаружено и в конторе «Свекрафта», и у Кнута в квартире – он вызвал «скорую» уже из дома.

Обвел взглядом свою группу. Похожи на выстроившихся в ряд снеговиков в противогазах.

– Значит, так, – сказал инструктор. – Там, внутри, маску, перчатки и очки ни под каким видом не снимать. Ресница попала в глаз, колет – терпеть. В чем-то не уверены – спрашивайте меня. Вопросы?

Снеговики покачали головами. «Еще бы морковки вместо носов», – подумал Сонни.

Стройной группой вышли из закрытого служебного автобуса УЗОГО и двинулись к вращающимся стеклянным дверям отеля «Дипломат».

Гости отеля в лобби уставились на них, как на инопланетян. Послышались нервные смешки. После долгого обсуждения решили: эвакуировать отель, только если будут найдены следы полония-210.

Специалисты рассеялись по нижнему этажу, но кое-кто, как и Сонни, остался в лобби. Они работали, а он смотрел на подернутые пеплом малиновые скелеты дров в огромном камине, на скупые языки пламени… Кнут, приехав на встречу с русским чиновником, наверняка подошел к камину погреть руки.

У снеговиков свои методы. Сонни смотрел, как они колдуют со своими счетчиками. Проверяют пол, стойку администратора, каждое кресло. Похожи на факиров – подносят свои волшебные палочки к густавианскому шкафчику и ждут, когда из него вылетит голубь. Сонни, чтобы не путаться под ногами, подвинул уже проверенное кресло к камину и сел.

Что мы предполагаем?

Что мы уже знаем?

Что нам надо узнать?

Надо рассортировать вопросы. Составить четкий план действий. Избежать дублирования и топтания на месте.

Он любил эти головоломки. По этой части ему не было равных. Разве что Челль.

Несколько месяцев до пенсии. Еще два дня назад, не зная, куда себя пристроить в отделе антитерроризма, он чуть не дни считал. Сейчас скорый уход представлялся в виде черного гробового занавеса с кистями.

Что мы имеем на текущий момент? Ему всегда казалось странным это выражение: момент, а течет; понять невозможно. И никто не может объяснить, разве что Эйнштейн, но он давно умер… Ну что ж, момент так момент. Пускай течет. Подразделения из УЗОГО и полицейские проверили все точки, где Кнут Сведберг побывал с седьмого по девятое января – день, когда он заболел. Его дом, служебный кабинет, другие помещения в «Свекрафте», контора благотворительного фонда в Старом городе, где он состоял в правлении, шикарный спортивный зал, принадлежащий одному из членов королевской семьи. Ресторан «Южное бистро» на Сёдермальме.

«Это ваша работа?» – мысленно спросил Сонни и представил себе массивное здание русского посольства на Йорвелльсгатан за тюлевым пологом снегопада.

Вспомнил бывшего президента Украины – того травили, кажется, таллием, он так и остался с изуродованной физиономией. Еще говорили что-то о диоксинах. Болгарский диссидент Георгий Марков – его кольнули зонтиком, обработанным рицином. Либо, может быть, выстелили растворимой капсулой из этого самого зонтика. Тогда был рицин. В самом центре Лондона, на мосту Ватерлоо. Маркова спасти не удалось.

Но полоний? Насколько ему известно, полоний никто и никогда не использовал. И, разумеется, шансы врачей сразу поставить диагноз мало отличались от нуля. Что это значит? Это значит вот что: те, кто это сделал, рассчитывали, что никто и никогда не узнает, отчего погиб нестарый, спортивный мужчина.

Задумано почти безупречно. Так действовал КГБ, почему бы наследникам не воспользоваться их опытом?

А теперь главное: именно ему, а не кому-то еще позвонил неизвестный и раскрыл тайну внезапной болезни Сведберга.

Кто мог знать?

Напрашивается вывод: тот, кто принимал в этом участие. Кого обошли в карьерном росте. Или, может быть, совесть зашевелилась.

Боковым зрением Сонни заметил, что инструктор уставился на него как на сумасшедшего и что-то крикнул – Сонни с первого раза не разобрал, что.

– Встань с кресла! – заорал тот через маску. – Ты что, не слышишь? Счетчик трещит!

Сонни вскочил с кресла.

– Не слышал, что ли?

Сонни виновато покачал головой, чувствуя себя полным идиотом. Как он мог не слышать сухое, мертвое потрескивание счетчика Гейгера? Должно быть, виновата негромкая джазовая музыка в неизвестно где спрятанных колонках. Или чересчур уж погрузился в невеселые пенсионные размышления.

Инструктор подошел к креслу, провел над ним датчиком и судорожно выпрямился.

– Максимальное излучение! Черт, мы должны немедленно эвакуировать гостей и персонал.

Инстинкт не подвел. Именно в этом кресле сидел Сведберг. У камина. Когда пришел на встречу? Но тогда… тогда же никаким полонием еще и не пахло! Значит, после: присел у огня обдумать разговор.

Сонни рефлекторно поднес руку к собственному заду, и ему стало страшно. Представил, как невидимые частицы пробираются через его защитный комбинезон и впиваются в голые ягодицы.

Он вышел на улицу и наблюдал за неиссякающим людским потоком – началась эвакуация. Пожарный колокольчик звонил громко и тревожно. Гости поначалу выкрикивали какие-то угрозы – решили, должно быть, что их побеспокоили ради учебной пожарной тревоги. Но, завидев инопланетян-снеговиков в защитных костюмах и череду автобусов у подъезда, перепугались и начали засыпать вопросами. Прибыли и пожарные машины с включенными сиренами. Парадная, чопорная Страндвеген выглядела так, будто население спасается от воздушного налета.

Приехал Челль Бьюрман и сразу подошел к инструктору, рядом с которым стоял растерянный Сонни. Он уже побывал в автобусе, снял защитный костюм – инструктор сам проследил, чтобы не только одевание, но и раздевание прошли строго по протоколу. Все это напомнило Сонни репортаж по ТВ о борцах с вирусом Эбола – как они переодеваются после рабочей смены.

– Можете вкратце описать ситуацию? – обратился Челль к инструктору.

– Самый высокий уровень альфа-излучения в кресле, где сидел ваш коллега.

– Значит, у Сонни уже не будет детей, – с притворной грустью констатировал Челль.

Руководитель группы принял шутку Челля всерьез.

– Нет-нет, никакой опасности нет. Пока препарат не попал в организм, никакой опасности нет. Не волнуйся, Сонни. У альфа-излучения проникающая способность ничтожна. Чтобы нанести вред, нужен прямой контакт.

Сонни небрежно кивнул – никто и не волновался. На самом деле он был испуган – там, за огромными сводчатыми окнами «Дипломата», притаился невидимый и от этого еще более страшный враг.

– Значит, тебе повезло. Срочно делай ребенка, – сказал Челль.

Все время старается пошутить, хотя по выражению лица было понятно, что и ему не по себе.

– Есть и другие точки, – продолжил инструктор. – На кухне, в посудомоечной машине, на сервировочном столике. Мы должны пройти все номера на всех этажах. Это долгая история.

– Все произошло именно здесь, – уверенно сказал Сонни.

Челль согласно кивнул и медленно, как бы на ощупь, произнес:

– Отравление смертельным радиоактивным препаратом в центре Стокгольма. Если за этим стоят наши старые русские друзья, будут очень серьезные последствия.

Челль прав. Эксперты из института сказали однозначно: полоний могут выделить только страны, обладающие ядерным оружием. Несколько лет после развала Советского Союза все время шли разговоры – велика ли опасность утечки ядерного материала. Но сейчас русские навели порядок. Полный контроль за боеголовками и другими материалами, которые можно использовать, чтобы сделать примитивную, так называемую «грязную» атомную бомбу. Так что, если это и в самом деле русские, то отравление Кнута наверняка санкционировано государством.

Еще раз подтверждается опасение – настает новый ледниковый период в отношениях стран-соседей.

Сонни вспомнил: Кнут упорно добивался от русских возможности построить шведскую ветку трубы.

– Думаю, шведы могут забыть про сибирский газ, – сказал Сонни не столько Челлю, который пристраивал под верхнюю губу мешочек снюса, сколько самому себе.

К тому же Челль, похоже, и не расслышал его прогноз.

– Значит, так, – сказал Челль серьезно и с нажимом. – Я не сдамся, пока мы не найдем эту сволочь. – Это не просто заказное убийство. Это общественно опасная деятельность. Представьте, что кто-то еще пострадал… Дети, персонал, гости отеля…

Подошел полицейский. Он обратился к инструктору – видимо, посчитал его за главного.

– Докладываю: семья Кнута Сведберга эвакуирована. Каролинский госпиталь закрыл все палаты, где находился отравленный. Сведберг изолирован, посещения отменены.

– Сволочи, – повторил Челль. – Никогда не думал, что русские могут на такое решиться.

– Они не рассчитывали, что все выплывет наружу, – сдержанно напомнил Сонни.

И все же кто ему позвонил?

Том

Главная контора «Свекрафта», январь 2014

В «Свекрафте» царил невиданный хаос. Том это понял с первой секунды, когда перед ним раздвинулись двери вестибюля. Ильва, секретарь, вцепилась в руки двух молодых сотрудников, имена которых Том не знал, и смотрела как прикованная специальный выпуск новостей. Бизнес-канал, на котором обычно показывают постоянно меняющиеся цифры курсов акций на бирже. Мелькнуло лицо Кнута, потом что-то с похоронной физиономией произнес диктор, и появился зубчатый график – акции «Свекрафта» неуклонно падали.

Он прошел по коридору с множеством дверей по сторонам и остановился перед огромным кабинетом генерального. Еще сквозь стекло он увидел Гелас со скрещенными на груди руками и Стефана Хольмена, заведующего финансовым отделом. Тот сгорбился на стуле, спрятав лицо в ладони.

Том вошел и закрыл за собой дверь.

Гелас встретилась с ним взглядом. Глаза ее еле заметно просияли, но она тут же отвернулась и внятно произнесла:

– Пришел Том Бликсен.

Он немного удивился – все и так наверняка заметили, что он пришел. Но сразу догадался – оказывается, она с кем-то говорила по громкой связи.

Огонек в ее глазах исчез – лицо предельно серьезно и сосредоточено. Верхняя пуговица шелковой блузки оторвалась, и он заметил бретельку лифчика – того самого, что был на ней вчера.

– Том, – Гелас подняла бровь, – у нас председатель правления на линии. Из Ниццы.

– Есть самолет в двенадцать часов, – послышался хриплый, сильно искаженный микрофоном голос. – Должен прибыть в контору около четырех.

– Хорошо, мы должны обсудить стратегию поведения с масс-медиа. Я набросала Q&A[15]. Сейчас пошлю, просмотрите в самолете.

– Хорошо. На этом кончаем – пора паковаться. Увидимся через несколько часов.

Оглушительные короткие гудки, как в театре: главный герой понял, что возлюбленная его покинула, и так и остался стоять, тупо вслушиваясь в короткие возгласы отключенного телефона.

Гелас, внезапно обессилев, опустилась на стул.

В кабинете наступила тяжелая тишина. Еле слышное гудение вентиляторов и отдаленный шум движения с улицы.

– Что мы еще знаем? – спросил Том после долгой паузы.

– О Кнуте – ничего.

Стефан выпрямился на стуле и пригладил редкие темно-русые волосы.

– Торги на наши акции приостановлены в четверть десятого утра, – сказал он, не отрывая глаз от стола. – За пятнадцать минут упали на двадцать пять процентов. Биржа требует важной информации. Они не могут затягивать перерыв.

– Важной? – переспросил Том. – Мы и сами не прочь ее узнать.

– Вот именно. В первую очередь информация нужна нам. Я звонила в полицию. – Гелас пожала плечами и передразнила скороговоркой без интонаций: – «На этой стадии предварительного расследования мы не можем разглашать результаты». У твоего попугая, Стефан, и то больше узнаешь.

Стефан невольно улыбнулся, хотя поводов для улыбок было мало.

А Гелас не улыбалась.

– Я, конечно, информировала правление. Вечером соберется экстренное совещание. Я должна представить ситуацию – и что я им представлю? Я же ничего не знаю. А журналисты из штанов выпрыгивают. Телефон не умолкает.

– А что ты им говоришь? – спросил Стефан.

– Что я им говорю? Все, что знаю. Иными словами – ничего.

В дверь постучали, и вошла Ильва, секретарша приемной.

– Том, к тебе пришли. Из полиции. Насколько я поняла, из полиции безопасности, – последние слова она почти прошептала, словно боялась, что услышит кто-то посторонний.

Стефан покосился на Тома, резко встал и вышел.

Том встретился глазами с Гелас.

– Теперь все начинается, – сказала она и покачала головой.

– Мое имя Сонни Хельквист, я комиссар отдела контршпионажа в СЭПО.

Невысокий, крепко сложенный, с кустистыми, не особо ухоженными усами. Лет, наверное, шестидесяти. Сильно поношенный горчичный свитер. Джинсы тоже не вчера куплены.

– Понимаю, – сказал Том.

Частично соврал: он совершенно не понимал, почему СЭПО интересуется именно им.

– Хочу поговорить о вашем шефе, Кнуте Сведберге. Ничего не имеете против записи? – не дожидаясь ответа, положил свой смартфон на стол и потыкал в дисплей.

– Нет-нет, пожалуйста… – Том думал о другом: почему так внезапно ушел Стефан?

Сонни откинулся на стуле и пробормотал скороговоркой дату, время, фамилии: Тома и свою.

– Что с Кнутом? – спросил Том, когда он кончил бормотать.

Сонни разгладил усы безымянным пальцем.

– Мы до этого дойдем. Вы должны знать, что расследование случая отравления проводится стокгольмской полицией, а не нами. Хотя определенное сотрудничество, разумеется, имеет место… Итак: сколько лет вы работаете с Кнутом?

– Пару лет. До две тысячи девятого года я работал в России, а потом в Лондоне – я и моя самбо[16]. Кнут пригласил меня в конце две тысячи одиннадцатого года. Можно сказать, что после Москвы это первая настоящая работа. Конечно, у меня были консалтинговые задания, но Кнут открыл мне двери в большое… по-настоящему большое хозяйство.

Сонни пометил что-то в блокноте.

– А в Москве вы работали в «Пионер Капитал»?

– Именно так. Инвестиционный банк.

– Его потом купил «Леман Бразерс»? – Сонни смотрел на него с нескрываемым интересом.

Том немного удивился его осведомленности.

– А вот это не совсем так. Они собирались купить «Пионер», но «Леман Бразерс» обанкротился до того, как сделка состоялась.

– То есть хозяева не успели продать «Пионер» на пике рынка?

Вопрос прозвучал вполне невинно, но Тому пришлось постараться, чтобы скрыть напряжение.

– Можно и так сказать. Тогда очень многие разорялись, но «Пионер» выжил.

И Том потерял немалые деньги, но главным образом – Ребекка. Она была совладелицей «Пионера». Тем жарким московским летом рухнули ее надежды стать мультимиллионершей, и она, как казалось Тому, до сих пор не оправилась от этого удара.

– Вам хорошо работалось в России?

Том насторожился. Неужели этот коротыш со смешными усами в чем-то его подозревает?

– Есть свои преимущества и недостатки. Как и в любой стране, – сухо ответил он.

Сонни понимающе кивнул и опять черкнул что-то в блокноте. Забавно – ручка у него скрипела в той же тональности, что и снегоуборочная машина за окном, только потише.

– А теперь вы работаете с Кнутом Сведбергом?

– Да. Я отвечаю за наши международные дела, с особым прицелом на страны бывшего Восточного блока.

Не стал говорить про их главную с Кнутом занозу – станции на буром угле в бывшей ГДР, на которые они пока так и не нашли покупателя.

– Говорят, что вы – так сказать, кронпринц «Свекрафта». Что, если Сведберг когда-нибудь надумает уйти… или будет вынужден уйти, вы займете его место.

Разговор принимал все более и более неприятный оборот.

– Сомневаюсь… почему бы вам не спросить у тех, которые… «говорят»? – Том показал в воздухе знак кавычек – по два согнутых пальца на каждой руке.

– Вот как… – Сонни опять потрогал усы. – А каковы ваши отношения с Кнутом?

Том посмотрел в окно. Удивительный январь – опять пошел снег… что на это ответить? Кнут – его прямой шеф, ментор и друг. Все это так и было неделю назад.

– Прекрасные, – сказал он вслух и добавил: – Мы очень близки.

– Общаетесь помимо работы? В частной жизни?

«Совершенно нейтральный тон, он словно цитирует эти вопросы из какой-то сэповской методички. Это только фасад, – решил Том. – Надо отвечать как можно короче».

– Да. Мы общаемся с Кнутом и его женой Авророй.

Сонни слегка кивнул и начал перелистывать блокнот, словно искал там подсказку – какой следующий вопрос он должен задать.

– Ваша бывшая самбо, Ребекка, должна была встретиться с Кнутом, но он заболел.

Вот оно что… значит, это правда.

Ее курлыканье в ванной. Яркий макияж, облегающее платье. Она вырядилась для Кнута.

У Ребекки и Кнута был роман.

И ее вспышка при уходе – параноик! психопат! – не что иное, как дешевый спектакль.

Его даже затошнило. Наверное, он сильно побледнел, потому что Сонни спросил с участием:

– Вам принести воды?

Том молча кивнул, стараясь унять дрожь в руках.

Сонни принес ему кружку. Том принял ее обеими руками – так сильно дрожали, что он боялся расплескать воду.

– Что вам было известно про отношения Ребекки и Кнута?

– До сегодняшнего дня – ничего.

– Понятно… прошу извинить за неприятную новость. Боюсь, нам позже придется вернуться к этой теме, так что извиняюсь еще раз заранее. А сейчас… у меня есть еще несколько вопросов. В четверг девятого января у Кнута была назначена встреча в отеле «Дипломат». Это так?

– Да. Он должен был встретиться с заместителем министра энергетики России. Я тоже должен был поехать, но вместо этого был вынужден явиться к директрисе школы, где учится моя дочь.

Сонни поднял бровь.

– Почему?

Том глубоко вдохнул. Ему почему-то стало спокойнее.

– Она просила срочно приехать. Дочь украла что-то в магазине.

Сонни неожиданно добродушно рассмеялся.

– Да… к счастью, это серьезное преступление не подлежит расследованию в полиции безопасности.

– Кто вас знает, – натужно пошутил Том. – Сегодня – персик в магазине, завтра – государственный секрет.

– Вы помните фамилию партнера Кнута по переговорам?

– Нет. Секретарша, которая мне звонила, сказала, что они еще сами не знают, у кого из заместителей министра будет возможность прилететь в Стокгольм. Для справки: у министра семь замов. Так и сказала: один из заместителей. Мы вели долгие переговоры с русскими относительно газопровода, который они хотят протянуть через Балтику.

– Вы имеете в виду «Западный поток»?

– Совершенно верно.

Сонни наклонился и пристально уставился на Тома, слегка постукивая своей скрипучей ручкой по столу.

– И как прошла встреча?

– Кнут сказал – очень странно. Замминистра так и не приехал, а на встречу явился… как бы вам сказать… некто. Человек, по мнению Кнута, очень слабо разбирался в проблеме. Даже вообще не разбирался. Говорил общие слова об отношениях России и Швеции. В общем, переливал из пустого в порожнее. Я думаю, русские пока не приняли никакого решения и послали первого попавшегося болтуна. Типичная тактика оттягивания времени. Послать чиновника, у которого нет ни права, ни возможности принимать решения.

– Так все же… с кем Кнут встречался в «Дипломате»?

Том внезапно почувствовал себя идиотом.

– Я не знаю…

Опять заскрипела ручка, и Том понял, что не только чувствует себя идиотом, но и выглядит как идиот. Но это ладно бы. Выходит, он соучастник преступления.

– Что с Кнутом?

– Состояние критическое. Мы получили подтверждение – его отравили полонием. Вам знаком такой элемент?

– Вообще-то нет. До сегодняшнего дня не был знаком. Гелас, руководитель PR-отдела, узнала от журналистов, что Кнута отравили полонием. Я, естественно, посмотрел в Википедии. Радиоактивный элемент…

– Полоний-210. Радиоактивный изотоп, излучающий мощный поток альфа-частиц. Альфа-лучи очень опасны. К счастью, у них ничтожная проникающая способность. Их задерживает обычная бумага, – Сонни взял со стола конверт и помахал им в воздухе. – Даже папиросная, – вспомнил он слова марафонца из Института оборонной стратегии. – Ничего страшного, пока эти частицы не попадают в организм. При прямом контакте с внутренними органами смертельно опасны.

– И Кнут?..

– Да. И мы пытаемся понять, как это могло произойти. Насколько мне известно, на атомной станции «Форсмарк», которой вы владеете, ни о каком полонии и речи нет?

– Я не эксперт в атомной энергетике, но наверняка нет. Кто-то уже сказал. Вы считаете, что его отравили намеренно?

– Самое вероятное, дозу полония он получил с едой или питьем, – Сонни не ответил на его прямой вопрос. – И у нас есть все основания считать, что это произошло именно во время встречи в отеле «Дипломат». Там обнаружены следы полония. Мы говорили с Кнутом Сведбергом. Он сказал, что пил чай во время встречи. Зеленый чай.

– Он выживет?

– Об этом надо спрашивать врачей, – физиономия Сонни не выражала ровным счетом ничего. Он достал из портфеля конверт, вынул две нечеткие черно-белые фотографии, распечатанные в формате А4, и продолжил: – Это снимки с камеры наблюдения отеля. Человек, с которым Кнут встречался девятого января.

Том долго рассматривал распечатку. Нестарый, аккуратно одет, сквозь редкие волосы просвечивает лысина.

– Никогда его не видел. Но это не заместитель министра. Я их всех знаю.

– И мы знаем, – кивнул Сонни. – Его фамилия Смирнов.

– Смирнов – одна из самых распространенных фамилий. Как Свенссон или Юханссон.

– Представьте себе, и мне пришла в голову та же мысль, – Сонни бледно улыбнулся. – Но мы узнали, что, хоть фамилия и заурядная, ни у одного из заместителей министра никаких Смирновых в помощниках нет. Мало того – в российском Министерстве энергетики ничего не слышали про предстоящую встречу с Кнутом Сведбергом.

«Допрос. Никаких сомнений – меня допрашивают, – подумал Том. – Уже полтора часа. Будет этому когда-нибудь конец?»

– Вот так, Том, – сэповский следователь впервые назвал его по имени. – С сегодняшнего дня вы дали подписку о невыезде.

– Подписку? Я никаких подписок не давал. Что вы имеете в виду?

– Сейчас дадите. Я имею в виду именно то, что говорю. Вы не имеете права покидать пределы Швеции, а если попытаетесь, вас задержат. И я попросил бы в ближайшее время обеспечить вашу полную доступность.

Том просто-напросто не знал, что на это сказать. Ярость и в то же время отвратительная, тоскливая беспомощность. Более чем странная история. Он вспомнил свои мысли утром: все на свете диктуется случайностью. И сейчас набор случайностей поставил под сомнение его репутацию. Его подозревают в шпионаже. Мало того, в убийстве.

Может быть, он и вправду кронпринц «Свекрафта». Был кронпринцем. И да, Кнут спал с Ребеккой. Но, бог ты мой, неужели в СЭПО и вправду считают, что он причастен к отравлению Кнута?

Это же Швеция, а не Россия… Правовое государство. Здесь не хватают людей только потому, что они кому-то неудобны.

– Меня в чем-то подозревают? – сухо спросил он и внезапно успокоился.

– Вы умный человек, Том. Это видно за километр. Неужели вы сами не понимаете, что организовали встречу вашего шефа с человеком, который с большой долей вероятности его отравил? К тому же вы даже не знаете, с кем именно. Особенно отягчающих обстоятельств два. Во-первых, вы как бы случайно не поехали на встречу с русским, а во-вторых, ваш шеф спал с вашей женой.

Хайнц

Атомная станция «Форсмарк», Эстхаммар, январь 2014

На душе у Хайнца Браунхаймера было, мягко говоря, скверно. Конечно же он понял, что, сам того не зная, принял участие в отравлении Кнута Сведберга. Об этом писали все газеты, хотя полиция еще не дала официального подтверждения. Сам того не зная… он мысленно плюнул себе в лицо. Как это не зная? Он прекрасно понимал, у операции, в которой он против воли принял участие, другой цели и быть не могло: тайно убить человека. А может, и нескольких.

Он работал на «Форсмарке». «Форсмарк» принадлежал «Свекрафту», а «Свекрафт» возглавлял Сведберг. Следовательно, Кнут Сведберг и был главным шефом Хайнца Браунхаймера. Вот этого главного шефа он и отравил.

Хайнц откинулся в конторском кресле и закрыл глаза.

Ему не давала покоя и другая мысль.

Все долгие годы после развала Союза его медленно, но верно убаюкивало чувство собственной безопасности, перешедшее со временем в уверенность: он, Хайнц Браунхаймер, – свободный человек.

А теперь его жизнь в руинах. Этот человек из Центра отшвырнул его на двадцать лет назад и ткнул носом в прошлое, когда он был всего лишь крохотным подшипничком в необозримой машине, перемалывающей человеческие судьбы. Шашка в игре, правила которой он не понимал и не хотел понимать… хотя когда-то мечтал стать чемпионом.

Он даже игроков толком не знал.

Человек из Центра вынудил его предать все, во что он верил. Все, что уважал. И ради чего? Советский Союз, мечта всего прогрессивного человечества, распался как карточный домик, а коммунизм, его тогдашняя религия, мертв. Как и его собака.

Шпион без родины.

Давным-давно старый премьер-министр Швеции сказал: «Тот, кто сидит в долгах, не свободен».

Старик знал, о чем говорил. Хайнц никогда не расплатится со своим прошлым. Его долг слишком велик.

Но ведь когда в Лейпциге в семидесятые годы люди из ГРУ, нынешней СВР, предложили ему стать разведчиком, встать на передовую борьбы с империализмом, он ни секунды не сомневался. Он был молод и наивен, свято верил в коммунизм, мечтал строить общество, где все были бы равны, и очень гневался на империалистов, вставляющих этому святому делу палки в колеса.

В школе показывали фильмы – как несчастен рабочий класс на Западе. Он даже сейчас мог легко вызвать в памяти пожилую фрау Нимюллер, их учительницу. Она со слезами на глазах рассказывала о трагической судьбе детишек там, в капстранах. Дети собирают объедки на мусорных свалках и не знают, что капиталистический мир неумолимо движется к закату.

– Через десять лет все эти детишки будут мертвы, – говорила она, и голос ее дрожал от горя. – Все ресурсы закончатся, и их страны будут уничтожены. Стерты с лица Земли.

«Стерты с лица Земли»… На десятилетнего мальчика это пророчество произвело неизгладимое впечатление. Он несколько дней в страхе просыпался по ночам.

Мысль о том, что где-то там, на Западе, миллионы детей обречены на ужасную гибель в стертых с лица Земли странах, что никто – ни он, ни даже фрау Нимюллер – не может им помочь, не давала ему покоя. Взрослых ему не было жалко – они капиталисты, это из-за них невинных детей ждет такая ужасная судьба.

Уже в семь лет ему повязали на шею синий галстук, и он стал юным пионером-тельмановцем. Собственно, юными тельмановцами становились все. Позор, если тебя не примут сразу, а дадут срок на исправление. В восьмом классе, тоже, как и все, вступил в Союз свободной немецкой молодежи, созданный по образцу советской комсомольской организации.

Пионерия, комсомол, партия.

У него не было выбора.

Хайнц постоянно повторял про себя: у меня не было выбора. Как мантру.

У меня не было выбора.

Его картина мира впервые дала трещину, когда он прибыл на Запад. Медленно, но верно врастал он в систему шведского «народного дома», где все, от премьер-министра до маляра, были на «ты», где высшие чины государства ходили в кино, таскали пакеты из продуктовых лавок и покупали себе одежду в обычных магазинах. Где, как ему казалось, не было ни одного человека, не охваченного социальной защитой. Конечно, это были «тучные годы» – долгие годы нейтральная Швеция, сохранившая свою нешуточную промышленность, была главным поставщиком восстанавливающейся после военной разрухи Европы. И новые правители решили так: главное условие здорового общества – справедливость и социальная защита.

Если бы его сейчас спросили о политических убеждениях, он, не раздумывая, ответил бы: социал-демократ. И на выборах ему бы даже в голову не пришло голосовать за ослепленных несуществующим идеалом, далеких от реальностей мира коммунистов. Это было так же невероятно, как если бы ему в юности сказали, что стоит подумать, а не проголосовать ли за кого-то еще, а не за коммунистов. Впрочем, тогда и выбора такого не было. Других партий просто-напросто не существовало. Только компартия.

Люди мало чем отличаются от овец. Идут за бараном и не думают, куда он их ведет. На сочные пастбища или на бойню.

Может быть, именно поэтому он погрузился в науку. В науке нет места для произвольных оценок. Любую идею надо подтвердить и доказать. Законами природы нельзя манипулировать, приспосабливая их под очередную идеологию, религию или коммерческие интересы.

Наука лучше человека. Честнее.

Эта мысль почему-то его успокоила.

В дверь постучали. Хайнц медленно, как после тяжелого сна, открыл глаза.

– Входите.

В кабинет заглянул Урбан.

– Привет! Не беспокою?

Он увидел полулежащего в кресле Хайнца и остановился на полушаге.

– Нет-нет, – Хайнц поспешно принял сидячее положение. – Я размышлял, кто будет отвечать за приемку топливных элементов на следующей неделе. Ингер больна, придется кому-то из вас.

Урбан подошел к нему и посмотрел на экран компьютера. Чем-то похож на его сына: такой же гибкий, льняные волосы и очень светлые глаза.

– No problem, – улыбнулся он. – И я, и Филип – оба на месте.

Хайнц кивнул – вопрос снят, – но Урбан продолжил:

– Я хотел с тобой посоветоваться. У нас какая-то фигня в показателях.

– В смысле?

– Мы проводим кое-какие тесты перед весенней проверкой… странно – показатели в бассейне выдержки топлива не сходятся с данными на панели управления. Не хочешь посмотреть?

– Само собой.

Хайнц встал и двинулся за Урбаном.

Гигантская панель управления – сердце станции. Или, вернее, мозг. Все стены полукруглого зала заняты приборами, на наклонных прилавках компьютеры, беспрерывно меняющиеся цифры и графики – показания сотен датчиков. Немногочисленные операторы в белых халатах переходят от одного сектора к другому – на первый взгляд бесцельно.

«Форсмарк-3» – самый новый и самый мощный реактор на станции. Он принят в эксплуатацию в 1985 году. Реактор кипящего типа, как и «Форсмарк-1» и «Форсмарк-2», но более мощный. Поставщик – ASEA-atom. Главное его преимущество – турбина новой конструкции с намного более высоким коэффициентом полезного действия. Для охлаждения реактора ежесекундно подается сорок кубометров воды из Балтийского моря.

Хайнц по праву считал «Форсмарк-3» частично и своим детищем и очень гордился. Станция работала бесперебойно… за исключением накладки в 2006 году, когда при плановом обслуживании вырубилось электроснабжение и резервный агрегат удалось запустить только через двадцать две минуты. Нет, уровень безопасности сомнений не вызывал. Во всяком случае, не хуже, чем в Олкилуото в Финляндии, станции, которую вечно ставят в пример.

Но! Как и все на свете, оборудование изнашивается. Его постоянно ремонтируют, залатывают и подновляют, но атомные станции, как и люди, стареют. Хайнц посчитал, что ко времени его ухода на пенсию уйдет на пенсию и «Форсмарк».

Хайнц принадлежал к группе физиков, которые были уверены, что будущее за реакторами со свинцовым охлаждением. Как только будет решена проблема коррозии, жидкий металл заменит воду, и реакторы станут еще более эффективными и надежными.

Соня, оператор реактора, помахала ему, оторвавшись на секунду от экрана.

– Привет, Хайнц! Тебе лучше?

Вопрос его ошарашил. Он не сразу вспомнил, что для поездки в Стокгольм на встречу с человеком из Центра он брал больничный лист.

– Спасибо… подцепил ангину. Должно быть, от Тувы, внучки.

– Ох уж эти дети! Ходячие бациллоносители, – улыбнулась Соня. – Даже не ходячие, а бегающие. За ними не уследишь, не то что за бациллой… Посмотри, пожалуйста, что у нас тут творится.

Она встала и подошла к одному из блоков приборов на стене. Соня заметно хромала – врожденная болезнь тазобедренного сустава. «Дисплазия, – говорила она. – Прекрасное название для рок-ансамбля».

Хайнц невольно потер собственное бедро.

– Филип недавно был там, проводил тесты в бассейне выдержки топлива. Ты знаешь, проверка и все прочее… получается, что его результаты не совпадают с нашими. Он намерил уровень воды на семь сантиметров ниже, чем показывают датчики, – она кивнула на один из приборов, потом на другой. – И температура воды на полградуса выше.

Хайнц некоторое время изучал показания приборов.

– А в остальном все нормально? Никаких других отклонений?

– Все остальное как часы, – Соня посмотрела ему в глаза. – Мы запустили программу поиска ошибок, но ничего не нашли. Через пару дней перепроверим, но я думаю, что главная причина…

– Филип, – закончил за нее Хайнц.

Она пожала плечами.

– Филип – совсем зеленый, ему еще предстоит многому научиться.

– Я помогу ему с измерениями, – предложил Урбан.

– Так и сделаем, – согласился Хайнц.

Обвел взглядом коллег – спокойные, уверенные лица. Ни тени тревоги.

Он попытался улыбнуться, но сам почувствовал, что вместо улыбки получилась какая-то двусмысленная гримаса.

Ему было не по себе. Вполне возможно, что причиной неполадок является та самая программа на флешке, которая установилась сама собой за несколько секунд.

Может быть, это и не так, но все же…

Если что-то случится на «Форсмарке» – его вина.

У меня никогда не было выбора.

Чушь. Нечего себя уговаривать. У человека всегда есть выбор. Но он, Хайнц Андреевич, выбрал сотрудничество с иностранной разведкой. И последствия расхлебывать ему, и никому другому.

Леннарт

Ватерлоо, Бельгия, 1998

Скоро семь, и вечерняя мгла уже укрыла легендарное поле битвы. Над такими местами витает некая мистическая аура… а может, только кажется.

Леннарт все время посматривал на часы, поэтому точно знал, сколько прождал, когда увидел приближающийся автомобиль. Машина проехала мимо их обычного места встречи, скрылась за углом, тут же появилась опять и остановилась на пустой парковке в паре сотен метров отсюда.

Еще было время отказаться от своего плана.

До сих пор он не определился окончательно. Конечно, это сумасшествие – бросать вызов опытному секретному агенту в его же епархии. Леннарт был совершенно убежден, что он не знает и доли той так называемой «техники выживания», в которой Кирилл как рыба в воде. Даже если он изо всех сил постарался бы понять и расшифровать мысли своего рабовладельца, наверняка бы что-то упустил.

Единственное, на что он надеялся, – Кирилл в последнее время чувствовал себя в такой абсолютной безопасности, что мог и расслабиться.

По тропинке к замершим двести лет назад пушечным стволам поднимался человек. В одном из стволов лежала папка с последними планами использования Вооруженных сил Евросоюза, часть из которых ему удалось перекопировать.

Его раздирали противоречивые чувства. Он клял себя за нерешительность.

Кирилл.

Леннарт мысленно себя похвалил – пока все шло по его плану. Все, как он и предвидел. Впервые за много лет он чувствовал себя не покорным исполнителем чужой воли, а дирижером. С невидимой палочкой в руке.

Пора.

Он повернулся и начал спускаться по другой стороне холма.

Еще ничего не решено. По-прежнему две возможности: либо незаметно скрыться в лесу, либо осуществить то, что задумал.

Мысль о возможном освобождении от многолетнего рабства соблазняла и в то же время пугала. Именно рабства. Слепого подчинения. Подчиняться человеку, которого ты уважаешь и ценишь, легко и приятно. Но когда ты подчиняешься и при этом ненавидишь своего господина… Это и есть рабство. Но он так привык, что начал считать такое положение чуть ли не нормой.

– Лена… все это ради тебя, – еле слышно прошептал он и надел перчатки.

Через пятнадцать минут, обогнув холм, он спрятался в канаве на краю парковки. Кирилл не торопился вернуться к машине. На полпути к парковке остановился и долго оглядывался, словно подозревал что-то.

У этого сукиного сына шестое чувство. Чувство опасности.

Леннарт вжался в землю.

За последнюю неделю он дважды побывал на этом месте. Проводил рекогносцировку. Он знал, что с того места, где сейчас стоит Кирилл, увидеть его в укрытии невозможно.

Кирилл припарковался не там, где рассчитывал Леннарт, – не у края, а в третьем ряду размеченных ячеек. До машины пятнадцать-двадцать метров. Это плохо. Придется выбирать момент, чтобы пробежать эти метры и застать врасплох. Кирилл вооружен, он никогда не расстается с оружием. Леннарт пару раз видел рукоятку пистолета под полой его пиджака.

Он приготовился бежать. Надо дождаться, пока он начнет возиться с ключами, тогда у него будет в запасе две-три секунды – Кирилл не успеет выхватить пистолет. Есть надежда, что и заметит его не сразу.

Зажал пистолет в руке. Леннарт знал, как с ним обращаться. Даже делал пробные выстрелы.

Но… Кирилл прошел мимо машины и направился прямо к нему.

Увидел? Нет… если увидел, почему не схватился за оружие? Сердце билось, как пойманный зверек, во рту пересохло.

Кирилл шел к нему. Еще два шага, и надо выскакивать из укрытия.

Но тот внезапно остановился и опустил правую руку.

Потянулся за пистолетом?

Нет – за правой рукой последовала левая, ухватилась за брюки, а правая потянула вниз замочек молнии.

Леннарт остолбенел. Как поступить? Позволить осужденному на смерть пописать последний раз в жизни? Или застрелить его в нужде?

Пока он решал, в его сторону ударила упругая струя.

Кирилл даже постанывал от удовольствия.

Сюрреализм жизни иногда превосходит все выдумки.

Он выскочил из укрытия.

– Руки вверх! – тихо и по-русски.

Кирилл вздрогнул, уставился на Леннарта с пистолетом в руке. Струя заметно ослабела.

– Как я могу поднять руки с «прибором» в руке? – спросил он и посмотрел вниз, будто хотел убедиться, что его член пока на месте.

Леннарт не видел лица.

– Застегнись, медленно иди к машине и сядь на водительское место.

Он никак не мог поверить, что слышит свой собственный голос. Роли поменялись – теперь он, Леннарт, отдает приказы.

– Ты спятил, Леннарт. Если нас кто-то увидит, конец обоим, – он употребил более крепкое слово. – Подумай о семье.

– Заткнись и делай, что говорят.

– А папка?

– Брось на землю.

Кирилл поднял локоть. Папка упала и раскрылась.

Не торопясь, застегнул брюки. Кожаное пальто не застегнуто, так что добраться до пистолета – пара пустяков. Леннарт держался на расстоянии метров в пять – не упустить момент, если он потянется за оружием. Но и ради безопасности, на случай внезапного броска.

Кирилл смотрел на него с миролюбивой улыбкой. Леннарт кивнул в сторону машины, и как только тот сел за руль, быстро забрался на заднее сиденье.

– Что ты вытворяешь, Леннарт? Повторяю: ты спятил. Ведешь себя как идиот.

– Говорю я, а ты отвечаешь. Понятно?

– Понятно, понятно… – Кирилл, очевидно, решил сменить тактику и от нападения перейти к обороне.

– Я тебе уже задавал этот вопрос: кто, кроме тебя, знает о моем существовании?

– А-а-а… вот в чем дело. Интересуешься, избавишься ли ты от Центра, если покончишь со мной… ну что ж. Само собой – в Центре знают твое имя. Ты до сих пор сомневался?

Кирилл засмеялся неожиданно легким, спокойным смехом и оглянулся. Леннарт удивился – ему никогда и не снилось такое владение собой. А может быть, парадоксальная реакция? Глаза не смеялись – он изучал Леннарта, пытаясь найти выход из положения.

– Значит, ты мне врал тогда, на Рунмарэ? Сказал, что уберешь меня из регистра. Мы так договорились.

– Может, и сказал. Ты же не дурак, сам должен понимать: система так не работает. Но ведь я тебя опекал, как своего ребенка! Или как? У тебя никогда не было проблем. Другие продавали свою агентуру направо и налево, а тебя ни одна муха не укусила. И, кстати, ты неплохо заработал на этом деле, не так ли?

Ирония в его голосе неприятно задела Леннарта, но у него был другой, еще более важный вопрос.

– Скажи… это ты свел меня с Валентиной?

Кирилл помолчал – видимо, обдумывал ответ.

– Валентина на нас не работала. Она подала заявку на визу – хотела поехать учиться за границу. Но да, ты прав – встречу устроили мы. А что там было дальше – целиком ваша заслуга. Мы же не могли знать, западешь ты на нее или нет. Дальше вы сами постарались.

Леннарт старался переварить услышанное. КГБ свел его с женщиной, которую он полюбил. С женщиной, подарившей ему ребенка.

Дешевый роман для вокзального киоска.

Больше ничего он знать не хотел. А если бы и хотел, не мог сообразить, что спрашивать.

Он спланировал все так, чтобы это выглядело как убийство с ограблением. Пистолет обошелся ему очень дорого – нужен грязный пистолет, который уже фигурировал в уголовных протоколах.

Глубоко вдохнул. Смешанное чувство – радость долгожданной свободы и страх, и муки совести. Не убий… Оказывается, нарушить первую заповедь очень просто. Но и дьявольски трудно.

Отныне он хозяин собственной судьбы. Он может жить, где хочет, работать, где ему интересно и выгодно.

Не опуская пистолета, он быстро огляделся. Ни людей, ни машин.

Говорить больше не о чем. Он ненавидел попытки Кирилла выстроить с ним нечто вроде дружеских отношений – только чтобы лишний раз подчеркнуть, кто главный.

– Молись Богу, Кирилл. Если ты в него веришь.

Он произнес эти слова и тут же почувствовал, что и Кирилл осознал серьезность положения. Пора спустить курок – классический сталинский выстрел в затылок. Чисто и надежно.

Но он почему-то медлил.

Кирилл внезапно резко отклонился в сторону и попытался открыть дверь. Леннарт приставил пистолет к его шее и выстрелил. Отдача отбросила его на сиденье, а Кирилл, как от сильного толчка, повалился на руль и замер.

Вот и все. На поле битвы при Ватерлоо появилась еще одна жертва.

Почему-то уже несколько дней ему снился один и тот же сон. Чернокожий раб спасается от погони, бежит по хлопковой плантации, прекрасно понимая: если его схватят, будет суд Линча.

За ним никто не гнался. Темная парковка, смутный силуэт пушек на фоне темно-фиолетового ночного неба.

Теперь важно сделать все правильно. Он вышел из машины и открыл пассажирскую дверцу. Обыскал карманы своего мучителя – ворочать безжизненное тело располневшего в последний год Кирилла оказалось очень трудно. Связка ключей. Во внутреннем кармане кожаного пальто он нашел бумажник.

Открыл. В пластиковом кармане – две фотографии. Молодые люди. Нет… он присмотрелся – на обеих фотографиях один и тот же парень.

– Сын? – спросил он убитого. – Что ж… твой сын остался без отца.

Выгреб наличные и кредитные карточки, бросил бумажник на пол и вышел из машины. Раскрытая папка с военным рапортом лежала на асфальте. Он поднял папку, поправил выбившиеся и смятые листки и пошел к канаве, где только что прятался. Размахнулся что было сил и закинул пистолет в траву, подальше от парковки.

Глухой короткий удар.

Он пошел через поле, пытаясь ощутить вкус вновь приобретенной свободы, но с удивлением понял, что не чувствует ровным счетом ничего. Кроме разве что странной легкости. Он словно парил над асфальтом – похоже на ощущения человека, сбросившего непосильно тяжелый груз.

Домой. Наконец-то, после долгих тягостных лет.

Домой.

Сонни

Главная контора СЭПО, январь 2014

– Вы хотите сказать, что этот безмозглый идиот просто взял и вылил остатки ведьминого зелья прямо в туалет?

– Именно это я и хочу сказать, – была включена громкая связь, и ответ торжественно прогрохотал в машине как библейское пророчество Иоанна Богослова.

Сонни к этому времени уже узнал поближе марафонца Израельссона, эксперта из Института оборонной стратегии, и привык к его манере выражаться. Но сейчас, несмотря на пророческие интонации, в голосе звучала нешуточная тревога. Он посмотрел на Челля – тот вел машину с каменной физиономией.

– Такими делами занимается Аль-Каида, – пробормотал Челль, почти не разжимая губ, и добавил громко: – Значит, существует риск заражения питьевой воды?

– Такой риск невелик. Слишком высока степень разведения. Но, разумеется, я запросил анализы с очистных сооружений в Хенриксдале.

– Правильно и своевременно, – сказал Челль. – Что-то еще?

Он свернул направо. В тусклом, лишенном акцентов свете зимнего дня здание СЭПО выглядело еще более стерильно и безлично, чем всегда. Наверное, таков и был замысел архитектора.

– Да.

– Рассказывайте.

Израельссон помедлил. Челль нажал кнопку на маленьком пульте. Шлагбаум подземного гаража откинулся, будто подброшенный пружиной, и укоризненно закачался – могли бы и не беспокоить.

– Мы получили ответ из Atomic Warfare Unit.

– Слушаю со всевозрастающим вниманием, – сказал Челль, заруливая синий «сааб» на свободную ячейку.

– Препарат из России, никаких сомнений. Скорее всего, из уральской лаборатории, которую закрыл еще Ельцин. В MI6 считают, что его вытащили из мешка с нафталином в начале двухтысячных.

– The smoking gun, – присвистнул начальник отдела контршпионажа.

Это выражение было у всех на устах лет двадцать назад. Его настолько заездили, что Сонни удивился – с чего этот шеф вспомнил про «дымящийся пистолет»? Сонни вспомнил черно-белые кадры хроники, и во рту появился неприятный привкус. Тогда, после убийства премьер-министра Пальме, абсолютно некомпетентный полицейский начальник торжественно показал старый «Смит и Вессон» и важно произнес: «Этот пистолет еще дымится». Потом этот высокопарный болван несколько лет был главным шефом Сонни в СЭПО. Сонни подавил желание сплюнуть.

– Спасибо, Израельссон. Мы как раз вернулись с совещания, где были представители стольких ведомств, что я и не упомню. Сейчас попробуем привести в порядок все, что там говорилось. Привет от Сонни.

Челль нажал кнопку отбоя и вышел.

На другой стороне подземной парковки Сонни заметил своих бывших сотрудников – антитеррористов. Они грузили закрытый микроавтобус «фольксваген» тяжеленным оборудованием. Сонни даже вздрогнул при мысли, что пришлось бы тратить долгие дни, наблюдая за непонятными ему людьми с другим цветом кожи. Русские агенты – другое дело. А парней из пригородов, говорящих на ринкебю-шведском, он не понимает и не поймет никогда.

Пока они поднимались в лифте, Сонни обзвонил коллег из группы. Договорились встретиться через полчаса в кабинете Челля.

Сонни пошел к себе разобраться, какие новости выплыли, пока он сидел на совещании.

Отель «Дипломат» эвакуирован и закрыт. Газеты распухли от бесчисленных интервью с людьми, считающими себя пострадавшими. Жители соседних с отелем домов возмущались. Некий светский лев, обитатель так называемого «дворца на Страндвеген» предъявил русскому правительству иск о возмещении ущерба. А корзина входящих в электронной почте пополнилась несколькими сотнями постов, как бывает при спам-атаках.

Он все же пробежал глазами длиннющий список и наткнулся на «Фейсбук» – «У вас новое сообщение».

Переслать, поделиться, сделать пометку… он пожал плечами, нажал кнопку «Прочитать» и долго вглядывался в текст. Странное чувство, он не испытывал его много лет. Память о Санкт-Петербурге, юношеская страсть, наивная убежденность, что все сложится как нельзя лучше…

Ирина.

Короткое сообщение по-русски. Значит, уверена, что он не забыл язык их любви.

Он несколько раз перечитал, пытаясь понять, что это: вежливое и корректное напоминание или все же любовное послание. Вернее, не любовное, а… как будто ее рукой водил призрак их старой любви. Очень поэтично – это его не удивило. Она когда-то открыла ему глаза на русскую поэзию, научила понимать Пушкина, Пастернака, Мандельштама… и заворожила на всю жизнь.

Жизнь удивительна и причудлива; мы встречаемся, расходимся, надеемся и теряем надежду. Возродить прошлое, дать жизни новый смысл пытались многие.

Звякнул мобильник на столе. Он с трудом оторвался от воспоминаний. Смутная надежда на что-то, что он и сам не мог определить.

– Алло!

Челль. Пора идти.

– О’кей, ребята. Все собрались? Тогда начнем. Сонни изложит, на каком мы свете.

Сонни прокашлялся, пытаясь погасить последние тлеющие в памяти очажки санкт-петербургского пожара. Кроме Челля было еще двое.

– Агент, называющий себя Смирновым, – Сонни показал на пришпиленную к белой доске размытую картинку, – обойдется шведскому королевству в кругленькую сумму на санацию радиоактивности. Я даже не припомню таких расходов.

– А Чернобыль в восемьдесят шестом году? Швецию ведь тоже лизнуло? – спросил самый молодой из присутствующих, в прошлом научный работник, но за пару лет работы в СЭПО вполне овладевший навыками полевых, как они называли на сельскохозяйственный манер, работ.

– Да… было такое. Но экономически… пострадал главным образом район Йевле. Грибы много лет были несъедобными. И оленеводы, конечно. Но в целом финансовый урон ограничен. Хотя, разумеется, хорошего мало.

– О’кей, – сказал Челль нетерпеливо. – Продолжай.

Сигнал понятен. Многие очень ценили обстоятельность Сонни, другие считали, что он иногда впадает в занудство. Челль, к примеру.

– В отеле подтвердили, что Смирнов поселился в четыреста тридцать первом номере. Наверное, так и есть, потому что именно там уровень радиации оказался самым высоким. Эксперты восстановили картину преступления. С определенной степенью достоверности, разумеется. Дело было так: Смирнов подготовил препарат в своей комнате, скорее всего, на письменном столе, поскольку там пичок заметно больше, чем в других местах номера. После этого вместе с раствором он спустился в лобби и сел в кресло у камина.

– То самое, где ты легкомысленно припарковал свою задницу, – вставил Челль.

Все засмеялись. Сонни тоже улыбнулся. Так у них принято – подшучивать друг над другом, иногда устраивать розыгрыши. При этом взаимное уважение никто под вопрос не ставит.

– Заказал чай у официанта. Официант считает, что Смирнов заметно нервничал. Попросил зеленый чай и вылил в него препарат. Для интересующихся могу сообщить: чай сорта лапсанг-сушонг. Этот чай отличается сильным смолистым ароматом, на мой вкус больше всего напоминает лыжную мазь. Заметить посторонний привкус очень трудно. Иначе Сведберг мог бы что-то заподозрить. Эксперты считают, что достаточно одного глотка такого чая, чтобы убить человека. Сравнительно небольшая доза, полученная Сведбергом, возможно, влияет на продолжительность болезни, но не на исход.

– Ну и суки, – прошипел еще один участник совещания и с ненавистью посмотрел на фотографию с камеры наблюдения. В «мирное время» он занимался наблюдением за сотрудниками российской Торговой палаты, которые, как и все сотрудники таких организаций, прирабатывали шпионажем.

Челль незаметно посмотрел на Сонни. Все устали, нервы на пределе. Им, по-видимому, предстояла не одна бессонная ночь.

– Сведберг рассказал, что заказал минеральную воду с газом, но ее почему-то долго не несли, и он начал прихлебывать чай, который налил ему Смирнов. Сказал, очевидно, что-нибудь вроде: «You probably know that we russians love tea. Join me if you like»[17].

Сонни заметил, что участники совещания сильно задеты произошедшим. Всем им приходилось и раньше иметь дело с отъявленными злодеями и убийцами. Никто и не сомневался в степени их толстокожести. Но чтобы вот так, как в Средние века, подсыпать яд человеку, с которым делишь стол, – это было выше их понимания.

– Думаю, не надо пояснять, что чашка, из которой пил Сведберг, светится, как солнце в ясный день.

– Перерыв. Размяться, сходить в туалет, выпить кофе.

Все встали, кроме Челля, который по своей привычке вел совещание стоя.

«Что-то у него не в порядке с пузырем, – решил Сонни. – Он бегает писать чаще, чем старая такса его бывшей жены, которую переехал студенческий грузовичок на Свеавеген[18]».

Сонни налил чашку кофе из термоса и присел в уголке. Ирину выкинуть из головы не удастся. После стольких лет молчания… и как раз в тот момент, когда он занят, может быть, самым щекотливым расследованием в его жизни.

Через несколько минут явился шеф. Молодой сотрудник вытянулся на стуле – очевидно, прилагал все усилия, чтобы выглядеть образцово сосредоточенным: не каждый день представляется случай показать себя перед главным борцом со шпионами. Сонни кивнул ему – продолжай.

– Весь общественный транспорт к «Дипломату» и от «Дипломата» проверили на радиацию, – сказал молодой. – А также такси, выполнявшие туда рейсы девятого января.

– И? – Челль посмотрел на него чуть ли не отечески.

– И получили положительный результат в вагоне, ходящем по седьмому маршруту.

– Это что за маршрут?

– Трамвай, – пояснил Сонни. – Ностальгический трамвайчик от Хамнгатан до Юргордена. Очень короткий маршрут. Километра полтора.

– А-а-а… этот аттракцион для туристов… который возит детишек и их затюканных родителей в Скансен и Грёна Лунд?[19]

– Именно. Там обнаружены следы альфа-излучения. Скорее всего от Смирнова, потому что Сведберг взял такси. Вагон снят с маршрута.

– Он же идет до Центрального вокзала…

Центральный вокзал… главная транспортная развязка Стокгольма. Поезда дальнего следования, пригородные поезда, метро, скоростной поезд в аэропорт Арланда.

– Хорошо… с транспортом разобрались, может быть, сумеем проследить маршруты Смирнова. А что с общественностью? Я слышал, что все, кто жил в то время в отеле, подлежат проверке на радиацию? Должны явиться в лабораторию? Это так?

– Да, – опять взял слово молодой петушок. – Около ста человек, включая персонал. И хочу добавить насчет… ну, что касается радиоактивного следа. Все предметы, абсолютно все, которых касался Сведберг, дают пики на счетчике. Его пот, моча, рвотные массы… поэтому нам необходимо отделить радиоактивный след Сведберга от следа Смирнова. Мы нашли оба такси – и ту машину, на которой он приехал из «Дипломата», и ту, на которой поехал домой на Мосебакен. Обе контаминированы. Но в «Свекрафте» он почти нигде не успел побывать. Санируются только его кабинет и туалеты в коридоре.

– Надо найти этого Смирнова, – резюмировал Челль. – Если исходить из трамвайного следа, куда он мог двинуться дальше?

– Я на месте Смирнова постарался бы исчезнуть из Стокгольма как можно быстрее, – убежденно сказал Сонни. – Конечно, они рассчитывали на удачу, думали, мы не обнаружим полоний, но наверняка разработали и пессимистический сценарий, на тот случай, если вопреки всему причина отравления выяснится. Состояние Сведберга ухудшилось очень быстро, так что времени у убийцы в таком случае почти не было. Он понимал, что мы его можем найти.

– В этом я не уверен… – задумчиво произнес Челль. – То, что удалось так быстро поставить диагноз, – чистая и маловероятная случайность… удача.

– Я бы не назвал это удачей. Мы получили подсказку. Но что здесь делать Смирнову после выполнения задания? Готов заключить пари, что он сел на первый же рейс в Москву.

– У русских есть укрытия везде. И в Стокгольме тоже. Так называемые safe houses. Не обязательно в Москву.

– Послушай, Челль, поставь себя на место шефа этой операции. Допустил бы ты, чтобы агент, проведший такую операцию в чужой стране, оказался поблизости от места преступления?

– И Арланду надо проверить, – вставил петушок.

Сонни кивнул.

– И тысячи такси…

Челль побледнел при мысли о масштабах операции, а главное об обязанности координировать эту циклопическую акцию.

– Шучу, Челль… мы плюнем на то, как он добрался до аэропорта. Потом, если понадобится – все может быть. УЗОГО же поклялось общественности, что все контаминированные транспортные средства будут изъяты и санированы.

Челль кивнул с облегчением.

– Надо сделать вот что: проверить все самолеты, которые летали в Россию девятого и десятого января. Может быть, одиннадцатого, но это вряд ли. Чтобы не вызывать паники, оденем оперативников в формы уборщиков и уборщиц. И не только из-за паники… если русские узнают, что мы взяли след, они просто-напросто оставят засвеченный «Боинг» на земле.

Челль одобрительно хмыкнул.

– Значит, согласен, – истолковал его хмыканье Сонни. – Так и сделаем. Кстати, я допросил некоего Тома Бликсена. Правая рука Кнута Сведберга в «Свекрафте». Кронпринц, как там поговаривают. Вроде бы само собой разумеется: если Сведберг надумает уйти, его место займет Бликсен.

– Этот день недалек, – мрачно заметил Челль.

– И тут есть, так сказать, отягчающие обстоятельства, которые вынуждают нас рассматривать Бликсена как подозреваемого в соучастии. Нет-нет… – он предупреждающе поднял руку. – Конечно, главный подозреваемый – Смирнов. И русская ФСБ, или уж не знаю, кто там у них занимается такими делами. Но! Во-первых, именно Том Бликсен организовал встречу. Тому Бликсену якобы звонили из якобы российского Министерства энергетики и просили подготовить встречу Сведберга якобы с заместителем министра. То есть со Смирновым. Во-вторых, Бликсен тоже должен был присутствовать на переговорах, но в последний момент его вызвала директриса школы, где учится его дочь. Очень уместно. В-третьих, Бликсен пятнадцать лет прожил в Москве, так что исключить его связи с русской разведкой невозможно. То есть, наверное, возможно, но это потребует времени, И в-четвертых…

– Есть еще и в-четвертых? – нетерпеливо спросил Челль и потянулся за термосом с кофе.

– Есть и в-четвертых, – сказал Сонни и разгладил безымянным пальцем усы. – У Кнута Сведберга были сексуальные отношения с женой Тома Бликсена.

Том

Каролинский госпиталь, Стокгольм, январь 2014

– Ваши удостоверения личности, пожалуйста.

Том и Гелас протянули водительские права. Полицейский со скучающей физиономией повел пальцем по списку лиц, допущенных к посещению пациента.

– Десять минут, – сказал он. – Так сказали врачи.

Том кивнул и засунул права в бумажник.

Он ненавидел больницы.

Особенно запах – у него сразу начинались спазмы в желудке. Запах и, наверное, сознание, что здесь собраны тяжелобольные люди, борющиеся за свою жизнь.

Кнут.

– Он в третьей палате. Но сначала наденьте защитные костюмы. Это вон там, четвертая дверь налево. Комбинезон, бахилы, маска и перчатки. Сестра поможет вам, – он показал на ожидавшую их женщину.

Полицейский сунул под верхнюю губу мешочек снюса, уткнулся в свой смартфон и, не поднимая глаз, повторил:

– Четвертая дверь налево.

Пока они надевали костюмы, Том все время косился на Гелас – как она натягивает комбинезон на тонкую блузку. Интересно, продолжатся ли их отношения? Или для Гелас это всего-навсего очередной сексуальный эксцесс, про которые она то и дело рассказывала с юмором, но и с привкусом горечи.

– Я выгляжу как мапп[20], – Гелас повернулась к зеркалу. От нее пахнуло знакомым лимонным ветерком.

Неизвестно, хотела ли она пошутить, но шутка прозвучала грустно и даже безнадежно.

– В том виде, в каком я хотел бы тебя видеть, сюда не пустят, – он надел маску.

– Идите за мной, – сказала медсестра. – И помните: дотрагиваться до больного нельзя. Потом я помогу вам снять комбинезоны.

Они пошли по коридору в третью палату. Палата с успехом могла бы быть и первой: все остальные по пути были пусты.

– А где больные? – недоуменно спросила Гелас.

– Переведены в другие отделения. Из соображений безопасности.

Она открыла дверь.

– Только очень недолго, – повернулась и ушла. Совершенно беззвучно, будто улетела.

Палата оказалась огромной, но свободного места почти не было – все забито разнообразным оборудованием. В одном углу у этажерки с аппаратурой стоял парень, судя по всему врач. Тоже в защитном комбинезоне. Кивнул и опять уставился на дисплей.

На высокой, сверкающей многочисленными шарнирами и приспособлениями койке лежал Кнут. Вернее, то, что от него осталось. Совершенно лысая голова, похудел, само малое, на десять кило. Желтая кожа обтягивает заострившиеся черты лица. Руки в огромных синяках. Стойка с капельницей, на пальце – черная пластмассовая прищепка, от нее тоже тянется кабель.

Гелас сделала насколько шагов к нему, но ее остановил предупреждающий жест врача.

– Не ближе одного метра.

Гелас вздрогнула и подалась назад.

– Кнут… О боже…

– Гелас? – прошелестел Кнут.

Очень слабый, хриплый голос, словно гортань забита песком.

Том встал рядом с Гелас. Вдруг сообразил: опознать их в защитных комбинезонах не так-то просто.

– Это я, Том, – сказал он тихо.

Почти незаметный кивок. Из угла рта заструилась тонкая струйка слюны.

– Черт… Кнут, что они с тобой сделали? – в голосе Гелас послышалось еле сдерживаемое рыдание.

– Это тот, которого… в «Дипломате»…

Он захрипел. В груди что-то забулькало. Врач в углу начал нажимать какие-то кнопки.

– Они не хотят… отдавать нам… газ, – с трудом выговорил Кнут и закашлялся гулко и неостановимо.

– Прошу отойти немного, я должен отсосать слизь из трахеи и бронхов. Вам, я думаю… лучше не смотреть.

Том отвернулся. Гелас вцепилась ему в плечо и сжала так, что наверняка будет синяк. Он, ни слова не говоря, положил ладонь на ее руку.

А что тут скажешь? Кнут умирает, это совершенно очевидно. И он знает, что умирает.

Понять невозможно. Из всех людей, которые встречались Тому, Кнут был самый живой, самый энергичный и заразительно оптимистичный. Боже, во что превратилось его сильное, тренированное тело… Скелет, обтянутый сухой желтой кожей, стекающая по подбородку слюна… нет. Непостижимо.

Так же невозможно, как представить Ребекку в его объятиях.

Он отвернулся.

На плечо легла чья-то рука – он неоправданно резко обернулся. Испугался.

– Сейчас лучше, – сказал врач. – Вы можете с ним поговорить.

Они подошли поближе.

Кнут пробормотал что-то невнятное.

– Что?

– Б-биржевой курс…

Гелас и Том обменялись взглядами.

– Не думай об этом, Кнут, – сказала она мягко. – Мы справляемся. Ждем тебя.

Кнут едва заметно покачал головой.

– Курс… – повторил он тихо, но с нажимом.

– Упал на тридцать процентов, – неохотно сообщила Гелас. – Вчера остановили торги нашими акциями, но потом возобновили. Рынок исходит из того, что газа не будет. Акции «Олшора» вообще свалились в пропасть. На шестьдесят процентов.

– М-м-м… – Кнут то ли застонал, то ли хотел что-то сказать. Гелас наклонилась к нему поближе.

– Один метр, – напомнил врач.

– Это… только начало… – с трудом произнес больной.

– Что ты имеешь в виду?

– Они… саботируют станции… выгодно… им выгодно…

Кнут опять зашелся в слабом, безнадежном кашле.

– Пора заканчивать, – сказал врач решительно. – Ему это не по силам.

Кнут перестал кашлять и медленно поднял руку – дал понять, что не закончил.

– Том, – прошептал он.

– Да?

Кнут прошептал что-то неразборчиво. Том слегка подался к нему. Помутневшие глаза из-под красных век полны предсмертной тоской. Губы зашевелились.

Том разобрал только одно слово:

– Прости.

И в эту секунду Том понял, почему Кнут просил их прийти. Наверное, сообразил, что после разговора с людьми из СЭПО его отношения с Ребеккой перестали быть тайной. И хотел облегчить душу.

Последнее желание умирающего. Мольба о прощении. Покаяние перед другом, которому он изменил.

Но Том не мог его простить. Он повернулся и молча вышел из палаты.

Том

Карлавеген, центр Стокгольма, январь 2014

Пятнадцать лет Том жил в Москве. Теперь Москва жила в нем.

Наивно предполагал, что Москва – всего лишь место, где можно забыть о своем прошлом. Много лет назад он насмерть сбил машиной свою племянницу, дочь брата. Вины его не было, это была трагическая случайность, но душевная рана не заживала. Он нашел работу в Москве, словно тысяча километров и море могли облегчить муки совести. Он думал, что Москва – временное место пребывания, санаторий, где он сможет забыть свою боль.

Но в жизни так не бывает. Никогда. Места, где мы живем, становятся частью нас самих, и избавиться от них, забыть – невозможно.

Том сам не знал, почему пришла ему в голову эта мысль. Может быть, из-за мороза – нос и губы онемели, как будто он их отсидел. Снег скрипел под ногами, где-то раздавались игрушечные взрывы: кто-то достреливал оставшиеся после Нового года ракеты и петарды.

И вот Москва проснулась в нем после долгих лет молчания. Ребекка, «Западный поток», отравленный полонием Кнут, этот усатый сэповец, недвусмысленно подозревающий его в соучастии, – ничего этого не было бы, не живи он в этом огромном и загадочном мегаполисе.

Посмотри на человека внимательно – и увидишь результат его выбора накануне. Посмотри на его сегодняшний выбор – и узнаешь, что с ним будет завтра.

Karma will bite your ass.[21]

Очевидно до жалости.

Переезжая на работу в Россию, он об этом не думал. У него тогда не было ни знаний, ни зрелости. Он не понимал, как эти годы в чужой стране скажутся на его жизни. Бешеный ритм, поголовная преступность, коррупция – все это сделало его таким, какой он есть сегодня.

Он набрал код на домофоне и поднялся по лестнице. Портфель словно набит камнями. Почему-то очень устали ноги.

Ребекка не давала о себе знать, а он не мог заставить себя ей позвонить. Тем более теперь, когда он окончательно убедился в ее измене. Кнут сам признался.

Он внезапно остановился и сжал в руке ручку портфеля.

С его лестничной площадки доносились возбужденные голоса.

Нет. Не с площадки. Из его квартиры.

Том в два прыжка преодолел последний пролет и трясущимися руками вставил ключ в дверь. Мог не вставлять – дверь была не заперта.

– Вы не имеете права! – отчаянный крик Ксении.

Она стояла в прихожей. В черной футболке на три размера больше и в палевых трусиках. За ее спиной – трое мужчин в защитных комбинезонах и масках. У одного в руках никогда раньше не виденный им прибор.

– Вы – Том Бликсен, – не столько спросил, сколько констатировал один из них.

– Нетрудно догадаться. Какого черта вы здесь делаете?

– Полиция безопасности. Подписанный прокурором ордер на обыск.

Он протянул удостоверение и какую-то бумагу – предусмотрительно переложил в карман комбинезона.

– Вы не имеете права… не имеете права… – повторяла Ксения со слезами в голосе. – Вы не имеете права вламываться сюда и…

Том жестом попросил ее замолчать.

– Что вы ищете? Следы радиоактивности?

Тот кивнул так убедительно, что комбинезон издал странный звук – не то шуршание, не то скрежет.

– Хорошо. Делайте, что вам поручено. Можем мы подождать в кухне?

– Разумеется. Это не займет много времени.

Ксения сидела на стуле и плакала.

– Они просто ворвались… я даже позвонить тебе не успела. Я думала, умру от страха… они же как монстры какие-то из ужастика. Неужели они имеют право на это?

– Ш-ш-ш… они сейчас уйдут.

– А почему они ищут радиоактивность?

– Это из-за болезни Кнута.

Она молча кивнула и высморкалась в рождественскую салфетку, прямо в затейливую надпись, белым по красному.

Merry Christmas. Happy New Year.

Вряд ли начало нового года можно назвать таким уж happy.

– Значит, это правда, что пишут в газетах? Что Кнут получил дозу?

– Да. Правда. К сожалению.

Ксения опять начала всхлипывать.

– Все врут, врут, врут… и ты врешь! Ты же сказал, что ваша станция совершенно безопасна… Что ваш поганый «Свекрафт» ничего не нарушает…

– «Форсмарк» тут ни при чем, – Том предупредительно поднял ладонь.

– Ну да, конечно… ни при чем…

– Радиоактивного препарата, которым отравили Кнута, на «Форсмарке» нет и не было.

– И ты сам в это веришь? Вы заврались все! И правительство, и вы все заврались. А если ты веришь – значит, и сам поддался на это вранье.

– Повторяю: такого препарата на «Форсмарке» нет.

– Мне нравится Кнут! Я не хочу, чтобы он умирал! И я хочу домой. В Россию. Дали бы этим свиньям денег, и они оставили бы нас в покое.

И что на это ответить?

Он взял ее руку, посмотрел на облезший черный лак на ногтях, чернильную татуировку шмеля на предплечье, и его захлестнула волна нежности. Ему мучительно захотелось обнять дочь, прижать к себе, но она выдернула руку и опять высморкалась в пасторальную салфетку.

На пороге кухни появилась белая фигура.

– Мы закончили. Квартира не контаминирована. Осталось только взять кровь на анализ. Только у вас, Том, – добавил он, заметив округлившиеся глаза Ксении.

Том не стал спрашивать, есть ли решение прокурора и на эту процедуру, – единственное, что он хотел, чтобы они побыстрее исчезли.

– Я сейчас выйду к вам. – Не при Ксении же – она панически боится крови. – Поешь, Ксюша. Вареная колбаса в холодильнике.

Дочь наградила его ненавидящим взглядом.

– Я не голодна, – прошипела она. – И к тому же вегетарианка. Ты бы знал это, если бы хоть раз прислушался к тому, что я говорю.

Сэповские ушли. Ксения заперлась у себя в комнате и включила музыку. Том открыл холодильник, достал недопитую бутылку Sancerre и отрезал несколько кусков фалунской колбасы.

На секунду ему стало до слез жаль самого себя, но тут же возник в памяти Кнут на больничной койке. Памперс под больничной рубахой… вот так заканчивается путь прославленного капитана шведской деловой жизни.

Кнут и Ребекка… Что ж, по грехам и наказание. Спать с женщиной друга – смертный грех.

«Что со мной? – Том даже вздрогнул. – Как я могу желать ему смерти? Неужели я настолько сильно ревную?»

Он зажмурился и выпил глоток ледяного вина. Что еще сказал Кнут, кроме этого запоздалого признания – «Прости»? Что-то насчет саботажа, что история с полонием – только начало.

Кнут все время подозревал какой-то заговор в связи с «Западным потоком». Он был уверен, что стратегия русских направлена на создание искусственной зависимости Запада от сибирского газа. Тогда для них откроются невиданные возможности политического шантажа. И, разумеется, произвольных цен.

Наверное, это он и имел в виду. Не так уж много игроков, которым выгодно, что русский газ пройдет мимо Швеции. Акционеры «Свекрафта» уже потеряли миллиарды, а «Олшор» на грани банкротства.

Если не…

Больше из любопытства он потянулся к ноутбуку, брошенному на ворох непрочитанных газет, и открыл биржевой сайт. Внимания ничто не привлекло. Перешел на сайт опционов и насторожился.

За последние месяцы куплено на удивление много опционов на продажу. Том не считал себя экспертом по опционам, но тут он сразу сообразил, что это значит, и позвонил Гелас.

– Привет, – обрадовалась она, увидев, кто звонит. – Как дела?

– Дела так себе. Приходили из СЭПО.

– С чего бы? Тебя в чем-то подозревают?

– Не знаю… думаю, кто-то их на меня навел. Кто-то хочет меня смешать с дерьмом. Или… или это вопрос карьеры. Кому-то выгодно, чтобы я исчез с горизонта.

– Стефан?

– У меня есть кое-какие подозрения.

– Но что они делали у тебя дома?

– Проверяли на радиацию. Думаю, кроме радиации, еще кое-где порыскали.

– И?

– Слава богу. Никакой радиоактивности не обнаружили. А у тебя как?

– Все время думаю о Кнуте…

Они помолчали. Где-то у Гелас в квартире мягкий, задумчивый соул – та самая музыка, что звучала ночью.

– Да… я тоже.

– Дичь какая-то… Ты думаешь, он… он знает?

Сухие, потрескавшиеся губы… И шепот: прости…

Слышала ли Гелас это прости? Если даже слышала, не спросила – за что?

– Да. Думаю, знает. Он знает, что обречен.

– Черт…

– Вот именно.

Том отпил еще вина.

– Знаешь, я обнаружил кое-что странное.

– Что?

– Кто-то скупил огромное количество опционов «Свекрафта» и «Олшора». Опционов на продажу. Еще до того, как Кнута отравили.

– Подожди… подожди… опцион на продажу – это когда покупаешь право продать в будущем акции по определенной цене? На тот случай, если игрок предполагает, что компания скоро закачается?

– Особенно если не предполагает, а знает. Ты права. Я еще не посчитал, но кто-то сильно разбогатеет на этой сделке.

– Не понимаю… ты имеешь в виду…

Она замолчала.

– Вот именно. Кто-то был уверен, что акции «Свекрафта» сильно упадут. Настолько уверен, что решился поставить на это много… очень много миллионов.

Хайнц

Атомная станция «Форсмарк», Эстхаммар, январь 2014

Хайнц обвел взглядом зал управления. Много лет назад, когда он только начинал работать, все было по-другому. Вместо бесчисленных компьютерных дисплеев – сотни аналоговых циферблатов с тонюсенькими стрелками. Ручное управление. Иногда приходилось постучать ногтем по стеклу, если прибор показывал сомнительные цифры, – не застряла ли стрелка.

Но во многом все как прежде.

Происшествие в Грайфсвальде, в ГДР. 1975 год. Электрик, показывая новичку, как надо действовать в случае короткого замыкания, устроил пожар, который успел повредить насосную систему станции. К счастью, пожар быстро погасили, до взрыва дело не дошло.

Об этой истории узнали четырнадцать лет спустя.

Даже о Чернобыле сообщили не сразу. И то скорее всего только потому, что подняли тревогу шведы, – ветер донес волну радиации. Советская классика – ни в чем не сознаваться.

Он посмотрел на экран – живая диаграмма показывала продукцию электроэнергии час за часом. Сегодня все реакторы работали с полной нагрузкой: морозы не отпускают, потребность в энергии близка к максимуму.

Хромая, подошла Соня. Седые волосы собраны в узел, очки съехали на кончик носа.

– Как ты, Хайнц? У тебя вид, как будто кто-то умер.

– Ну нет… пока никто, – соврал он.

Марианн уже начала заводить разговоры о новой собаке, но Хайнц не был уверен, хочет ли он… По крайней мере, не сразу. Пока не перестанет причинять боль память об Альберте, о его заливистом добродушном тявканье. А как он тыкал Хайнца мягким замшевым носом в бок, если случалось проспать время утренней прогулки…

Но главное – надо дождаться, пока Центр оставит его в покое. Иначе дело может кончиться еще одной зарезанной собакой.

Соня положила руку на больной тазобедренный сустав и некоторое время смотрела на него с недоверием, словно знала, что он от нее что-то скрывает.

Они работали вместе уже пятнадцать лет. Вместе были у пульта в тот вторник в июле 2006 года, когда на «Форсмарке» произошел едва ли не самый серьезный ядерный инцидент в Швеции.

Короткое замыкание в трансформаторе выбило две важных цепи в системе обеспечения безопасности. Поначалу все выглядело безобидно: реактор отреагировал снижением мощности на тридцать процентов. А потом началось черт-те что: включилась аварийная вентиляция, завыли сирены, замигали красные лампы: повышенное давление в реакторе, утечка, вырубились компьютеры…

Тогда обошлось во многом благодаря его и Сони грамотным действиям и, главное, присутствию духа.

Хайнц знал, что у нее хранится футболка, которую заказали сотрудники. Надпись гласила: Я спасла Швецию от ядерной катастрофы. Эта дурацкая футболка – награда за мой подвиг.

У Хайнца тоже была такая футболка, но он ее никому не показывал. Даже Марианн про нее не знала – он искренне считал, что хвалиться нечем. Надо стыдиться, а не хвалиться.

– Давление в конденсаторе низкое, – сказала Соня, оставив в покое самочувствие Хайнца.

– Низкое?

– Да. Иди посмотри.

Хайнц встал и двинулся за Соней к мониторам в углу зала.

– Странно, правда? – негромко сказала она и сдвинула очки на место. – Реактор работает на максимальной мощности, а давление…

Соня, как всегда, права.

В этом режиме давление в конденсаторе должно быть как минимум на пять процентов выше.

Хайнцу никак не удавалось отделаться от мысли о температуре в бассейне выдержки топлива, которую якобы неверно измерил Филип. Расхождение результатов – не заслуга ли это его флешки? Может быть, чужая программа каким-то образом путает результаты замеров?

И что тогда будет? Уровень воды, давление, температура – все эти показатели жизненно важны для нормальной работы станции. Жизненно в буквальном смысле.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Сказать, что он что-то подозревает, – значит, признаться, что он химичил с компьютерной системой.

– Что? – спросила Соня. – Что ты хотел сказать?

– Ничего… Ровным счетом ничего. Давление и в самом деле низковато.

Том

Музей современного искусства, центр Стокгольма, январь 2014

Всего пять дней, а ощущение, будто прошла вечность. Всего пять дней, когда они обсуждали случившееся и надеялись, что Кнут вот-вот выздоровеет. И уж, во всяком случае, успеет принять участие в сегодняшнем собрании акционеров. А вместо этого ему с каждым днем становилось хуже, и новость, что генеральный директор крупнейшего в Европе энергетического предприятия тяжело и, возможно, смертельно болен, разлетелась по миру, как лесной пожар.

Жизнь Тома в развалинах, а Кнут дожидается смерти в палате интенсивной терапии в Каролинском госпитале.

Разыгрывается спектакль – в равной мере абсурдный и трагический.

Том стоял на сцене в арендованном большом зале на нижнем этаже Музея современного искусства. Свободных мест нет – три сотни активных владельцев акций и журналистов из разных стран, и столько же стоят в конце зала и в проходах. Те, кому не нашлось места, следят за происходящим на больших телеэкранах в вестибюле.

Том, Гелас и председатель совета директоров Оскар Дальшерна составляли трио солистов в спектакле, который можно было бы назвать «В ожидании Кнута». Приходилось импровизировать, потому что все планы и наметки пошли псу под хвост.

– К сожалению, вынужден повторить: достоверной информации, когда Кнут Сведберг сможет приступить к своим обязанностям, я не располагаю, – развел руками Оскар Дальшерна.

– Вы собираетесь кого-то назначить исполняющим его обязанности, пока Кнут не вернется? – спросил один из инвесторов.

– Мы над этим работаем.

– А он вообще когда-нибудь вернется, как вы считаете?

– Я не врач, но, разумеется… мы надеемся, что состояние его стабилизируется и он пойдет на поправку.

– Ходят слухи, что он умирает, – сказал журналист по прозвищу Афтонбладет-Йозеф[22].

Я не врач, сказал Дальшерна. Анонимная фигура закованного в белые доспехи врача, который попросил их удалиться из палаты, наверное, навсегда врезалась в память Тома. Как и страдальческое, почти неузнаваемое лицо Кнута. Последние дни он долго не мог заснуть.

Но Кнут и Ребекка… ему было стыдно, но он не мог заставить себя по-настоящему сострадать умирающему другу.

Оскар, который вел собрание, явно выдохся. Гелас, умница, немедленно это заметила, вышла на середину сцены и взяла у него микрофон. Оскар оживился, а Том почувствовал чуть ли не гордость – вести собрание при таком накале страстей решится не каждый, тем более добровольно.

– Оскар уже сказал – мы на текущий момент очень мало знаем. Болезнь редкая, и никто не в состоянии точно прогнозировать исход.

– Широко обсуждается версия, что Кнута отравил подосланный русский шпион. Что вы можете сказать по этому поводу?

В зале зашумели. Задавший вопрос Афтонбладет-Йозеф чуть не подпрыгивал от любопытства.

Но они были готовы к вопросу. Перед собранием Гелас полчаса разговаривала с крупным функционером из Министерства иностранных дел.

– Нам объяснили, что на начальной стадии расследование засекречено, поэтому ответить на этот вопрос я не могу. Прежде всего потому, что не знаю ответа.

– О’кей, я понял. Вы не можете комментировать слухи из политических соображений.

Журналист вложил в эту фразу весь доступный ему сарказм.

– Никто не может лишить вас права истолковывать мой ответ как вам заблагорассудится.

– Но реакция России была довольно резкой, не так ли?

– Об этом спросите в МИДе. Мы не высказываемся по внешнеполитическим вопросам.

Оскар Дальшерна заерзал на стуле, но промолчал. Не стал ввязываться в дискуссию.

Журналист повернулся к Тому.

– Вы отвечаете за отношения с Россией, насколько мне известно. Каково ваше мнение?

Куда делся второй микрофон? Свет прожекторов ослепил Тома, и он беспомощно завертел головой.

Гелас молча протянула ему грибок микрофона и поощрительно улыбнулась. Он сразу успокоился.

– Том Бликсен, – не унимался Афтонбладет-Йозеф. – Как вы считаете – получит Швеция русский газ или нет?

Том попытался собраться с мыслями. У него появилось ощущение, что каждое его слово будет взвешено на ювелирных весах. Нет права на неточность. Официальное высказывание нельзя взять назад.

Он прокашлялся и сделал паузу, лихорадочно обдумывая форму. Краем глаза заметил, как напряженно и выжидающе смотрят на него Гелас и Оскар.

И не только они. Внезапно в зале воцарилась тишина. Такое ощущение, что все – и крупные инвесторы, и представители пенсионных и банковских фондов – уставились на него, будто каждое его слово может решить их судьбу. Возможно, это и так. От того, как они истолкуют его слова, зависит курс акций. Многомиллионные, если не многомиллиардные суммы.

Одно он знал твердо: приукрашивать нельзя. Правда обязательно настигнет тебя на повороте, поставит подножку, и ложь во спасение обернется разочарованием и паникой.

Потерявшее доверие акционеров руководство предприятия… такого допустить нельзя.

– Лично я считаю, что договор о шведской ветке русского газа в настоящий момент… скажем так, очень трудно привести в гавань. Сначала все должно успокоиться. Повторяю, это мое личное мнение.

Собственно говоря, сказанное им – первая конкретная и предполагающая какие-то выводы информация. Со сцены видно, как журналисты и акционеры схватились за свои лэптопы и планшеты.

Через несколько секунд его слова разнесут по всему миру.

– То есть надежды нет? Вы говорите это прямым текстом? – крикнул с места один из самых бесстрашных инвесторов страны. Человек, который занимался фондовым рынком, еще когда Том ходил в коротких штанишках.

В эту секунду Том ненавидел всех без исключения: инвесторов, брокеров, спекулянтов. Едва почувствовав слабину, они бросаются на поскользнувшееся предприятие как стервятники. У них один закон – закон джунглей.

Гелас перехватила микрофон.

– Производство энергии, а значит, и уровень доходов концерна «Свекрафт» стабильно как никогда, если вас интересует эта сторона дела. Наши атомные станции – ведущие в мире и по мощности, и по уровню безопасности.

– Германия избавляется от атомных станций. Наши левые и «зеленые» настаивают, чтобы Швеция взяла с немцев пример, – хмыкнул старик и поправил очки. – Газ – единственное, что придает вес вашим акциям. Я благодарю свою интуицию, что догадался их вовремя продать.

– Браво, Густаф, – крикнул кто-то с места.

В зале поднялся невообразимый шум.

Оскар постучал молоточком, призвал к тишине.

– Слово заведующему отделом финансов.

Дальшерна жестом пригласил Тома и Гелас сесть поближе.

Том слушал презентацию Стефана вполуха. Достал мобильник и открыл сайт биржи.

Реакцию рынка предсказать невозможно – как капризный ребенок, никогда не знаешь, что выкинет.

«Свекрафт»… Он поморгал – не ошибся ли?

Девять процентов.

Их акции упали на девять процентов.

Прошло всего несколько минут после его пессимистической оценки возможностей получить русский газ, и за эти минуты акционеры потеряли восемь миллиардов крон. В чем он ошибся?

Он посмотрел на Гелас. Она наклонила голову и закрыла лицо руками, встретиться с ней глазами не удалось. Наверное, тоже разочарована его выступлением.

Он присмотрелся – она плакала. Слезы капали на полированную поверхность стола.

Гелас под столом положила ему на колени мобильник.

Он медленно поднял его и посмотрел на дисплей.

Кнут скончался 14.33. Аврора.

Леннарт

Площадь Сергеля, центр Стокгольма, 2013

Горечь воспоминаний давно прошла. Годы, потраченные впустую, годы постоянного страха разоблачения… вряд ли его душевное состояние в те времена способствовало гармоничной семейной жизни.

Но он повернул историю себе на пользу. Во всем есть свои недостатки и преимущества. Если бы не все пережитое, он не стал бы тем, кем стал.

Иногда его посещали воспоминания – Ватерлоо, Кирилл… но странно: никакого страха или раскаяния Леннарт не испытывал. Он вернулся к жизни. Это право каждого человека – жить той жизнью, которая ему предназначена. А не навязанной кем-то со стороны.

Он посмотрел на площадь Сергеля из окна своей конторы на верхнем этаже высокого нового дома на Сенной площади. Скоро лето. Приехала дочь. Поживет у них перед практикой. У отца и его новой самбо Черстин.

Взгляд остановился на самом большом в мире фаллическом символе – стелле-фонтане в центре площади. Забавно – почему-то этот невероятных размеров фаллос наводил его на мысль о собственной сексуальной жизни. В последние годы у него было много женщин. Когда-то казалось, что он никогда не сумеет забыть любовь к красивой и талантливой Валентине. Но теперь он сошелся с дизайнером из «Свенск Тенн» – познакомились, когда она проектировала интерьер его летнего дома в Ставснесе.

Валентина постепенно уходила в себя. Она забросила рояль, увлеклась мистицизмом и говорила в основном о Толстом и Далай-ламе.

В дверь постучали – один из его аналитиков.

– У тебя есть время, Леннарт?

– Смотря для чего.

– Надо пошарить в планах госбанка по процентной ставке. Мои контакты и твои – нечего и сравнивать.

Пошарить… Леннарт вспомнил, как он шарил по квартире Кирилла в Брюсселе – методично обшарил все комнаты. Работа была адская – Кирилл, будучи скорее всего под мухой, рассовал все документы в искусственном беспорядке, в котором наверняка и сам ориентировался с трудом. Всё – кодовые имена, места встреч, явки, пароли – представляло собой огромный пазл, который Леннарту все же удалось составить.

«Листочек», как называл его Кирилл, представлял собой список агентов двух сортов. Постоянно активные, предававшие свою страну, так сказать, на конвейере, вроде Леннарта, и спящие агенты, активировать которых предполагалось в самых крайних случаях.

Иногда он подумывал, не передать ли этот листочек в СЭПО, но каждый раз отказывался от этой мысли. Боялся, что могут выйти и на его след.

– Я посмотрю… – сказал он отсутствующе.

Его вывела из равновесия невольная экскурсия в прошлое, вызванная словечком «пошарить».

– Спасибо. Кстати, на европейском рынке опционов у нас сто миллионов плюс.

– Отлично! – воскликнул Леннарт с преувеличенным энтузиазмом.

Вернувшись из Брюсселя, он устроился главным экономистом в банк. Не из самых крупных. Это дало ему возможность управлять скопленным капиталом – пухлые, почти не облагаемые налогом конверты с зарплатой Еврокомиссии плюс не менее пухлые конверты, которые с возрастающим нежеланием передавал ему Кирилл, превратились во вполне легальные банковские счета.

Очень скоро он понял, что его финансовое чутье намного тоньше, чем у большинства коллег. В начале двухтысячных он уволился и основал фондовую компанию «Фёрст финанс». Кризис 2008 года стал настоящим прорывом. Леннарт сумел разглядеть его признаки за горизонтом, и когда огромное большинство продавало акции за бесценок, чтобы спасти свои предприятия, он их скупал. И для себя, и для своих клиентов. Вновь вставшая на ноги биржа принесла ему нешуточную прибыль. Вскоре после этого он закрыл фирму для массовых акционеров. Занялся управлением своим капиталом и деньгами нескольких очень богатых людей.

– Иду обедать с дочерью, – сказал он секретарше.

Та весело улыбнулась. Лену здесь знали. Она поступила как мать: не пошла по музыкальной линии, а окончила химический факультет университета. Проходила практику в лаборатории в Англии, а позавчера приехала на несколько дней навестить родителей. И Валентина, и он сохранили за ней отдельную комнату.

Самой главной своей заслугой Леннарт считал, что после возвращения из Брюсселя ему удалось восстановить отношения с Леной. Замечательная девочка. Унаследовала от родителей все лучшее. Он молился, чтобы она никогда не узнала его прошлое.

На Сергельгатан полно народу – офисная публика спешит на ланч. Яркое весеннее солнце ослепило его. Он бросил, как всегда, взгляд на монументальную скульптуру Орфея у Концертного зала и свернул к крытому рынку.

И вздрогнул. Тихий голос за спиной:

– Господин Бугшё?

Русское слово господин…Так к нему обращался только один человек на всей планете. Очень давно. Но не мог же Кирилл воскреснуть! Леннарт был уверен: когда он оставил Кирилла в машине на парковке, тот был мертв. Мертвее не бывает.

Медленно обернулся. Кириллова школа – никогда не реагировать бурно.

Сначала не узнал. Но память услужливо подсказала: он уже видел этого человека. Незадолго до отъезда в Брюссель он подсел к ним с Кириллом за столик в кафе. Кирилл заметно нервничал, а потом сказал – если ты когда-нибудь столкнешься с этим типом, немедленно доложи.

Сбылись худшие его опасения. Прошлое настигло его, и он не мог понять, как.

– Давайте полюбуемся на цветы, господин Бугшё, – приветливо сказал незнакомец.

Они подошли к цветочному развалу у Концертного зала.

Уверенность в себе как ветром сдуло. Еще пять минут назад он был преуспевающим финансистом, а сейчас… как и десять лет назад – покорный, бессловесный Леннарт, готовый выполнить любой приказ начальства.

– Сколько стоит? – спросил незнакомец, чтобы прервать торговца, расхваливающего свой товар. Почти безупречный шведский.

– Сто пятьдесят. Но для вас – сто тридцать.

– Вы знали моего друга Кирилла, – сказал его новый мучитель с гримасой, которую улыбкой можно было назвать только с большой натяжкой.

Леннарт молчал. Точно так же, как он молчал тридцать лет назад в московском отделе милиции. Ждал, что последует за этим грозным вступлением.

И через несколько минут он уже не замечал ни голубого неба, ни теплого весеннего бриза, ни растворенной в воздухе радости пробуждения природы.

Сонни

Главная контора СЭПО, Сольна, январь 2014

Сонни поначалу пытался сопротивляться людскому потоку, выносившему его со станции метро «Западная», но потом отдался на волю стихии. Он чувствовал себя рыбой в косяке, то и дело инстинктивно меняющем направление.

Посмотрел наверх – до конца одного из самых длинных в мире эскалаторов оставалось еще десять-пятнадцать фонарей. А может, и больше.

Кто же отравил Кнута Сведберга?

Вышел на улицу и поежился – пронизывающий холод. В очередной раз послал подальше начальство с их служебными «ауди». Так было уютно на Кунгсхольмене – зачем-то переехали в Сольну, к черту на куличках. Ему надоело каждый раз дрожать от холода, пока доберется на работу, но и сам виноват: он так и не научился одеваться по погоде, а идти еще с километр. Шапок вообще не признавал, а кожаное пальто, джинсовая куртка и водолазка продувались насквозь.

Шеф контршпионажа Челль Бьюрман пришел последним с парой папок в одной руке и кружкой кофе в другой. Хорошо сшитый костюм в кои-то веки. По неписаному правилу начальники отделов должны быть одеты официально. Костюм, галстук, светлая сорочка. Но на Челле костюмы, как правило, сидели мешком.

– Доброе утро, бойцы!

Он обвел взглядом собравшихся, будто и впрямь прикидывал, можно ли идти в бой с таким количеством солдат.

Сел рядом с Сонни.

– Не все еще знают, что мы нашли след полония на одном из самолетов. Детальнее – Андерс.

Сотрудник, пришедший из НИИ и получивший кличку Доцент-Андерс, прокашлялся. Сонни знал, что он скажет, – Андерс звонил ему еще вчера вечером.

– Мы проверили самолеты, летавшие в Россию в означенные дни. На предмет радиоактивности.

Андерс посмотрел на Сонни, потом на Челля – тот ободряюще кивнул: продолжай.

– Наша команда работала под видом бригады уборщиков. Русские ничего не должны были заподозрить.

Одобрительный гул. Мальчишеские мечты не умирают даже в такой организации, как СЭПО. Игры в индейцев и ковбоев. Переодевания. Можно всем этим заниматься и не бояться, что тебя упрекнут в незрелости.

– Один из самолетов «Аэрофлота» сильно контаминирован, причем пик излучения приходится на одно кресло. Этот борт в интересующие нас дни летал и в Москву, и в Санкт-Петербург.

Сонни почувствовал знакомую гордость. Еще неизвестно, что важней – это чувство или те несчастные сорок тысяч в месяц, что он получал от Фирмы.

– Но это не все. Мы только что получили рапорт от нашей команды на Центральном вокзале.

Сонни насторожился – этого он еще не знал.

– Нашли радиацию в пригородном поезде. Скорее всего, продолжение следа из трамвая номер семь.

Арланда-экспресс. Значит, Смирнов добирался в аэропорт на скоростном поезде.

– В пригородном поезде Стокгольм – Упсала.

Вот тебе и на. Как это понять? Смирнов сначала доехал до Упсалы, а потом взял такси и двинулся в обратном направлении? В Арланду?

– И как ты бы истолковал этот параллельный след, Сонни? – Челль выжидательно уставился на него.

Сонни начал говорить, еще не зная, куда приведет его нить рассуждений. Сначала факты.

Провел пальцем по усам – вправо, потом влево.

– Скорее всего, Смирнов направился сразу в Арланду. Пока неясно, как – автобус, такси или Арланда-экспресс.

Челль, по-прежнему не сводя с него глаз, поднес к губам кружку с кофе.

– Мы сейчас проверяем списки пассажиров. Если повезет, узнаем, когда Смирнов прибыл в Швецию и когда улетел.

– Это я все понимаю… я же не об этом. Как ты объяснишь отклонение следа? Зачем он поперся в Упсалу?

– Могу дать только одно объяснение: у Смирнова был помощник.

Эти слова вылетели спонтанно, еще секунду назад у него и мысли такой не было. Интуитивное высказывание, основанное на сэповском толковании теории вероятности. Но и не только интуиция.

Опыт.

Впрочем, интуиция – это и есть неосознанный опыт.

Предположение, конечно, диковатое. Ввести в следствие мистического помощника… Он рисковал доверием, которое заслужил за годы работы.

– Значит, мы ищем двух человек? Но послушай… никаких других свидетельств, что Смирнов был не один, у нас нет.

– А свидетельства о том, что он работал только и исключительно в одиночку? Они у нас есть? В «Дипломате» пока ничто не указывает на второго, но было бы странно, если бы такая сложная операция была поручена одному человеку.

– Пойдем по следам упсальского вагона?

Доцент-Андерс нисколько не огорчился, хотя предстоял немалый объем работы. Если уж кто и недоиграл в индейцев, так это он. И это при том, что он координировал многофакторный поиск уже несколько дней.

– Да, – сказал Сонни. – Что нам еще остается?

Том

Шеппсхольмен, центр Стокгольма, январь 2014

Пригибаясь под ледяным ветром, Том и Гелас двинулись в сторону Сити. Снегопад кончился, но с севера дул пронзительный ледяной ветер. Они мерзли, но Том понимал: холод этот идет изнутри. От него не спастись, сколько бы одежек ни навертеть.

– Не могу понять, – почти про себя сказала Гелас.

Том промолчал. Кнут умер, и тут Гелас права – представить невозможно. Сам он почти ничего не чувствовал. Пугающий эмоциональный вакуум.

Возможно, так проявляется шок, решил он.

– Ты думаешь, его отравил тот русский, с кем он встречался в «Дипломате»?

– Не знаю, – Том поднял руку, чтобы погладить ее по щеке, но она резко отвернулась.

– Не сейчас.

Он почувствовал себя дураком. Она, наверное, приняла его жест за эротический намек, хотя он просто хотел ее утешить. Не объяснять же…

Гелас двинулась к узкому мостику, соединяющему два острова, – Шеппсхольмен и Бласьехольмен. Он плелся за ней. Пустые улицы – журналисты давно ушли. Ветер пронес мимо кувыркающийся пластиковый пакет.

– Что будем делать?

– А что мы можем сделать? – ответил он вопросом на вопрос.

Том подумал об Авроре. Пытался несколько раз ей звонить – она не снимала трубку.

– Дать этому сукину сыну уйти безнаказанным?

Она остановилась и посмотрела на сверкающий фасад «Гранд Отеля», опоясанный ожерельем автомобильных фар.

– Это дело полиции, – сказал Том.

Гелас недовольно покосилась на него и тут же отвернулась.

– Ты чересчур просто смотришь на вещи.

– Куда уж проще. Кнута не стало, и мы ничего не можем изменить.

– Это я тоже понимаю.

Откуда эти враждебные интонации?

По мосту проехала машина, ослепив его на секунду. А может, она и права. Наверное, они тоже могут что-то сделать, хотя он и не представлял, что именно. Особенно если учесть, что он и сам на подозрении у СЭПО.

Гелас сунула руки в карманы пуховика, резко повернулась и посмотрела ему в глаза.

– Ты знаешь такого человека – Рогер Сильверклу?

– Сильверклу? Понятия не имею.

– Есть такой… довольно ушлый финансист. Сукин сын, как и все они. С отклонениями – моя подруга имела неосторожность с ним связаться… чего он с ней не вытворял! Привязывал, развязывал… Короче, он работает брокером. Не помню, где. Неважно. После собрания он подошел ко мне и стал рассказывать, что кое-кто сделал огромные деньги на истории со «Свекрафтом». И тут я вспомнила твои слова. Кто-то скупал опционы на продажу.

– А он сказал, кто именно?

Гелас помолчала и медленно кивнула.

– В их кругах болтают довольно много. Ты же знаешь – эти финансовые жучки те еще сплетники. Сильверклу твердо убежден, что у тех, кто скупал опционы, была инсайдерская информация. Спрашивал, не знаю ли я, кто именно сливает секреты компании. Хотел, наверное, и сам попользоваться.

– Кто-то из нас сливает инфу? Это же абсурд! Кто мог знать, что Кнута отравят? Это же невозможно! Даже твой Сильверпиль должен это понимать.

– Сильверклу, – спокойно поправила Гелас. – Он совершенно уверен… речь идет о таких деньгах, что только дурак может поверить, будто это случайность. Если наши акции упадут на пятьдесят процентов, владелец опциона на продажу положит в карман ни больше, ни меньше как два миллиарда крон… Два миллиона – случайность. Два миллиарда – продуманный план. Такова логика финансистов.

Тому стало не по себе. Вдруг представилось, что все происходящее – всего лишь дурной сон. Завтра проснется, пойдет на работу, а вечером они завалятся в «Бернс» – Ребекка, Аврора, Кнут и он. Будут пить вино, смеяться над каким-нибудь дурацким происшествием на работе и ругать русскую бюрократию.

– Два миллиарда… кто-то заработает два миллиарда на смерти Кнута…ты хочешь сказать, что этот кто-то… знал?

Гелас кивнула.

Его затошнило. Кто-то заработал на смерти Кнута… мысль омерзительная, даже если это и случайное совпадение. Хотя… наверняка случайность.

– Все это можно было бы проверить, – сказал он. – Беда в том, что торги опционами анонимны, к тому же проходят через кучу каких-то странных компаний. Игроки не хотят, чтобы про их планы узнали посторонние. Вряд ли возможно вычислить конечного покупателя.

– Не знаю… но хочу попробовать, – сказала Гелас.

И ее замерзшие губы сжались в тонкую сиреневую полоску.

Сонни

Бромма, пригород Стокгольма, январь 2014

Сонни медленно шел по пустой улице – хотел подышать свежим морозным воздухом после почти суток в конторе. Ветер стих. Габаритные огни автобуса исчезли за углом. Поздно, но кое-где в окнах еще горит свет. Какая-то женщина посмотрела на него из окна кухни.

Ирина.

Прошло уже несколько дней, как он получил от нее ответ. Была бы какая-нибудь приятельница, посоветовала бы, что и как ей написать, – женщины лучше понимают в таких вещах. Но близкой приятельницы у него не было, поэтому придется выкручиваться самому.

Как сложилась ее жизнь? Вышла ли замуж, есть ли дети? А может быть, вдова. Или развелась с мужем. Сам-то он встретил Кингу почти сразу после возвращения из Санкт-Петербурга. Успел написать Ирине два, самое большее три письма, а потом начался роман с Кингой, и все ушло в песок.

Наступило многолетнее молчание.

Вот и его кукольный домик. Белую обшивку из вагонки давно пора красить. Три яблони и куст сирени в саду. Надо обрезать, и тоже давным-давно. Все это замечательно делала Кинга. Но странно – после развода Сонни, никогда не занимавшийся садом, очень его полюбил. И дом свой любил – родительский красный домик в Даларне был еще меньше.

Открыл почтовый ящик – замерзший номер журнала «Мы и дом» с ухоженной загорелой дамой средних лет на обложке. Довольно улыбается в своей теплице. Ирина тоже когда-то говорила, как ей нравится выращивать свои овощи. Сонни представил ее в своем саду и сконфуженно улыбнулся.

Одиночество давало свободу, но мысль о совместной жизни с женщиной, которая ему нравится, приятно щекотала нервы.

Мобильник в кармане завибрировал, и грохнул Фатум – роковые четыре ноты из Пятой Бетховена. Та-ра-та-таммм!

– Хельквист.

Доцент-Андерс.

– Минуточку, Андерс, я вожусь с ключами.

Воздух в доме скверный – уходя, забыл выкинуть пакет с мусором.

– Вот теперь слушаю.

– Это насчет твоей теории о сообщнике.

– Так, слушаю… – в груди появился знакомый зуд вдохновения.

– Мы нашли еще один радиоактивный след. Тоже в пригородном поезде, но не стокгольмском. Упландский поезд.

– Вот так-то, – Сонни не мог скрыть возбуждения и гордости. По коже побежали мурашки.

Он, если быть честным, и сам не понимал, как из него выскочило это предположение. Единственное правильное слово – вдохновение. Нет… вдохновение – не совсем то. Интуиция? Вдохновение интуиции. Или лучше так: интуиция вдохновения. В моменты вдохновения интуиция обостряется.

– Именно так. Вагон в поезде по маршруту Упсала – Тьерп – Йевле.

– Значит, гипотеза насчет того, что Смирнов запутывал след, отменяется. Он не ездил в Упсалу, чтобы потом огородами добираться до аэропорта.

– Мы тоже так считаем.

– Тогда другой вопрос: а что делать сообщнику в Упсале?

– Кто его знает… может, он там живет.

– Такая возможность тоже есть. А может, решил залечь на дно на какое-то время.

– И еще одно. Я просмотрел списки пассажиров «Аэрофлота». Двадцать два Смирновых, но ни один не соответствует копии паспорта, снятой в «Дипломате».

– Ты удивлен? Я – ничуть.

Во время разговора Сонни удалось выбраться из пальто, снять башмаки и устроиться поудобнее на диване.

Интересно, что подумала бы о его жилище Ирина, если бы в эту минуту позвонила в дверь? Они встречались главным образом в гостинице, но несколько раз бывали у ее бабушки в деревне. Типичный русский осевший и перекосившийся деревенский дом с иконами в углу.

– Ты, конечно, сверил все имена в списке пассажиров с базами данных? «Агент», «Возможный агент»… ты сам знаешь наши рубрики.

– Конечно. И со всеми фальшивыми именами и кличками.

– Хорошо… а сколько станций между Упсалой и Йевле?

– Двенадцать, – без запинки ответил Доцент-Андерс. – Включая Йевле.

– Можно попробовать сличить списки пассажиров «Аэрофлота» с нашими данными… в смысле, на тех, кто живет в этих краях.

– Гениально! – с энтузиазмом откликнулся Андерс.

– Только не сегодня… я не имел в виду сегодня, Андерс. Сейчас иди домой и отоспись.

Самым разумным с его стороны было бы сделать то же самое, но сначала надо ответить на письмо от женщины, с которой у него был роман тридцать лет назад.

– Я не устал. Сейчас запущу поиск. Посмотрим, что накопаем.

– Удачи! – Сонни нажал кнопку отбоя, размышляя, с чего начать: с ответа Ирине или с бутерброда с печеночным паштетом.

Гелас

«Гранд Отель», Стокгольм, январь 2014

Гелас откинулась в кресле и исподволь изучала собеседника. Коротко стриженные темные волосы, тщательно выглаженная сорочка, натянутая на животе, как кожа на барабане. Физиономия багровая – вряд ли ведет здоровый образ жизни. Почему «вряд ли»? Конечно же нездоровый. Еще когда они вместе работали в «Карнеги», одном из крупнейших инвестиционных банков Швеции, Эрки Карвонен поедал чипсы в немыслимом количестве. Пакет за пакетом.

Эрки на брокерском небосклоне считался звездой первой величины, на него поглядывали с восхищением и завистью, а она тогда работала в отделе коммуникаций.

Это ей не подходило. Гелас хотела быть заметной, хотела, чтобы к ней прислушивались, хотела принимать решения и добиваться их претворения в жизнь.

Уже тогда она была уверена, что работа в «Карнеги» – трамплин для чего-то неизмеримо большего. Гелас с юности понимала, что ей много дано, и грех был бы не воспользоваться своими способностями.

Эрки в ту весну раз десять пытался пригласить ее в ресторан, но она неизменно отвечала отказом. Каждый раз представляла себя в постели с пропахшим чипсами Эрки, и сама мысль вызывала у нее отвращение. При этом она не могла сказать, что он ей не нравится. Веселый, остроумный, с зашкаливающими социальными талантами, как, впрочем, и все успешные брокеры. Поболтать с ним пять минут у кофейного автомата – одно удовольствие. Но постоянного общения она не хотела.

Эрки отхлебнул маленький глоток коктейля. Бар постепенно заполнялся деловой публикой из близлежащих офисов. Сюда заходили разгрузиться после рабочего дня.

– Черт знает что, – Эрки усмехнулся, покачал головой и сунул смартфон в карман.

– И что именно знает черт?

– Председателя совета директоров «Олшора» нашли мертвым у него дома. Скорее всего самоубийство. И генеральный директор, ты его знаешь, Гленн, говорит, что тот впал в депрессию, когда курс ополовинился.

– А ты сидишь и ухмыляешься… честно, Эрки: у тебя со здоровьем все в порядке?

Она знала: Эрки даже при малейшем намеке на конфликт дает слабину.

– Ну-ну… – примирительно сказал он. – Я видел, на каком волоске висит «Свекрафт» и тоже заработал на вашем кризисе. Не миллиарды, как те, кто скупил опционы, но кое-что заработал.

Гелас с трудом сдерживала раздражение.

– Я знал, что «Олшор» в долгах как в шелках, а председатель жил под этим дамокловым мечом: банк в любой день может потребовать деньги. И догадайся, что я сделал? Занял акции в «Олшоре», продал, а потом купил их же чуть не втрое дешевле и вернул. Что тут сделаешь?

– Кому и горький хрен малина, кому и бланманже полынь. Это ведь твой девиз, Эрки, правда?

– Да брось ты… Ежу ясно, что история грустная. Черт знает что. Жалко парня. Оставим тему. Скажи мне лучше, кто подхватит знамя после Сведберга? Том Бликсен? Или этот кретин Стефан?

Гелас пожала плечами.

Никто и никогда не заменит Кнута, но Эрки это знать ни к чему. И в ее флирт с предполагаемым кронпринцем она тоже не собиралась его посвящать.

– Пока неясно.

– Мы же сто лет знакомы, Гелас, – хитро улыбнулся Эрки. – Клянусь, никому не скажу.

Как же… никому не скажешь. Всем известно: таких сплетников, как Эрки Карвонен, поискать. Скажешь ему, что ты ел на ланч – через две минуты будет знать вся биржа.

– Я знаю, Эрки, тебе можно верить, – соврала она. – Но и в самом деле пока неясно.

– Ну хорошо, хорошо… А как настроение в «Свекрафте»?

А вот этот ответ надо обдумать. Как упаковать минимум информации так, чтобы она казалась важной? Меновая торговля. Это она умела.

– Все подавлены. Никто не хочет верить, что Кнута не стало.

Вот так. Широким мазком подать само собой разумеющуюся истину, чтобы она казалась важной и неожиданной. Плюс эмоциональный пассаж: «Никто не хочет верить…».

Эрки кивнул: видимо, ответ его удовлетворил. Он допил коктейль и поморщился

– Черт знает что, – повторил он любимую формулу. – Польмий… Ужасная смерть.

– Полоний, – поправила Гелас.

Он посмотрел на нее как-то непонятно. Может, задело, что она его поправила, эта девчонка из отдела коммуникаций со странным именем, которое он, несмотря на многочисленные авансы в ее сторону, так и не научился произносить без запинки.

– Думаешь, русские?

– Ни малейшего представления.

Гелас попыталась произнести эти слова как можно более многозначительно, будто всерьез взвешивала возможность иного варианта. После чего наклонилась к нему так, чтобы вырез блузки открыл чуть больше, чем принято.

– А теперь расскажи про себя. Как ты? Работа нравится?

– Еще бы… сейчас дела идут – дай бог всегда.

– А в свободное время?

Эрки немного смутился и посмотрел на левую руку. Гелас проследила его взгляд: на безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо.

– У меня завелась постоянная…

– Слушай, как здорово! И кто она?

Эрки прокашлялся.

– Хелен… мы съехались полгода назад. Все как-то быстро получилось… – он подозвал официанта и заказал еще один коктейль: водка-тоник.

– И вы счастливы?

Он как-то глуповато пожал плечами.

– Наверное…

– А чем она занимается?

– Работает у нас.

Гелас не особенно удивилась, что Эрки заполучил, наконец, девушку из конторы. Этим и должно было кончиться. Служебный роман. Она с трудом удержалась, чтобы не спросить, сколько раз эта Хелен отвергала его предложения, прежде чем уступить?

– Удобно, – улыбнулась она. – И что делает?

– Честно говоря – понятия не имею. Перебирает какие-то бумаги. Учет, отчет… кто ее знает.

Гелас мысленно поблагодарила Кнута, что он вытащил ее из подобной конторы, которые они называли «павианьими фермами».

Ну нет – это ее долг. Посмертный долг Кнуту: выяснить до конца, что произошло и кто виноват в его смерти.

Поэтому она и сидит в баре с Эрки.

– Знаешь, Эрки, не могу отвязаться от одной мысли… Ты сказал, что есть люди, которые заработали миллиарды на падении курса акций «Свекрафта». Как интересно… мне и в голову не приходило. Глядишь, и я бы разбогатела… кто они? Но ты вряд ли знаешь больше меня, – она сопроводила эти слова самой соблазнительной улыбкой из своего арсенала.

– Как это не знаю?

– Ну да? Эрки… ты непревзойден.

Эрки откинулся на стуле и покрутил бокал. Ломко звякнули кубики льда, и он неожиданно широко улыбнулся.

– Ты же знаешь… я не имею права тебе это сказать. Обет молчания. Клиенты – это святое. Финансовая инспекция следит за этим, как свора церберов.

– Да ладно, Эрки… Мне-то ты можешь сказать. Даю страшную клятву не выкладывать на «Фейсбук».

Эрки тихо рассмеялся.

– Шутишь… Торговля опционами, ты и сама знаешь, проходит через десяток анонимных контор, так что вычислить покупателя очень трудно. Почти невозможно.

– Но ведь почти же. Почти невозможно. А для тебя с твоим талантом ничего невозможного нет.

– Ладно… если скажешь, кто будет генеральным в «Свекрафте», обещаю заняться этим делом.

– Эрки! Клянусь – ты будешь первым, кому я скажу, когда буду знать.

Эрки начал сосредоточенно крутить зубочисткой ломтик лайма в бокале. Собирался с духом.

Наконец поднял на нее глаза.

– А ты согласишься со мной поужинать?

Ни за какие сокровища мира она не согласилась бы с ним ужинать. Но сейчас ему не надо об этом знать.

– Я уж думала, ты и не спросишь.

Том

Главная контора «Свекрафта», Стокгольм, январь 2014

Едва Том переступил порог главной конторы, сразу понял: настроение похоронное. Тишина в коридорах. Даже кабинеты кажутся темнее обычного.

Он кивнул Ильве, секретарше приемной. Молчаливый кивок в ответ. Сидит, сгорбившись, за стойкой. Море цветов – от сотрудников, поставщиков, клиентов.

Кнут Сведберг был неотделим от «Свекрафта». Сведберг? А-а-а… «Свекрафт». «Свекрафт»? А-а-а… Сведберг. Один из тех штучной породы лидеров, кому удалось сделать своими союзниками не только сотрудников, но и клиентов. Генеральный директор гигантского предприятия, расчетливый капиталист – и в то же время добрый, хороший человек, всегда готовый прийти на помощь. Редчайший гибрид.

И психопат. В противном случае – как он мог трахать женщину близкого друга? К вопросу о морали… Том мысленно горько усмехнулся.

Прошел мимо кабинета Стефана Хольмена.

Правление сообщило, что финансовый директор будет временно исполнять обязанности генерального, но все без исключения знали: именно временно. Виртуоз и эквилибрист по части финансовых схем, Стефан вряд ли смог бы заставить детскую футбольную команду бежать к воротам противника. Тем более возглавить огромное предприятие, к тому же в трудное время.

Когда Том узнал про это решение, ощутил не только укол разочарования, но и странным образом обрадовался. Сомнительная честь – принять командование на тонущем корабле. К тому же ему не давала покоя Ксения – если он станет генеральным, то потеряет дочь навсегда. У него просто не будет времени на общение с ней.

И в то же время… назначение Стефана как мозоль на пятке. Ничего вроде бы страшного, а забыть нельзя: саднит и саднит.

Остановился у кабинета Гелас и посмотрел сквозь стеклянную дверь. Она сидела за столом, положив руки на колени, и смотрела в окно. Длинные волосы заплетены в косу.

Он постучал в дверь, зашел и сел напротив.

– Привет.

– Привет.

Пустой, без интонаций голос.

– Как ты?

Пожала плечами.

– Журналисты. Телефон звонит, как пожарная тревога.

Ну, с этими-то Гелас справится лучше кого-либо.

– Парадокс: доходы за январь побили все рекорды. Судьба иронически ухмыляется на прощанье.

Она по-прежнему неотрывно смотрела в окно. Над горизонтом медленно проступала серая полоска зимнего рассвета.

Действительно, ирония судьбы: необычные холода чуть не вдвое увеличили потребность в энергии, и, несмотря на катастрофу на бирже, январский результат оказался лучшим чуть ли не с самого начала существования концерна.

– Кнут рад был бы узнать…

Никакого макияжа. Лицо бледное, синяки под глазами.

И все равно – красива, как икона.

– Кнуту много чего надо было бы узнать, – продолжила она.

Том опять вспомнил истощенного, измученного Кнута в паутине шлангов и кабелей.

Впервые в жизни он столкнулся лицом к лицу со смертью, и она показалась ему отвратительной.

Гелас выпрямилась и помассировала шею.

– Я знаю, кто заработал большие деньги на падении курса акций, – сказала она, помолчала и добавила: – На смерти Кнута.

– И кто же?

– «Фёрст финанс».

– Никогда не слышал.

– И я не слышала. Финансовая фирма второго, если не третьего ряда. Владелец – некий Леннарт Бугшё.

Том задумался. Нет. Ни название, ни имя владельца ничего ему не говорили.

– Как ты их вычислила?

Гелас внезапно улыбнулась, и в глазах загорелся огонек.

– Я когда-то работала с одним парнем в «Карнеги» и… и уговорила его мне рассказать.

– Играла в полицию?

– Довольно забавно.

Почему-то Тому была неприятна мысль, что Гелас рыщет по городу, встречается с какими-то старыми знакомыми и… и «уговаривает» делиться финансовыми секретами.

– Звучит довольно подозрительно, – сказал он вслух. – Надо сообщить в полицию.

Она промолчала.

– Но… ты же расскажешь об этом? Полиции, я имею в виду.

– Да… – уверенности в ее голосе Том не услышал и попытался найти формулировку, которая могла бы ее убедить.

– Кнут хотел, чтобы мы попытались спасти «Свекрафт».

– Да… разумеется.

– Оставь это, Гелас. Пусть займутся профи.

– Да-да, конечно, – она опять повернулась к окну и долго смотрела на медленно сереющее холодное небо.

Выражение лица настолько горестное, что ему захотелось чем-то ее утешить.

– Почему бы нам не посидеть в баре? Завтра, к примеру?

В первый момент ему показалось, что она не поняла его предложение. Но уже через секунду ее красивое лицо осветила слабая улыбка.

– С удовольствием.

Остаток дня он посвятил анализу возможных покупателей на эти чертовы станции на буром угле в Германии. Переговоры с банками, получившими задание на продажу. Единственный серьезный потенциальный покупатель – чешская компания с репутацией самого завзятого экологического преступника в Европе. Убедить правительство дать согласие на эту сделку – отдельная история.

В шесть часов вечера он закрыл последнее совещание и пошел домой. Рабочий день закончился, и он не видел причин задерживаться в конторе. Энтузиазм, которым Кнут заражал сотрудников, как ветром сдуло.

Черное небо с миллионами звезд. Тихо и морозно. Под ногами приятно скрипит крепкий снег. Облачко пара от дыхания.

Портфель почти пустой. В первый раз за время работы в «Свекрафте» Том не взял работу на дом.

Он обнаружил слежку, когда пересек Вальхаллавеген. Если бы не пришлось уступить дорогу промчавшейся машине, и не заметил бы.

В пуховике, джинсах, грубых сапогах. К ушам тянутся проводки наушников.

Тому никогда не приходило в голову, что за ним могут следить. Мысль эта испугала его всерьез.

Он продолжал шагать к Карлавеген, время от времени останавливался, вроде бы у витрины очередного магазина, и исподтишка оглядывался.

Хвост на месте.

И кто это? Кто его послал? СЭПО?

Дойдя до подъезда, Том резко обернулся и помахал рукой.

Я тебя вижу.

Филер не сдвинулся с места.

Сонни

Главная контора СЭПО, Сольна, январь 2014

Не с ума ли он сошел? Как бы там ни было, Сонни гордился собой: преодолел внутреннее сопротивление. Оборудование совершенно новое, он такого и не видел. Потрогал загадочного назначения сверкающие приборы и решил удовлетвориться старыми добрыми гантелями и штангой. Огромные надутые шары тут и там поначалу тоже раздражали его своей непонятностью, но он успокоился, когда увидел, как коллеги садятся на них и принимают замысловатые позы. Оказывается, незаменимая штука для тренировки баланса.

Вспомнил бессонную ночь.

Начать решил все же с паштета. Тщательно намазал бутерброд, съел, выпил стакан чая и сел за компьютер – писать ответ Ирине. По-русски. Дело пошло легче, чем он ожидал.

Оказывается, писать, что думаешь, легко и просто. Даже по-русски. Он рассказал, как обрадовал его ее ответ, что все эти годы он думал о ней. И под конец сообщил: я одинок, меня иногда тяготит это одиночество, и было бы замечательно увидеться.

К его изумлению, ответ пришел через двадцать минут.

Дорогой Сонни!

Если бы ты знал, как я ждала твой ответ!

Наши страны – соседи, нас разделяет всего-то небольшое море, или, лучше сказать, большое озеро. Сейчас стало несложно пересечь границу и повидаться…

И еще полстраницы. И две фотографии в приложении. Ирина. Вот это да… Больше пятидесяти не дашь, хотя она всего на четыре года моложе его. Лицо… будто и не пережила страшные девяностые. А фигура – сорокалетние фанатки фитнеса могут позавидовать.

Вот и причина, почему он впервые за все время, что Фирма переехала в Сольну, появился в спортивном зале. Почему опять решил начать эти дурацкие тренировки, которые забросил уже несколько лет назад, – разве что пробежки трусцой пару раз в неделю. А что еще оставалось делать – они решили повидаться уже этой весной. И Сонни не хотелось ее разочаровывать. Решил даже пойти на такую жертву, как регулярные тренировки.

Она попросила его тоже прислать фото, но он не решился. Я, написал он, селфи не увлекаюсь. У меня нет фотографий.

Он с трудом опустил штангу на стойку и прилег на топчан.

– Прости, ты не пользуешься этим фитболом?

Он открыл глаза. Томми из контртерроризма. Тот самый, который предложил ему в дополнение к усам отрастить еще и бороду.

– Я не знал, что он так называется. Возьми, конечно.

Томми пошел к группе сотрудников во главе с Бёрье, шефом антитеррористического отдела. Бёрье кивнул и направился к топчану. Может, ему стало стыдно, что он предложил Сонни работу в МИРе, да еще с садистской улыбочкой? Интересно, кому все-таки досталась эта работа? Наверняка кому-то из женщин, их в СЭПО не так мало – тридцать шесть процентов.

– Привет, Сонни, – сказал Бёрье как ни в чем не бывало. – Давно тебя здесь не видно. Слышал, слышал о твоих успехах. Красиво сработано. Поздравляю.

Телеграф джунглей даже в СЭПО работал безупречно и никогда не отказывал, в отличие от их с каждым годом все более навороченных цифровых информационных технологий. Уже все знали, что Сонни ведет дело о преднамеренном убийстве Кнута Сведберга и достиг невиданно быстрого прогресса. Впрочем, ничего удивительного: даже из правительства требовали информировать о любом прорыве в следствии.

– Спасибо. А я, знаешь, немного привожу себя в порядок перед очередной конференцией НКЦТ. Заваруха эта никогда не кончится… то наши доморощенные ИГИЛ-воины, которые ездят туда-сюда, то все это чертово международное сотрудничество…

– Понимаю.

Сонни много раз сталкивался с НКЦТ – Национальным координационным центром по оценке террористической опасности. В эту организацию входили МИР, Центр радиоперехвата и СЭПО. Бёрье, конечно, хотел подчеркнуть, что и его работа первостепенной важности. В последние дни страх перед русскими затмил постоянную озабоченность людей угрозой терактов.

– Надеюсь, ты поймаешь убийцу.

Хорошо бы… но Сонни вполне сознавал, что такой сценарий маловероятен. Потребовать выдачи агента у такой страны, как Россия? Русские предпочитают сами разбираться, а чаще всего снабжают исполнителей подобных поручений иммунитетом – дипломатическим или депутатским.

Даже вспомнить не мог, когда душ доставлял ему такое удовольствие. Вытерся, сунул в сумку расческу и дезодорант и пошел в кафетерий. Договорились встретиться с Доцентом-Андерсом и еще одним сотрудником, Юсси, по прозвищу Северянин. По пути встретил еще двоих – те шли из тира, обсуждали результаты. Надо было бы и ему хоть пару раз в месяц расстрелять магазин-другой.

Надо согласиться – новое здание имеет свои преимущества. Там, на Бергсгатан, сотрудники теснились, как кильки в банке. Сонни невольно улыбнулся: вспомнил, как Ирина называла этих рыбок «хор Пятницкого».

Челль Бьюрман, шеф контршпионажа, тоже явился на встречу. Как всегда, с блокнотом. Доцент-Андерс разложил на столе несколько распечатанных листов, испещренных цветными пометками.

Сонни взял кофе, йогурт, большой бутерброд с сыром и салатом и присел за стол.

– Ходят слухи, – многозначительно произнес Челль.

Сонни откусил кусок и ждал продолжения.

– Ходят слухи, что наш Сонни начал качаться. Может, захотел обратно в антитерроризм? Или в отдел персональной защиты? У них нет формальной возрастной границы.

Сонни с наслаждением прожевал хлеб и запил йогуртом. Неплохая все-таки штука – спорт. Он давно не был так голоден.

– Может, начнем? – сказал он, не обращая внимания на подначку.

– Рассказывайте, что надумали.

– Давай, Андерс, – поощрительно кивнул Сонни.

– Значит, так. Мы тщательно проверили все показания этого самого Тома Бликсена. Все, что он рассказал о его жизни в Москве, подтверждается. Никаких подозрительных связей с русскими спецслужбами не выявлено. Проверили все его разговоры по мобильнику за последние недели. Ему и в самом деле звонили с московского номера. Восьмого января. На допросе он утверждал, что это был звонок из Министерства энергетики. Якобы хотели заказать время для встречи с Кнутом Сведбергом. Разговор продолжался две минуты и тридцать одну секунду. Звонили вот с этого номера, – Андерс достал из папки и положил на стол лист бумаги. – Самое интересное, что в Минэнерго такого номера нет. Но! От коммутатора министерства он отличается всего одной цифрой. Так что когда Бликсен сказал, что номер ему знаком, он, скорее всего, не соврал.

– А что это за номер? – спросил Сонни.

– Не удалось установить. Какой-то IP-номер. Но ясно одно: те, кто им пользовался, немало поработали, чтобы скрыть свою идентичность. И, разумеется, подобрать соответствующий номер, почти не отличающийся от Минэнерго. Далее… проверили квартиру Бликсена. Следов радиоактивности не найдено. В его крови – тоже чисто. Мы вели его несколько дней. Ничего подозрительного. На работу – с работы. А вчера он обнаружил слежку.

– Как это? – нахмурился Челль. – Что случилось?

– Ничего не случилось. Просто он дошел до подъезда дома и сделал ручкой нашему оперативнику. Дескать, привет, приятель, я тебя заметил.

Сонни не смог сдержать улыбку. Он уже был почти уверен, что Том Бликсен не замешан в преступлении.

Челль побарабанил пальцами по столу.

– Пойдем дальше. Что с самолетом «Аэрофлота»?

Андерс покопался в папке и достал несколько скрепленных степлером листов.

– Мы проверили списки пассажиров и после, и до покушения.

– И до тоже? Зачем? – Челль недоуменно посмотрел на Сонни – не без оснований решил, что именно Сонни давал Андерсу инструкции. – Насколько я понял, следы радиоактивности могут быть обнаружены только после нарушения герметичности контейнера, в котором полоний привезли в Стокгольм. Так что на прилет искать бессмысленно. Или как?

– Ты прав. Я, как бы тебе сказать… решил забросить невод пошире. Кто-то ведь привез контейнер в Швецию. Не думаю, что задолго. Поэтому мы не ограничились только контаминированным бортом, а проверили списки всех самолетов на линиях Москва – Стокгольм и Санкт-Петербург – Стокгольм.

– Ну и ну… невод действительно – шире некуда. Сортировать такой улов, сам знаешь.

– Мы же нашли след в поезде Упсала – Йевле! То есть нашли нечто, что можно попробовать сличить. Сличили – и кое-что обнаружили. Четыре человека, живущих по маршруту поезда, летали этими рейсами за неделю до и несколько дней после инцидента со Сведбергом. Один из них – председатель коммунальной управы в Йевле. В Москву ездил на встречу городов-побратимов или что-то в этом духе. Жопой трясти, одним словом. Два работника зоопарка в Фурувике. Посещали санкт-петербургских коллег, обменивались опытом по уходу за гиббонами.

– Это, между прочим, старейший зоопарк в России, – вставил Сонни и тут же заметил, как нахмурился Челль – его всегда раздражала лишняя информация.

– И еще есть Хайнц Браунхаймер, – продолжил Андерс. – Ядерный физик, работает на атомной станции «Форсмарк», шеф группы замены ядерного топлива. Летал в Санкт-Петербург на один день.

– Какое совпадение… – задумчиво произнес Челль. – Ведь, если я правильно помню, «Форсмарк» принадлежит «Свекрафту»?

– Именно так, – кивнул Доцент-Андерс.

– Спросили, что он там делал?

– Пока нет. Я хотел сначала поговорить с вами.

– Правильное решение, – одобрил Сонни. Сначала надо присмотреться к этому… как ты сказал? Кирштайгер?

– Браунхаймер, – сказал Андерс, даже не улыбнувшись.

Гелас

Хелэ, к востоку от Стокгольма, январь 2014

Гелас доехала до зимней гавани в Ставснесе и свернула на юг, к Хелэ.

Выдоить из Эрки информацию оказалось на удивление легко. Даже не потребовалось выбирать дату для обещанного ему романтического ужина. Она поделилась с ним вполне законной информацией – временным генеральным будет Стефан, и обмен состоялся.

Эрки был совершенно убежден: Леннарт Бугшё получает инсайдерскую информацию. Каким образом – совершенно непонятно. Ведь курс акций провалился исключительно по причине покушения на Кнута Сведберга, а кто мог знать об этом заранее, кроме русских? Вряд ли он получил наводку от русского правительства.

Она сжала баранку и невольно застонала – в памяти назойливо всплывала больничная палата, умирающий Кнут и бледный, как полотно, Том.

И эта история с Томом… Она вовсе не планировала ту ночь любви, но тогда ей внезапно захотелось его, а Гелас обычно добивалась того, что хочет. Но затевать серьезные отношения? Как и много раз раньше, задним умом она понимала, что не стоило давать волю чувствам.

Разумеется, Том – интересный парень. И красивый, хотя немного потрепанный жизнью. Но и еще что-то… Кто может сформулировать закон? Отчего людей влечет друг к другу? Сотни тысяч лет оттачивалась и совершенствовалась эта химия, а понять ее все равно никто не в состоянии. Влюбиться в сотрудника! Мало того – на двадцать лет старше и с буйной дочерью-подростком… Ну нет.

Глупо, глупо и еще раз глупо. Надо объясниться с Томом, как только подвернется случай.

Обидится? Что ж, это его головная боль, не ее. Она привыкла к прямоте.

И все же, все же… Нельзя отрицать, что он ей приятен. Больше, чем приятен. Ощущение его тела осталось. Прилипло, как загар. Полуприкрытые глаза, закушенные, подрагивающие от наслаждения губы – непрошеная память подбрасывала ей эти картинки в самое неподходящее время. И что? Бывает. Гормоны еще никто не отменял. И что Том? Промежуточная станция. Так называли подруги парней, с кем переспали, пока не встретили мужчину своей жизни. Пройдет, как простуда.

Но простуда, надо признаться, на редкость прилипчивая.

Дорога пошла вверх. Тесный строй высоченных елей лишь кое-где прерывается дорожками к домам на холмах.

Богатый район. Шведы с высшим образованием и хорошо оплачиваемой работой.

Она даже улыбнулась – такая мысль приходила ей не впервые. У нее высшее образование. У нее прекрасная, высокооплачиваемая работа. Она родилась в Швеции – но все равно другая. Она была уверена, что это чувство непохожести и отторжения – вовсе не то, что она себе нафантазировала, вспоминая, к примеру, неуклюжий и в общем-то безобидный детский расизм в садике и в начальных классах. Нет, то, что она не такая, как все, другая, легко читалось в реакциях знакомых и незнакомых людей. Все эти доброжелательные вопросы, откуда она родом, странные похвалы ее безукоризненному шведскому и ее достижениям на работе – будто она ребенок, удивляющий взрослых способностями, которых от нее никто и не ждал.

Это обидно.

Приехали, сообщил навигатор приятным мужским баритоном и замолк.

Гелас припарковала машину, вышла, поежилась, застегнула куртку и посмотрела на небо. Свинцовые облака гонятся друг за другом, и только над верхушками елей видна узкая синяя полоска.

Большой, модернистский дом Леннарта Бугшё стоит на холме – в том, что это его дом, сомнений нет. Она уже видела его на сайте Google Maps.

Поднялась по каменной лестнице и оглянулась. Холмистый участок с другой стороны спускается к фьорду.

Наружная дверь с круглым иллюминатором, как на корабле. Должно быть, хозяин намекает на близость к морю.

Все это строение – сплошное хвастовство. Никакой не корабль. Тщеславная попытка показать свою значимость.

Она нажала кнопку звонка.

Молчание.

Гелас отошла в сторону и заглянула в гигантское, во всю стену, окно и ничего не увидела, кроме светлого квадрата окна на противоположной стороне комнаты.

Позвонила еще раз и спрятала замерзшую руку в карман.

Неужели никого нет дома?

И в ту же секунду дверь открылась. На пороге появился человек лет пятидесяти, с темно-рыжей ухоженной шевелюрой и осмотрел ее с головы до ног. Некоторые мужики умеют смотреть так, что чувствуешь себя голой.

Что там сказал Эрки? Будь осторожна, Гелас, он настоящий козел, этот Бугшё.

– Добрый день. Меня зовут Гелас Дилави, я отвечаю за отношения с инвесторами в «Свекрафте».

– Вот как?

Голос спокойный, но она сразу уловила… настороженность? Или испуг?

– Я знаю, что в последнее время вы заработали большие деньги на наших акциях. Очень хотелось бы поговорить на эту тему.

– К сожалению, я занят.

Смотрит в глаза, взгляд не отводит.

Он попытался закрыть дверь, но она успела вставить ногу.

– Если вы не хотите со мной говорить, мне придется искать ответ в финансовой инспекции.

Леннарт пожал плечами и тихо, без раздражения, сказал:

– Ищите на здоровье, кто вам мешает. Мне надо работать.

– Или у журналистов. Думаю, их заинтересуют такие чудеса.

– У журналистов есть ответ на все… Ладно, входите. Только недолго.

Гелас вошла в дом, и ее сразу приятно окатила волна тепла. Гигантская гостиная, оклеенная жемчужного цвета фактурными обоями. Тут и там висят абстрактные полотна.

Она сняла сапоги и подошла к Леннарту. Он стоял у окна и смотрел на море. Рядом с ним на штативе – огромный то ли телескоп, то ли подзорная труба. Интересно, что он в него высматривает? Движение светил или соседский секс?

– Что вы хотите?

– Я хочу узнать, откуда вам стало известно, что акции «Свекрафта» резко упадут в цене?

Он неожиданно засмеялся.

– Вы шутите? Кому и знать, как не вам, что это было очевидно? Мы исходили из базовых принципов. Мои аналитики давно отслеживали ваши телодвижения. Все эти угольные электростанции… новичку ясно, что рано или поздно…

– Перестаньте. Станции на буром угле вместе с угледобычей – не больше пяти процентов нашего оборота.

– А какое значение это имеет, пять или пятьдесят, если «Гринпис» через месяц выпустит очередной рапорт, как вы травите население?

Ничего нового он не открыл: Гелас знала, что «Гринпис» раз в три года публикует скандальный рапорт о крупнейших экологических преступниках планеты.

– И что? В этом рапорте ничего нового. Эти чертовы станции как не влияли, так и не будут влиять на наши акции, хотя возни с ними, конечно, много. И это вы тоже знаете. Так что я хочу, чтобы вы объяснили мне одну вещь. Никогда, ни разу ваша компания «Фёрст финанс» не шла на такой риск. Почему вы решили приобрести огромное количество опционов на продажу? Если бы Кнут не умер, курс рос бы и рос, и вы потеряли бы много симпатичных миллионов.

Леннарт не шевелился. Внезапно сквозь облака пробилось солнце, и глаза у него сделались изумрудно-зелеными.

– Вы, конечно, наслушались сплетников.

– Конечно, – Гелас пожала плечами.

– Повторяю: мы исходили из базовых принципов. Меня не интересует, что там вам нашептали.

Где-то зазвонил телефон.

– Прошу прощения, – сказал Леннарт и исчез за перегородкой.

Гелас лихорадочно огляделась. Ясно, что Леннарт ни за какие коврижки не расскажет, от кого он получил наводку.

Она подошла к письменному столу с мраморной столешницей. Фотография в серебряной рамке – молодая красивая девушка. Должно быть, дочь. Или любовница. Рядом с фотографией – открытый лэптоп и блокнот.

Гелас прислушалась. Леннарт с кем-то говорил – быстро и неразборчиво.

Блокнот – какие-то единичные заметки, перемежающиеся диагональными скобками. Некоторые соединены стрелками. У каждого свой метод.

И тут она вздрогнула. Несмотря на неразборчивый почерк, она узнал слово сразу. Так же, как в длинном списке имен сразу бросается в глаза свое имя.

«Свекрафт».

Диагональная скобка. После скобки – фамилия: Кнут Сведберг. Еще одна скобка…

Леннарт кончил говорить. Сейчас появится. Но Гелас не смогла преодолеть любопытства. Она пригнулась, и, несмотря на необычный почерк, прочитала.

Браунхаймер.

Да, именно так: Браунхаймер.

А это еще кто? Послышались шаги.

Она резко выпрямилась и отвернулась от стола.

– Мне кажется, вам пора идти, – сказал Леннарт.

Гелас холодно улыбнулась.

– И в самом деле – пора.

Том

«Таверна Брилло», центр Стокгольма, январь 2014

Том заказал кружку пива и нашел место в маленьком зимнем саду – они с Гелас назначили встречу именно там, где были в прошлый раз.

Седьмой час, а на дворе давно темень. День начал прибавляться, но пока незаметно.

Хочет ли Гелас, чтобы и этот вечер закончился так же – в постели в ее маленькой квартирке в Васастане? А он? Хочет ли он сам? Ему очень нравилась Гелас, дружелюбная, веселая, привлекательная, но Том, скорее, расценивал их отношения как дружбу. Но можно ли назвать это влюбленностью?

Вряд ли. Как только он начинал мысленно выстраивать отношения с Гелас, на память тут же приходила Ребекка. Нежелательно и неизбежно.

Ребекка прислала эсэмэску. Пишет, что в отчаянии от своего поведения. Знает, что она его обидела.

Обидела?

Наставляла ему рога с Кнутом – обидела? Ребекка с ее прямотой и резкостью – и вдруг такой детский эвфемизм.

Наверняка ей скверно сейчас. А ему-то что за дело? Затеяла опасную и мерзкую игру – обманывала Тома с его прямым начальником.

А теперь он умер.

Ирония судьбы в ее самом мрачном воплощении.

Посмотрел на часы – четверть седьмого.

Они договорились встретиться в шесть. Гелас опаздывала. Ничего удивительного – ее с утра до ночи осаждали журналисты. Смерть Кнута по-прежнему не сходила с первых страниц, не говоря уж о резком падении курса акций «Свекрафта». И не только журналисты – то и дело раздавались гневные звонки управляющих фондами и мелких держателей акций.

Том огляделся. Публика на удивление молодая. А может, просто он сам стал старше. Когда-то он тоже с удовольствием коротал вечера в барах и ресторанах. Но то было в Москве.

Потянулся за мобильником – пусто. Написал Гелас короткое сообщение: «Где ты?» С некоторым усилием заставил себя сохранять спокойствие. Ну, не явилась. Подумаешь. Как-то странно – Гелас обычно очень пунктуальна. Пошел к стойке и заказал еще кружку.

Вспомнил рассказ Гелас о какой-то финансовой конторе, заработавшей миллиарды на падении курса акций «Свекрафта».

Как она называется? Ну да, «Фёрст финанс».

Интересно, позвонила ли она в полицию, как собиралась?

Том повертел в руках мобильник.

Очень странно. Почему-то ему стало тревожно.

Достал бумажник и нашел визитную карточку того усатого следователя из СЭПО. Сонни Хельквист.

Начал набирать номер, но остановился на полпути и отошел в угол зимнего сада, где никого не было.

Ему не очень хотелось звонить человеку, который недвусмысленно подозревал его в соучастии в убийстве Кнута. Но, наверное, это необходимо. Единственное правильное решение.

Сонни ответил сразу, будто сидел с мобильником в руке и ждал его звонка.

Том представился и объяснил причину звонка.

– Возможно, это и не связано с убийством Кнута, но я решил вас информировать.

Черт ее знает, эту тайную полицию. Еще подумает, что я ищу какие-то оправдания.

– Вы хотите сказать, что эта контора, «Фёрст финанс», заработала на падении курса «Свекрафт» миллиард?

– Может быть, два. Самое интересное, что они обычно не играют в такие рискованные игры. У них другая стратегия. На этот раз они сложили все яйца в одну корзину. Будто точно знали, как будут разворачиваться события.

– Что значит – «знали»? Странно… Они же не могли знать, что Кнуту подсунут полоний в чае?

Том несколько секунд обдумывал, как оформить мысль.

– Вот это-то как раз и странно. Возможно, случайность. Но совпадение невероятное. Слишком невероятное.

– И что они купили? Как вы назвали?

– Опционы на продажу. Финансовый инструмент. Такие опционы приобретают, когда покупатель совершенно уверен, что акции, право на продажу которых он приобрел, резко упадут в цене. На игре с опционами можно заработать куда больше денег, чем на обычных акциях. Как бы вам объяснить? Покупают не сами акции, а право на их продажу по нынешней цене.

Сонни пробормотал что-то неразборчиво.

– Я могу объяснить более подробно в другой раз. Мне сейчас не очень удобно разговаривать.

– Ничего, ничего… у нас есть ребята, которые разбираются в таких делах. Мне-то это мало что говорит. Так как, вы сказали, зовут хозяина конторы?

– Леннарт Бугшё. Никогда раньше не слышал это имя. Сделку оформляли маклеры из «Карнеги», так что можете обратиться к ним. Они знают точно, что, кто, когда и сколько. Купил или продал.

Опять бормотание, неожиданно перешедшее в прямую речь.

– Очень хорошо. Спасибо, что позвонили. Любые сведения могут оказаться важными. И… я прошу меня извинить. В тот раз я разговаривал с вами излишне жестко.

Том не сразу сообразил, что это значит. Его больше ни в чем не подозревают.

– Не надо извиняться. Вы делали свою работу, – произнес он когда-то позаимствованную из голливудских фильмов, но теперь ставшую стандартной фразу.

Семь часов. Том уже осилил третью кружку пива и решился позвонить. Куда она подевалась?

Абонент недоступен.

Гелас отключила мобильник? Вряд ли. Гелас, пресс-шеф компании, отключила мобильник? Она не имеет права его отключать, так записано в трудовом договоре: круглосуточная доступность. А на фоне последних событий – вообще невероятно.

Увидела его номер и не хочет брать трубку? Но тогда были бы длинные гудки… Или во всей этой суете забыла про встречу в «Брилло»… а отключенный телефон?

Он взял пальто и пошел к выходу со все возрастающим беспокойством.

Что-то не так. Очень не так.

Хайнц

Тьерп, январь 2014

– Ты же ничего не ел! Не заболел ли?

Беспокойный взгляд. Он посмотрел на стейк с дольками печеного картофеля, и опять поднял глаза. В углу рта у Марианн блестела слезинка смородинового желе.

Его затошнило.

Он не мог заставить себя даже прикоснуться к еде. Из головы не шла фотография Кнута Сведберга. Она мелькала в каждой газете, в каждой телепрограмме. Человек, умерший страшной, мучительной смертью.

По его вине. По его, Хайнца, вине. Хайнца Андреевича.

Надо быть полным идиотом, чтобы не сложить элементы пазла. Они складывались сами собой. Маленькая свинцовая капсула в его компьютере, препарат, который его заставили дозировать в номере отеля «Дипломат», отравление генерального директора «Свекрафта» в том же отеле. И если еще есть сомнения – сенсационные, почему-то зернистые фотографии оцепления вокруг «Дипломата» и эвакуации гостей.

Может быть, рассказать все Марианн?

Ближе Марианн у него нет человека. И он любит ее. Но… она не поймет. Было бы странно, если бы поняла. Речь даже не о том, что он провез контрабандой полоний, которым отравили одного из самых заметных лидеров шведской промышленности и экономики. Речь не только об этом. Вся его жизнь – сплошная ложь. Все, что он рассказывал Марианн, вся его легенда – сплошная ложь. Родился во Франкфурте, родители погибли в автокатастрофе на автобане Франфурт – Дармштадт, когда он был еще мальчишкой. Рос у бабушки в бедном предместье… Все вранье. За исключением образования: он и в самом деле защитил докторскую диссертацию на кафедре физики и астрономии Гейдельбергского университета.

Марианн никогда не задавала вопросов. Даже не спросила, почему никто из родственников не приехал на свадьбу. Приняла его в свои объятия, пожалела сироту и поклялась одарить семейным счастьем, которого у него никогда не было.

«Какое же я дерьмо…»

Рассказать правду – значит признаться, что он врет ей уже тридцать с лишним лет. Вряд ли она способна переварить такое блюдо.

И это будет финальный аккорд в их семейной жизни.

Он подцепил ломтик картофеля на вилку, но едва поднес ко рту, опять почувствовал приступ тошноты.

– Знаешь, у меня непорядки с желудком. Наверное, съел что-то не то…

– Дать таблетку?

Марианн – медсестра. Всегда, и дома, и на работе. У нее запас таблеток на все случаи жизни.

– Нет… так пройдет. Спасибо, дорогая.

Он встал. Ноги дрожали.

– Спасибо… ты так вкусно все приготовила… и стейк, и картошка, как я люблю. Но мне надо прилечь.

На лестнице у него так закружилась голова, что он схватился за перила – показалось, сейчас загремит по ступенькам. В ванной сполоснул лицо ледяной водой и посмотрел на себя в зеркало.

Физиономия предателя и убийцы.

С отвращением отвернулся, пошел в спальню и лег, не раздеваясь. Снизу донеслось звяканье посуды – Марианн убирала со стола.

Опять вспомнил учительницу в начальных классах. Фрау Нимюллер. Как она пугала их рассказами о мучениях бедных детей в капиталистических странах. Впрочем, вскоре она бесследно исчезла: ее муж оказался предателем и врагом народа.

Может, покончить со всем этим? Выйти на лед и идти, пока не провалится. Единственный способ гарантировать, что он никому больше не принесет вреда. Убийца…

Но умирать он не хотел. Он не хотел умирать.

К тому же если он умрет, то не сможет влиять на развитие событий. Потому что история не закончилась со смертью Сведберга. Это он прекрасно понимал. А эта флешка с подлой программой, которая сама себя инсталлировала за три секунды…Что это за программа, он не знал, но очень скоро начались непонятные сбои в измерительной аппаратуре. Несовпадение параметров, компьютеры работали заметно медленнее…

Возможно, это обычная шпионская программа. Русские большие мастера в таких делах, они постоянно охотятся за информацией. Тогда еще ладно. Но если это не шпионская программа, а злокачественный вирус, он должен быть на месте и попытаться разобраться с последствиями.

Вряд ли он сможет это сделать, лежа на дне Балтийского моря.

Хайнц снял очки и хотел положить на тумбочку, но промахнулся, и они упали на пол. Он начал шарить рукой по полу в темноте. Нашел у головного конца, поднял и пристроил на обычное место. Потер пальцы друг о друга – пыль. Он уже две недели не пылесосил в спальне. Зажег на секунду ночник – шерстинки.

Альберт.

Если Центр так хладнокровно расправился с его собакой, та же судьба может ждать и Марианн, и детей. Или Туву. Даже подумать страшно. Послезавтра ей исполняется шесть лет, и они решили устроить детский праздник здесь, на их вилле в Тьерпе, – сын с женой затеяли ремонт квартиры в Упсале.

Пойти против Центра? Смерти подобно…

Единственное, что он может, – продолжать играть в ту же игру, следить за развитием событий и молить Бога, чтобы все кончилось хорошо. Того самого Бога, которого нет. Его еще в детстве приучили к этой мысли. Бога нет.

Сонни

Главная контора СЭПО, Сольна, январь 2014

На этой стадии следствия очень легко поддаться стрессу и перегнуть палку. Так случалось нередко. Например, в случае с полковником Бертилем Стрёбергом вмешались слишком рано. С другой стороны, бывает и наоборот. Например, неоправданно затянули следствие по делу шпиона Стига Берлинга.

Любое следствие напоминает интервальный тренинг.

Охота за отравителем Смирновым – бешеный спурт. Но чтобы понять роль «Фёрст финанс» и его хозяина Леннарта Бугшё, требуется терпеливая и неторопливая работа, медленное движение вперед – постепенно, по штрихам и мазкам, воссоздать личность, найти мотивы и связать воедино разрозненные ниточки к событиям, случившимся десятилетия назад. Требует терпения, выносливости и ювелирной точности.

На столе лежали бумаги – все, что Сонни удалось узнать про Леннарта Бугшё и его предприятие. Характеристики с мест, где он работал, официальные рапорты, написанные им за время работы в Министерстве финансов и в Европейской комиссии, анализы, доклады, представления, экспертные заключения – целый ворох.

В «Карнеги» удалось получить список всех операций «Фёрст финанс» – инвестиционные цепочки, покупка и продажа акций и опционов…

Часы и часы терпеливого чтения с маркером в руке. Поначалу в голове царил хаос, непроницаемый, как предрассветные туманы над Невой, но после консультаций с коллегами из отдела экономических преступлений картина начала постепенно проясняться.

Теперь Сонни был совершенно уверен: люди в «Фёрст финанс» имели доступ к инсайдерской информации.

Пока неясно, к какой именно.

Но не от «Свекрафта».

Скорее от русских. Но тогда эту информацию нельзя назвать инсайдерской. Скорее, так: участие в заговоре по планированию убийства должностного лица с целью получения материальной выгоды — Сонни машинально сформулировал состав преступления в духе юридических параграфов и скептически усмехнулся.

Чем больше элементов появлялось в пазле жизни Леннарта Бугшё, тем больше Сонни находил связей с соседней страной на востоке. Знакомый зудящий холодок в груди: приближается решающая догадка.

Может ли все оказаться случайностью? Вряд ли.

Провел языком по нёбу – ощущение наждачной бумаги.

Сонни встал из-за стола, несколько раз с усилием расправил плечи и подошел к картонной коробке с тарелками. Почему бы не написать рапорт? Пусть разрешат поработать и после ухода на пенсию. Тогда есть смысл распаковать тарелки и развесить по стенам в кабинете. Он выпростал картонные клапаны один из-под другого и достал верхнюю тарелку. Куплена в Любляне, в Словении. Перевернул. На обороте прилеплена розовая бумажка: июль 1998 года.

И что могло сделать тебя предателем, Леннарт?

Сонни покрутил тарелку в руках, как баранку автомобиля.

Значит, так. Вырос в Блекеберге с матерью-одиночкой, мать – педагог в дошкольной группе детсада. Брат пошел по плохой дорожке, а ты… минуточку… вот: курс «Справедливая экономика», студенческий займ и случайные заработки в «АфроАрт»[23]. Состоял в каком-то левом движении… рубрика: «безвредный перебежчик». Безвредный в том смысле, что вряд ли когда-либо попадет в коридоры власти. Дальше… поступил в Высшую школу экономики и торговли… тоже понятно: бройлерная ферма людей большого бизнеса. Состоял в «Обществе налогоплательщиков». Что это значит? Трудно найти организацию, более далекую от марксистко-ленинских завихрений, чем это общество.

Так что, Леннарт, не думаю, что ты человек идеологии. Вряд ли. Тем более марксистской, хоть и жил в России.

Выписка из архива Министерства финансов: в начале восьмидесятых больше года работал в Москве.

Сонни перестал крутить тарелку и медленно провел пальцем по канту.

Неужели ты пришел в такой восторг от увиденного, что решился на измену? Или что-то произошло? Непонятно… ты не соприкасался ни с военными, ни с промышленными тайнами. У тебя не было и не могло быть контактов с серьезными фигурами, слишком молод ты был тогда.

Судя по всему, ты не тайный гомосексуалист; а если бы даже был, и что? Сейчас этим никто никого не шантажирует. И был тогда не женат, так что вряд ли это так называемая медовая липучка.

Сонни проследил, чтобы не сбилась прокладка, и осторожно положил тарелку на место в ящик.

Хорошее образование. Одна из возможных догадок – жажда реванша, мести. Вырос в сравнительно бедной среде, в старой съемной квартире, где владелец считал, что посудомоечная машина – ненужный люкс.

Что случилось в Москве, Леннарт?

Подошел к окну, посмотрел на футуристическое здание почтового ведомства и зажмурился, по-наполеоновски сложив руки на груди.

А что у тебя в личной жизни?

Вернулся из Москвы, там женился на русской. Она получила вид на жительство, и со временем – гражданство. Дочь Лена, химик. После двух лет работы в Брюсселе развелся с женой Валентиной. Почему?

Интересно, как она выглядит, эта Валентина.

Поискал в социальных сетях – «Валентина Бугшё». Ни одной фотографии.

Тупик в тупике.

Надо посмотреть свои собственные старые файлы. Может, найдется какая-то ниточка к Валентине или Леннарту Бугшё.

Через пару часов он откинулся в кресле. Просмотрел все, что касалось русских шпионов. За тридцать пять, между прочим, лет.

И не нашел ничего, что привлекло бы внимание.

Хорошо. Просмотрел старые архивы СЭПО – вдруг найдется что-то, чего нет в его собственных материалах.

Никакой связи с Леннартом и его близкими.

Он уже решил сдаться, но тут его осенила еще одна мысль.

Во всей Швеции был только один человек, который знал о русских шпионах не меньше, а может, и больше, чем Сонни. Шпионах, перебежчиках, информаторах.

Ушедший на пенсию шеф контршпионажа Франц Улофссон.

Почему бы не попытаться?

Он остановил машину на Сандхамнгатан. Солнце уже зашло. Люди осторожно двигались по утрамбованному снегу, то и дело оскальзываясь и нелепо взмахивая руками. Начинало темнеть, дома постепенно закутывала холодная серо-голубая дымка. Не сильный, но зябкий ветер заставил его поплотнее запахнуться.

– Смотри-ка, кто пришел! Ты не меняешься… Ну прямо первый парень на деревне! Приехал из Малунга[24] покорять столицу.

Йемтландский диалект Франца так и сохранился, хотя он всю жизнь проработал в Стокгольме, и не просто проработал – был одним из главных руководителей службы контршпионажа.

Сонни нагнул голову, посмотрел на свою яркую фланелевую рубашку, кожаное пальто и невольно улыбнулся – в самом деле похоже. На площади где-нибудь в Бурленге или Фалуне никто бы и не обратил внимания, но здесь, в чопорных кварталах Стокгольма, трудно и придумать более неуместный наряд.

Улофссон немного похудел. Все те же кустистые брови – немного напоминает Ингмара Бергмана. Сонни напряг память – ему показалось, что он впервые видит Франца без пиджака и галстука. Но респектабелен, как всегда, – безукоризненно выглаженная белая сорочка и дорогой синий пуловер.

Улофссон проводил его в гостиную. Бывший шеф жил в надстроенном мансардном этаже с косыми потолками. Целиком остекленная стена с выходом на широченный балкон и видом на Йердет, где на белом снегу, как небрежные мазки гигантской кистью, уже легли сизые вечерние тени.

– Садись…

– Слушай, я у тебя здесь ни разу не был… Шикарная квартира!

Франц кивнул.

– Да… у нас с Черстин хватило ума перебраться сюда вовремя, пока цены не взлетели до небес… Скоро уже два года, как ее не стало.

Сонни соболезнующе покачал головой. Он видел жену Франца несколько раз на полицейских балах, но познакомиться так и не пришлось.

– Налей себе кофе, – Франц кивнул на металлический термос на журнальном столике.

Уговаривать не пришлось. После ледяного ветра чашка кофе – то, что надо.

Он с наслаждением сделал два глотка крепкого горячего кофе и подробно, методично, стараясь ничего не упустить, начал объяснять, зачем пришел. Франц не задал ни единого вопроса, но глаза… Сонни помнил этот взгляд еще с тех времен, когда они работали вместе: цепкий, заинтересованный и чуточку ироничный.

– Леннарт Бугшё, говоришь… смутно знакомо… Я, конечно, многое помню, – не упустил похвалиться Франц, – но здесь без моей маленькой картотечки не обойтись.

Он встал с неожиданной для его возраста легкостью и пошел в кабинет.

Сонни очень надеялся, что старик не ошибается.

Франц Улофссон, бывший шеф отдела контршпионажа СЭПО, бывший начальник полиции всего Стокгольмского региона, вскоре вернулся с двумя коробками из-под обуви в руках.

Он открыл одну из коробок.

– Я тут насобирал кое-чего, – сказал он, копаясь в бумагах. – Хочу, знаешь ли, написать мемуары… Все пишут, а я что – хуже?

Сонни пожал плечами – само собой. Не хуже. Лучше.

– Ты же помнишь нашего дорогого Кирилла?

– Еще бы, – усмехнулся Сонни.

Как он мог забыть все эти вечера, когда часами, вертясь на сиденье машины, выжидал, пока стокгольмский представитель Центра навещал своих женщин!

– Самуельссон утверждает, что своим геморроем он обязан Кириллу. Нельзя сидеть столько времени на одном месте безнаказанно.

Сонни засмеялся.

– Меня бог миловал, хотя мог бы наградить не одним, а двумя. Или тремя.

– Вот… вот то, что я искал. Женщина… с ней Кирилл встречался дольше, чем с другими. Не называю ее имени… она пока жива. Красива, как Афродита… но Кирилл тоже был ничего себе парень, пока виски и сигареты не взяли свое.

Францу явно хотелось поговорить, но Сонни был далеко не уверен, что этот разговор куда-то выведет.

– Она работала в правительственной канцелярии. Поскольку она крутила роман с Кириллом, мы расценили ее как угрозу безопасности. Но… я с ней поговорил и согласился вычеркнуть ее из всех регистров в обмен на информацию о Кирилле.

Сонни – в который раз! – подивился, в каком странном мире он живет. В мире разведки и контрразведки. На все есть правила, которые нельзя нарушать. Постоянно обновляющаяся система, где есть специальные подразделения, призванные следить, чтобы все происходило в соответствии с законами королевства. И к чему это ведет? Каждый старается эти законы обойти. Франц, к примеру, набивает обувные коробки секретными материалами прежде всего из страха, что чья-то ошибка может обвалить терпеливо выстроенную пирамиду.

– Самое интересное из того, что она сообщила, – что у Кирилла выраженная тенденция к саморазрушению. Self-destructive behavior, как это называется. Он пил ночи напролет. Пил и смолил сигарету за сигаретой. Данхилл, как сейчас помню. Но она сказала и еще кое-что, поэтому я завел досье на Леннарта Бугшё.

– Что ты сказал? У тебя есть на него досье? – Сонни не поверил своим ушам. – Досье на Леннарта Бугшё?

– А как же, – старик довольно улыбнулся. – Кирилл в подпитии похвастался нашей дамочке, что у него есть информатор в ее ведомстве. Хвастался своим методом: брать и давать. Поставить информатора в зависимость. И не только финансовую. Дама, помимо выдающейся красоты, обладала еще и некоторыми аналитическими способностями, так что она вычислила, кто этот информатор. Тогда многие поражались – в соответствующих кругах, разумеется, – как Леннарту удалось так блестяще предсказать развитие событий в Советском Союзе и позже – в России. С большой точностью. Нашей даме показалось – со слишком большой. Кирилл иногда возил ее на архипелаг, и как-то на Рунмарэ они столкнулись все трое. Даме было очень не по себе – ее застали с сотрудником русского посольства. Но женская интуиция, сам знаешь… она быстро поняла, что для Леннарта эта встреча еще более нежелательна, чем для нее.

– Черт знает что! – искренне поразился Сонни. – Значит, Леннарт Бугшё снабжал русских сведениями…

– Думаю, да… – глаза старика за стеклами очков весело блеснули.

Сонни уставился в пол – старая привычка, когда надо быстро что-то обдумать. Первым делом сопоставил сроки – Кирилл приехал в Стокгольм примерно в то же время, что и Леннарт, когда тот вернулся из московской командировки. Случайно?

– Значит, ты считаешь, что Кирилл помог Леннарту сделать карьеру в обмен на информацию? И чем выше Леннарт поднимался по карьерной лестнице, тем больше ценной информации он передавал Кириллу?

Сонни выпрямился и посмотрел своему учителю в глаза. Вспомнил, что первые несколько лет называл его на «вы» и даже подумать не мог, чтобы перейти на «ты». Годы совместной работы либо увеличивают дистанцию, либо сводят на нет.

– Никаких сомнений. Леннарту была прекрасно известна линия международных финансовых организаций в отношении Союза. Не только известна – он сам ее отчасти и формулировал.

Сонни поблагодарил за кофе и встал.

– Вижу, тебе не сидится, – сказал Франц. – Но потерпи еще минутку.

Сонни стало неудобно. Пришел навестить старого друга, узнал все, что хотел, – и до свидания. Не хватало только сказать: спасибо, кофе был так себе… Одинокий старик. Наверное, в нынешние времена мало кто к нему заходит.

Потоптался и сел.

– Потерпи, – повторил Франц задумчиво. – Хотел поделиться своими размышлениями и узнать твое мнение… Кирилл, несомненно, выстроил в Швеции сеть информаторов и спящих агентов. Мы, конечно, много что сделали, но у меня такое ощущение, что только поскребли по поверхности. ЦРУ, конечно, нас обскакало – после распада Союза они заграбастали целую кучу перебежчиков из КГБ и ГРУ. И они не могли дать нам ни одного имени у нас, в Швеции. С их помощью не выявлено ни одного агента, ни одного информатора. Ни одного!

Сонни согласно кивнул – они и в самом деле вынуждены были всю работу делать сами, с нуля.

– У меня такое ощущение, что Кирилл и сам чувствовал угрозу, – глаза за стеклами очков загорелись живым, умным светом. – Не с нашей стороны, со стороны своих. Кто-то старался выявить его сеть и использовать в своих целях. Но он прижимал карты к груди еще и потому, что эта сеть была его страховкой.

Сонни нахмурился и мысленно себя обругал. Он-то думал, что знает все шаги Кирилла после стольких лет наблюдения. Но такая мысль ни разу не приходила ему в голову.

– Если я правильно понял, ты считаешь… не Центр, а кто-то еще? Со своей повесткой?

Франц кивнул.

– И у тебя есть соображение, кто?

– Мне кажется, пазл складывается понемногу… но пока нет. Не знаю.

Сонни вспомнил, как несколько лет назад ему сообщили, что Кирилл убит и ограблен на пустой парковке в Ватерлоо. Он даже огорчился – колоритная фигура во все более и более бесцветном мире.

– Я вижу, ты уже на иголках, Сонни. Беги, беги… Нечего терять время на болтовню старого пенсионера.

Огонек вдохновения погас и остыл. Глаза потускнели. Франц ссутулился, и Сонни увидел, что он не просто похудел, а исхудал. Синий пуловер собрался складками.

– Если бы ты знал, как я тебе благодарен… Я ничего не мог нарыть на этого Бугшё, а ты дал мне зеленый свет на взлет.

Том

Главная контора «Свекрафта», Стокгольм, январь 2014

Ночью опять выпал снег. Девятый час, но на улице ночь. Тьма пока не собирается отступать, хотя на востоке уже угадываются первые признаки рассвета. Мимо проехала снегоуборочная машина, габаритные огни еле видны в фонтанах снежной пыли.

Ксения.

Вчера он пришел домой и сразу увидел в прихожей на полу пластиковый пакет из «Карлапланс Йерн» – москательной лавки на углу. Из комнаты дочери слышалось шмелиное гудение шуруповерта. Оказалось, ставит на дверь задвижку.

– Зачем тебе? – спросил он.

– Хочу, чтобы меня оставили в покое.

Множественное число: оставили. Читай: хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

А ведь еще недавно она от него не отлипала. У Ксюши никогда не было особенно много подруг, так что он чувствовал себя одновременно отцом и задушевным другом. Это его беспокоило – дети должны дружить с ровесниками. Они не раз говорили об этом с Ребеккой.

Вчера покрасила волосы. На этот раз в иссиня-черный цвет. Чернее не бывает. На его вкус – безобразно, но он промолчал, чтобы не подливать керосин в огонь ее подросткового бунта.

Не успела привинтить задвижку, сообщила, что идет на собрание «Гринписа», и исчезла. Никаких разъяснений. «Иду на собрание».

И хлопнула наружной дверью так, что он вздрогнул.

Пошаркал ногами о стальную решетку и вошел в контору. Мог бы и не шаркать – мраморный пол и так покрыт грязными потеками растаявшего снега. К тому же предательски скользкий – в прошлом году один эстонский бизнесмен грохнулся и сломал копчик. Обещали постелить ковер, но так и не постелили. Примета времени: никто не отказывает. Все обещают, и ничего не происходит.

Кнут был исключением. На памяти Тома Кнут ни разу не нарушил данного слова. Обещал – сделал. Он был для Тома примером. Даже кумиром – пока не переспал с Ребеккой.

Он кивнул секретарше за остекленной стойкой и пошел в свой кабинет.

Внезапно его охватил такой гнев, что он едва удержался, чтобы не грохнуть кулаком в стену. Какого черта Кнут это сделал! Не мог удержаться?

Прошел в кабинет, повесил на вешалку анорак, сел на стул и начал сдирать грязные сапоги. Надел черные туфли Church и включил компьютер.

Наверное, именно так люди сходят с ума. Теряют контроль над своими чувствами. Гелас… почему она так и не появилась вчера? Интересно, как она объяснит, почему не отвечала на звонки. Наверное, полна той же решимости найти убийцу Кнута. Обещала не играть в полицейского и вора, но Гелас, в отличие от Кнута, могла и нарушить обещание.

Пошел к ней, дав себе обещание: никаких упреков. Просто спрошу, что случилось.

В кабинете Гелас темно. Бумаги на столе выглядят так, словно к ним за последние сутки никто не прикасался. Посмотрел на часы – четверть девятого. Наверняка уже на подходе.

Вернулся в кабинет.

Что-то не так. Гелас… трезвые, разумные суждения. Честность и прямота, иногда на грани с невежливостью. Никогда не боится высказать свое мнение. Почему в личной жизни она должна быть другой? Определенно что-то не так. Конечно, романы с сотрудниками мало кто приветствует, но тут что-то еще. Не просто желание дать понять, что ночной эпизод – малозначащая случайность.

Рассвет за окном медленно набирал силу. Том просмотрел корреспонденцию и начал было писать ответы, но дело не ладилось – никак не мог сосредоточиться.

Всего полгода назад он был уверен, что жизнь его близка к совершенству. Конечно, кое-какие шероховатости в отношениях с Ребеккой, но у кого их нет? И у Ксении уже тогда начинались приступы упрямства и негативизма. Но им было хорошо друг с другом, у него была прекрасная работа и шеф, которого он не только боготворил, но попросту любил, и ему казалось, что тот отвечает ему взаимностью.

Всю эту идиллию как ветром сдуло.

В половине девятого он пошел выпить кофе и столкнулся со Стефаном Хольменом, финансовым директором, временно исполняющим обязанности Кнута. Тот сидел за круглым столиком над разворотом «Дагенс Индустри». Мятый пиджак, брюки коротковаты, галстук завязан так, что напоминает коровий колокольчик… какое это имеет значение? Просто одна из мелочей, упрямо напоминавших о Кнуте, – тот всегда следил за одеждой.

– Привет, – помахал ему Стефан. – Как дела?

– Нормально, – соврал Том и нажал кнопку.

Машина глухо заворчала, и через пару секунд в чашку потекла тоненькая черно-шоколадная струйка. Том был почти уверен, что именно Стефану он обязан визитом усатого сэповца. Стефан всегда смотрел на него не как на товарища по работе, а как на конкурента. Нельзя было не заметить, как он отворачивается на собраниях, как постоянно шлет ему полные критики письма и рассылает их по всей конторе. Массовые рассылки, разве что ночной сторож их не получает.

– Ты не видел Гелас? – спросил Стефан. – Мне уже штук пять журналистов звонили, пытаются ее разыскать.

Рука Тома с бумажной кофейной кружечкой остановилась на полпути ко рту.

– Она что, не отвечает на звонки?

– Похоже, нет, – сказал Стефан, подтянул и без того коротковатые брюки и ласково улыбнулся. – Я думал, ты знаешь. Вы же с ней довольно близки, правда?

Том предпочел не обращать внимания на подначку.

Он схватил кружку и почти побежал к себе.

– Дай мне знать, если ты ее найдешь, – услышал он вдогонку.

Вчера телефон Гелас был отключен. Уже одно это должно было его насторожить: ее должность предполагает едва ли не круглосуточную доступность. Сейчас почти девять, рабочий день давно начался, но телефон по-прежнему не отвечает. Если бы она заболела, обязательно сообщила бы, тем более в такое критическое для концерна время. Никто не мог даже представить, что Гелас халатно относится к своим обязанностям.

Он набрал в Eniro фамилию Дирави – два попадания. Она же выросла в Стокгольме… странно. Он только сейчас сообразил, что Гелас никогда не рассказывала о своей родне.

Набрал номер. Ответил женский голос, слишком молодой, чтобы принадлежать матери Гелас. Где-то пищал ребенок.

Том представился, и тут же выяснилось, что трубку взяла младшая сестра Гелас – Бейян.

– Я тоже вчера пыталась ей дозвониться, – сказала она. – Телефон отключен.

– А на домашний телефон вы не пробовали звонить?

Писк перешел в рев.

– У нее нет домашнего телефона, – быстро сказала она и тут же забормотала что-то успокаивающее.

– Может быть, заболела?

– Не думаю… на нее не похоже. Она бы обязательно сообщила… минуточку.

Он ждал. Слушал, как она утешает малыша.

– Sorry, – сказала Бейян почему-то по-английски. – Дочь немного возбудилась…

– Ничего страшного.

– Слушайте, я начинаю беспокоиться. Гелас… вот уж за кого я никогда не волновалась. Знаете, я к ней забегу – она живет очень близко. У меня и ключи есть от ее квартиры – на всякий случай.

– Наверное, так и надо сделать… вы мне перезвоните?

– Само собой.

Салат из креветок оказался на редкость невкусным. Том отложил вилку и даже не огорчился – он был не голоден.

Вернулся в кабинет и открыл новостной сайт. Волна догадок и спекуляций по поводу смерти Кнута. «Посол Российской Федерации приглашен для беседы в Министерство иностранных дел». И чуть ниже: «Министр обороны обратился в правительство с просьбой об увеличении военного бюджета ввиду возросшей опасности с востока».

Автор передовицы считает, что лучшим выходом из положения является немедленное вступление в НАТО. Ему возражает Густав Греймер, журналист из отдела культуры – дескать, «реакционные силы пытаются использовать сложившуюся ситуацию», потому что они «рвутся в объятия США и их союзников».

Смерть Кнута, похоже, вызвала внешнеполитический скандал невиданного масштаба. Интересно, понимали ли это русские, когда разрабатывали свой план? Более того, хотели ли они этого скандала? Нужен ли он им?

Этого Том не знал.

Зажужжал мобильник.

Бейян.

– Ее нет дома, – сказала она с одышкой. – Квартира пуста. Газеты на полу в прихожей, то есть она не ночевала дома. Вы думаете, что-то могло случиться? У вас там… я имею в виду… Кнут и все такое…

Том сморщился от сильного спазма в животе.

– Я звоню в полицию, – сказала она решительно. – Немедленно.

– Разумеется. Именно вы, потому что для полиции заявление родственников всегда весомее. Я, в свою очередь, тоже позвоню… у меня есть контакты в полиции.

– Спасибо. Гелас очень хорошо о вас говорит.

– Меня это радует, – сказал Томас – и осознал, насколько чудовищно формально прозвучала эта фраза.

Сонни

Главная контора СЭПО, Сольна, январь 2014

Ярл Яльмар, начальник СЭПО, проработал в Фирме всю жизнь. Начинал с самых низов, но постепенно рос и рос, и через двадцать пять с лишним лет занял высший пост в Национальной службе безопасности. Впустую такой путь не прошел – он досконально знал и понимал специфику работы всех отделов: и контршпионажа, и антитерроризма, и охраны конституционного строя, и персональной охраны. Ему приходилось вести многочасовую слежку, участвовать в опасных операциях и даже несколько раз применять огнестрельное оружие. Многие утверждали, что ему не хватает образования, но никто не стал бы отрицать его аналитические способности, умение принимать сложные решения. Мало того, он прекрасно ладил с людьми – в первую очередь с подчиненными.

Сонни работал с Ярлом бок о бок в конце девяностых в отделе контршпионажа. Удивительно, что у них оказался общий музыкальный вкус: оба предпочитали классику. Встретились однажды на концерте инфернально-небритого Валерия Гергиева, а потом долго обсуждали русскую симфоническую музыку. Оказалось, оба любят Чайковского, но у Ярла на втором месте оказался Рахманинов, а Сонни предпочел Шостаковича.

Но сегодня речь шла не о музыке. В конференц-зале собрали экстренное совещание, посвященное убийству Сведберга.

– Правительство очень обеспокоено, – сказал Ярл буднично. – Речь идет о государственной безопасности. Министр обороны представил свои соображения на этот счет. Русские показывают зубы. Истребители то и дело залетают в наше воздушное пространство, всего в паре морских миль от границы шведских территориальных вод дрейфует странное судно – эксперты утверждают, что оно сконструировано как матка для мини-подлодок. В правительстве опасаются, что отравление Сведберга – всего лишь начало системных акций, направленных на ослабление шведской экономики. Мало того, эксперты считают, этот дерзкий выпад – лишь начало. Под угрозой и другие лидеры экономической жизни королевства. Идет обмен информацией с ЦРУ и с шефом северо-европейского отдела НАТО. Они придерживаются того же мнения и обещают необходимую помощь. Но об этом потом. Сейчас правительство интересуется ходом расследования по делу Сведберга. Что мы имеем на сегодня, Челль?

Челль Бьюрман поправил очки и начал листать блокнот.

– Установлено, что все еще неизвестный человек, называвший себя Игорем Смирновым, отравил Сведберга смертельной дозой полония в отеле «Дипломат» девятого января. Идентифицировать полоний удалось после анонимного звонка одному из наших сотрудников.

Сонни перехватил недовольный взгляд Яльмара: ему, очевидно, не нравилось, что Челль не отрывает глаз от своих заметок.

– Смирнов покинул страну десятого января рейсом «Аэрофлота». То есть на следующий день. У нас есть фотография Смирнова, сделанная камерой на паспортном контроле в Арланде. В регистрах похожих людей найти не удалось. Наши партнеры также не смогли его идентифицировать.

Наши партнеры. Фотографии Смирнова послали в службы, которые пользовались доверием СЭПО: американцам, британцам, немцам, французам и скандинавам. Никто даже и подумать не мог послать запрос в только что принятые в Союз страны Восточной Европы – слишком велик риск утечки.

– Мы нашли еще один радиоактивный след – в поезде Упсала – Йевле. В связи с этим нам удалось очертить небольшой круг людей, которые могут представлять для нас интерес.

Наконец-то Челль оторвался от своего блокнота и обвел руками зал, словно ожидая одобрения.

– А знаешь, Челль, что меня спросят в правительстве? Меня спросят, есть ли основания для опасений, что русские начнут устранять стратегически важных персон одну за другой. Что я должен, по твоему мнению, ответить?

– Считаю, что это маловероятно, – неожиданно для себя сказал Сонни и тут же засомневался, правильно ли поступил – ведь его мнения никто не спрашивал.

Но Яльмар вовсе не собирался его осаживать.

– Интересно…Почему ты так считаешь?

Вот это другое дело. Все знали, что Ярл терпеть не может немотивированные высказывания.

– Потому что ничто не указывает, что убийство Сведберга было санкционировано русским государством. И нет никаких данных, что операция проведена по заданию правительства или ФСБ.

Наступило тягостное молчание. Челль сжал в кулаке бумажную кружку так, что остатки кофе начали капать на полированную поверхность стола.

– Ты шутишь? – недоверчиво спросил начальник СЭПО. – То, что ты сказал, противоречит всем нашим выводам. Ты что, не согласен, что русские эскалируют напряженность на Балтике?

– Согласен. Русские видят наши заигрывания с НАТО и отвечают той же монетой. Кто первый начал, кто дал непропорциональный ответ… – сказать трудно. Классическое нагнетание напряженности. Стороны теряют контроль. Как перед Первой мировой.

Ярл никогда не чурался исторических параллелей, и Сонни считал, что это его сильная сторона. Но высшее начальство – это одно, а непосредственный начальник – совсем другое. Он покосился на Челля. Тот всем своим видом показывал, что вмешиваться не собирается – давай, Сонни, попробуй вылезти из каши, которую сам заварил.

– В атаке на Сведберга прослеживаются не политические, а скорее экономические мотивы, – продолжил Сонни. – Мы вскрыли некоторые обстоятельства… короче, кто-то, и может быть, не один, получил информацию о предстоящей атаке. Не надо быть Соросом, чтобы понять, что акции «Свекрафта» после покушения обвалятся, как снег в горах. Оказывается, есть финансовая компания, которая заработала на этом немыслимые деньги, – эти умники заранее купили опционы на продажу. Их доход в самой приблизительной оценке – два миллиарда крон. А может быть, и больше. Подчеркиваю: одна-единственная, причем небольшая, финансовая фирма идет на колоссальный риск и загребает бешеные суммы.

Сонни обвел взглядом собравшихся.

По-прежнему неловкое молчание.

Только Ярл Яльмар сосредоточенно что-то обдумывал, но понять, что именно, невозможно. А мысли Челля читались довольно легко: «Дай бог унести ноги».

– И кто именно заработал эти деньги? Что это за фирма? – спросил начальник СЭПО.

– Фирма принадлежит некоему Леннарту Бугшё. Называется «Фёрст финанс».

– Я почти не знаю этих финансовых жучков… за исключением разве что крикунов из разорившихся банков, ну и… кое-кого из этих любителей тенниса с калабрийским загаром.

Сонни улыбнулся – Ярл довольно метко определил ведущих игроков финансового мира. Но пока не мог понять – поддерживает ли шеф его теорию? А если поднимет на смех? По крайней мере, не попросил его идти куда подальше со своими странными рассуждениями. СЭПО, может быть, не совсем заслуженно, славилась своей ригидностью и медлительностью. Полиция безопасности очень неохотно расставалась с проверенными методами.

– Леннарт Бугшё мог иметь контакты с Центром. Мы сейчас спешно ворошим его прошлое.

– Но послушай, Сонни… все указывает, что покушение все же организовано русскими. Или как? – в голосе Ярла послышалось раздражение.

– В Центре есть и всегда были люди, которые занимались кое-чем в свободное, так сказать, время, – Сонни вспомнил слова бывшего шефа СЭПО Франца Улофссона. – Мы сейчас присматриваемся к бывшему резиденту Центра в Скандинавии, Кириллу. Его убили в Брюсселе в девяностые. Похоже, у Леннарта был с ним какой-то контакт. И мы знаем, что Кирилл пускался на любые аферы, чтобы финансировать свой, мягко говоря, экстравагантный стиль жизни.

– Но Сонни… о чем ты? Кирилла нет в живых уже двадцать лет! – разочарованно произнес Челль.

– Это верно. В живых его нет. Но есть кое-что, что продолжает жить и после смерти. Контакты, долги… информация. Фирма Бугшё приобрела опционы на несколько миллионов крон за несколько дней до покушения на Сведберга. А когда прошли эти несколько дней, он положил в карман минимум два миллиарда. Два миллиарда! И его видели с Кириллом. Я думаю, хоть и не берусь утверждать окончательно, – это не случайность.

Ярл с отсутствующим видом кивнул. У Сонни появилось ощущение, что он, как компьютер, просчитывает вероятности и статистические погрешности.

– А этот радиоактивный след с поезда в Упсале? – он словно проснулся. Сонни не удивился. Всем известно – Ярл Яльмар не упускает ни малейшей детали.

– Мы считаем, что этот след оставлен возможным сообщником Смирнова. Он приехал из Стокгольма и пересел на поезд Упсала – Йевле. Мы сличили фамилии людей, которые в последнее время летали в Россию, с данными переписи живущих вдоль этой линии.

Сонни бросил извиняющийся взгляд на Челля – у него просто не было времени рассказать непосредственному шефу о последних находках. Челль в ответ почти незаметно кивнул – по-видимому, обрадовался, что сменили щекотливую тему.

– Есть одна… интересная фигура. Хайнц Браунхаймер, ядерный физик. Живет в Тьерпе. Один из шефов на атомной станции «Форсмарк». Вот так случилось, что он слетал в Санкт-Петербург за несколько дней до покушения на Сведберга. И был там всего один день. Странно, не правда ли?

Сонни кожей почувствовал, как насторожились и сосредоточились сослуживцы. Как всегда, когда им кажется, что взяли след. Тишина, беременная взрывом, как драматическая пауза в симфониях любимого Шостаковича.

Постарался говорить еще яснее и убедительнее.

– Мы полчаса назад получили видеозапись с камер наблюдения на Центральном вокзале. Девятого января Браунхаймер садится в поезд на Упсалу. В тот самый день, когда отравили Сведберга. Через полчаса после начала встречи Сведберга с «партнером по переговорам» в «Дипломате». Поезд на Тьерп отходит из Упсалы через пять минут после прибытия стокгольмской электрички. Вывод: Браунхаймер с большой долей вероятности наследил в обоих поездах.

– А что у него за дела в Санкт-Петербурге? Может быть, вполне легитимная командировка? Или что-то личное?

«Шеф окончательно врубился», – с удовлетворением отметил Сонни.

– Мы с ним еще не разговаривали, но на таможне он декларировал шубу. Дамскую шубу стоимостью тридцать тысяч крон. Сибирский соболь.

– Что? Шуба за тридцать тысяч крон? – удивился Ярл.

– Может, это и была цель поездки, – сухо произнес Челль Бьюрман.

Ясно: разозлился, что ему не доложили.

«Да не успели, не успели», – мысленно извинился Сонни.

– Я носом чую: шуба – это прикрытие, – сказал Ярл.

– Мой нос такого же мнения, – согласился Сонни и пригладил усы: сначала левый, потом правый.

Он неизвестно почему пришел в хорошее настроение.

– А вы звонили шефу Браунхаймера на «Форсмарке»?

– Да. Я позвонил директору станции. Он сказал вот что: совершенно исключено, чтобы кто-то из сотрудников станции имел дело с полонием. Во-первых, у них этого полония нет, а во-вторых, если бы и был, его бы тут же обнаружили: все сотрудники в обязательном порядке должны носить дозиметр.

– А почему не спросили, что делал Браунхаймер в Санкт-Петербурге? – удивился Яльмар.

– Не хотели спугнуть. Во всяком случае, до тех пор, пока мы не проверим его дом на радиоактивность.

– Понятно… ты уже послал людей?

В голосе высокого чиновника, начальника всей полиции безопасности Швеции слышался неподдельный интерес. Ему явно нравилось участвовать в конкретном расследовании. Наверняка скучает – целыми днями сидеть на совещаниях по планированию и расходованию бюджета… врагу не пожелаешь.

Сонни ему не завидовал.

– Нет, пока не послали. Я жду твоих указаний, Челль, – обратился он к Бьюрману, чтобы подсластить пилюлю.

– Считай, что получил, – Челль сразу успокоился.

Во-первых, опять почувствовал себя главным, а во-вторых, от него не могло ускользнуть, что главный начальник доволен работой его отдела.

– Подозреваемый, между прочим, работает на крупнейшей ядерной станции страны, – сказал Ярл и посмотрел в окно. – Мне это не нравится. А вы присмотрелись к его биографии?

– Занимаемся. Не так легко. Он приехал в Швецию, когда ему было уже за тридцать.

– Откуда?

– Западная Германия.

– Узнайте, что на него у немцев.

– Само собой.

– Очень хорошо.

Ярл медленно встал – дал понять, что совещание закончено.

Подошел к окну.

– Я очень внимательно тебя слушал, Сонни.

Начинало темнеть. Начальник наслаждался сизыми сумерками, а Сонни ждал.

Ярл неожиданно резко повернулся.

– Ты не до конца убедил меня, Сонни. А самое главное, я так и не знаю, что мне завтра говорить правительству.

– К завтрашнему дню у нас будет намного больше информации, – с неожиданным для самого себя спокойствием заверил его Сонни.

Он сидел за столом с мобильником в руке и вспоминал вчерашнее совещание у начальника СЭПО. Вот уж воистину полез поперек батьки в пекло, вспомнил он русскую пословицу, которыми очень когда-то увлекался.

Но надо постараться унять приятное возбуждение – возникла еще одна проблема.

Опять звонил Том Бликсен. Семья Гелас Дирави обратилась в полицию: Гелас исчезла. То есть оправдывались худшие опасения Тома. Только что к Сонни забегал один из сотрудников, сообщил, что последний телефонный разговор Гелас зарегистрирован на перекрестке Сёдеруддвеген и Хёловеген в районе Ставснеса, одного из райских уголков Стокгольмского архипелага. После этого телефон молчал. Ни следа. Ни Гелас, ни ее мобильника.

Сонни задумался. Он ясно чувствовал, что исчезновение Гелас – одно из звеньев цепной реакции. Что ж, если реакция цепная, у нее должны быть звенья.

Он машинально чертил в блокноте схему геометрической прогрессии, пока на самом верху листок не покрылся сплошным лесом раздваивающихся черточек.

Но это забота стокгольмской полиции. У него есть другие дела. Самое время прочитать, что сообщают зарубежные коллеги, сотрудники секретных служб.

Во второй половине дня шеф СЭПО едет в правительство, и надо успеть снабдить его последними данными. Он, конечно, сильно рисковал своей репутацией, когда назвал фамилию Браунхаймера. Кричать по любому поводу «Волки!» не следует. Перестанут верить.

Оставалось только надеяться, что он на правильном пути.

Из Германии прислали письмо на четыре страницы с кучей приложений.

Немцы, как правило, многословны, но в данном случае многословность объяснялась тщательностью, и формулировки, надо признаться, отличались некоторой даже элегантностью.

Свидетельство о рождении (см. приложение). Родился во Франкфурте-на-Майне, там же вырос и окончил школу. Потом поступил в знаменитый и весьма уважаемый Гейдельбергский университет по специальности «физика и астрономия». Проявил незаурядные способности и целеустремленность.

Получил докторскую степень. Но… немецкие коллеги не упустили несколько странных обстоятельств. При проверке школьного периода жизни Хайнца Браунхаймера возникли трудности. Сотрудник, занимавшийся проверкой материалов, обнаружил некоторые несоответствия. В частности, довольно сложно обнаружить физиономическое сходство в фотографиях Браунхаймера-школьника и нынешних снимках начальника отдела на атомной станции «Форсмарк».

Сонни откинулся на стуле. Это надо проверить. Он сравнил присланную немцами фотографию мальчика в шортах с фотографией в локальном журнале станции. Начальник группы замены тепловыделяющих сборок Хайнц Браунхаймер. Немцы, как всегда, правы. Это не может быть один и тот же человек.

И спросить некого – родители, оказывается, трагически погибли в автомобильной катастрофе. «Очень уместно», – подумал Сонни. Ниточка оборвана. И все. Немецкий аналитик выразил свои ощущения очень точно:

In my mind, Braunheimer history is too clean in his early years.[25]

И совершенно понятны его выводы: не исключен risk of stolen identity. Further analysis warranted.[26]

Забилось сердце – он сегодня явно не в форме. Неужели они нашли кого-то из спящих агентов, за которыми охотились столько лет?

Почему не в форме? От такой мысли у кого угодно участится пульс. У чемпиона мира по бегу на длинные дистанции.

СЭПО в течение десятилетий получала косвенные данные, что Советский Союз, пока шла «холодная война», разместил в западных странах десятки агентов, информаторов и обученных диверсантов, которые могли бы пригодиться, если «холодная война» перейдет в «горячую».

Скажем, организовать саботаж на стратегически важных участках с непредсказуемыми последствиями.

Спящие агенты. Американцы не так давно выявили и выслали из страны десять человек во главе с красоткой Анной Чапман. Но всем этим, да и многим другим агентам даже не снилось положение, которое занимал Хайнц Браунхаймер. У Сонни не было ни малейших сомнений, что Браунхаймер в его положении и с его знаниями может нанести крупнейшей в Швеции атомной станции непоправимый ущерб.

Если только получит приказ.

Сонни вдруг почувствовал, что растерялся и не может додумать до конца ни одну мысль. Надо отвлечься хотя бы на несколько минут.

Он переключил компьютер на приватный сервер и вошел в почту – Ирина просила послать фотографию.

Если не послать, еще решит, чего доброго, что он либо задается, либо разочаровался.

И раздумает приехать.

Превозмог себя и попросил Доцента-Андерса сфотографировать его в довольно дорогом тренировочном костюме, купленном для этой цели в «Стадиуме».

«Грудь выпятить, живот втянуть», – приказал Андерс.

И даже не спросил, зачем ему это фото – к большому облегчению Сонни.

Но сначала открыл входящие и увидел, что получил еще одно письмо от Ирины. Она опять писала, теперь уже с большей уверенностью, что собирается приехать в Стокгольм весной. И послала еще один снимок – в летней одежде, на фоне петергофских фонтанов.

Вот это да… она выглядит горячее жестяной крыши в июльский день.

Сонни даже вскочил со стула. Надо еще раз присмотреться к собственной фотографии – стоит ли посылать ее такой красотке?

Он пошел к автомату со сладостями – вдруг захотелось шоколада.

Но не успел закрыть за собой дверь, на весь коридор грохнула Пятая Бетховена.

Звонили из Тьерпа – двое ребят из СЭПО и марафонец из оборонного института, которым поручили проверить дом Браунхаймера.

Сонни остановился как раз напротив кабинета Бьюрмана и тут же заметил: шеф наблюдает за ним из-за стеклянной двери.

И пусть наблюдает.

Жена Браунхаймера, Марианн, ничего не заподозрила, когда они представились монтерами из «Фортума»[27].

«С чего бы ей заподозрить, – подумал Сонни. – Парни приехали в машине цветов “Фортума”, в фирменных комбинезонах “Фортума” и предъявили соответствующие удостоверения – работники “Фортума”».

– И? – спросил он.

Под предлогом проверки счетчика они спустились в подвал и в одном из сундуков нашли старое кожаное пальто с высоким уровнем альфа-излучения. Счетчик Гейгера среагировал и на дорогущую соболью шубу, втиснутую в тот же сундук.

Странно. Он оказался прав, но никакого удовлетворения не испытал. Вместо этого появилось томящее беспокойство. И пока он задавал вопросы, понял, что это не просто беспокойство.

Почему бы не назвать единственно правильным словом?

Страх. Ему стало страшно.

Сонни нажал кнопку отбоя и закрыл глаза.

Значит, дом Браунхаймера контаминирован. Серьезно контаминирован.

Случайности исключены. Другого объяснения нет. Человек, живущий в доме, имел прямой контакт с полонием, которым отравили Кнута Сведберга. Мало того, он уже после этого спрятал доказательство невинности своей санкт-петербургской поездки. Очевидно, не подумал, что следы препарата попадут и на шубу.

Сообщник Смирнова носит фамилию Браунхаймер. И в отличие от Смирнова никуда не скрылся. Остался в Швеции.

И имеет доступ туда, куда не должен иметь ни при каких обстоятельствах. И находится там, где не имеет права находиться ни при каких обстоятельствах.

На атомной станции «Форсмарк».

Он открыл дверь в кабинет Челля Бьюрмана и сморщился от внезапной изжоги.

Начальнику СЭПО не позавидуешь.

Сонни не хотелось бы быть на его месте. Яльмару предстояло поделиться с премьер-министром новостью, которая вряд ли того порадует.

Хайнц

Тьерп, январь 2014

– Собственно говоря, все очень просто.

Хайнц сел рядом с Тувой на кафельный пол в ванной, потянулся за ведром с водой и опустил в него стакан с зубными щетками – своей и Марианн. Стакан неустойчиво закачался в ведре. Хайнц налил в него воды из кружки и стакан опустился на дно ведра.

– Представь, что там горит огонь.

– Как это? – удивилась Тува и прыснула. – Как может огонь гореть в воде?

– Может, – сказал Хайнц. – Потому что это не такой огонь, как в костре. Это… невидимый огонь, и он должен все время быть под водой, иначе начнется ужасный пожар. Помнишь, я рассказывал тебе о крошечных частичках, из которых состоит вся Вселенная? И вот такая маленькая-маленькая частичка называется нейтрон, с налету ударяет в атом урана и расщепляет его. При этом освобождаются еще два или три нейтрона. И каждый из них…

– А кто зажигает этот огонь? – Тува перебила деда, вытаращила глаза, вздохнула и добавила страшным шепотом: – Ты?

Хайнц улыбнулся.

– Я и зажигаю. И как ты думаешь, что получается, когда я его зажигаю? Становится горячо или холодно?

– Тепло, ясное дело, – фыркнула Тува, опустила палец в ведро и покрутила. Образовался маленький водоворот.

– Молодец. А что происходит с водой?

– Нагревается?

– Дважды молодец. А когда становится горячей… очень горячей?

Тува посмотрела на ведро, потом на него. Вопрос поставил ее в тупик.

– Что происходит, когда мы ставим кастрюлю с водой на плиту? Когда вода становится очень горячей?

Тува просияла.

– Кипит! Вода кипит!

– Вот именно! Вода кипит, и образуется пар. Мы ловим этот пар и направляем в трубу. Этот пар дует на турбину, и турбина крутится. Внутри турбины есть генератор, и он вырабатывает электрический ток. Но только когда турбина крутится. И тогда мы зажигаем свет в домах и смотрим телевизор.

Тува замолчала. Похоже, он переоценил ее способность к абстрактному мышлению. Щеки розовые, пожалуй, чересчур розовые. И волосики слиплись на висках.

Малышка вечно простужается.

Ну и что? Неплохо бы подхватить от нее пару-тройку бацилл, взять больничный лист и остаться с ней дома.

Он обожал внучку.

Может быть, потому, что для собственных детей у него вечно не хватало времени. Он пропадал на работе, и на Марианн легли все тяготы воспитания. Клише, конечно – «легли тяготы», – но, по сути, так оно и было. Если бы тогда он рассуждал, как сейчас, все сложилось бы по-иному.

Но так устроена жизнь – у него почти никогда не было выбора.

Детьми занималась Марианн. А он ходил на работу.

Распоряжение Центра – устроиться на работу в Швеции.

Слушаюсь. Почетное задание.

Как собака на свисток хозяина…

– Значит, это ты? – он очнулся.

– Что я?

– Это ты зажигаешь лампочки? И включаешь ТВ?

Хайнц немного помедлил.

– Ну да… можно сказать, что я.

– А если дрова кончатся?

Тува с сомнением посмотрела на стакан на дне ведра.

Хайнц погладил ее по лбу – горячий и влажный. Надо побыстрее скормить ей торт и уложить в постель. Но она так нужна ему сейчас. В целом мире только эта девчушка способна отвлечь его от мрачных мыслей.

– Это очень хороший и умный вопрос, – сказал он. Наши дрова называются так: ТВЭЛы. Тепловыделяющие элементы. Урановые стержни, их закладывают в печку вязанками, которые называются сборками. И когда они сгорят, надо подбросить новые.

Хайнц закатал рукав и сунул руку в ведро.

– Дровишки подбрасывает робот… вот так.

Он судорожными движениями, подражая мультяшным роботам, взял зубную щетку Марианн и отпустил над стаканом. Щетка медленно пошла ко дну.

Тува засмеялась – представление ей понравилось.

– И все это время урановые дрова должны быть под водой…

– Почему? – Тува по-собачьи склонила голову набок.

– Чтобы они не были слишком горячими. Вода нужна для охлаждения.

Она нахмурила светлые, почти бесцветные бровки.

– А если вода кончится? Будет пожар?

– Вода не кончится. Не забывай, что «Форсмарк» стоит у самого моря.

Марианн постучала, открыла дверь и с улыбкой посмотрела на ведро с утонувшим стаканом. Привыкла – Хайнц вечно ставил с Тувой какие-то эксперименты. Прошлым летом показывал, как прививают яблони, и пообещал ей на будущий год три разных сорта яблок. Они проводили в саду дни напролет. Марианн даже приходилось приносить им еду – невозможно было оторвать.

И на этот раз она ничего не сказала, только посмотрела на Хайнца каким-то особенным, долгим, изучающим взглядом уже не в первый раз за последние дни. Она недоумевала, когда, скажем, вместо того чтобы посидеть и обсудить прошедший день, как они делали годами, он извинялся и уходил в спальню. Ссылался на усталость или головную боль.

Марианн за него беспокоилась.

И у нее были на то все основания.

Она вытерла руки о цветастый фартук, купленный в Амстердаме, где они праздновали двадцать лет совместной жизни, и строго произнесла:

– Почему вы здесь сидите? Торт готов!

Они сидели за потертым сосновым столом в кухне: Хайнц, их сын Ганс, его подруга Гизела и маленькая Тува. Марианн сняла фартук, поправила шелковую блузку и поставила на стол торт.

За окном выл ветер. Начиналась метель. Как и обещали синоптики. Марианн на всякий случай зажгла свечи. Обесточка при сильном ветре – обычное явление.

– Боже мой! Какой чудесный торт вы испекли! – Гизела закатила глаза и поцокала языком.

Марианн зарделась – с годами не прошло. От похвалы она краснела, как школьница. Пробормотала что-то, села и погладила по головке Туву.

– Тебе, родная, первый кусок. Выбирай.

– Yes! – воскликнула Тува почему-то по-английски. Наверняка подражала какому-то персонажу из мультфильма. – А клубнику можно?

– Конечно, можно.

Гизела покрутила болтающийся на тонком запястье браслет со странной надписью: Fuck cancer! и посмотрела на Хайнца.

– А у вас как дела?

Хайнцу Гизела не нравилась. Гансу он, разумеется, об этом не говорил, но с Марианн – постоянно. Он утверждал, что Гизела – поверхностная и малоинтеллектуальная особа. Все, что ей интересно, – мода, обстановка и деньги. Марианн иногда соглашалась, чаще – нет.

Он несколько раз пытался поговорить с Гизелой о важных, по его мнению, вещах – об искусстве, музыке, науке, – но каждый раз наталкивался на стеклянный взгляд и снисходительную улыбку. Так смотрят на выживших из ума стариков.

Он еле сдерживался.

Марианн напоминала, что у Гизелы есть и хорошие стороны, что Ганс уже достаточно взрослый, чтобы самому выбрать подругу жизни, но Хайнцу была невыносима сама мысль, что такая пустышка будет воспитывать его внуков.

Он посмотрел ей в глаза и попытался улыбнуться.

– Мои дела? Как всегда. Хорошо.

Краем глаза заметил, как напряженно смотрит на него Марианн – не сорвался бы. И Ганс какой-то странный… наверное, Марианн поделилась с ним тревогой за отца.

– Вот и замечательно, – кивнула Гизела. – Много работы?

– Как всегда, – Хайнц потянулся за тортом. Ему не хотелось продолжать этот разговор.

– Собаку пока не хотите заводить? – спросила она.

С присущей ей деликатностью.

– Мы еще не смирились с потерей Альберта, – сухо сказал он.

– Вот как? Ну что ж… Хотя, как мне кажется, я знаю одного человека, который прыгал бы от счастья, если бы вы взяли щенка…

– Да, да! – закричала Тува, и взбитые сливки брызнули на скатерть, которую Марианн гладила утром, наверное, не меньше часа.

Хайнц не мог удержаться от улыбки. Раздражение испарилось, будто его и не было. Никаких сомнений – Тува прекрасно понимала, что она опять в центре внимания, и широко улыбнулась, показав прогалины на месте выпавших передних молочных зубов.

Ради Тувы он был даже готов терпеть ее невыносимую, бестактную мамашу.

Внезапно его мобильник на разделочном столе пропел первые такты из Kleine Nachtmusik. Рабочий телефон, для частных разговоров он пользовался другим номером.

«Форсмарк».

Марианн посмотрела на него умоляюще, но не сказала ни слова. Знала, что по пустякам с работы не звонят. Его постоянная занятость – плата за хорошую машину, путешествия и дорогие теплицы Хайнца.

– Прошу прощения, – Хайнц взял телефон и вышел в гостиную.

Посмотрел на маленькие красные сапожки Тувы в лужице растаявшего снега. Закружилась голова. Прислонился к стене, чтобы не потерять равновесие.

– Хайнц. Я слушаю, – собственный голос показался ему сиплым и надтреснутым.

– Слава богу, Хайнц, – с облегчением сказала Соня. – Тебе надо немедленно приехать. С первым реактором что-то серьезное.

Он добирался до «Форсмарка» больше часа – снег залеплял стекло, дворники не справлялись, колеса, стоило снизить скорость, тут же начинали буксовать в снежной каше. Новости по радио то и дело прерывались сообщениями о дорожных происшествиях в Средней Швеции. Одно он видел и сам – фура съехала в канаву. Водитель отчаянно махал, просил остановиться, но у Хайнца не было на это времени. Уговорил сам себя, что не заметил несчастного парня, слишком легко одетого для такой погоды.

С первым реактором что-то серьезное.

Эти слова словно отбросили его на восемь лет назад, в тот солнечный июльский день, когда на «Форсмарке» чуть не произошел взрыв. Он заикнулся было, но Соня уверила его, что здесь что-то другое. Проблем с электроснабжением нет, а даже если бы и были, резервные генераторы уже наготове, включатся в ту же секунду. Но приборы показывают что-то невероятное. Тревога за тревогой. Мало того, среагировала система защиты. Реактор частично остановлен, автоматически погружены поглощающие стержни.

Хайнц подъехал к проходной, опустил стекло и показал вахтеру пропуск. В машину тут же ворвался ветер со снегом, и старые парковочные квитанции, лежавшие на панели, разлетелись по всему салону.

Оставил машину на парковке у первого реактора. Собственно, парковка была предназначена только для работников сервиса, но в критических ситуациях цель оправдывает средства.

Так решил Хайнц и побежал к входу.

В зале управления спокойно, хотя напряжение заметно, наверное, даже постороннему. Намного больше персонала, чем обычно. Все операторы у своих пультов – уже по одному этому можно угадать: что-то пошло не так. Соня и начальник смены Роберт склонились над толстой папкой с инструкциями.

Это не первая аварийная ситуация. За годы работы Хайнц усвоил, что такие вещи чаще всего не зависят от каких-то серьезных поломок.

Он неторопливо подошел к Соне. Она выпрямилась и кивнула, не отнимая руки от больного сустава. Седые волосы не расчесаны – видно, тревога и ее застала врасплох.

– Хорошо, что ты приехал.

– Спасибо добрался. Погода – черт знает что.

Соня кивнула – да уж, погода не из лучших.

– Мы уже несколько часов получаем странные показатели, – Роберт не стал комментировать метеорологические условия. Снял очки и протер глаза. Его экзематозные руки, красные, словно обожженные, местами с мацерированной кожей, напомнили Хайнцу руки матери – от постоянной стирки у нее развилась экзема. Хайнцу они казались отвратительными, он сжимался, когда мать к нему прикасалась.

– Прости, мама… – пробормотал он.

– Что? – Роберт удивленно посмотрел и посадил очки на место.

– Ничего, ничего… я только…

– Черт знает что происходит, – продолжил Роберт, не обратив внимания на странный пассаж. – Инструменты показывают одновременно низкое и высокое давление в реакторе, опасно низкий и в то же время опасно высокий уровень воды. Потом получили сигнал утечки в противоаварийной оболочке реактора. И вне ее. Странно до чертиков… Мы провели несколько контрольных замеров, прошли по всем инструкциям, но… ничего подобного нигде не описано. Такое ощущение, что у всей системы крыша поехала.

– А когда произошла частичная остановка? И что вы заметили?

– Давление и уровень воды стабилизировались. Если верить приборам… Но потом начали прыгать показатели на электрическом щите. Опять же, если верить приборам, упало напряжение в шестикиловольтной сети.

– В шестикиловольтной сети? – переспросил Хайнц. – Но вы же наверняка знаете, что это ложная тревога?

– Конечно, ложная, – пожала плечами Соня.

– А остальные?

– Готов заключить пари на миллион, что они все ложные, – Роберт обреченно опустился на вращающееся кресло.

Соня тоже села.

– Но почему? – пробормотала она. – Что за причина?

Хайнц вспомнил, как они с Соней провели восемь часов в симуляторе, построенном Управлением ядерной безопасности. Сейчас такой симулятор есть и на территории станции, а тогда им пришлось ехать в Студсвик под Нючёпингом.

Симулятор представлял собой точную копию зала, где они сейчас находились, – такие же панели с приборами, такие же компьютерные дисплеи, даже стены выкрашены в тот же цвет. Там инсценировались все возможные неполадки, какие могут произойти на атомной станции.

Но ничего подобного там не было.

Мало того, насколько Хайнцу было известно, ничего подобного не происходило никогда и нигде. Но у него были свои догадки. И он прекрасно знал, что простая логика приведет Роберта и Соню к тем же выводам.

Роберт словно прочитал его мысли.

– Что-то с IT-обеспечением. Компьютеры глючат.

Хайнц обреченно кивнул. Проклятая флешка.

– Компьютерщики уже здесь, – Роберт показал в дальний угол зала, где группа людей разного возраста напряженно всматривалась в дисплей.

С одним из них Хайнц был знаком. Некто Штайн, сравнительно молодой парень, ответственный за системы управления.

– И что они говорят? – спросил Хайнц. По спине побежали мурашки.

– Они тоже ни с чем подобным не сталкивались. Хотя… что-то похожее было на станции в Баксли, в Америке. Реактор был остановлен на сорок восемь часов – они никак не могли справиться с проблемой. Причина, как они считают, напоминает саботаж: какие-то хакеры влезли в систему, пока загружали новые программы. Но… наши пока не знают, в чем дело. Связались со службой поддержки, те, в свою очередь, с поставщиками.

– Но какие-то соображения у них есть?

Он закрыл глаза. Опять приступ головокружения, будто он не в зале управления крупнейшей в Швеции атомной станции, а в открытом море. Вдруг возникло желание бросить все и уйти отсюда, не знать, что произойдет дальше, как будут развиваться события. Зарыться в сугроб и там и остаться навсегда. Не думать ни о Центре, ни о смерти Кнута Сведберга, ни об Альберте на кухонном столе со вспоротым животом… Почему он не бросил в море эту адскую флешку?

А Тува? Красные от температуры щеки, ясные глаза, свежий беззубый ротик…

Он открыл глаза и заметил, что Соня смотрит на него с плохо скрытым беспокойством.

– Хайнц… ты слышишь меня…

– Прости… я пытался сообразить… что ты сказала?

– Я сказала, что нам придется перезагрузить некоторые программы. То есть произвести внеплановую остановку реактора.

Сонни

Главная контора «Свекрафта», Стокгольм, январь 2014

– Насколько правдоподобно, что финансовый игрок, даже самый отчаянный, совершает такую покупку, как Леннарт Бугшё? Я имею в виду эти опционы на продажу?

Сонни исподтишка изучал Тома Бликсена. Даже в теплом свете специальных ламп в небольшой библиотеке «Свекрафта» он выглядел бледным и несчастным. И не он один. Секретарша в приемной не удостоила его даже подобием улыбки. На столике стоял букет цветов и портрет улыбающегося Кнута Сведберга.

– Совершенно неправдоподобно, – сказал Том рассеянно. – Послушайте… у вас и в самом деле нет никаких новостей? Куда подевалась Гелас?

– Нет… пока ничего нового. На текущий момент, – на всякий случай добавил Сонни. – Стокгольмская полиция работает на полных оборотах. И знаете… я попросил бы вас поподробнее ответить на мой вопрос. Это может дать нам ключ к ее исчезновению.

– О’кей… – Том открыл годовой отчет «Фёрст финанс» и начал листать. – Вот послушайте… риск такой операции обратно пропорционален капиталу компании.

– Как это понять?

– Очень просто: чем больше капитал у фирмы, тем меньшим его процентом она рискует. «Фёрст финанс» поставила на падение акций «Свекрафта» намного больше, чем может себе позволить управляющая фондами компания. Они же рискуют не собственными деньгами, а деньгами держателей фондов. И даже если Леннарт поставил собственные деньги… все равно, идти на такой риск по меньшей мере неразумно. Особенно на фоне биржевых успехов «Свекрафта» – последние несколько лет наши акции неуклонно росли в цене. А в последние месяцы особенно – вы же сами понимаете, зима необычно холодная, мы продаем намного больше энергии, чем всегда. Значит, прогноз выглядел вполне оптимистично. Единственная причина такой неоправданно рискованной покупки – человек заранее знал, что в «Свекрафте» произойдет какая-то катастрофа.

– Понятно… как вы считаете, можем ли мы предъявить ему обвинение в использовании инсайдерской информации? Это запрещено законом и наказуемо.

– Думаю, из этого ничего не выйдет. Во-первых, он достаточно хитер, и доказать что-то будет трудно, а во-вторых, я не помню, чтобы в Швеции когда-либо осудили кого-то за инсайдерское преступление. Обвинитель должен подтвердить, что в основе сделки лежит сговор, а это очень трудно. Почти невозможно.

Том повернулся на стуле и посмотрел Сонни в глаза.

– Вы за мной больше не следите?

Сонни чуточку удивился такой откровенности. Если верить Доценту-Андерсу, слежку Том обнаружил, но Сонни никак не ожидал, что объект разработки сам затронет эту тему.

– Нет, – сказал он. – Больше не следим. Вас вывели из следствия. Мы обычно официально не информируем о таких вещах. Но вы мне помогли, и я думаю, у вас есть право знать, что с вас сняты все подозрения.

Том откинулся в кресле. Сонни внимательно за ним наблюдал. Если его собеседник и обрадовался новости, то никак не показал. Его волнует другое – пропавшая сотрудница. Интуиция подсказывала Сонни, что у Тома с ней не просто рабочие или дружеские отношения. Он даже немного позавидовал – сам испытывал слабость к черноглазым красоткам. С другой стороны – чему завидовать? Сначала жена наставляет рога, а теперь бесследно исчезла новая подруга.

Сонни вышел на улицу и вздохнул с облегчением: с портретами усопшего и цветами во всех углах «Свекрафт» напоминал мавзолей.

Том его немного разочаровал. Оказывается, доказать инсайдерское преступление Леннарта Бугшё почти невозможно.

И пока нет ответа от Юсси. А если бы и был – далеко не очевидно, что он что-то даст.

Сонни остановил такси.

– Сольна, – коротко сказал он и удостоился молчаливого кивка.

Шофер даже не спросил, куда именно в Сольне торопится пожилой пассажир? На лбу у него, что ли, написано, что он сотрудник тайной полиции… Тем не менее молодой, восточного вида парень выбрал неправильную дорогу, а Сонни пребывал в такой задумчивости, что не подсказал, как ехать. Потеряли как минимум десять минут.

Он вошел в контору с твердой решимостью тут же направиться в спортзал. Вторая тренировка за последние пять лет. Первая – пару дней назад, но мышцы груди и ягодиц побаливали до сих пор.

Сначала в кабинет, захватить спортивную одежду. Открыл сумку и с неудовольствием заметил, что футболка попахивает. Положил её не просушив. Сегодня же надо постирать – не забыть захватить домой. А пока… что делать, запасного комплекта нет.

Вышел с сумкой из кабинета и нос к носу столкнулся с Юсси.

– Как рыбу ловить в бочке, – сказал Юсси с непроницаемой физиономией.

– Раздобыл отпечатки?

– Без проблем. Бугшё ел ланч в ресторане «Лягушка» рядом с его конторой. Я и собрал за ним все – стакан, салфетки, зубочистки… повезет – будут у нас не только пальчики, но и ДНК.

Мало кто так безупречно справлялся с практическими поручениями, как этот рослый северянин. Не испорченная бессмысленной университетской зубрежкой натура.

– Я переправил все это барахло прямо в лабораторию, – добавил Юсси.

– И правильно сделал. И еще одна просьба. Я пойду немного потаскаю штангу, а ты попроси бельгийцев, чтобы пошевелились. Главное – быстрота. Если надо, пообещай поделиться информацией о джихадистах.

– Без проблем, – повторил Юсси. – Будет сделано. А с чего это ты взялся за тренировки? Заболел, что ли?

– Нет, не заболел. Готовлюсь к важному свиданию.

– Шутишь?

Сонни загадочно улыбнулся и пошел по коридору.

– Везет некоторым, – услышал он вдогонку.

На десятом сит-апсе в зале появился Доцент-Андерс. В костюме и при галстуке.

Было бы странно, если бы он не появился. А если не он, то кто-то другой. Абсурдная затея – заняться собственными кондициями в разгар такого следствия.

Сонни потянулся за полотенцем.

– Извини, что беспокою, но тут кое-что… – Андерс поморщился. – Вентиляция у вас, что ли, не работает? Воздух, как в конюшне.

«Будем надеяться, что виновата вентиляция, а не моя футболка», – подумал Сонни и двинулся к умывальнику.

Андерс шел за ним по пятам.

– Новости от немцев. Коллеги копнули поглубже, – он предварительно убедился, что их никто не слушает.

– И что?

– Браунхаймер живет под чужим именем. Под именем давным-давно умершего от лейкемии ребенка. Родители этого ребенка вскоре погибли в автокатастрофе, это правда.

– Черт! Замешан в отравлении Сведберга полонием и вдобавок работает на атомной станции!

– Чистый динамит… я еще никому не говорил. Тебе решать. Для Фирмы – стыд и позор.

Сонни было глубоко наплевать, как жутковатая новость повлияет на репутацию СЭПО. А Андерс будет большим начальником. Думает в первую очередь о пиаре: что скажут журналисты, политики и прочие, никакого отношения к следствию не имеющие. В отличие от Сонни.

– Я всегда мечтал найти хоть кого-то из этих спящих агентов… но, ей-богу, не верхом на атомной бомбе.

– Ты думаешь… ну, нет. Один человек вряд ли может что-то сделать на современной станции. А ты как считаешь?

– Меня не спрашивай. Сегодня будет долгий день.

После самой короткой в его жизни тренировки Сонни принял самый короткий в его жизни душ. По дороге в кабинет купил упаковку йогурта и рожок с маком – обычный их с Кингой субботний завтрак.

В дверь постучали – Юсси.

– Тебе нужен турникет, – сказал он. – Одни входят, другие выходят, как в метро… Ну что, бельгийцы подсуетились, как ты и просил. Сличили пробы.

Он театрально помолчал несколько секунд.

– Плюс четыре.

Наивысший уровень в шкале национальной криминологической лаборатории. Означает, что результат статистически достоверен. Риск ложно-положительного ответа практически нулевой.

– Где? В машине, на месте убийства?

– Нет, в квартире Кирилла.

– Попался, голубчик, – почти шепотом сказал Сонни.

Том

Карлаплан, Центр Стокгольма, январь 2014

Том остановился у фонтана на площади. Пакет с покупками в одной руке, портфель в другой. Что его привлекло – сам не знал. Круглый, заполненный чуть не до краев снегом фонтан, несколько озабоченных ворон, бродящих около мусорной урны.

Увидит ли он Гелас когда-нибудь? Сонни не особенно обнадежил. Вернее, ушел от вопроса – сказал, что делом занимается обычная полиция. И если Гелас все же появится – что тогда? Может быть, он в своем одиночестве навоображал такое, чего никогда в их отношениях и не было.

В нынешние времена люди, похоже, встречаются сразу с несколькими параллельно, как в Штатах. Пытаются понять, что им нужно. Может быть, и Гелас соблазнила его в процессе такого поиска, и он случайно оказался в поле зрения.

Но что об этом думать? Она исчезла. Может, это как-то связано с семьей? Какому-нибудь ультрарелигиозному родственнику не понравился ее образ жизни?

Он встряхнул головой и двинулся дальше, но не успел пройти и двух шагов, как кто-то положил ему руку на плечо.

Он резко повернулся, даже с испугом – последние события сделали его параноиком. Постоянное ожидание худшего.

Ребекка. В сшитом по фигуре пальто и сапогах на каблуках. Мороз ей, по-видимому, нипочем.

– Привет, – сказала она. – Я тебя даже не узнала со спины. Иду в магазин.

Типичная Ребекка. Даже сейчас – ни слова правды. Конечно же она не шла ни в какой магазин. Знала, что это его время, и поджидала.

– Привет, – вяло произнес он, инстинктивно отступив на шаг. Не дай бог, полезет с традиционными объятиями.

– Послушай… Мне так жаль…

Веки красные. Губы еле заметно подрагивают. Интересно – неужели она всерьез рассчитывала, что Кнут ради нее оставит Аврору? Если да, то можно понять, что она чувствует. Вся жизнь рухнула, как карточный домик.

– Не знаю, что и сказать, – продолжила Ребекка. – Для меня эта история не так уж важна…

– Значит, ты оставила меня ради кого-то, кто не так уж для тебя важен?

Она отвернулась. Проглотила слюну.

– Прости, я не то хотела сказать. Прости и еще раз прости. И я не хотела, чтобы так получилось. Я тебя люблю и буду любить всегда…

– Я не хочу об этом говорить, – сказал он и вдруг понял, что так и есть. Он и в самом деле не хочет возвращаться к этой теме.

Она приподняла бровь.

– Знаешь, Том… ты просто невероятен. Я прошу у тебя прощения. Чуть не на коленях. Единственное, что я хочу, чтобы ты меня выслушал. А ты… Боже, какой ты эгоист! Ты знаешь об этом? Ты – законченный эгоист.

Потрясающая женщина! Он даже не заметил, когда успел превратиться из жертвы в преступника.

– Мне нечего тебе сказать.

Том повернулся и пошел дальше.

– Эгоистичная свинья! – услышал он за спиной. – Ты хоть раз в жизни думал о ком-то, кроме себя самого?

Он не обернулся. Ни разу не обернулся. Дошел до подъезда, пробежал по кнопкам домофона. Вдруг ему стало жарко.

Впервые за все время он ясно осознал – он не хочет, чтобы Ребекка вернулась.

Все. Глава закончена, страница перевернута.

Еще за дверью он услышал буханье тяжелого рока.

Разделся и прошел в кухню – поставить продукты в холодильник. Специально искал в супермаркете что-то подходящее для Ксении. Овощи, чечевица, фасоль. При этом понятия не имел, как все это готовить. Кулинария – не его сильная сторона.

Ладно, Google поможет.

Начал выкладывать пакеты на стол и заметил на мойке записку. Вырванный из блокнота листок. Он сразу узнал немного детский почерк Ксении. Она не писала связно, а вырисовывала буквы каждую по отдельности.

Ф.

Взять с собой:

Теплую одежду

Мобильник

Спальный мешок

Запасные трусы…

Дальше прочитать не успел – Ксения вырвала записку. Он даже не заметил, когда она подошла.

– Когда ты перестанешь за мной шпионить? – прошипела она.

– Если хочешь сохранить что-то в секрете, – с трудом улыбнувшись, сказал он, – не выкладывай тайные записки на видном месте.

– А зачем читать? Я же не читаю твои письма!

– Это не письмо. А куда ты собралась?

Ксения посмотрела на него с ненавистью. Чересчур черные волосы – она выглядела старше своих лет и как-то по-другому. Чужой человек.

Я совершенно не знаю свою дочь…

– Это личное! – выкрикнула она. – Ты хотя бы можешь типа уважать мою личную жизнь?

И выбежала из кухни.

Сонни

Главная контора СЭПО, Сольна, январь 2014

Начальник СЭПО собрал у себя следственную группу. Доцент-Андерс сияет, как начищенный чайник. Северянин Юсси заложил за губу пакетик снюса и смутно улыбается – интересно, что его веселит?

Ярл Яльмар сосредоточенно выслушал последнюю сводку.

– О’кей, Сонни, я понял. Леннарт Бугшё, который якобы заработал на смерти Кнута Сведберга два миллиарда, был связан с известным нам сотрудником СВР Кириллом. Найдена его ДНК в квартире Кирилла в Брюсселе. И эта…

– Гелас Дирави, – подсказал Сонни.

– Гелас Дирави, судя по всему, посещала Бугшё, поскольку ее последний звонок по мобильнику локализован в районе Ставснеса, поблизости от виллы Бугшё. Премьер-министр не знает, что и думать, – кто стоит за убийством Сведберга. Русские или кто-то еще? От этого зависит вся дальнейшая тактика и даже стратегия отношений с Россией. Сейчас на повестке дня следующие меры: вызвать посла России и предупредить, что преднамеренное убийство гражданина соседнего государства может и будет расценено, как враждебные действия, и потребует принятия соответствующих мер. Я попросил их воздержаться от такого шага и дать нам немного времени. Правильно ли я поступил?

– Думаю, да. – Сонни даже встал.

– Ты так думаешь? А если поконкретнее?

– А поконкретнее вот что: есть данные, указывающие, что убийство Сведберга не было санкционировано русским правительством. И осуществили его, возможно, не СВР и не ФСБ, то есть не российские государственные службы безопасности. Не стоит идти на политический конфликт, пока мы не получим точные доказательства.

– Согласен, – кивнул главный, – а есть какие-то соображения, что делал Бугшё в квартире Кирилла?

– Легче всего спросить самого Бугшё.

– Да… наверное, достаточно самого факта: был в квартире Кирилла. Сразу же после совещания позвони прокурору и получи ордер на задержание.

Сонни вопросительно посмотрел на Андерса. Постарался, чтобы вышло незаметно. Тот кивнул.

– Мы этим занимаемся, – сообщил Сонни и улыбнулся, хотя уверенности в положительном решении прокурора не было. – Как только получим ордер, привезем его сюда. Я сам привезу.

Шеф помолчал.

– А что будем делать с Браунхаймером? Он ведь на «Форсмарке»?

– Где же еще, – лаконично подтвердил Юсси. – Он там уже тридцать лет.

– Пожалуй, ты прав. Сосредоточиваемся на Бугшё. Тридцать лет! Несколько часов туда-сюда роли не играют… – сказал Сонни, подумал и добавил: – Будем надеяться… Повезет, так выйдем на всю цепочку. И на Браунхаймера заодно.

– Договорились, – Ярл прихлопнул столешницу ладонями. – Готовьтесь брать Бугшё. Я принял решение объявить в СЭПО состояние повышенной готовности.

Повышенной готовности… это значит, Фирме предстоит операция первостепенной важности. Мобилизуются все внутренние ресурсы. Готовность на высшем уровне. Не исключена возможность силовых операций.

Неплохо… почти ушедший на пенсию охотник за шпионами поставил на уши всю полицию безопасности королевства.

Сонни довольно усмехнулся в усы.

Помочь взять Леннарта Бугшё он попросил Юсси. У них был непробиваемый козырь: след ДНК в квартире русского резидента в Брюсселе.

Юсси остановил машину на разгрузочной ячейке какого-то магазинчика на Мастер Самуельсгатан. Они спустились по лестнице на площадь Сергеля и подошли к дому, где помещалась контора «Фёрст финанс».

Они были не вдвоем – несколько сотрудников заняли стратегические позиции поблизости. Сонни их не видел, но прекрасно знал: они где-то здесь. Две женщины беседуют у дверей книжного, и еще парень, оживленно говорящий по телефону. Такова оперативная разработка: не отнимать мобильник от уха. Забавно… человека не видно, не слышно, но известно, что он говорит по телефону…

Пока все идет по плану, они вмешиваться не должны. Если что-то не так, тогда другое дело.

– Будем брать в конторе? – спросил Юсси.

– Нет… подождем здесь. Лишний шум не нужен. Когда он идет на ланч?

– Половина первого. Через час. Какого черта явились в такую рань… – ворчливо пробормотал Юсси.

Потоптавшись по снегу минут двадцать, он зашел в «Макдоналдс» купить кофе.

Сонни наблюдал за потоком людей, входящих и выходящих из высокого офисного здания.

И правильно сделали, что пришли с запасом: без пяти двенадцать из лифта вышел человек.

К облегчению Сонни, Леннарт был один. Шикарное бежевое кашемировое пальто и шелковый серебристо-серый шарфик с абстрактным рисунком.

Шпионы любят хорошо одеваться. Он вспомнил Стига Веннерстрёма, в свое время самого знаменитого и самого опасного шпиона, – тот всегда выглядел как картинка в модном журнале. Бугшё быстрым шагом направился к зданию банка SEB[28]. Сонни догнал его у перехода.

– Леннарт Бугшё?

Тот обернулся.

– Да…

– Мое имя Сонни Хельквист, я комиссар полиции безопасности.

Почти неуловимая гримаса.

– Вот как? – голос абсолютно спокойный.

– Мне надо с вами поговорить наедине.

Зажегся зеленый свет. Бугшё несколько мгновений не мог принять решение: перейти улицу или продолжить разговор с незнакомцем. Наконец решился – ступил на мостовую.

Сонни преодолел искушение схватить его за рукав и двинулся за ним.

– Я не уверен, что вы меня поняли. Я сказал, мне надо с вами поговорить. Или, может быть, не расслышали.

– Я вас расслышал. Я иду в ресторан SEB на обед. Разговор может подождать. С удовольствием вам помогу, свяжитесь с моим секретарем. Я дам вам номер.

Они перешли Свеавеген. Сонни заметил, как ему кивнул полузнакомый парень и вошел в подъезд соседнего дома.

– Боюсь, наш разговор ждать не может.

Бугшё остановился и смерил его взглядом.

– Слушайте, я же сказал: у меня деловой обед.

Сонни попытался сдержать раздражение.

– Вы поедете со мной сейчас. Или можете устроить сцену, но боюсь, она окончится не в вашу пользу.

– Значит, вы угрожаете меня арестовать? За что? – Бугшё усмехнулся.

– Я не собираюсь вас арестовывать. Вы не арестованы. Пока. Вы задержаны согласно решению прокурора, принятому по представлению СЭПО.

Леннарт внезапно стал на несколько сантиметров короче. Лицо его побелело.

– Но… в чем меня подозревают?

– Вас подозревают в преступлении, угрожающем государственной безопасности. Уложение законов, девятая глава, пятый параграф.

– Вы с ума сошли! Ошиблись адресом! Хватаете невиновного… И если верить газетам, у вас это происходит довольно часто. Я лично прослежу, чтобы виновные были наказаны!

Последние слова он почти выкрикнул. У его рта взвилось морозное облачко.

Сонни ничего не ответил. Этот аргумент он слышал много раз. И в начале своей карьеры, когда был простым патрульным полицейским, и потом, когда перешел работать в СЭПО.

«Вы хватаете невиновного…»

– Машина стоит на Мастер Самуельсгатан.

Они молча поднялись по лестнице. Сонни все время поглядывал на Леннарта.

Что-то изменилось в его лице. Что именно? Облегчение?

«Ты слишком долго меня ждал, Леннарт. Десятилетиями. И уже, наверное, решил, что я не приду. Думал, обошлось. Но я, как видишь, пришел».

Сонни

Главная контора СЭПО, Сольна, январь 2014

Сонни намеренно посадил Леннарта на заднем сиденье, а они с Юсси сели впереди. Мобильный телефон Леннарта лежал у Сонни во внутреннем кармане пальто.

Сонни периодически косился в зеркало – Леннарт Бугшё молчал и смотрел в окно.

Их уже ждали в подземном гараже СЭПО. Два коротко стриженных парня помогли Бугшё выйти из машины и увели его.

Сонни уже понял, что надо как-то сломить надменность финансового воротилы – после двухмиллиардного финта это определение вполне к нему подходило. Он проводил взглядом длинную фигуру, пока тот не исчез в лифте со своими провожатыми.

Сонни выждал полтора часа.

Отделение для допросов помещалось на первом этаже. Охранник проверил документы – обязательный ритуал, хотя был знаком с Сонни не меньше двадцати лет. Они оказались в совершенно безличном коридоре: пустые серо-стальные стены с дверьми по обе стороны. Помимо комнат для допросов с тамбурами наблюдения, оснащенными зеркалами Гезелла, здесь также помещались технические лаборатории и отдел координации.

– Одиннадцатая комната, – сказал вахтер.

– Я хочу провести допрос сам, – извиняющимся голосом сказал Сонни Юсси. – Ты побудь в тамбуре, понаблюдай, только камеры отключи.

– О’кей… – Юсси засомневался. – Значит, только звукозапись?

– Да.

Охранник открыл им дверь.

В руке у Сонни большой блокнот с воткнутой между страницами ручкой. Ему не надо было ничего записывать. Все важные детали он держал в голове. Но блокнот предназначался для совершенно других целей.

Леннарт Бугшё уже сидел за столом.

Финансист, лишенный необходимых атрибутов: поясной ремень Serenius, часы как минимум Rolex, галстук Brioni. Плюс обязательный дешевый браслетик, свидетельствующий о щедрых благотворительных пожертвованиях.

– Добрый день, – сказал Сонни по-русски, стараясь заметить и понять реакцию.

Если не показалось, что-то промелькнуло в глазах… а может, и нет. Леннарт держался образцово: оскорбленная добродетель. Хорошо, хорошо… обычная история. Как только подобные господа начинают понимать, что угрозы и протесты не помогают, они начинают сотрудничать за милую душу.

– Допрос Леннарта Бугшё…

Сонни быстро пробормотал в микрофон персональный номер, дату и собственное имя.

– Вы задержаны по подозрению в деятельности, направленной на подрыв государственной безопасности. Короче – в шпионаже.

Он сделал паузу. Смотрел на допрашиваемого. Тот выслушал обвинение спокойно, что и следовало ожидать: момент неожиданности отсутствовал. За два часа он, разумеется, тщательно подготовился. Единственная реакция – завел глаза к потолку и покачал головой.

Но у Сонни был в запасе козырь, который наверняка выведет Бугшё из равновесия, и он надеялся, что тот запутается в показаниях.

– Вы также обвиняетесь в соучастии в убийстве.

Леннарт, который до того смотрел куда-то в одному ему известную точку в пространстве, уставился на Сонни. Глаза его вспыхнули.

– Это еще что за чушь? Вы что, с ума все посходили? – последнюю фразу он выкрикнул чуть не фальцетом.

– Ваш лексикон изменился, – констатировал Сонни. – Заговорили человеческим языком.

Элегантный финансист заметно занервничал.

– Я знаю, что вы выросли в Блекеберге. Когда-то я патрулировал там на площади и вел душеспасительные беседы с алкоголиками около «Системета». Вы, должно быть, и не знаете, что «Системет» перенесли на Броммаплан. В Блекеберге стало поспокойнее. Вы давно там были?

Леннарт поморщился.

– Давно. Очень давно.

– Должно быть, не думали, что все так сложится. Думали, пронесет. Ваша мама очень огорчится, когда узнает…

Сонни уже знал: мать Леннарта жила в доме престарелых. В двух шагах от его дома.

Он вздохнул.

– Да… когда человек меняет классовую принадлежность, как вы, очень часто вместе с водой он выплескивает и ребенка. В Блекеберге много хорошего. Там еще как-то живет понятие «народного дома», люди знают друг друга. Помогают, общаются. Вам стоило бы почаще туда заезжать. Но, чтобы иметь такую возможность, вы должны быть со мной откровенны. Это называется так: сотрудничество со следствием.

– Я стараюсь сам выбирать, с кем мне сотрудничать, а с кем нет.

Опять появились надменные интонации: дескать, кто ты и кто я.

Сонни вздохнул.

– Что ж… я скажу больше: в том, что вы занимались шпионажем и тем самым ставили под угрозу безопасность королевства, никаких сомнений нет.

– Категорически возражаю.

Сонни опять горестно вздохнул.

– Тогда начнем с самого начала.

Он покопался в бумагах, вынул фотографию и положил перед Леннартом.

– Вы знаете этого человека?

Леннарт посмотрел на снимок и пожал плечами.

– Я спрашиваю еще раз: вам знаком этот человек?

– Никогда не видел.

– Кирилл Иванов, офицер СВР высокого ранга. Долгое время был резидентом советской разведки в Швеции. Другими словами, отвечал за всю оперативную работу в нашей стране.

– Вот как… – без всякого интереса произнес Бугшё.

– У него была долгая и успешная карьера, но кончил он печально: его убили грабители в Ватерлоо. Если бы это не было так грустно, можно увидеть и комическую сторону: человек, посвятивший жизнь обеспечению государственной безопасности своей страны, пал жертвой обычного уличного грабителя на парковке…

Бугшё смотрел в окно. Сонни проследил его взгляд – и в самом деле, что за зима в этом году? Опять начинается метель… «Но ты не так спокоен, как хочешь показаться, Леннарт… какой-то микроскопический мускул дергается под глазом, и ты не в силах его унять».

– Мы еще к этому вернемся, – пообещал Сонни. – Я тут немного развлекся: проверил, где жил и где бывал Кирилл.

Сонни положил на стол нарисованную от руки диаграмму. По оси абсцисс – годы, и над ней две линии.

– Вот… взял на себя труд сопоставить, посмотрите. И признаюсь, очень удивился. Вот это ваша линия, назовем ее… ну, хотя бы линия жизни. А вот его. Посмотрите сами, как часто они совпадают, эти линии… Насколько я понимаю, в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году вы жили в Москве, работали в Министерстве финансов. Кстати… это ведь во времена Гарбузова? Василия Гарбузова?

– Я был в Москве по направлению шведского Минфина. Читал лекции. А что касается Гарбузова – да, он был тогда министром. Я встречался с ним пару раз.

– Это ведь именно тогда, в Москве, вы познакомились с Кириллом?

– Я же вам уже сказал – никогда его не встречал.

Сонни словно пропустил мимо ушей утверждение Леннарта.

– С восемьдесят третьего по девяносто первый вы жили в Стокгольме. Кирилл тоже. Потом вы переехали в Брюссель, получили работу в Европейской комиссии. И, представьте себе, Кирилл тоже оказался там. Странное совпадение, правда? Я только никак не могу решить для себя: кто за кем последовал? Вы за ним? Или вы для него были настолько важны, что он бросил все и последовал за вами?

Никакой реакции.

– Вы жили в Брюсселе восемь лет. Кирилл нелепо погиб в девяносто девятом году, и вот тут начинается самое интересное. Всего через четыре недели после его смерти вы вернулись в Стокгольм. Странное… очень странное совпадение.

– И что? Бывают и более странные.

– Вы часто бывали дома у Кирилла?

– В десятый раз повторю: я никогда его не видел.

– Леннарт… – Сонни сочувственно покачал головой. – У бельгийцев сохранились образцы ДНК из квартиры Кирилла – они взяли их, пока расследовали убийство. И среди них – множество ваших. Мы можем точно доказать, что вы там были.

– Это ошибка, – хрипло, почти шепотом выдавил Бугшё.

– Вероятность ошибки – стомиллионная доля процента. Так утверждают наши эксперты-криминалисты. И не только они. Это общеизвестно. Придется объяснять суду, что вы там делали… не хотел бы быть на вашем месте. Как карабкаться по стеклянной стенке. Знаете, Леннарт, после тридцати лет работы для меня будет огромным удовольствием сложить пазл вашей шпионской карьеры и разобрать такой же пазл ваших оправданий.

Если ему не показалось, Леннарт сломался. Ссутулился, смотрел уже не в сторону, а на свои ноги. Еще бы – он даже предположить не мог, что его след обнаружится в квартире российского резидента.

– И еще… эта история с отравлением Кнута Сведберга, – продолжил Сонни тем же монотонным голосом. – Единственное разумное объяснение, что вы сорвали на этом деле такой куш… какое вы бы сами дали, Леннарт?

Молчание.

– Тогда я скажу. Единственное разумное объяснение вот какое: вы были соучастником убийства.

– Нет… нет, – совсем уж еле слышно прошелестел Леннарт.

– Леннарт. – Сонни постарался, чтобы голос звучал как можно дружелюбнее. – Шпионаж – от четырех до восемнадцати лет, но максимальные сроки – большая редкость. В вашем случае – не больше шести. Вы же не торговали оборонными секретами. А убийство и соучастие в убийстве – пожизненное заключение. Как правило. Для вас – точно, потому что убийство отличалось особой жестокостью и изощренностью. Вы же видели фото Кнута на смертном ложе?

– Да… видел.

– У него были дети, также как у вас. Вашу дочь зовут Лена, не так ли?

Каждый раз, когда ему приходилось задавать подобный вопрос, Сонни с горечью думал, что у него-то детей нет. И не будет.

– Я не имею никакого отношения к убийству.

– Тогда вам придется это доказать. Вы же умный человек, Леннарт. Вы понимаете, что все говорит против вас. Вы знали, что Сведберг будет отравлен. Вам сообщили, а скорее всего, вы сами приняли участие в убийстве…

Сонни вырвал лист из блокнота, написал несколько слов и пододвинул Леннарту.

Тот взял лист двумя руками. Пока он читал, Сонни ясно видел, какая внутренняя борьба разыгрывается на его глазах. Леннарт посмотрел на микрофон и внезапно зажмурился. Сонни показалось, что прошла вечность, пока Бугшё открыл глаза.

– Я уже был когда-то в подобной ситуации, – медленно сказал он.

– Рассказывайте.

Хайнц

Атомная станция «Форсмарк», Эстхаммар, январь 2014

В зале управления было на удивление спокойно. Пока IT-группа занималась перезагрузкой системы, никто не произнес ни слова. Хайнц сидел рядом с Соней.

– И что ты считаешь? – спросила она.

Он пробурчал что-то невнятное. Просто-напросто не знал, что сказать.

– Думаю, прорвемся, – ответила Соня на собственный вопрос.

У нее удивительное чутье, она почти всегда права, но на этот раз Хайнц не был так уверен.

Через полчаса систему запустили, правда, на половину мощности. Соня довольно улыбнулась, начальник смены Роберт сел за компьютер писать доклад о происшествии. Остальные занялись рутинной работой – пошаговой сверкой данных, как всегда после внеплановой остановки реактора.

Сотрудники успокоенно, с кивками, переглядывались.

Но Хайнц знал лучше остальных – торжествовать рано. Что-то не так, он понимал это шестым чувством. Впрочем, шестое чувство ни при чем: он знал – торжествовать рано. От вирусных программ так легко не избавишься, иначе им бы не дали такое название.

– Все показатели в норме, – Соня положила ему руку на плечо.

Хайнц провел рукой по редеющим волосам. Рука стала влажной.

– Я не верю.

– Кому ты не веришь? Датчикам?

– Не верю во всю эту чертову IT-систему. Она же час назад показывала черт знает что. А теперь…

Он не закончил фразу. Если система предупреждает о неполадках, которых нет, почему она не может умолчать о неполадках, которые есть? Ложно-положительные данные ничем не лучше ложно-отрицательных. Хуже. Плохим плотницким аршином ничего не измеришь, даже если его сложить, а потом разложить опять.

Соня мягко улыбнулась.

– Может, поедешь домой?

Хайнц покачал головой, встал и подошел к панели приборов.

В ту же секунду в коридоре послышались шаги и появился Ханну, один из инженеров-эксплуатационников.

Он подошел к Хайнцу.

– Турбина звучит до чертиков странно.

Подошла Соня.

– Что значит – странно?

Ханну вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Странно – значит странно. Посторонние звуки и вибрация. Весь зал трясется. Мне это не нравится.

Соня повернулась и крикнула в другой конец зала:

– Анна, какое давление на выходе?

– Нормальное, – тоненькая девушка в махровой кофточке близоруко всмотрелась в дисплей.

– Функция турбины?

Анне понадобилось несколько секунд, чтобы подойти к другому пульту.

– Тоже нормальная.

Хайнц мысленно выругался. Ему захотелось перенестись лет на сто назад. Тогда, в эпоху паровых котлов, существовала прямая связь между машиной и принимающим решения человеком, без этого компьютерного управления, которое, как теперь уже известно, может выйти из-под контроля. Но теперь невозможно переложить его функции на человека: слишком велик объем перерабатываемой информации. В паровозе, к примеру, кочегар подкидывал лопатой уголь и видел результат. Если что-то не так, он докладывал машинисту, который сидел тут же, в двух шагах от котла. А машинист говорил: «раскочегарь» или «кидай поменьше».

В современной атомной станции все сосредоточено в зале управления. Сюда стекает вся информация, и на ее основе принимаются решения. И все хорошо, пока информация соответствует действительности. Все замечательно, но при условии, что исправно работают программы, анализирующие импульсы с многочисленных датчиков. Между залом управления и кипящим реактором сотни сложных компьютерных систем, которые разговаривают друг с другом, сообщают операторам данные и одновременно их анализируют. Огромная рыболовная сеть с колокольчиком на каждой ячейке: ни одна рыбка, даже самая маленькая, не ускользнет незамеченной.

И он, Хайнц Андреевич, эту сеть запутал.

От страха ему стало так нехорошо, что он и припомнить не мог ничего подобного. С самого раннего детства. Холодный пот выступил на висках, в тело впились тысячи иголок.

Перед глазами пронеслись тысячи разрозненных картин.

Ганс… он впервые увидел сына, когда тому было несколько минут от роду. Он лежал на груди у Марианн. Воспаленные руки матери. Дед на смертном одре… в легочной клинике в Бад-Бельциге. Запах карболки. И его последний выдох… со странным, у живых не встречающимся писком.

Может быть, он умирает? Когда-то слышал, что перед умирающим в последние секунды проносится вся его жизнь. Как фильм.

Мать положила ему руку на плечо. Он вздрогнул и оглянулся.

Нет. Не мать. Соня. Озабоченный, если не испуганный взгляд.

Сонни

Главная контора СЭПО, Сольна, январь 2014

Юсси принес кофе и бутерброды. Физиономия нейтральная, хотя Сонни знал, что он наблюдает за допросом через Гезелла из спецтамбура.

– Прошу, – Сонни пододвинул поднос Леннарту. – И продолжайте, пожалуйста.

– В ту ночь моя жизнь кончилась, – задумчиво произнес падший финансовый ангел. – Моя юность, надежды… мечты. Если хотите – всё. Всё рухнуло в ту ночь в московском отделе милиции.

Он неторопливо, даже как-то отстраненно рассказал, как работал в Министерстве финансов, как ему нравилось в Москве, какой насыщенной и интересной жизнью жили тамошние интеллектуалы. Как познакомился с Валентиной.

По мере приближения неизбежного финального крещендо Леннарт, как показалось Сонни, с трудом сдерживал бессильную ярость.

– Я всегда был уверен, что этот несчастный случай подстроен.

– Несомненно, – кивнул Сонни. – Почти сто процентов. Вам удалось увидеть вашу жертву?

– Нет… все произошло так быстро. Меня вытащили из машины и затолкали в милицейскую «Волгу».

Сонни кивнул.

– Вы сделали огромную ошибку. Надо было связаться с посольством. Вам это, возможно, неизвестно, но у нас есть немалый опыт таких же или подобных историй. Уже ставший банальным прием вербовки. Не только в России. В посольстве тоже об этом знают.

– Значит, вы хотите сказать, что я испохабил свою жизнь совершенно напрасно?

– Советский КГБ и, в частности, ЦСР[29], которую потом преобразовали в СВР… о, они были эксперты по части таких спектаклей. А Кирилл – можно сказать, звезда первой величины. Вам просто не повезло, что они решили завербовать именно вас. Но если это вас утешит, вы не одиноки.

Леннарт горько улыбнулся и продолжил.

Он не мог, да, похоже, и не особенно хотел скрыть облегчение. Говорил быстро, словно спешил избавиться от жутких воспоминаний как можно быстрее. Рассказал о своей работе в Брюсселе, как неожиданная гибель Кирилла дала ему шанс сбросить ярмо предателя, как он сразу после этого проник в его квартиру, чтобы уничтожить все, что связано с его, Леннарта, именем, и нашел подробный список российских агентов в Швеции. Там было все – начиная от тщательно разработанных «правил контактных сессий», как он это называл, кончая хобби и сексуальными предпочтениями. Повторил, что смерть Кирилла была для него шоком, но отчасти и шансом на освобождение. Он выждал несколько недель на тот случай, если кто-то из СВР вступит с ним в контакт, и покинул Брюссель. После этого русские не давали о себе знать до самого последнего времени, когда этот человек нашел его и потребовал, чтобы он, Леннарт, сконструировал финансовую схему, в результате которой и он, и Леннарт будут сказочно богаты.

О том, что они собираются отравить Сведберга, у Леннарта не было ни малейшего представления, хотя задним числом он, разумеется, догадался, что имел в виду неизвестный, когда говорил о «внезапном и резком» падении курса акций «Свекрафта». И наконец, рассказал о событиях последних недель, об афере с опционами, о том, как сотрудница концерна, Гелас Дирави, напала на его след.

Бугшё замолчал и долго смотрел в кофейную чашку.

«Гадает, что ли, на кофейной гуще?» – мелькнула у Сонни дурацкая мысль.

– Я хотел бы передохнуть, – Леннарт поднял глаза на Сонни.

Ну нет. До конца еще далеко.

– Значит, он, этот человек, потребовал от вас список агентов, который вы… скажем так… позаимствовали в квартире Кирилла?

– Да.

– Есть ли в этом списке Хайнц Браунхаймер?

Леннарт кивнул.

– Будьте любезны написать мне все имена.

Леннарт начал писать, время от времени поглядывая на потолок.

Сонни поежился, когда увидел первую фамилию.

Этот человек когда-то был у них на подозрении, но постепенно отделу контршпионажа СЭПО дали красный свет. Известный деятель с могущественными друзьями в социал-демократической партии. Тогда было просто невозможно к нему подобраться. И второе имя тоже показалось Сонни знакомым.

– Вы можете описать человека, который недавно вступил с вами в контакт?

– Лет шестидесяти. В хорошей форме. Узкое, длинное лицо. Очень редкие волосы, с сединой, зачесаны набок. Загорелый. И мне показалось, что он говорит по-русски с акцентом. Возможно, с кавказским… но трудно сказать. Вы, наверное, знаете, что на Кавказе чуть не сто пятьдесят языков?

– Что ж… вполне возможно, что и с кавказским. И вы понятия не имеете, как его зовут и откуда он взялся?

– Нет. Знаю только, что он не один. Даже не знаю – чувствую.

– Хорошо… может быть, у вас есть какие-то догадки… вам показалось, что он сотрудник той же организации, что и Кирилл? И занимается той же работой? Грубо говоря, новый резидент?

– Может быть… во всяком случае, внушает уважение. И у меня ощущение, что он знал Кирилла. Во всяком случае, Кирилл его знал. И остерегался.

Сонни задал еще несколько вопросов – как и где они встречаются, какова схема коммуникаций.

– Вы мне поможете? – неожиданно спросил Леннарт. – Я очень беспокоюсь за Лену и Черстин. Если он узнает, что я с вами сотрудничаю… все может произойти.

Когда Бугшё упомянул этого человека, у Сонни слегка закружилась голова. Вот! Он близок к решению загадки. Франц был прав! Кто-то пытается завладеть сетью агентов, созданной в свое время Кириллом. Кто-то пользуется утечками информации, которые после падения Советского Союза превратились в полноводную реку.

Это означает, что русское правительство вряд ли причастно к убийству Сведберга. Причина очень проста.

Речь идет не о большой политике. Речь идет о деньгах.

И анонимный звонок – звено той же цепи. Он был готов поставить на кон всю свою коллекцию тарелок – ему звонил сам убийца, по одной простой причине: ему было выгодно, что причина внезапной болезни Кнута станет известна. Полоний. Тогда гарантированно упадут в цене акции «Свекрафта», а вину станут возлагать на российское правительство. Обычный спекулянт, хоть и крупного масштаба.

– Вы должны помочь нам его взять. И мы постараемся обеспечить безопасность ваших близких. Но нам, помимо всего прочего, нужно найти Гелас Дирави. Вы ничего не можете сообщить по этому поводу?

– Нет… последний раз я ее видел, когда она покинула мой дом в Ставснесе.

– И этот ее визит совпал с неожиданным визитом вашего знакомого? Значит, он видел, как она пришла?

Леннарт кивнул.

– Возможно. Я не удивлюсь, если мне скажут, что он установил у меня прослушку. Почти уверен, что да. В таком случае он слышал, о чем мы говорили с этой женщиной. Не забывайте: она фактически нас разоблачила!

Сонни покачал головой. Теперь он был почти уверен, кто стоит за исчезновением Гелас. Необходимо сообщить следователям из полиции. Не то чтобы это играло какую-то роль. Шанс, что она жива, исчезающе мал. Повезет – найдут тело.

И как сказать это Тому Бликсену?

Он повернулся к Леннарту.

– Теперь вы можете отдохнуть. У меня важная встреча.

Сейчас должен прийти Том Бликсен. Сонни вышел из комнаты и наткнулся на Юсси – тот появился в двери наблюдательного тамбура.

– Что произошло, Сонни? Парень раскрылся мгновенно, как мидия в кипятке. Ничего не понимаю.

– У каждого есть свои трюки, – улыбнулся Сонни.

Юсси посмотрел на него недоверчиво.

Но Сонни вовсе не собирался рассказывать, что он написал в записке Леннарту Бугшё.

Конечно, это была догадка, ничем не подтвержденная догадка. Информация о следах ДНК Леннарта Бугшё в квартире Кирилла и его быстрый отъезд из Брюсселя навели его на мысль.

Важная информация плюс знание человеческой природы.

Никто не хочет быть рабом.

Он проводил Юсси взглядом, развернул бумажку и прочитал:

«Я знаю, что вы убили Кирилла. Если вы поможете мне, я не поставлю в известность русских. Свободу я вам обещать не могу, зато могу сохранить жизнь».

Сонни улыбнулся и сунул записку в задний карман брюк.

Том

Главная контора СЭПО, Сольна, январь 2014

Том, увязая в снегу, двинулся ко входу главной конторы СЭПО. Пришлось пару раз остановиться, чтобы пропустить снегоуборочные машины с мигающими синими огнями – они шли довольно быстро, с поднятыми плугами. Видно, посчитали мелкое бытовое задание выполненным и спешили продолжать охоту на прячущихся в сугробах шпионов и террористов.

Никто из посторонних понятия не имел, что происходит в этом довольно уродливом, полускрытом метелью здании. Сидят там и обеспечивают безопасность общества только им известными методами.

Коротко пролаял мобильник – эсэмэска от Ксении.

Участвую в акции «Гринпис». Вернусь завтра.

Есть ли повод для беспокойства?

Решил позвонить ей после встречи с Сонни. У него два часа в запасе – должен выступать на конференции в Торговом институте. Тема лекции – экономическая ситуация в Европейском союзе. На фоне того, что происходит, сама затея казалась довольно нелепой, но выхода не было: он представлял «Свекрафт», а сейчас важно показать, что все идет своим чередом. Коллапс не состоялся.

Комиссар Сонни Хельквист опоздал минут на пять. Черная водолазка, грубой фактуры пиджак коньячного цвета. Уже издалека Том почувствовал: что-то изменилось в сэповском следователе. Больше понта. Уже не тот запущенный, плохо оплачиваемый чиновник сыскного ведомства, каким он показался ему при первой встрече.

Они поздоровались. Сонни оставил вахтеру выписанный пропуск. Прошли через шлюз безопасности, который вел в одну из самых тщательно охраняемых и окруженных секретностью организаций в стране. Вахтер проводил их недоуменным взглядом.

– Все нормально, – кивнул ему Сонни и заторопил Тома: – Пойдемте, пойдемте. У нас очень мало времени. Прорыв в следствии… пойдемте в мой кабинет, расскажу подробнее.

Что за государственные секреты такие у комиссара, если он опасается говорить даже в этих стенах? И что происходит за этими дверьми?

– Я должен знать, что с Гелас, – не удержался он.

Сонни остановился у лифта и нажал кнопку вызова.

– Гелас навестила Леннарта Бугшё в Ставснесе.

– Черт… я же предупреждал ее, чтобы она не играла в сыщика!

– Она, очевидно, начала его расспрашивать про аферу с опционами. И это слышал человек, который, как мы думаем, отравил Кнута Сведберга. Так что…

– Черт, черт… Значит, она в его руках? – Том прислонился лбом к стене.

– Этого мы точно не знаем. Я говорил с полицией, они продолжают розыск… но исходный материал, как говорят, оставляет желать лучшего.

– Но что-то они должны знать!

– Во всяком случае, ничего нового.

– Слушайте… а они… как, по вашему мнению, они серьезно отнеслись к этому делу? Ведь ее могли… убить…

Том с трудом выговорил это слово. Несколько дней назад она была настолько жива, насколько может быть живой красивая молодая женщина, а сейчас… возможно, ее уже нет. Эта страшная Россия настигла его и в Швеции…

– Том, послушайте… они делают все, что в их силах. Дело получило рубрику «возможное похищение», то есть наивысший приоритет.

– А вы, с вашим опытом… как вы считаете, они ее найдут?

Сонни ответил не сразу.

– Том… уже прошло какое-то время. В таких случаях первые двое суток считаются решающими. Поэтому я тоже обеспокоен. Мы должны быть готовы к наихудшему.

Он пропустил Тома в кабинет и указал на стул для посетителей.

– Можно попросить стакан воды?

У Тома пересохло во рту. Что случилось с Гелас? Жива ли она? А он, идиот, выстраивал какие-то теории, почему она не пришла в ресторан…

Но и она хороша: надо быть чокнутой, чтобы отправиться к волку в логово…

Он представил ее тоненькую фигурку, бредущую по заснеженному лугу в Ставснесе. Неужели она не соображала, какое опасное предприятие затеяла: люди ради денег готовы на все.

Но он-то должен был понять! Он должен был понять и удержать ее от этого шага.

– Вам с газом?

Том не сразу понял вопрос. Ах да, он же попросил воды…

– Да, спасибо.

Сонни вышел.

Том огляделся. Полупустая комната. На полках – папки, многие с русскими названиями на корешках. И даже русские книги. Может быть, военная хитрость – хочет показать, насколько глубоко он знает Россию. А может быть, и нет.

Сонни вошел с двумя кофе в бумажных кружках и бутылкой газированной минералки подмышкой, накрытой одноразовым пластиковым стаканчиком.

– Еще раз спасибо, – сказал он, наливая воду в стакан. – Спасибо, что пришли, да еще в такую непогоду. Леннарт Бугшё здесь, сидит в карцере, – усмехнулся и изобразил указательным и средним пальцами обеих рук знак кавычек – дескать, не принимайте всерьез слово «карцер».

– Он арестован?

– Да… именно поэтому мне нужна ваша помощь.

Том никак не ожидал таких решительных и быстрых мер.

– Он что-то говорит?

– Не могу сказать, что щебечет как птичка, но по большому счету – да. Говорит, – произнес Сонни с видимым удовлетворением.

– И что он говорит?

– Его показания подтверждают ваши с Гелас догадки. Я не эксперт в финансовых вопросах. Мало того, думаю, в этом здании вряд ли найдется человек, который до конца понимает все эти махинации с опционами. Купил, продал… темный лес. Этим занимается полиция, там целый легион борцов с экономической преступностью. Специальный отдел.

Он отпил кофе.

– Именно поэтому я и попросил вас зайти. Мне нужна ваша помощь. И теперь, когда вас уже ни в чем не подозревают, решил к вам обратиться.

Сонни частично пересказал то, что услышал от Леннарта, и спросил:

– Выглядит логично?

– В общем, да.

– Отлично. А как объяснить, что Леннарту велели прикупить еще больше опционов на продажу? Уже когда вся история с Кнутом стала известна?

– Трудно сказать… самую скверную новость, гибель Кнута, рынок уже переварил. Переварил и то, что Швеция теперь наверняка не получит русский газ. К чему этот процесс переваривания привел, вы знаете. К серьезному падению курса акций. Наверное, они рассчитывают на что-то еще… На какое-то событие, которое приведет к еще более резкому обвалу курса. А как Леннарт объясняет?

– Никак, – Сонни потрогал усы, словно проверил, на месте ли они. – А скажите мне еще одну вещь… насколько важна атомная энергетика для «Свекрафта»?

– Очень важна. Ключевая роль. Особенно теперь, когда рухнули надежды на газ. А потребность в электроэнергии… посмотрите в окно, и вам все станет ясно.

Тому показалось, что его ответ огорчил Сонни. Если не огорчил, то заметно обеспокоил. Комиссар заерзал на стуле, будто сиденье внезапно стало горячим.

– Вам знаком Хайнц Браунхаймер на «Форсмарке»?

– Да… я встречался с ним, когда мы посещали станцию. Опытный работник, физик с основательной подготовкой.

– Вот как… Давайте так, Том. Все, что я вам скажу, останется между нами. Потому что иначе начнется паника, а паника не нужна ни нам, ни тем более вам. Это должно остаться между нами, – медленно и раздельно, будто подчеркивая каждое слово, произнес Сонни.

Том выжидательно молчал. Какой секрет собирается ему доверить Сонни? Что русские готовят еще одно дьявольское убийство? Или в Швеции завелся русский серийный убийца? Кнут, Гелас… кто следующий?

– Если, к примеру, на «Форсмарке» что-то произойдет, что будет с курсом ваших акций? Не просто инцидент, а инцидент, вызванный намеренным саботажем?

Том похолодел. Он мгновенно понял беспокойство комиссара, необычное для опытного сотрудника тайной полиции. Значит, СЭПО подозревает, что во всю историю замешан один из сотрудников «Форсмарка»… не зря же он спросил про Браунхаймера. И он прав! Единственное объяснение, почему кто-то продолжает скупать опционы на продажу, – на «Форсмарке» что-то готовят…

– Если что-то произойдет на атомной станции, стоимость акций упадет во много раз. Львиная доля электроэнергии производится на «Форсмарке». Мы целиком зависим от их доходов.

Он вспомнил «Фукусиму» в Японии. Ему не хотелось верить, что подобное может произойти и в Швеции, но прогноз он обязан дать.

– Акции компании, владевшей «Фукусимой», упали на восемьдесят процентов биржевой стоимости. Компания чудом избежала банкротства. То же самое произойдет и со «Свекрафтом».

– Я так и думал…

– Что знает Леннарт Бугшё о причинах такого распоряжения – продолжать скупать опционы? Или ничего не знает – просто выполнял приказ?

– Скорее всего да. Просто выполнял приказ.

Ксюша! Как же он забыл про нее! Ему внезапно захотелось в туалет.

– Ксения, – сказал он вслух. – О, черт!

И поймал на себе вопросительный взгляд Сонни.

– Моя дочь…она теперь активистка «Гринписа»… Я только что получил от нее эсэмэску – они проводят очередную акцию. Не придал значения, а сейчас вспомнил: на столе в кухне лежала ее памятная записка – что с собой взять. И там в начале стояла буква «Ф»… «Форсмарк»? Как вы думаете – это опасно?

– Том, вы же понимаете: я не могу ответить на этот вопрос. Просто не знаю, что там может произойти, а что не может. Или вообще ничего. Но твердо знаю одно: малейший слух вызовет цепную реакцию. Если не на станции, упаси бог, то на бирже. И даже если ничего плохого не случится, ваши акции потонут, как топор.

Том схватил мобильник, открыл список контактов и нажал кнопку «Ксюша».

Никто не ответил.

– И что мне делать? – горестно прошептал Том. – Гелас исчезла, Ксюша чуть не в эпицентре…

Сонни ответил не сразу. Надо было одновременно и успокоить Тома, и побудить к действиям.

– Именно поэтому мы должны взять ноги в руки, – сказал он наконец. – Сейчас мы спустимся к Леннарту – послушаем, что он скажет. Поговорим и переведем его в другое место. Не удивляйтесь – даже в СЭПО бывают утечки. А любопытных глаз и ушей – как и везде. Поэтому я хочу исключить риск – те, кто направляет Бугшё, не должны знать, что он у нас.

– Вы хотите сказать… вы хотите, чтобы я принял участие в допросе Леннарта Бугшё?

– Именно это я и хочу, – кивнул Сонни и встал. – Нам надо придумать, как выманить на свет божий этого таинственного русского. А вы лучше кого-либо разберетесь в финансовой каше, которую они заварили.

Том закрыл глаза, стараясь привести в порядок все, что он знает про рынок опционов. Внезапно его осенила мысль – настолько же безумная, насколько логичная.

– У меня, как ни странно, появилась идея…

Сонни широко улыбнулся.

– Один бог знает, почему я не удивлен… Рассказывайте!

«Карцер», как его шутливо назвал Сонни, оказался вполне комфортабельной комнаткой, похожей на маленький гостиничный номер, – с туалетом, душем и даже телевизором. После короткой беседы все трое покинули здание СЭПО и направились в город.

Сонни остановил машину около ничем не примечательного многоквартирного дома. У дверей стояли и лежали полузасыпанные снегом велосипеды со спущенными шинами.

В подъезде было темно – очевидно, перегорела лампа. Они протолкнулись между детскими колясками и поднялись на второй этаж.

Сонни достал связку ключей и подошел к одной из дверей. Обычная дверь, но когда она открылась, Том сразу понял, что не совсем обычная. Такие рекламируют под довольно неуклюжим названием «дверь повышенной взломостойкости».

В прихожей их ждал человек в тренировочном костюме.

– Проходите.

Том пропустил Леннарта и Сонни. На полке лежали с десяток бейсболок и шерстяных шапочек. Он тут же сообразил, что не только дверь, но и вся квартира необычная. И встретивший их человек вряд ли здесь живет: повсюду развешаны бронежилеты и зимние куртки с двумя десятками карманов и надписью «Полиция».

– Если вы еще не поняли, – обратился Сонни к Тому, – это одна из наших… их принято называть safe house. Оперативная квартира. Последние приготовления лучше провести здесь, а не в конторе.

Леннарт Бугшё снял бежевое кашемировое пальто и повесил рядом с угрожающего вида бронежилетом. Респектабельный, великолепно одетый финансист. Том узнал галстук Brioni – у Кнута был похожий. Толстый, мягкий шелк с драгоценным сапфировым отливом. А костюм, можно держать пари, сшит у одного из звездных стокгольмских закройщиков.

Вспомнил, как его неожиданно задержала ФСБ в Москве. Сидел несколько часов в камере, потом пригласили на допрос. Допрашивал никак не меньше, чем генерал. Том, наверное, на всю жизнь запомнил его фамилию. Гуреев. И когда Сонни поведал ему историю падения Леннарта Бугшё, он почувствовал к тому если не симпатию, то что-то вроде сочувствия и понимания.

Сонни пригласил их в комнату – обычная гостиная. Гарнитур – диван и два кресла. Большой журнальный столик, огромный, наверное семидесятидюймовый, телевизор на стене. Вдоль стены длинный неширокий прилавок. Несмотря на второй этаж, окна занавешены тяжелыми гардинами – защита от любопытных взглядов.

Но были и вещи, которые вряд ли увидишь в квартире среднего класса. На журнальном столике бинокли: один обычный, морской, и два – ночного видения. Стопка папок с инструкциями. На прилавке вдоль стены – три компьютера, а из-за двери платяного шкафа слышалось характерное жужжание вентиляторов. Там, очевидно, стоит один или несколько серверов.

– Леннарт, – сказал Сонни. – Мы разработали план. Но я хочу вместе пройти еще раз все детали. Нужна уверенность, что каждый участник операции знает свою роль и не станет плутать и импровизировать. Договорились?

Леннарт молча кивнул. Помялся немного и опустился на диван. Неужели он причастен к исчезновению Гелас?

– Последний раз вы видели этого человека… предлагаю в дальнейшем называть его Скорпионом. Последний раз вы видели Скорпиона в вашем летнем доме в Ставснесе?

– Именно так.

Леннарта словно подменили. Максимально сосредоточен, напряжен. Должно быть, сообразил, что любое недопонимание может иметь катастрофические последствия для него самого и его семьи.

– И вы думаете, он установил прослушку и в вашем доме в Ставснесе и даже в вашей конторе?

– Именно так.

– Мы пока не будем ни искать жучки, ни тем более убирать. Не стоит давать Скорпиону поводов для подозрений. Он сразу поймет, что вы работаете на нас.

Леннарт провел рукой по каштановой шевелюре. Опять еле заметный тик в нижнем веке.

– Еще раз. Последнее его указание – купить опционы на продажу акций концерна «Свекрафт». Значит, Скорпион уверен, что акции упадут еще больше?

– Да.

Сонни перевел взгляд на Тома.

– Вы можете еще раз изложить ваш замысел? Леннарт поймет лучше, чем я.

– Леннарт… у вас нет никаких контактных данных? – спросил Том. – Вы не можете назначить ему свидание, даже если захотите?

– Нет. Инициатива контактов всегда у него. Он находит меня, а не я его.

– Значит, мы должны придумать ход, чтобы выманить его из укрытия и заставить вступить с вами в контакт. Исходим из того, что он действует не по заданию государства, а на свой страх и риск, и единственное, что его интересует, – деньги. Так что начнем именно с этого конца.

Леннарт кивнул, хотя явно не понимал, куда клонит Том.

– Скорпион потребовал от вас счет и пароль к компьютерной сети «Фёрст финанс». Это так?

– Да.

– Значит, он может следить за всеми вашими транзакциями онлайн?

– Да, – Леннарт взял со стола бинокль, повертел в руках и положил на место.

– Тогда я предлагаю вот что. Вы сейчас же продаете все опционы на продажу акций «Свекрафта». Реализуете ваш выигрыш, так сказать. И покупаете опционы на покупку. Другими словами, даете понять, что предполагаете значительный рост наших акций на бирже. Это прямо противоречит его указаниям. Такой финт наверняка поможет выкурить Скорпиона из его берлоги. Если, конечно, предположение комиссара правильно. Господин Сонни Хельквист считает, что Скорпиона интересуют только деньги.

Он остановился и посмотрел на Леннарта в ожидании ответа.

– Да… это и в самом деле прямо противоречит… Не знаю, как он среагирует.

– Леннарт! Вы заработали больше двух миллиардов крон. Из них вы должны… сколько достанется вам?

– Двадцать процентов.

– Четыреста миллионов. Значит, он не такой уж Скорпион. Процент более чем щедрый.

– Это не я, это он предложил… – видно было, что Леннарт чувствует себя более чем неуютно.

– Вполне понятно… ему важно, чтобы и у вас был интерес в этой грязной сделке, – сказал Том.

– По-русски называется «замазать», – неожиданно вставил Сонни.

Леннарт бледно улыбнулся – понял.

– А как я объясню ему, почему продаю опционы? Почему нарушил инструкции?

– Вам не придется ничего объяснять, – сказал Сонни. – Потому что, если он выйдет на контакт, мы его возьмем.

– Давайте рассчитывать, что он постарается связаться с вами сразу, как только сообразит, что вы продаете опционы, – вставил Том. – И когда спросит, почему вы это сделали, так и скажите: от жадности. Это чувство ему понятно.

Сонни непонимающе посмотрел на Тома.

– У вас очень веские причины на такое решение. Каждый разумный инвестор, или игрок, называйте как хотите, в какой-то момент прекращает игру. Забирает фишки и уходит. Так сказать, фиксирует выигрыш, – добавил Том, чтобы его собеседники поняли ход мысли. – Исходя из линии поведения Скорпиона, можно сделать вывод: он не хочет удовольствоваться кушем в полтора миллиарда. Он хочет больше. Может быть, вдвое. Может быть, втрое, если «Свекрафт» обанкротится.

– И вы уверены, что вам удастся его, как вы говорите, «взять», если он вынырнет? – скептически спросил Леннарт.

– Вам ничего не грозит, – Сонни прекрасно понял, что имеет в виду Бугшё. – Мы дадим вам передатчик и установим специальную программу на смартфоне, так что все время будем знать, что происходит и где вы находитесь. С точностью до дециметра. Вам достаточно предупредить: Скорпион выходит на контакт. К тому же наш лучший оперативник, Юсси, будет отслеживать каждый ваш шаг. Вы его уже видели. Операцией будет руководить он.

Сонни не понял, показались ли Леннарту его доводы убедительными, – тот опять начал играть с биноклем.

– Мы его возьмем, – спокойно сказал он. – Не волнуйтесь.

«Всё это так, – подумал Том. – Но он не сказал Леннарту, что Скорпион наверняка не один. И пока Леннарт жив, за его голову будет назначена цена».

Леннарт словно угадал его мысли.

– И вы в самом деле можете меня защитить? И Лену, и Черстин?

Он смотрел на Сонни, как игрок в покер смотрит на партнера, пытаясь угадать, что за карты у того на руках.

– Все зависит от того, как будут разворачиваться события. В любом случае у нас есть специальная программа защиты свидетелей, и функционирует она отменно. Если понадобится… но сейчас самое главное вот что: пока мы его не возьмем, ваш рисунок поведения ничем не должен отличаться от рутинного. Делайте все, как привыкли, будто ничего не случилось. Иначе он может что-то заподозрить.

Леннарт обреченно кивнул.

У Тома на языке все время вертелся вопрос, но он сомневался – задать его или нет. Но ему было важно, чтобы Леннарт ответил сам.

– Леннарт, – сказал он, – если я узнаю, что вы имеете какое-то отношение к похищению Гелас, то…

– Не имею, – устало перебил его Леннарт.

Сонни сделал вид, что не заметил. Том фактически пригрозил самосудом.

– Очень хорошо, Том, – сказал он. – Подтверждение вы получили. Ну что ж… начнем, пожалуй? Приступим к торговле опционами, или как там у вас это называется…

– Как только окажусь в своей конторе, – сказал Леннарт, встал и аккуратно поправил галстук.

Том дождался, пока вернется Сонни, – тот передал Леннарта ожидавшим у подъезда оперативникам.

– Вы подвергаете его серьезной опасности, – сказал он.

– Может быть… но предложите что-то другое. Вы не забыли, что это не мой сценарий, а ваш? Я только режиссер. И еще вот что: жизнь вашей Гелас, если она жива, во многом зависит от того, удастся ли нам взять этого… Скорпиона. К тому же после всего, что он натворил, у меня нет особых угрызений совести. Иногда цель оправдывает средства.

– Ленинский тезис, – кивнул Том с иронией.

Надо признаться: если выбирать между жизнью Гелас и жизнью Леннарта, то для него выбор легкий. Однако нельзя сказать, что он завидует Сонни в его праве играть жизнью и смертью других людей. Да и есть ли у него такое право?

– Мы друг друга поняли, – подвел итог Сонни. – Я еду на «Форсмарк».

– Браунхаймер?

– Разумеется. Но… хочу попросить вас еще об одной услуге. Вы можете проверить, приступил ли Леннарт к операции с опционами? Это должно произойти в ближайшие часы.

– Конечно.

– Спасибо, Том. И запомните: найти Скорпиона – единственный шанс найти Гелас.

Том не сказал ни слова. Но Сонни словно прочитал его мысли.

– И не вздумайте заниматься поисками самостоятельно. Не играйте в полицию. Одна уже доигралась…

– Не буду. Мне надо попытаться дозвониться до Ксении. А через полчаса у меня конференция в Торговом институте. Евросоюз время от времени…

– А вы знаете, что Леннарт тоже должен участвовать в работе одной из секций? – спросил Сонни. – Видя вас, он будет чувствовать поддержку, а вы для меня – пара лишних глаз. Там, конечно, будут и люди из СЭПО, но если они работают профессионально, вы ни за что их не вычислите.

– Договорились, – сказал Том, удивляясь: каким ветром его сюда занесло? Как его угораздило влипнуть во всю эту детективную историю?

Хайнц

Атомная станция «Форсмарк», Эстхаммар, январь 2014

– Надо останавливать реактор. Немедленно! – истерически выкрикнул Хайнц, не заботясь, что подумают сотрудники.

Последние сутки на «Форсмарке» царило предательское спокойствие. Но его не обманешь. Он часами следил за приборами. Дневная смена пошла отдыхать, пришла вечерняя, а он все сидел на своем вращающемся стуле. А когда опять вернулась дневная, он сидел все там же, периодически вскакивая и проверяя показания на других панелях. Усталость давила на плечи, как мешок с песком, но он не уходил.

Теперь для него все стало окончательно ясно. Надежда, что флешка, которую он вставил в один из компьютеров системы, содержит обычную программу технического шпионажа, окончательно испарилась.

Это была программа, предназначенная не для шпионажа, а для саботажа. И она фактически вывела из строя всю компьютерную сеть станции.

Ничего хуже и представить невозможно.

– Но, Хайнц… – Соня посмотрела на него со страхом и недоверием. – Все показатели о’кей. Давление…

– Мне плевать, что показывают ваши компьютеры. Они врут!

Два сидящих рядом оператора переглянулись – дескать, крыша поехала у старика. Но ему было все равно.

Его обманули. Центр его обманул. Организация, в которую он верил, которой поклонялся. Был счастлив, что ему выпало счастье быть в первых рядах борцов за мировую справедливость.

Картины чернобыльской катастрофы в 1986 году… Четвертый реактор около украинского городка Припять взлетел на воздух. Ошибка конструктора в сочетании с так называемым человеческим фактором. Радиоактивное облако разнесло ветром чуть не по всей Европе. Данные о количестве погибших сильно отличались в зависимости от того, у кого спросить. Официальные источники называли цифру – пятьдесят человек погибли непосредственно после аварии. «Гринпис» утверждал – как минимум девяносто тысяч. А в русской статье, которую он недавно прочитал, названа ужасающая цифра: пострадал один миллион человек.

Миллион!

Лейкемия, рак щитовидной железы, гортани – только несколько из заболеваний, выкосивших множество людей, прежде всего в Беларуси и на Украине.

Санация ведется до сих пор. Ведутся работы по сооружению гигантского саркофага, в котором будет похоронен искалеченный реактор.

Или «Фукусима» в Японии. Совсем недавно, в 2011 году. Землетрясение и гигантское цунами разрушили резервные генераторы, обеспечивавшие охлаждение реактора.

Приток воды в реактор прервался. Результат – цепная реакция и чудовищные взрывы водорода.

Он вспомнил модель в ванной: стакан с зубными щетками на дне ведра с водой.

Ей всего шесть, но она задала совершенно правильный вопрос:

«Почему урановые дрова должны быть под водой?»

«Чтобы они не были слишком горячими. Вода нужна для охлаждения».

«А если вода кончится?»

Вот именно. Что будет, если кончится вода?

Уж кто-кто, а Хайнц знал ответ совершенно точно.

Если что-то подобное произойдет здесь, на «Форсмарке», половина Упланда станет непригодной для жизни на столетия. Тысячи людей заболеют раком, поля опустеют, а Балтийское море превратится в гигантское кладбище, где бессмысленно мечутся немногочисленные рыбы-мутанты.

Соня положила руку ему на плечо.

– Хайнц… я волнуюсь за тебя. Тебе надо поехать домой и отдохнуть.

Хайнц понял, что криком ничего не добьешься, – все решат, что он спятил.

Он понизил голос:

– Ты не понимаешь, Соня. Система врет. Кто-то ей манипулировал. Давление в реакторе недопустимо высокое. Поэтому и турбина беснуется. В реакторе ежесекундно закипает тысяча литров воды. Повышенное давление – это перегрузка системы, а в худшем случае – утечка радиоактивного пара.

Подошла одна из операторов – тоненькая, крошечного роста Анна.

– Все ключевые показатели нормальны: давление, уровень воды…

– Ты меня пугаешь, Хайнц! – Соня крепче сжала его плечо.

Подошел начальник смены Роберт.

– Что с тобой? – явная злость в голосе. – Что за прихоти? Мы не будем останавливать реактор. Все нормально. Ты же сам знаешь, какой свинский холод на дворе. Мы не можем оставить людей без электроэнергии.

Он старался говорить уверенно, но Хайнц понял, что и ему не по себе. По шее пошли красные пятна.

Позвонил телефон, и Роберт отошел взять трубку.

Соня, не отрываясь, смотрела на Хайнца. Что-то незнакомое было в ее взгляде. Так смотрят на больную собаку, пытаясь понять, есть ли еще надежда.

– Прошу тебя, Хайнц, – умоляюще произнесла она. – Поезжай домой.

Хайнц затряс головой.

– В системе вирус… русский. Надо немедленно остановить реактор.

– Русский вирус? О чем ты? Ты что, и вправду тронулся?

Вокруг них начали собираться люди. Так собираются любопытные на месте дорожной аварии.

Вернулся Роберт. Лицо его изменилось. Недоверие, удивление… и страх.

Он встал напротив Хайнца и смотрел на него, как на привидение.

– Что там, Роберт? – спокойно спросила Соня. – Кто звонил?

– Из т-т-т-урбинного зала, – он вдруг начал заикаться. – З-з-зво-во-нили…они нашли ут-течку м-между т-т-т… т-турбиной и кон… кон… конденсатором. И на территорию п-п-проникли п-п-посторонние люди…

Леннарт

Контора «Фёрст финанс», центр Стокгольма, 2014

В приемной «Фёрст финанс» никого не было. Леннарт толкнул дверь и вошел в свой кабинет.

Дело его жизни. И ее, эту жизнь, события последних часов перевернули с ног на голову. Вернее, наоборот – с головы на ноги.

Он прекрасно знал, что, покупая по наводке опционы, совершает тяжкое экономическое преступление. Но махинации с деньгами – одно дело, а убийство – совсем другое.

Он даже представить не мог, что Скорпион прибегнет к таким методам. Отравить управляющего «Свекрафтом», чтобы сыграть на падении акций и обескровить компанию! А что ему, Леннарту, оставалось после этого делать?

Зажмуриться, спрятать голову в песок и ждать развития событий. Ждать, пока Скорпион окончательно закопает в могилу крупнейшее шведское предприятие, обеспечивающее электроэнергией чуть не половину страны.

Но саботаж атомной станции? Неужели он и на это способен?

Леннарт вспомнил человека с приятной, немного лошадиной физиономией и умными карими глазами.

Будничное, ничем не выделяющееся лицо.

Что он собирается делать? И что он может сделать?

«Форсмарк»…

Он подумал о дочери, Лене. У нее тоже когда-нибудь будут дети. Даже от мысли, что Скорпион готовит на «Форсмарке» ядерную катастрофу, Леннарта затошнило.

Ну что ж, у него есть шанс. Есть возможность его остановить.

«Я отвечаю перед будущими поколениями», – с несвойственной ему высокопарностью подумал Леннарт и произнес эту фразу вслух:

– Я отвечаю перед будущими поколениями. Я должен остановить этого человека. Да и человек ли он?

Он взял магнитную карточку и пошел в отдел анализа и инвестиционной стратегии, поворачивая в голове так и эдак пришедшую мысль.

В розыск его не объявили, так что он вполне может успеть улизнуть: сесть на самолет в Бразилию, и пока СЭПО прочухается, он уже приземлится на аэродроме в Рио. Говорят, такой трюк кое-кому удавался.

Слишком много он страдал в своей жизни из-за обстоятельств, над которыми не был властен.

У самой двери он остановился, постоял секунду и решительно пошел к выходу. Никто его не видит, самое время исчезнуть. Но что произойдет, если Скорпион не получит свои миллиарды? Сталин, к примеру, хоть и с трудом, но добрался до Троцкого – тот был убит ударом ледоруба по голове.

Леннарт вздрогнул.

Этот человек хотел от него только одно: чтобы он продолжал руководить финансово-инвестиционной фирмой, пока тот не заработает еще пару миллиардов. И когда деньги поступят на счет Скорпиона в Панаме, можно подводить черту. Нависший над головой ледоруб уйдет в небытие.

Повернулся и пошел назад.

Настал час заняться инвестиционной стратегией.

Он посмотрел в окно на стеклянные панели дворца культуры. На них кое-где, как хлопья ваты, лежали островки налипшего снега.

– Итак, я пишу распоряжение на продажу всего нашего портфеля опционов на продажу акций «Свекрафта»? – недоверчиво переспросил клерк и занес руку над мышкой.

Леннарт не ответил. Он смотрел в окно кафе напротив – там происходило что-то вроде пантомимы. Крошечные люди входили, выходили, обнимались – настоящий кукольный театр.

– Шеф?

Оссиан Хелльман прокашлялся. Ждал. Без дополнительного одобрения шефа он не решался завершить миллиардную сделку.

Леннарт словно проснулся.

Посмотрел на своего главного аналитика. Лет тридцати пяти, скверная осанка… Леннарт помог ему сделать карьеру. У Оссиана было одно редкостное и незаменимое для финансиста качество: он не знал, что такое эмпатия. Не то чтобы он, как все, иной раз подавлял в себе чувство жалости или сострадания – нет, он просто не знал, что обозначают эти понятия. Когда где-то в мире происходили чудовищные теракты – 11 сентября или захват заложников в московском театре, – у него был стандартный комментарий: «Слава богу, наши инвестиции не пострадали».

Наверное, таким и должен быть идеальный биржевой игрок. Робот. Блистательный аналитик, и этим исчерпывается все богатство натуры. Единственные разы, когда Оссиан выказывал какие-то чувства, – на ежегодных собеседованиях о распределении бонусов и повышении зарплат.

Неужели он и сам стал таким? Даже не заметив, когда это произошло?

– Давай, – коротко сказал он.

Клерк просиял.

– Yes! – воскликнул он. – Я этого ждал. Идеальный тайминг. Самое время зафиксировать выигрыш! – Он слово в слово повторил выражение Тома Бликсена: – Best return of investment ever!

«Легко сказать, – подумал Леннарт. – Впрочем, откуда тебе знать… возможно, я сам подписал свой смертный приговор. Одна надежда на этого полупенсионера из СЭПО – сдержит ли он слово, как обещал? Обеспечат ли они безопасность моей семье?»

– Получил подтверждение? Теперь купим их же опционы, только на покупку.

– Ага! – Оссиан улыбнулся еще шире. – Значит, вы думаете, «Свекрафт» достиг самого дна и теперь начнет всплывать? Логично, логично… после такого краха должны начать всплывать. Хотя бывает… думаешь, вот оно, дно, а снизу постучат – не радуйся, приятель, до дна еще ого-го.

Леннарту порядком надоел жаргон биржевых игроков. Он по образованию национал-эконом. Его задача – отслеживать тенденции в макроэкономике, а не играть в покер. Все эти всплытия, погружения… примитивная терминология игроков. Их прогнозы поверхностны и сиюминутны.

– Мы должны еще кое-что сделать, – сказал он вслух. – Надо дать банку поручение на перевод денег на счет в Панаму. Я имею в виду деньги, вырученные от продажи опционов. Один миллиард восемьсот миллионов.

Он положил перед дисплеем записку с распечаткой номера счета и необходимых реквизитов.

– Значит, деньги возвращаются к инвесторам? – Оссиан был к тому же, на вкус Леннарта, чрезмерно любопытен. – А как же наш гонорар? Двадцать процентов выигрыша?

Прямо дрожит от нетерпения узнать, сколько придется на его долю.

– Об этом я позабочусь. Твое дело – дать банку инструкции. Я позвоню контактному лицу и подтвержу перевод.

Он закрыл за собой дверь и быстрыми шагами пошел в свой кабинет.

Кости брошены. Завтра Скорпион получит деньги, которые они на сегодняшний день заработали, – это должно его успокоить.

Надо надеяться, Том Бликсен тоже сидит у компьютера – замечательно. Он сразу увидит: свою часть договоренности Леннарт выполнил.

А Скорпион? Он тоже следит за биржей?

Я разоблачу тебя как шпиона, нанесшего непоправимый вред Швеции. Я устрою тебе такую жизнь, что ты будешь мечтать подохнуть так же мгновенно, как Кирилл…

Он нашел в списке контактов Лену и нажал кнопку вызова. Ему надо услышать ее голос.

У нее все пока складывалось неплохо. После практики в Англии ей предложили место в лаборатории на одном из ведущих фармацевтических предприятий. Приезжала на Рождество и Новый год, но почти сразу уехала. Сидели вместе у камина, пили глёгг[30] и смотрели на замерзший, налитый холодным перламутровым сиянием фьорд…

Леннарт не помнил, когда ему было так хорошо и покойно, как в эти часы в загородном доме…

Лена ответила сразу.

– Чем занимаешься, девочка?

– Поставила эксперимент, но результат будет только через несколько дней… так обидно – сидеть и ждать… Сам знаешь, свербит: удалось – не удалось. На бумаге одно, в лаборатории – другое. От этого так много зависит. Даже судьбы каких-то людей. Наверняка. Сидят и ждут: успеем мы или не успеем с новым препаратом.

Судьбы многих людей… а сколько судеб зависит от атомной станции?

– Послушай, Лена… я знаю, это звучит странно… но… не могла бы ты взять пару дней и уехать куда-нибудь? Только чтобы никто не знал, где ты… куда-нибудь в глухую деревню.

– Уехать? Да ты что, папа? Я же совсем новенькая здесь… скажут, ну и фря – не успела начать работать и уже просит отгулы.

– Я тебя очень прошу, Лена. Сегодня четверг. Отпросись на пятницу, а там суббота. А в воскресенье вечером поговорим. Пожалуйста, ради меня, это важно.

– Ну что ты меня пугаешь? Что-то случилось? У тебя такой странный голос… как тогда, летом. Помнишь?

Еще бы ему не помнить. Скорпион вынырнул словно из-под земли, и пришел конец размеренной, спокойной жизни, которой он жил последние годы. Размеренной, спокойной, счастливой жизни.

– Сделаешь, как я сказал?

– Но почему? Я не понимаю…

– Лена, дорогая, я сейчас не могу объяснить. Потом обязательно расскажу. Договорились? Попроси свободный день. Если неудобно, возьми больничный.

– Ты серьезно?

– Никогда не был серьезнее. Лена, я должен знать: ты сделаешь, как я прошу.

– Ну хорошо, – тихо ответила она после долгой паузы. – Только все это очень… weird[31].

Уже начала путать языки от волнения…

– Спасибо. Я тебя очень люблю.

– А я тебя.

Теперь осталось только ждать. Чтобы чем-то заняться, он решил еще раз проверить предстоящее выступление в дебатах на конференции.

Том

Высшая школа экономики и торговли, центр Стокгольма, январь 2014

Несколько черных лимузинов один за другим подкатили к подъезду Торгового института. Событие нешуточное – ежегодная экономическая конференция Евросоюза. Приехали министры, директора научных групп, нобелевские лауреаты. Том влился в толпу и медленно поднимался по широкой лестнице, ведущей к массивному порталу главного инкубатора ключевых фигур шведского бизнеса и промышленности. Колыбель столпов бизнеса.

Том относился к этой колыбели неоднозначно – даже не к самой колыбели, а к тем, кого в ней нянчат. Наверное, скептицизм его не обоснован – хоть эти ребята и раздуваются от гордости, что окончили самое престижное высшее учебное заведение Швеции, среди них много толковых и энергичных. Они очень быстро занимают места в экономической элите страны. В парадной гостиной, куда Тому пришлось пробиваться долгие годы.

И, честно говоря, так и не пробился. Не надо было ему лезть с разоблачениями финансовых фокусов ведущего шведского производителя оружия, Swedish Aerospace. Кнут Сведберг все же взял его на работу, наплевал на советы умных и понаторевших в политике бонз, но истеблишмент Тома не простил – он слыл ненадежным и опасным болтуном. «Знаешь, как про тебя говорят? – рассказывал Кнут. – Один раз стукач – всегда стукач, – это про тебя, Том!» – и забавно, заразительно смеялся: «У-ух-ха-ха, у-ух-ха-ха» – на три четверти, будто аккомпанировал вальсу Штрауса.

Том невольно затесался в группу итальянцев, и ему пришлось долго ждать, пока они шарят по всем карманам в поисках паспорта и по пять раз проходят через магнитную рамку – все время у них что-то звенит. То зажигалка, то брелок – «подарок мамы», то золотой портсигар – «подарок папы».

Он показал права, открыл портфель для контроля и, в отличие от итальянцев, преодолел металлоискатель с первой попытки.

Вспомнил, как Сонни потирал руки – почему-то ему очень пришлось по душе, что Леннарт Бугшё тоже заявлен с выступлением в прениях.

Все сидячие места уже заняты – этого и следовало ожидать, надо приходить пораньше. Хорошо, что нашлось свободное место у стены большой аудитории, всего в нескольких метрах от кафедры.

Том окинул глазом аудиторию – в основном мужчины в темных дорогих костюмах. Сидят в студенческой аудитории, как много лет назад. А лет через двадцать-тридцать их места займут сегодняшние студенты. Наденут темные костюмы, прикупят дорогих галстуков и начнут важничать.

Наверное, и Леннарт когда-то сидел в этой аудитории, писал контрольные работы и зевал на лекциях. Не дай бог кому-то выпадет такая судьба, как ему…

И не успел он подумать о Леннарте, как тот немедленно материализовался – направился к первому ряду, где, как обычно, зарезервированы места участников прений. Том понятия не имел, что Леннарт делал в эти часы. Проверил в компьютере – да, он продал опционы на продажу и купил опционы на покупку. Все, как планировалось. Остается надеяться, что этот финт выманит Скорпиона из убежища.

И Леннарт его заметил. Даже на расстоянии видно, как он напряжен. Интересно, среагирует ли он на его присутствие? Да, среагировал. Криво улыбнулся и еле заметно кивнул.

При таком составе конференции должны быть и телохранители. Том сделал попытку их вычислить, но безуспешно: либо они прекрасно вписывались в высоконаучную среду, либо их просто-напросто не было. Вон тот, к примеру, сбоку у двери, с фигурой боксера-тяжеловеса и короткой стрижкой – вполне может быть… Но не успел Том порадоваться своей наблюдательности, боксер достал из портфеля кипу бумаг, нацепил очки и начал их изучать. Том, несмотря на подавленное настроение, прыснул и решил больше не играть в Шерлока Холмса.

Наверное, охранников и в самом деле нет – при таком контроле на входе вряд ли в них есть необходимость.

Начался обширный доклад о кредитном кризисе Европы, о штабелях греческих займов. Том пытался сосредоточиться, но никак не мог вникнуть в детали. Греческая трагедия, одним словом. Из головы не выходила Ксюша – что там они затеяли со своим «Гринписом»? Не кончилось бы плохо… И Гелас, Гелас, Гелас…Вчера он говорил с ее родителями – и с отцом, и с матерью. Они были вне себя от тревоги за дочь, а он ничем не мог их утешить.

Леннарта пригласили на кафедру.

Он встал, непринужденно кивнул и уверенным шагом поднялся по лесенке – первый в списке участников дебатов после основного доклада какого-то из шефов Международного валютного фонда.

Том, не отрываясь, смотрел на Леннарта. После короткого сообщения ему начали задавать вопросы. Он отвечал спокойно, взвешенно, и, по мнению Тома, элегантно – чувствовалось, что у него огромный опыт не только частного предпринимателя, но и государственного чиновника.

И вдруг что-то с ним произошло.

Ему задали несложный вопрос, даже Том с его ограниченным финансовым багажом мог бы на него легко ответить. Леннарт запнулся на половине фразы, потянулся за стаканом воды и обвел аудиторию блуждающим взглядом.

Что с ним? Он словно ищет какую-то точку в зале, и найдя ее, тут же отводит глаза.

Леннарта попросили пояснить свою мысль. Ответ прозвучал довольно сумбурно, но модератор не стал донимать его вопросами. Было совершенно очевидно: что-то вывело докладчика из равновесия.

На этот раз он искал глазами Тома. Отчаянный, умоляющий взгляд. Беззвучная мольба о помощи.

Губами показал:

– Здесь.

Или показалось?

И что? Битком набитый зал…

– Где? – тоже губами изобразил он.

Наверное, похоже на выброшенную на берег рыбу.

И Леннарт, похоже, понял.

Он медленно оглядел зал, словно обдумывая, как лучше сформулировать ответ на вопрос, и взгляд его задержался где-то у той же самой стены, где стоял Том, только подальше.

Том всматривался в лица людей в почти одинаковых темных костюмах. Заметил нескольких известных личностей – советников правительства из тех, что принимают участие в телевизионных дебатах и стараются объяснить населению финансовую политику государства. И наконец увидел.

В последнем ряду у самого прохода. Загорелый мужчина с длинным, ничего, кроме скуки, не выражающим лицом. О том, чтобы прочитать его имя на бейджике, и речи быть не могло – слишком далеко.

Он опять посмотрел на Леннарта и еле заметно кивнул.

Понял. План сработал.

Том достал мобильник и написал эсэмэску Сонни.

Скорпион в зале конференции.

Нажал кнопку «отправить», посмотрел в конец зала и вздрогнул.

Пустой стул.

Доклады и дебаты закончились, и участники разошлись по мини-секциям и семинарам. Кто-то с удовольствием направился в буфет – перекусить и выпить обязательный стаканчик бесплатного вина – организаторы угощали.

Ответ от Сонни пока не пришел.

Том постарался унять тревогу: неужели на «Форсмарке» случилось что-то серьезное?

Ксения не отвечала ни на звонки, ни на эсэмэски.

В новостных блоках в смартфоне ничего про очередную акцию «Гринписа» не было, хотя приложение Omni отличалось похвальной оперативностью.

Как Том и надеялся, Леннарт выбрал дорогу так, чтобы пройти мимо него. Он шел, не сводя глаз с того стула, где сидел человек с лошадиным лицом.

Остановился, изобразил улыбку, словно увидел старого знакомого.

– Он здесь.

В глазах его плескался страх, как у раненого зверя, окруженного сворой свирепых псов.

– Это же хорошо, – Том постарался произнести эти два слова как можно спокойнее, хотя его тоже начал бить озноб.

Почему не звонит Сонни?

– СЭПО его возьмет, не волнуйтесь.

– А где охрана?

– Есть охрана. Если вы их не замечаете, значит, хорошо работают. Тут наверняка полно оперативников.

– Он наверняка знает, что я сотрудничаю с полицией. Я это ясно чувствую. И не забывайте – ни один человек в мире, кроме меня, не может выступить свидетелем. Я – единственный, кто его знает. И если он покончит со мной, его не поймать.

– Вы ему нужны, чтобы закончить операцию и получить причитающийся ему выигрыш.

– Я уже перевел на его счет выигрыш от продаж опционов.

– Что?! – Тома буквально подбросило. – Вы перевели ему деньги?

– А что бы вы сделали на моем месте? Надеюсь, он удовлетворится полученным и оставит меня в покое. И не только меня, а и «Форсмарк». И вообще Швецию.

Тому было все равно – получил Скорпион свой неправдоподобный выигрыш или нет; его беспокоило другое – теперь Леннарт не представлял для Скорпиона никакой ценности.

Неужели сам не сообразил? Продал опционы, перевел деньги…Он больше не нужен.

Звякнул мобильник. Он посмотрел на дисплей – Сонни.

Мои ребята наблюдают за Леннартом. Не делайте ничего, что может помешать попытке контакта Скорпиона с Бугшё.

Леннарт

Высшая школа экономики и торговли, центр Стокгольма, январь 2014

Леннарт не мог выбросить из головы слова Тома. «Полно оперативников».

И где они? Почему он их не видит?

Какой идиот! Зачем он согласился на эту авантюру – играть наживку на крючке у СЭПО? Отсидел бы свой срок в сравнительной безопасности.

Где-то здесь. Где-то в этой шевелящейся, смеющейся, говорливой толпе его поджидает Скорпион.

Его не оставляла мысль – бежать! Скажем, в Москву. Не такая уж сумасшедшая идея, если подумать. Два часа лета – и прямой дорогой в СВР, Службу внешней разведки. Русские, насколько ему известно, очень заботятся о провалившихся шпионах. Не столько из уважения к прошлым заслугам, сколько чтобы показать тем, кто еще активен: не бойтесь, парни. Все будет хорошо. Мы вас в беде не бросим.

Леннарт был совершенно уверен, что Москва в ярости – какой-то подонок совершает отвратительное преступление и маскирует его под «руку Кремля». Уже вся мировая пресса верещит, что Кнута Сведберга отравил подосланный русским правительством агент. И в то же время он сильно сомневался, что русская разведка, этот их Центр, при всем своем могуществе в силах защитить его от Скорпиона. Анонимное и нелепое название – Центр. Центр чего? Впрочем, не менее нелепое, чем Скорпион, как его окрестил Сонни. А этот… Скорпион явно прошел хорошую разведывательную школу, так что натянет нос кому хочешь.

И во всей этой каше, балансируя, можно сказать, на краю могилы, у него запланированы встречи с ректором института, членом правления Хандельсбанка и с каким-то засыпающим на ходу парламентарием из Евросоюза.

Еще пару дней назад его самолюбие было бы приятно задето: его здесь считают за крупного и опытного финансиста. Но сейчас все это казалось настолько неважным, что он даже засомневался: не сказаться ли больным.

Посмотрел на полученную при входе памятку – забыл, в какой аудитории назначена встреча.

Сначала вниз, в полуподвал, где в обычные дни собираются студенты. После беседы с парламентарием – на самый верх, под купол, где располагается роскошная институтская библиотека. Где, он точно не знал, но везде полно волонтеров из студентов. Подскажут.

Он все время недоумевал – каким образом СЭПО напала на его след? Конечно, общеизвестно, что все шпионы рано или поздно попадаются. Но это относится к активным шпионам, а не к тем, кто «завязал», порвал с прошлым и уже много лет живет обычной, нормальной жизнью.

И если бы не Скорпион, он и сегодня бы чувствовал себя в безопасности. Скорпион его засветил с этой необъяснимой для опытных биржевых акул покупкой опционов. Им заинтересовались, начали копаться в биографии и наткнулись на следы его ДНК в квартире Кирилла.

Конечно же, его небрежность, пусть вынужденная. А теперь расплата. Кирилл, наверное, потирает руки в гробу. Смеется над своим суперагентом.

Но есть и положительная сторона. Информация, найденная в квартире Кирилла, давала ему определенные преимущества. Он никогда не собирался пустить ее в ход, рассматривал как страховку.

А что сделал Скорпион? Заставил его отдать списки и воспользовался ими в своих целях.

Леннарта немного удивило, что этот тип с лошадиной физиономией знал, что у Леннарта эти списки есть. Видимо, был посвящен в секреты Кирилла. Наверняка планировал акцию долгие месяцы, если не годы.

Интересно, сколько таких спящих агентов растолкал Скорпион? Браунхаймер? Да, разумеется. Иначе комиссар про него бы не спросил. А может, кто-то еще? Этот крупный чин, который был у СЭПО под подозрением? Номер один? Тот, на которого среагировал комиссар… он тоже пляшет под дудку Скорпиона?

Может быть. Наверняка не один Браунхаймер.

Леннарт оглянулся – постарался, чтобы вышло незаметно. За ним никто не крался – ни Скорпион, ни мифические сотрудники тайной полиции, которые якобы должны его охранять.

Если бы только он мог доверять этим бойцам невидимого фронта! Его жизнь в их руках… но в их руках была жизнь и более значительных фигур. И пожалуйста – в центре Стокгольма убивают премьер-министра. А через несколько лет – министра иностранных дел.

Ему стало не по себе. Еще раз оглянулся – никого.

Здесь, внизу, было темновато и холодно. И ни единого человека. Если Скорпион будет искать с ним встречи – лучше места не придумаешь.

Когда-то, когда он здесь учился, здесь пили пиво. По-прежнему в воздухе чувствовался кисловатый запах солода – нынешние студенты тоже от пива не отказываются.

Мимо проскользнул какой-то тип в костюме. Леннарт вздрогнул, но тот растерянно посмотрел по сторонам и скрылся – наверняка тоже спешит на какие-то переговоры.

За спиной послышался какой-то скребущий звук.

Он в панике оглянулся – еще один в костюме. Неожиданно кивнул Леннарту и скрылся за углом.

СЭПО.

Ему сразу стало спокойнее.

Он двинулся дальше. Мобильник в кармане, дотянуться ничего не стоит.

У него появилась надежда пережить сегодняшний день.

И он начал уже привыкать к мысли о тюрьме. Не так уж страшно. Мать стара и мало что соображает, она и не поймет, что произошло. Бывают увольнительные, можно будет ее навещать иногда, пока она жива… Лена работает за границей, так что на ее судьбе это не отразится. А в том, что она его не станет осуждать, он был уверен.

Просто расскажет ей все, как было, – по-человечески его можно понять, он стоял на краю пропасти, когда согласился стать агентом КГБ. Она поймет.

И когда кончится срок, он будет свободен. По-настоящему свободен. И от Центра, и от нескончаемой паутины лжи, в которой барахтался много лет.

С той самой проклятой ночи в московской каталажке.

Может быть… может быть, обойдется.

Том

Высшая школа экономики и торговли, центр Стокгольма, январь 2014

Том старался унять внутреннюю дрожь. Что он здесь делает? Выслушивает в тысячный раз высокие экономические соображения уставших повторять одно и то же чиновников, а его дочь… Где его дочь? Наверняка затеяли что-то опасное, эти экологически помешанные юнцы на все способны.

Будь он настоящим отцом, плюнул бы на это представление и помчался ее искать.

Хотя бы друзей поискать, но у Ксении не было никого, кому бы он мог позвонить и спросить, где она. Ни друзей, ни подруг.

Единственное место, где могли знать, где она, и наверняка знали – так называемый штаб «Гринписа» на Сёдермальме. Но там раз за разом брал трубку один и тот же парень с гётеборгским диалектом и вежливо повторял:

– Простите, но я уже говорил. Мне очень жаль, но я не имею права никому сообщать о планируемых или проходящих акциях.

– Но ей только пятнадцать лет!

– Чем больше нас, тем лучше. Кому и бороться за выживание планеты, если не нам, молодым. Вы можете гордиться вашей дочерью. Спасибо вам за нее!

Круг замкнулся. Он то и дело поглядывал на часы.

Надо дотянуть до конца. Мало ли – вдруг кому-то придет в голову задать ему вопрос. Он же не просто слушатель. Он – официальный представитель «Свекрафта». Сообщение он уже сделал, но надо еще повертеться в кулуарах. Он и так фактически пропустил рабочий день – все утро провел в СЭПО…

Но была и другая причина: ему хотелось посмотреть, как возьмут Скорпиона.

А если Гелас уже нет в живых?

Скорпион же наверняка понял, что Гелас близка к разоблачению. А у этих людей один способ… Как говорил почитаемый в России людоед Сталин – «нет человека – нет проблемы». И таким способом решил несколько миллионов проблем…

От бессилия он несколько раз ударил себя кулаком в грудь.

Надо сосредоточиться. Все равно сейчас он ничего не может сделать.

В коридорах почти никого не было – шли к концу секционные семинары. Том старался следить за Леннартом. Видел, как тот спустился в подвал, а минут через десять начал подниматься по лестнице, и тут Том потерял его из виду.

Том тоже поднялся под купол.

У дверей библиотеки стояла симпатичная, улыбчивая студентка лет двадцати – естественно, в таких случаях всегда привлекают студентов.

– Извините, я ищу Леннарта Бугшё, мне надо с ним поговорить.

– Разумеется… одну минутку.

Она перелистала брошюру с программой.

– В комнате четыреста четыре. У него встреча с ректором Торстеном Раусингом и еще с кем-то.

– Спасибо… А где это?

– Идите по коридору налево, первая дверь.

Дверь в четыреста четвертую была приоткрыта. Том осторожно заглянул. Пожилой человек за столом заметил его маневр.

– Заходите, заходите, – сказал он. – Вы, наверное, Леннарт Бугшё?

Том даже отпрянул.

– Нет-нет… я тоже его ищу.

– Он пока не появился. Я уже минут пять его жду.

– Должно быть, заблудился, – предположил Том. – Постараюсь найти. Скажу, что его ждут.

– Буду благодарен, – ректор заглянул в какие-то бумаги и поднял голову. – Кстати, прибегал паренек, наш студент, сказал, что Бугшё оставил пальто там, внизу, – мобильник, бумажник… Увидите, скажите, что его отнесли в гардероб, а то он, наверное, нервничает. Последнее дело – потерять мобильник.

Значит, Леннарта здесь нет. Том похолодел. СЭПО проявил себя не с лучшей стороны. Конечно, они должны оставаться незаметными, но не настолько незаметными…

Если они вообще на месте.

Мобильник в пальто… значит, сэповцы просто-напросто не знают, где их «объект» – так это, кажется, называется на их языке.

Он вернулся к библиотеке.

Девчушка оживленно беседовала с каким-то молодым человеком, тоже волонтером.

– Еще раз здравствуйте. Леннарт Бугшё пока не появился… Вы не знаете, где он может быть?

Девушка покачала головой.

– Должен быть здесь. Так в программе. Может, ты знаешь? – она повернулась к приятелю.

– Нет… знаю только, что несколько встреч перенесли в библиотеку.

– Ничего про это не слышала…

– Да-да… не знаю даже, по какой причине. Может, и я виноват – послал Бугшё в библиотеку.

Леннарт не явился на встречу с Раусингом… беспокойство росло с каждой минутой.

– Давно?

– Пару минут назад, – парень пригладил волосы, собранные на затылке в узел.

– Никлас! Ты же должен был спросить меня или, по крайней мере, сообщить! Ты же знаешь, за деловые контакты отвечаю я…

– Что ж, мне в туалет не ходить?

– Ходи, сколько хочешь, но сначала…

Том не стал дослушивать – почти ворвался в дверь библиотеки.

Здесь было тихо – как в любой хорошей библиотеке. Может быть, еще тише – все библиотекари закончили рабочий день и ушли домой.

Библиотека занимала весь купол – четыре этажа, похоже на свадебный торт. Том прошел в середину нижнего этажа, посмотрел вверх, и у него закружилась голова – лампа была не меньше, чем на двадцатиметровой высоте. Балясины ограждения верхней галереи сливались в пеструю, слабо освещенную полосу.

А здесь, внизу, посередине зала стоял круглый стол с медной табличкой «Стол Валленбергов».

Откуда-то доносилось слабое шуршание, будто кто-то передвигал мебель.

Том хотел позвать «Леннарт!», но почему-то не решился.

Что это за звуки? Кто передвигает мебель в такой час? Или это шаги?

В таком месте от паранойи зарекаться не следует.

И что делать?

Паренек сказал, что направил Леннарта Бугшё в библиотеку. И Леннарт, очевидно, где-то здесь, если не ускользнул, пока Том любовался на лампу под куполом. Но тогда он бы услышал звук открывшейся двери.

Надо срочно связаться с Сонни. Пусть пошлет сюда кого-то на помощь.

Он обвел взглядом помещение. Чуть в стороне пиктограмма на двери – схематическая фигурка в коляске. Туалет для инвалидов.

Том тихо вошел в просторный туалет, закрыл за собой дверь и достал мобильник.

Леннарт

Высшая школа экономики и торговли, центр Стокгольма, январь 2014

Леннарт медленно шел по первому этажу «книжной башни» – так студенты называли библиотеку Торгового института. Институт тоже имел прозвище – Торгаш. «Где учишься?» – «В Торгаше». – «А на кого?» – «На торгаша».

Знакомый запах – так пахнет только в библиотеках. Старыми книгами.

Он передернул плечами.

Встреча с парламентарием продолжалась совсем недолго – обменялись мнениями касательно финансового рынка Евросоюза. А когда он вышел, обнаружил, что пальто, которое он повесил в тамбуре, исчезло.

Студент объяснил: кто-то по ошибке надел его пальто, и его отнесли в комнату в библиотеке, где назначена встреча с Торстеном Раусингом.

Дурацкая мелочь, но все равно неприятно. В пальто мобильник – его, можно сказать, страховой полис. Он даже подумал, не вернуться ли в зал и привлечь внимание оперативников, но отверг эту мысль. А вдруг он сорвет всю операцию?

Надо идти на встречу с ректором. Он понял еще там, внизу: сэповцы не выпускают его из виду. И этот усатый комиссар обещал – из виду не выпустят.

Библиотека… сколько часов он провел здесь когда-то! В те времена будущее казалось светлым и безоблачным, как майское утро на Ривьере. Он казался себе непобедимым. Жизнь сулила именно то, что он от нее требовал… Если бы он только знал…

Задержался взглядом на загадочно поблескивающих за стеклами корешках бесчисленных томов.

Минуточку…он же уже здесь был! Знакомые названия: экономическая история, эпоха индустриализации Великобритании, Бреттон-Вудская система…

Что ему сказал этот студент с узлом на затылке?

Надо выйти и спросить еще раз – пусть объяснит толком.

Ему стало страшно. А может быть, это и не страх вовсе. Разочарование. Тоска по несостоявшейся жизни. Или обстановка подействовала – тишина, приглушенный свет высоко под куполом…

Пустые галереи.

Слишком пустые.

Где же люди? Идет большая международная конференция, обычно не найдешь уголка, где бы не толпились участники, обсуждали услышанное и строили планы на вечерние развлечения. Хорошо, допустим, им лень подниматься под купол. А где тогда сотрудники СЭПО?

Он остановился.

Довольно. Сколько можно кружить по этим проклятым галереям? Сейчас он вернется к длинноволосому и потребует, чтобы тот сам проводил его к месту встречи.

Он повернулся и в ту же секунду почувствовал нестерпимую боль, словно в позвоночник вонзили раскаленный металлический прут. Ноги подкосились, он упал ничком и застонал.

С трудом повернулся на спину и открыл глаза.

– Ты, наверное, забыл, что я просил тебя не связываться с полицией?

Скорпион улыбался, крутя на пальце электрошокер.

И что на это отвечать? Бессмысленно уговаривать палача, что он, Леннарт, ему еще пригодится. Надо попытаться выиграть время, может быть, сэповцы где-то рядом.

Как они могут быть рядом? Мобильник в кармане пальто! Они же пеленгуют его мобильник… И с полным основанием считают: там, где мобильник, там и Леннарт.

Черт!

Есть ли у него шанс остаться живым?

– Я перевел вам деньги, – задыхаясь, пролепетал он. – И я не связывался с полицией… это не я. Меня арестовали. И я не послушался их… я же перевел вам деньги! – повторил он.

– Ты мне стоил куда больше, чем все, что ты перевел. Я платил куче людей. А у нас с тобой был договор. Тебе известен смысл договора? Смысл договора еще и в том, что его нельзя нарушать.

– Я ничего не нарушал! Я же сказал – меня арестовали! И я сделал все, чтобы план удался.

– Ой-ой… вся ли это правда, Леннарт? – Скорпион доброжелательно улыбнулся. – Если бы ты перевел деньги и предупредил меня, я бы тебя оставил в покое. Ты разбирался бы с СЭПО, как повезет. Но ты выбрал другой путь.

Все ясно – Скорпион вынес ему смертный приговор.

Но он не хотел умирать. Как может хотеть умереть человек, который только начал жить?

Еще один разряд – молниеносное движение, Леннарт даже не заметил, когда Скорпион успел поднять электрошокер. В мозгу что-то вспыхнуло, как при коротком замыкании. Мускулы превратились в желе, он больше не владел своим телом.

Скорпион уверенными движениями намотал что-то ему на шею.

Собака на поводке, – смутно мелькнула ассоциация.

Он как бы смотрел на себя со стороны, даже не испытывая особого сочувствия, как смотрел бы фильм, сидя у себя дома в говардовском кресле. Собака на поводке… вся его жизнь – жизнь собаки на поводке.

Сильные руки подняли его обмякшее тело. Скорпион подтащил его к стене и посадил.

Леннарт вдруг вспомнил слова шпиона Стига Берлинга: от стыда не избавиться.

Но сейчас, измученный и беспомощный, он впервые с 1983 года понял: ему больше нечего стыдиться.

Он искупил свой грех.

Хайнц

Атомная станция «Форсмарк», Эстхаммар, январь 2014

– Утечка? Что ты сказал… утечка? Это невозможно!

Соня произнесла эти слова почти шепотом, но в наступившей тишине они прозвучали как крик.

Никто из работников станции никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным.

Хайнц спрятал лицо в ладони.

Худшего сценария не придумаешь. В самых диких фантазиях.

Саботаж.

Насколько ему известно, это первый случай саботажа атомной станции в истории. Нигде в мире такого не было.

Теперь не только шея, но и лицо начальника смены Роберта покрылось яркими красными пятнами.

– Утечка… в турбинном зале серьезно повышен уровень радиации.

Анна, оператор реактора, уставилась на панели с приборами.

– Этого не может быть. Мы бы увидели.

И тут Хайнц взорвался.

– Вы что, идиоты? Я в десятый раз говорю: система врет! Она врала все последние часы. Мы гнали реактор с большим превышением давления, и один бог знает, сколько это продолжалось. Нельзя верить ни одному показателю, вся система глючит! Ее перепрограммировали!

На этот раз Роберт не возражал.

– Режим быстрой остановки реактора, – он сразу перестал заикаться. – Немедленно!

Анна и Соня бросились к пультам управления.

– Ты еще сказал… посторонние люди. Кто мог к нам проникнуть?

– Экологические психи. Перелезли через забор и приковали себя цепями к внутреннему ограждению.

– Опять? В такую метель? И как они могли перелезть через забор? А охрана?

– Не знаю… У них палатка. Сидят и поют песни… мир во всем мире, долой ядерных убийц. То есть нас с тобой. Извини…

Роберт говорил, глядя в пол, – ему было стыдно за нотацию, которую он прочитал Хайнцу.

– Черт с ними, – решил Хайнц, остывая. – Пусть занимается служба внешней безопасности. У нас здесь проблемы посерьезнее.

Роберт кивнул и подошел к Соне.

– Графитовые стержни опущены, – доложила она, не поворачиваясь, и ткнула пальцем в дисплей. – Реактор остановлен.

Из Роберта будто выпустили воздух – он опустился на стул и пробормотал:

– Слава тебе, господи…

– Я не верю! – твердо произнес Хайнц. – Я не верю ни одному показателю.

– Ты хочешь сказать, что…

Анна не дала окончить фразу.

– Что-то не так. Мощность не снижается. И давление в реакторе высокое, и температура…

– Вы же видите… пока не опускали стержни, ваши компьютеры показывали нормальные цифры… с точностью до наоборот.

– Но ведь стержни все-таки опущены! – в голове у Сони не укладывалось, что и эти данные могут быть неверными.

Стержни… Карбид бора поглощает нейтроны. Чем глубже опущены стержни, тем медленнее идет реакция, пока не прекращается совсем. В экстренных случаях стержни опускают на полную глубину, и через четыре секунды реакция останавливается.

– Нет, – уверенно сказал Хайнц. – Стержни не опущены. Во всяком случае, не до конца.

Соня посмотрела на него, как на привидение, и опять перевела глаза на экран. Она просто-напросто не могла в это поверить. И Хайнц ее понимал. Соня провела полжизни в зале управления, и она не могла представить, что вся контрольно-измерительная система вышла из строя. Верный и преданный друг в считаные часы превратился в коварного и смертельно опасного врага.

И в это мгновение их оглушила сирена. И не одна – завыли все сирены на станции. Под этот вой особенно страшным стало беспорядочное и злобное мигание красных жидкокристаллических ламп на многометровой панели.

– Давление в реакторе растет, – панически крикнула Соня внезапно изменившимся голосом. – Уровень воды критически низкий!

– Утечки в реакторе… – побелевшими губами прошептала Анна. – И за пределами…

– О боже… – обреченно произнес Роберт. – Утечка между генератором и конденсатором… поэтому и уровень падает.

От сильного взрыва задрожали стены зала. Освещение погасло, и весь зал погрузился во мрак.

Том

Высшая школа экономики и торговли, центр Стокгольма, январь 2014

Сонни ответил сразу, не успел прозвучать первый сигнал.

– Хельквист.

– Скорпион здесь, – прошептал Том, как будто кто-то подслушивал его за дверью инвалидного туалета. – А Леннарт куда-то пропал, я его не вижу…

– Том, Том… минуточку… я на «Форсмарке». Я сейчас…

В мобильнике грохнуло так, что у Тома зазвенело в ушах.

– Сонни? Что там у вас?

Молчание. Только скрежет и глухие удары. Внезапно завопила сирена. И почти сразу из грохота и воя выплыл голос комиссара.

– Черт знает что… у них какой-то взрыв… Не знаю, в чем дело, но это же все-таки… думаю, ничего хорошего.

Том мгновенно вспомнил нью-йоркские башни. Свидетели реагировали очень странно, они не могли поверить происходящему.

– Браунхаймер?

– Не знаю, где он… мы только что приехали… А что с Леннартом?

– Исчез… мне это не нравится. А где ваши люди?

– Там, там… сейчас поговорю с командиром группы.

Раздался еще один взрыв. Не такой оглушительный.

– Я перезвоню, – торопливо сказал Сонни. – Надо узнать…

– Подождите секунду! А «Гринпис» случайно не там? Это не их работа? Боюсь, Ксения…

Шум, отдаленные вскрики.

– «Гринпис»… гринписовцы проникли на территорию – решили доказать, что безопасность на станции липовая. Но нет… они тут вряд ли при чем. Держат плакаты, выкрикивают лозунги, поют. Полно подростков.

– О черт… я так и знал. Вы не могли бы узнать…

– Попробую… – прервал его Сонни.

Короткие гудки показались Тому оглушительными.

Он нажал кнопку отбоя и выждал пару минут – надеялся, Сонни позвонит, но понимал – напрасно. Там происходит что-то экстраординарное. Он молил бога, чтобы Сонни все-таки нашел время и отвел Ксюшу куда-то в безопасность… какая может быть безопасность, если на станции аварийная ситуация?

Начал было обвинять себя, что не удержал ее дома, но тут же сообразил: а что он мог сделать? Связать ее по рукам и ногам?

И главное – что предпринять? Здесь и сейчас?

Единственное, что он знал, – запершись в инвалидном туалете библиотеки Торгового института, он вряд ли сможет повлиять на ход событий.

Осторожно открыл дверь и вышел. Нижнюю галерею уже прошел – Леннарта здесь не было.

Он двинулся по спиральной лестнице на следующий этаж и на полпути остановился. Послышалось? Откуда-то, еле слышно… похоже на сигналы отбоя. Хотя, возможно… может быть, это акустическая память брошенной Сонни трубки. И еще что-то. Мерное поскрипывание, напомнившее качели в Москве, в Серебряном бору, – он раскачивал Ксению, она с визгом взлетала все выше, а качели тихо скрипели и рассекали воздух.

Или это шаги? Вот сейчас Леннарт покажется из-за угла… но нет. Только этого не хватало – опять акустические галлюцинации.

Он прислушался – все тихо.

Поднялся на вторую галерею. В углу – читальные пюпитры с настольными лампами, некоторые почему-то включены, горят вполнакала, а на одном даже лежит раскрытая книга. Рядом – лист со списком назначенных встреч – оставил кто-то из волонтеров. А чуть подальше, рядом с лестницей, он заметил какой-то матово поблескивающий в свете лампы квадратик.

Том подошел поближе.

Бейджик.

Он повертел его в руках.

«Алекс Циприанос, профессор, заместитель министра финансов».

Неужели все так просто? Это бейджик Скорпиона? Если это так – значит, Скорпион здесь побывал. Человек, готовый ради своих целей идти по трупам.

И что?

Если Скорпион где-то здесь…

Что я могу предпринять? – спросил себя Том, подавив нервную дрожь.

Один, без оружия.

Опять послышался звук. Похоже на… хрип?

Он взбежал по спиральной лестнице на следующий, третий этаж. Предпоследний.

Отсюда видно – в темном окне купола, как на старой кинопленке, мелькают белые искры метели. Далеко внизу, в центре зала – теплый ореховый диск валленберговского стола на серой мраморной плите пола.

И этот хриплый звук, странный, ни на что не похожий… нервы ни к черту, – решил Том и потряс головой, чтобы отогнать наваждение.

Нет. Не наваждение.

Он осмотрелся. Ровные ряды книжных полок по стенам галереи. Здесь негде прятаться.

Внезапно краем глаза он уловил какое-то движение и резко обернулся.

Никого. Подошел к ограждению, перегнулся через перила и вздрогнул.

Прямо под ним висел человек. Он раскачивался на веревке, как маятник Фуко – то прятался под балюстрадой, то вновь появлялся. Том поднял голову – веревка закреплена на верхнем этаже, под самым куполом.

Каштановые волосы, сапфирово-синий галстук Brioni, антрацитовый костюм в еле заметную меловую полоску.

Леннарт.

Повешенный изогнулся в последней предсмертной судороге и замер.

И чьи-то быстрые шаги. Кто-то бегом спускался по лестнице.

Том перегнулся через перила, с трудом достал плечо Леннарта и подтянул к себе. Синюшное лицо, раздутый, вываливающийся язык.

Мертв.

Том попытался высвободить его из петли. Но куда там – одному не справиться. Ни малейшего шанса.

Шаги – теперь уже по дубовому паркету второго этажа библиотеки.

А Гелас?

Единственный шанс ее найти – как-то задержать Скорпиона. Он отпустил безжизненное тело и помчался вниз по спиральной лестнице, прыгая через три и даже четыре ступеньки.

Услышал, как хлопнула обитая медью дверь. Выскочил в коридор и наткнулся на Торстена Раусинга.

– Ваш Бушё так и не появился, – с обидой сказал Раусинг.

– Не Бушё, а Бугшё. Он мертв… убит. Вы кого-нибудь видели несколько секунд назад?

– Убит? Вы что, смеетесь? У нас назначена встреча…

– Я спрашиваю – вы кого-нибудь видели? – Том с трудом заставил себя не кричать.

– Да… кто-то пробежал… вон туда. – Раусинг схватился за косяк, точно испугался, что ноги не выдержат его веса.

Том помчался к главной лестнице.

Народу на конференции, слава богу, заметно поубавилось – многие улизнули развлекаться, но кто-то еще остался. Том бежал по коридорам, отталкивая попадавшихся на пути ошеломленных участников.

У выхода собралась небольшая толпа. Но все было спокойно. Никто не рвался к дверям, только несколько человек с наушниками-улитками растерянно вглядывались в лица выходящих.

Том остановился. Попытался вспомнить лицо человека, который вывел Леннарта из равновесия во время выступления. Мало того что Том видел его издалека, он даже не знал, какого он роста – высокий или нет. Единственное, что он знал твердо, – пропуск у Скорпиона был выписан на имя греческого профессора.

Что бы сделал он сам, если бы захотел незаметно покинуть институт?

На решение ушло самое большее несколько секунд – студенческий выход на Кунгстенсгатан!

Он слетел в полуподвал.

Темно и пусто. Выход освещен одной-единственной, доживающей свой век лампой накаливания.

Вьюга не утихала. Морозный воздух обжег легкие.

Он посмотрел вниз на Свеавеген – никого. Охотников прогуливаться в такую погоду не так много. Роща Обсерватории – тоже пусто.

Одинокая фигура. Мужчина. Спокойно и неторопливо поднимается по лестнице на Кунгстенсгатан.

Что необычного?

А вот что: он без пальто…

Темный пиджак. Одет не по погоде.

Со Свеавеген послышался вой сирен. Совсем рядом с ним остановилась черная «вольво», трое со свисающими из ушей белыми пружинками проводков побежали к входу.

Должно быть, Раусинг вызвал полицию. Или Сонни подключил своих, хотя… он же до сих пор ничего не знает про убийство Леннарта.

Если он сейчас попросит о помощи, наверняка спугнет Скорпиона.

Он тоже двинулся к детской площадке. Но не по лестнице, а справа от нее, прямо по заснеженному холмику.

Сначала было легко, но потом подъем стал круче. Он то и дело скользил по утрамбованному детскими санками снегу, местами приходилось вставать на четвереньки. Деревья и завеса снегопада в какой-то степени служили защитой, но все равно его наверняка хорошо видно. Темная фигура на белом снегу.

Наконец он добрался до вершины холма, встал спиной к ветру и смахнул снег с ресниц.

Никого не видно. Ни на Дроттнингсгатан, ни на Кунгстенсгатан.

Потерял.

Леннарт… он представил себе картину. Словно позаимствована из фильма ужасов – мерно покачивающаяся человеческая фигура с петлей на шее.

Ведь это он, Том, придумал этот план – использовать Леннарта как наживку. У него дочь… такая же, как Ксения, только постарше.

А где теперь его Ксюша? Он молил Бога, чтобы Сонни помог ей выпутаться из этой ситуации. И что происходит на «Форсмарке»?

Через пару минут, не больше, Скорпион появился. Вывернулся из-за угла на Дроттнингсгатан и пошел на север.

Человек в костюме.

Хайнц

Атомная станция «Форсмарк», Эстхаммар, январь 2014

Свет зажегся почти мгновенно.

В зале управления собрались все – Хайнц, начальник смены Роберт, Соня, второй оператор Анна, трое техников. Все время подходили люди с других реакторов – не нужна ли помощь.

Бойцы пожарной команды – на станции постоянно дежурила специально обученная бригада.

– Что у нас? – спросил Хайнц.

– Локальная ц-ц… цепная реакция… – Роберт старался унять волнение. – Из-за утечки обнажилось несколько топливных сборок. И мы вовремя не обнаружили… это все п-приборы! П-п-приборы выдавали неверную информацию. Считали, что погрузили п-п-п-оглощающие стержни, а оказалось, не до конца. Произошел небольшой взрыв водорода. Корпус реактора, насколько мы знаем, не п-поврежден, но купол… т-там н-неясно… резко повышен уровень радиоактивности в реакторном зале. И т-температура выше нормальной.

Хайнц попытался представить, что там происходит в реакторном. Локальная цепная реакция… поврежденный купол… корпус реактора сделан из особо прочной стали шестнадцатисантиметровой толщины, а купол удерживается полутораметровыми болтами, каждый из которых весит около трех тонн. Чем вызвано повреждение? Взрыв накопившегося водорода. Но есть надежда – сам корпус не поврежден. Что это значит? Это значит, радиоактивность ограничена реакторным залом.

Пока ограничена…

Роберт посмотрел ему в глаза и продолжил:

– Надо любой ценой восстановить охлаждение. Иначе топливные элементы будут плавиться один за другим… короче, мы рискуем получить серьезный выброс.

Петер, один из старых опытных техников, хотел что-то сказать, но промолчал. Сложил руки на груди. И Хайнц увидел на левом предплечье вытатуированный череп – очень подходящий в их положении символ.

У Хайнца зашевелились волосы на затылке.

– Сколько у нас времени? – решился все же спросить Петер.

– На прикид – не больше часа, – стараясь избежать похоронных интонаций, сказал Хайнц. – Кто-нибудь знает уровень радиации в реакторном зале? И какая там температура?

Роберт сел на стол. По лицу его струился пот, сорочка покрылась темными пятнами.

– Десять зивертов, если верить эксплуатационникам. Температура – около шестидесяти градусов.

Хайнц кивнул.

Десять зивертов – смертельная доза. Гарантирована острая лучевая болезнь с неизбежным смертельным исходом. Он вспомнил Кнута Сведберга – еще до того, как были обнародованы детали, Хайнц прекрасно знал, через какие муки тот прошел. Неукротимая рвота, выпадение волос, необратимые повреждения костного мозга, тяжелые неврологические симптомы.

– Как мы можем восстановить охлаждение? – спросила Соня.

Собранно и решительно.

– Надо что-то придумать… – вздохнул Роберт и склонился над своим лэптопом.

Через десять минут в зале управления было не протолкнуться. Прибежали техники и инженеры с «Форсмарк-2» и «Форсмарк-3», спасатели.

Роберт, как начальник смены, еще раз кратко описал повреждения. Если в ближайший час не будет восстановлено охлаждение, реактор взлетит на воздух. Второй Чернобыль.

– Морская вода? – спросила Соня.

Роберт кивнул.

– Погубим реактор, но у нас нет другого выхода. Над ликвидацией утечки будем работать параллельно. Все согласны?

Никто не сказал ни слова.

В зале стало очень тихо. Только периодически, с равными промежутками, вскрикивали сирены.

Похоже на палату интенсивной терапии, где попискивают мониторы, регистрирующие сердечный ритм, давление и насыщение крови кислородом у безнадежно больного пациента.

Безнадежно больной реактор. Сегодняшний день он не переживет.

Хайнц посмотрел на Роберта.

– Ну что ж… тогда приступаем, – сказал тот.

Топот ног в абсолютной, безжизненной тишине.

Буквально через три минуты доложили, что запустить морскую воду в реактор невозможно – заклинило вентиль.

Хайнц и Роберт бросились к компьютеру. За несколько секунд начальник смены вывел на экран чертежи станции.

– По-видимому, вот здесь, – он дрожащим пальцем показал на дисплей. – При взрыве наверняка пострадала гидравлика, которая управляет клапаном.

– Есть ручное управление… – начал было Хайнц, но Роберт посмотрел на него так, что он осекся.

– Ты же знаешь, что туда нельзя войти.

Кому и знать, как не Хайнцу, доктору физических наук… Но у него начал созревать план. План, которым он не мог ни с кем поделиться, потому что тогда бы не смог его осуществить.

– Там же всего шестьдесят градусов… как в холодной сауне.

– Плюс десять зивертов. Абсолютно смертельная доза.

– Знаю…

Хайнц внезапно успокоился, прикрыл глаза и сделал глубокий вдох.

– Знаю, – повторил он. – Пойду к эксплуатационникам, может, у них есть какое-то решение, – сказал он, встал и двинулся к выходу.

Соня, хромая, догнала его – ей это было нелегко, лицо исказила гримаса боли.

– Хайнц… ты же не станешь делать глупости?

Он посмотрел на ее обеспокоенное лицо. Нет, глупостей он делать не собирался. Больше всего ему хотелось тут же, при всех, обнять ее, расцеловать, сказать, каким счастьем были все эти годы совместной работы. Посоветовать, как снизить pH в почве под магнолией, которая у нее никак не хотела цвести.

Сказать, как красива она и как умна. И что идиот, с которым она живет, совершенно ее не заслуживает.

Но он промолчал. Такой взрыв эмоций всегда подозрителен, тем более у сдержанного, уравновешенного Хайнца.

Так много надо ей сказать… и никогда не будет сказано.

– Знаешь, какая моя первая и последняя глупость в жизни? То, что я женился не на тебе, а на другой женщине, – пошутил он.

Шутка получилась под стать настроению.

Он надел защитный костюм, взял дозиметр. Добросовестно обсудил с заметно паникующими инженерами возможные меры.

Оставил их и, стараясь двигаться легко и непринужденно, пошел к двери в реакторный зал.

Поднес к замку магнитную карточку и набрал код, известный только так называемому «ближнему кругу».

Несколько секунд постоял перед зажужжавшей открываемыми замками дверью.

Дверь в преисподнюю.

Открыть ее и войти – значит подписать самому себе смертный приговор. Работать в реакторном зале он сможет. Если, конечно, температура не поднялась выше, чем показывали последние замеры.

Но когда он выйдет оттуда, жить ему останется считаные дни, если не часы.

Каким он приехал в Швецию и каким стал теперь! Это страна научила его понимать, что такое свобода и демократия. Шведы этого не понимают – последние поколения просто ничего другого не видели. Они вечно бурчат, вечно недовольны… идиоты.

Он подумал о Марианн, о детях и, конечно, о маленькой Туве.

Тува.

Что с ней будет, когда она вырастет?

Этого ему узнать не дано. Но ради того, чтобы у нее было будущее, стоит умереть.

На память пришел стих Гёте, выученный еще в школе.

Горные долины

Спят во тьме ночной,

Тихие долины

Полны свежей мглой…

Ощущение красоты и бренности окружающего нас мира. А последние строчки были словно адресованы ему, Браунхаймеру:

Не пылит дорога,

Не дрожат кусты…

Подожди немного,

Отдохнешь и ты.[32]

Он отодвинул тяжелую стальную дверь и вошел в зал. Единственный выход – вручную открыть вентиль затопления реактора морской водой.

Агент Центра Хайнц Браунхаймер твердо решил спасти атомную станцию «Форсмарк».

Том

Норрмальм, центр Стокгольма, январь 2014

Человек, не по погоде одетый в темный костюм, довольно быстро шел по направлению к Латинской гимназии.

У Тома мелькнула мысль – не направляется ли он в квартиру Гелас?

Воспоминание о проведенной с ней ночи казалось странным и нереальным, как полузабытый сон. В любом случае – это была милость Божья, которая помогла ему пережить измену Ребекки и ее уход.

А теперь и Гелас исчезла.

Скорпион уже совершил один отвлекающий маневр – зашел в магазин и пропал. Несколько минут его не было, и Том даже начал думать, не вышел ли он через какой-то запасной выход и сел на автобус. В таком случае погоню можно считать законченной. Он, конечно, читал детективы, но ему всегда было непонятно, почему для так называемого наружного наблюдения нужен не один филер, а несколько…

Но нет, Скорпион вышел из магазина и, как ни в чем не бывало, двинулся дальше. Странно, что редкие прохожие не обращали на него внимания – на улице холодища, а он, как ни в чем не бывало, идет без пальто. Впрочем, в Стокгольме полно таких психов – они уверены, что теплая одежда мешает надлежащему закаливанию их драгоценных организмов.

Том шел по другой стороне улицы и на довольно большом расстоянии. Он нервничал. Пытался найти баланс между риском потерять объект из виду и быть обнаруженным.

Скорпион ни с того ни с сего перешел на его сторону, сделал несколько шагов, коротко оглянулся на тротуар, где он только что шел, и вернулся обратно. Наверное, решил убедиться, что его никто не преследует.

И тут же свернул за угол, на Каммакаргатан.

Том быстро добежал до машины, припаркованной в одном метре от перехода. На лобовом стекле уже красовался штрафной талон.

Скорпион исчез.

Что он сделал? Обнаружил слежку и зашел в первый попавшийся подъезд? Или пробежал два десятка метров и нырнул во двор с выходом на параллельную улицу?

А может, стоит и ждет, чтобы ликвидировать свидетеля?

Соблазн плюнуть на все и вернуться в Торговый институт велик. Он не сыщик и не полицейский. Скорпион наверняка решил, что после всего случившегося оставаться в Швеции небезопасно, и в ближайшие часы исчезнет из страны.

А из его жизни? А Гелас?

Если Скорпион исчезнет, он никогда не увидит Гелас. Даже не узнает, что с ней случилось.

Он сильно мерз.

Оглянулся – его следы уже медленно присыпала пороша.

Следы!

Том буквально перебежал улицу и посмотрел на тротуар, туда, где только что прошел Скорпион.

Есть и другие следы, но эти совсем свежие.

Скорпион зашел в первый же от угла подъезд.

Какое-то движение. Том встал в стороне от двери.

Сердце выскакивает из груди.

Дверь открывается…

Крошечная чихуахуа выпрыгнула на снег и недовольно оглянулась на хозяйку. Потом появилась пожилая дама в каракулевой шубке и, глядя на Тома, сказала:

– Не волнуйся, мы ненадолго.

– Простите, пожалуйста, – Том церемонно поклонился. – Я ищу человека, который только что вошел в подъезд. Вы, как соседка, не знаете, в какой квартире он живет?

– Вы, наверное, говорите про пастора, или кто он там. Вернее, не пастор, а священник. Священник армянской апостольской церкви. Сам так сказал. Он снимает здесь квартиру… осталось всего две съемных, остальные выкуплены. Мы сталкивались с ним пару раз. Приятный человек… но, сказать вам честно, я толком не понимаю, что это за религия.

Том переминался с ноги на ногу от нетерпения, но ей хотелось поговорить.

– Скажите… им, к примеру, разрешено спать с женщинами? – Дама многозначительно посмотрела на Тома, всем своим видом показывая, что вопрос не пустой. – Наверное, да… я сама видела, он как-то пришел с молодой особой.

Том обомлел, но постарался говорить непринужденно.

– И как?

– Что – как?

– Я имею в виду… как она выглядела? Интересно же знать вкусы священников армянской апостольской церкви…

– Они обнимались… так что я ее и не видела. Пышные черные волосы. Почти у всех женщин оттуда такие…

– Как хорошо, что вы сказали! Я знаю, что это за женщина, я дружу с ее семьей. Мы беспокоимся за нее. Возможно, этот ваш священник занимается здесь определенной… деятельностью.

– Деятельностью? Здесь? – Дама посмотрела на него с испугом и отвращением.

– Нет-нет, это только предположение. Но мне необходимо с ним поговорить. Вы не могли бы меня впустить?

Она молча набрала код, пропустила Тома и повторила, качая головой:

– Деятельностью… На первом этаже дома во дворе, квартира с палисадником.

Миниатюрная собачка в чулочках наградила Тома неодобрительным взглядом огромных глаз и потянула хозяйку за собой – тебе что, не холодно? Давай поскорее сделаем все дела и вернемся в тепло.

Том прошел через подъезд и оказался во внутреннем дворе. Дом, о котором говорила пожилая дама, был в строительных лесах.

На первом этаже – всего две квартиры. На той, что направо, – позолоченная табличка с витиеватой восточной надписью, чуть пониже – шведский перевод: «Армянская апостольская церковь».

Приложил ухо к холодной двери – ни звука.

Надо что-то придумать.

Том снова вышел во двор. Защитная сетка лесов закрывала окна, заглянуть невозможно. Подлез под сетку и вскарабкался на платформу. Как он и предполагал, окна занавешены рулонными гардинами, но свет в квартире зажжен.

Стараясь не шуметь, подполз к окну. Платформа установлена на уровне верхнего края окна, и через щель между рамой и гардиной он мог видеть только часть пола.

Ноги в тонких мокасинах.

Не надо было лезть так высоко.

Он переполз на нижнюю платформу и заглянул.

На стуле сидит человек и натягивает зимние сапоги. Мокасины стоят рядом.

Встал, надел пальто. Собрался уходить?

Том спрыгнул на землю и огляделся.

Рядом под снегом лежат еще не смонтированные детали строительных лесов. Хлопнула дверь подъезда.

Он схватил первый попавшийся кусок трубы – не длинный, но тяжелый.

Никак не удается разглядеть лицо сквозь тюлевую завесу снегопада, к тому же шляпа надвинута на лоб.

Он ли это?

Он сжал голой рукой ледяную трубу.

Когда тот подошел совсем близко, не дальше трех метров, Том его узнал.

Это был он. Скорпион. Никаких сомнений – тот самый, что сидел в зале. Именно на него смотрел бледный, как мел, Леннарт, запинаясь и путая текст доклада.

Том вспомнил, что говорил тренер по борьбе без правил в Москве, по всем признакам – бывший, а может, и не бывший уголовник.

Если драка неизбежна, бей первым.

Он сделал быстрый шаг вперед и нанес удар.

Скорпион мотнулся в сторону, поскользнулся и упал на одно колено.

Еще один удар в ребра – даже не удар, а тычок: Том стоял слишком близко, чтобы толком размахнуться. И еще один.

Скорпион застонал и повалился на бок.

При этом успел сунуть руку в карман пальто и достал нечто похожее не электробритву.

Том прекрасно знал, что это за бритва.

Странно – Скорпион вовсе не выглядел как хладнокровный и беспощадный убийца.

Скорее, мирный, безвредный бизнесмен средней руки.

А, собственно, как выглядят убийцы?

Надо действовать быстро. Он отступил на шаг, размахнулся и ударил еще раз. По руке. Раздался звук, похожий на хруст сухой ветви под сапогом. Правая рука бессильно повисла, электрошокер упал на снег.

Том отбросил смертельную игрушку носком ботинка, бросился на Скорпиона и притиснул к земле.

Взгляды встретились.

– Ты победил, Бликсен, – сказал Скорпион по-русски.

Только сейчас Том сообразил: да, он и в самом деле победил. Только какой приз будет ему наградой? И откуда Скорпион знает его имя?

– Слушай внимательно, – тот продолжал по-русски, то и дело морщась от боли.

Том на всякий случай еще сильнее прижал руки противника к заснеженной брусчатке.

– Ты не удивился, что я тебя знаю? – то ли гримаса боли, то ли усмешка. – И давно знаю. Еще по Москве.

Он опять застонал и попытался освободить наверняка сломанную руку.

– Дело обстоит так, – сказал Скорпион. – В квартире осталась женщина, твоя знакомая, как мне почему-то кажется. Если ты меня отпустишь, я дам тебе ключ, и ты успеешь дезармировать бомбу.

– Бомбу?! Гелас… она жива?

– Жизнь научила меня, что иногда живые полезней мертвых. Не часто, но бывает. А у твоей девушки есть что рассказать.

Ловушка? А если нет? Сможет ли он жить, если оставит Гелас умирать? С другой стороны – он входит в квартиру, освобождает Гелас… и оба взлетают на воздух.

Ксюша остается сиротой. Девочке и так все время кажется, что ее предали, – это будет последнее, непоправимое предательство.

– Возьми ключ и отпусти меня. Спасешь ее жизнь.

– Ты только что зверски убил Леннарта Бугшё. С какой стати я должен тебе верить?

– Ты долго жил в России… тебе разве не известно, что значит «по понятиям»? Я имею в виду уголовный кодекс чести… там он действует. Страна, где двадцать процентов населения имеют судимость, больше чем у половины кто-то когда-то сидел в тюрьме… там понятие «пахан» имеет больший вес, чем начальник… а паханы живут по понятиям.

Да… Том слышал про такой феномен.

– Ты отпускаешь меня и получаешь взамен ее жизнь. Даю слово.

Том ослабил захват.

– Иди прямо сейчас, если хочешь успеть, – Скорпион заметил его нерешительность.

Отпустить? И человек, подло отравивший Кнута и зверски расправившийся с Леннартом, уйдет безнаказанным… а если не отпустить – погибнет Гелас. Вполне возможно. В его действиях есть своя логика – Скорпион сохранил жизнь Гелас в своих интересах, она служила ему своего рода страховым полисом, козырной картой для шантажа. И вот такой случай настал. Он собрался исчезнуть, и Гелас ему больше не нужна.

Том поднял электрошокер и сунул в карман.

– Ты умен, Бликсен. Верное решение.

Неповрежденной левой рукой Скорпион достал из кармана ключ и кинул на снег.

– Выдернешь красный кабель. У тебя самое большее пять минут.

И, не оглядываясь, захромал к выходу.

– Не пытайся за мной следить!

«Он меня обманул», – лихорадочно думал Том, дрожащей рукой поворачивая ключ в замочной скважине.

Никогда не думал, что все эти киношные кошмары могут случиться с ним, Томом Бликсеном, заместителем генерального директора солидной компании «Свекрафт». Но взрывы бывают не только в кино… Чуть не каждый день газеты сообщают об очередном смертнике.

Может быть, вот этот поворот ключа – последнее, что ему удастся сделать в жизни. Или когда выдернет этот красный кабель… да и есть ли он?

Надо решаться. Он зажмурился и рывком открыл дверь. В прихожей темно, но сюда доходит слабый свет из какой-то из комнат.

Странная квартира – такое чувство, что здесь никто не живет. Возможно, собираются прихожане армянской апостольской церкви.

В первой же комнате он увидел знакомое пальто – оно было на Гелас, когда они пошли к ней домой из ресторана.

Скорпион не солгал. Гелас где-то здесь. Из холла – три двери. Посмотрел на часы – если он не ошибся, осталось чуть больше минуты. Дернул первую – туалет. Две другие совершенно идентичны.

Дернул первую. Большая комната. Диван и десятка три аккуратно, как для собрания, расставленных стульев. Может, и правда здесь какая-то церковная община? На диване подушка и шерстяное одеяло.

Здесь ее нет. Выскочил в холл и буквально вышиб вторую дверь.

Темно. Ушло несколько секунд, пока он различил в дальнем углу старинную железную кровать с блестящими шариками на спинке и пружинной сеткой.

На кровати – она. Гелас. Тонкие белые руки подняты над головой – сначала Том решил, что она собралась встать, но сразу понял – нет, не собралась. Руки скручены в запястьях и привязаны к спинке.

Он быстро огляделся. Неужели и вправду бомба? И сколько секунд в его распоряжении.

Первое, что он должен сделать, – найти и обезвредить бомбу. Если она есть. А уже потом освободить Гелас.

Идиот. Надо было выбить из Скорпиона, где именно он спрятал бомбу.

«Куда бы я сам ее положил?»

Он оглядел комнату.

«Только под кровать!»

Быстро нагнулся и тут же увидел зловещие красные цифры.

Десять секунд? Две?

Он вытащил взрывное устройство из-под кровати. Выглядит совершенно безобидно, как самодельный любительский приемник тридцатых годов прошлого века, он видел такие в музее.

Таймер. Семь, шесть, пять… цифры словно перетекают друг в друга.

Пять секунд!

Пять секунд до вечности. Услышит ли он когда-нибудь Ксюшин смех? Увидит ли ее удивительную, обезоруживающую улыбку… Он зажал тонкий красный кабель между большим и указательным пальцем и дернул.

Закрыл глаза и мысленно сосчитал:

…три, два, один…

Тишина. Он жив. Скорпион и в самом деле соблюдал «закон», бандитский кодекс чести. И тренер-уголовник тоже говорил: «Надо поступать по понятиям».

Но жива ли Гелас? Даже не пошевелилась…

Спутанные черные волосы разбросаны по подушке, как выброшенные волнами водоросли на морском берегу.

Он наклонился и сжал ее связанные руки.

Холодные… Неужели он ее убил…

Том осторожно повернул голову Гелас к себе.

Бледное, как мел, лицо. Полураскрытые глаза…

И вдруг она моргнула, глаза осветились жизнью.

– Том?.. Мы живы?

– Да. Мы живы, – прошептал он, хотя полной уверенности у него не было.

Эпилог

Стокгольм, апрель 2014

Сонни последний раз обошел дом. Обстановка изменилась – он накупил кучу каких-то вещей – яркий плед, цветочную вазу, в которую поставил первые нарциссы из сада. Зачем-то купил сервировочную тележку – ему представилось, как он вкатывает ее в гостиную, а на ней несколько бутылок «Шабли» и блюдо с тигровыми креветками и мидиями в облаке душистого пара.

Посмотрел на отодвинутую на самый край стола кипу брошюр турфирмы. Поездка на Мальту отменяется, задаток пропал. Ну и бог с ним.

Приезжает Ирина – какая там Мальта!

И что ему там делать одному? Покупать очередную тарелку?

Что она о нем подумает? Тогда, когда у них был роман, он только-только закончил службу в патрульной полиции и был в потрясающей физической форме. А потом забросил тренировки, ему было интереснее постигать тайны русского языка и дивиться его богатству и поэтичности.

«Ты, Сонни, опустился, – упрекнул он себя. – И она наверняка обратит внимание. Не скажет, конечно, но подумает, как он опустился!»

Но тут ничего не сделаешь. Раньше надо было думать.

А дом стал вполне уютным.

Он попробовал оглядеть свое жилье глазами женщины. Даже вслух сказал: «Надо посмотреть глазами женщины». Очень прилично, хотя мог и ошибиться. Откуда ему знать, какими глазами смотрят женщины…

Скажем так: куда лучше, чем было. Последствия истории со «Свекрафтом» еще долго отзывались неимоверным количеством работы. Ему пришлось прекратить тренировки – просто не было времени. А о доме и говорить нечего.

Последнее, что он сделал перед уходом, – погрузил пустые банки из-под пива в большой бумажный пакет.

Вспомнил слова Ирины, что русские парни слишком много пьют.

Еще подумает, что и он такой же. В последние месяцы его диета могла служить отрицательным примером для адептов здорового образа жизни: пицца, гамбургеры и пиво.

Представил себя в качестве экспоната: вот человек, пренебрегающий здоровым образом жизни. И посмотрите, что с ним стало.

Апрельское солнце растопило последний островок снега у стены, но подснежники, крокусы и нарциссы не стали дожидаться исчезновения этого напоминания о суровой зиме, замелькали тут и там на газоне с неубранными прошлогодними листьями. Один анемон, самый нетерпеливый, даже пробился сквозь снег.

Критическим взглядом осмотрел домик. Фасад давно пора красить.

«Уйду на пенсию, займусь домом», – решил он.

Но пенсией и не пахло. Ярл Яльмар, директор СЭПО, намекнул, что Фирма пока очень нуждается в его услугах. Январские события настолько потрясли правительство, что принято решение о выделении дополнительного бюджета на борьбу с шпионажем.

– Таких, как ты, Сонни, у нас по пальцам, если вообще найдутся, – заверил его Ярл.

Он открыл багажник и сунул туда пакет с банками. Даже машина не своя – позаимствовал в служебном гараже СЭПО.

Выехал на Е4 и посмотрел на часы. Да прилета еще час. Можно ехать не торопясь.

Включил новости. Встреча министров иностранных дел России и Швеции на каком-то европейском саммите о терроризме. Подробности репортеру не известны.

«Подробности и так ясны, – решил Сонни, – Скорпион и “Западный поток”. И, разумеется, возможные меры по восстановлению доверия на государственном уровне».

Они долго и кропотливо складывали пазл, откуда взялся Скорпион и кто он такой. Кое-что рассказал Леннарт перед тем, как был убит, кое-что узнали сами. Большую помощь оказала израильская контрразведка Моссад.

Скорпион когда-то работал в ГРУ. После распада Советского Союза создал, как и многие бывшие сотрудники КГБ и ГРУ, частное охранное предприятие, ЧОП. Эти частные предприятия мудро поделили свою деятельность на два звена: рэкет и так называемое «крышевание». У Моссада есть, правда, документально не подтвержденные данные, что почти все ЧОПы имеют прямые и тесные связи с организованной преступностью. А Скорпион… израильтяне утверждают, что именно он стоял за громким убийством известного криминального авторитета, «вора в законе», одного из руководителей Солнцевской криминальной группировки.

Потом Скорпион перенес свою деятельность на Запад, где обеспечивал отток и отмывание капиталов из России.

Том отпустил Скорпиона, Сонни был в этом уверен, но нисколько его не осуждал. Наоборот – был чуть ли не благодарен. Может быть, так и лучше. Вряд ли расслабленные и мягкие судебная и пенитенциарная системы Швеции справятся с фигурой такого масштаба. Даже если поместить в самую суровую тюрьму, вроде Кумлы, он наверняка устроит побег с человеческими жертвами.

Значит, министры иностранных дел решили побеседовать…

Если верить источнику Ярла Яльмара, шведский министр дал понять, что для улучшения отношений между странами очень важно, чтобы Скорпион предстал перед судом. И, разумеется, вот что: шведскую сторону очень волнует судьба песчаных крабов. Строительство угрожает исчезновением этого редкого, занесенного в Красную Книгу вида. Хитрый козырь покойного Кнута Сведберга.

Вот она, политика в чистом виде. Мозг у этих крабов не больше булавочной головки, они и знать не знают, какую роль играют в гигантском энергетическом проекте.

Шеф СЭПО даже связался со своим русским коллегой из ФСБ.

– Don’t worry. We take care of our own.[33]

Ясное дело – они заботятся о своих сотрудниках. Особенно об изменниках.

Российское руководство было в ярости. Убийство Сведберга и попытка саботажа на атомной станции вызвали во всем мире волну возмущения, а отношения со Швецией несколько дней были на грани вооруженного конфликта.

К этому у России добавилась головная боль с Крымом и Восточной Украиной, так что создавать новые международные проблемы им было вовсе не с руки.

Сонни почему-то казалось: если русские возьмут Скорпиона, до суда дело не дойдет. Очевидно, будут применены «внесудебные санкции» – эвфемизм, придуманный американцами.

Убит при невыясненных обстоятельствах.

Наверняка шведский министр под конец встречи тактично попросил русского коллегу усилить контроль за радиоактивными препаратами. А тот, само собой, уверенно заявил, что полоний, которым отравили Сведберга, на российских объектах отсутствует как таковой.

Заявил-то заявил, но наверняка поежился.

Новости закончились. Дикторша со смоландским акцентом начала что-то говорить притворно-расслабленным тоном. Сонни хотел было выключить радио, но услышал «… атомные станции…» и насторожился.

Председатель центристской партии заявила, что ее партия будет требовать закрытия всех ядерных станций на территории Швеции.

Он ее прекрасно понимал. Ему, наверное, никогда не удастся стереть из памяти тот день на «Форсмарке».

Глухой взрыв, колебания земли под ногами, внезапная темнота и звенящая тишина… ощущение начинающегося Апокалипсиса.

К счастью, радиоактивный выброс оказался минимальным. Спасло то, что корпус реактора устоял при взрыве. Но общественность, а в особенности пресса встали на дыбы. Развернулись горячие дебаты.

Истинная роль Браунхаймера осталась неизвестной. Только узкий круг сотрудников СЭПО и кое-кто в правительстве знали, что послужило причиной аварии. Собрали специальное заседание и единодушно пришли к выводу – истинную причину обнародовать нельзя. Прежде всего чтобы избежать copycat[34]-эффекта.

Как выяснилось, вирус, которым Браунхаймер заразил компьютерную систему станции, пришел не из России. Вариант Stuxnet, разработанного американцами с целью саботажа иранского секретного предприятия в Натанце, занимающегося тайным обогащением урана. Прием тот же самый – флешка с программой. Кому-то, скорее всего тому же Моссаду, удалось заразить систему, в результате которой все полетело к чертям.

Но там не было риска взрыва.

Скорпион же, мало того что какими-то путями скопировал программу, ради своих поганых миллиардов поставил на карту жизнь сотен тысяч людей.

Отморозок.

Спящие агенты… Браунхаймер – первый из таких агентов, кого удалось вычислить, и то слишком поздно.

Мало того, он стал народным героем. О нем писали в газетах, в его виллу в Тьерпе приезжали репортеры. Им удалось сделать снимки – Хайнц Браунхаймер с внучкой возится в саду. Видно, что он тяжело болен.

Через две недели его не стало.

Народный герой. Забавно. Кстати, Сонни искренне считал, что он стал народным героем заслуженно… в какой-то степени. Он допрашивал Браунхаймера, и когда тот закончил рассказывать свою историю, они как-то незаметно перешли на литературу и музыку. Сонни не особенно хорошо знал немецкую классику, но Хайнц прочитал ему несколько отрывков из Гёте такой мощи, что он вернулся домой и начал гуглить чуть ли не полное собрание сочинений немецкого гения.

– И как полагает шведский народ? Нужны нам атомные станции или нет? – задала риторический вопрос смоландская дама, и не успела она закончить, загремела попса.

Шведский народ… Сонни не знал, как полагает шведский народ. Даже не знал, как полагает он сам.

До аварии на «Форсмарке» он никогда не задумывался над этой проблемой. А теперь… Он нашел Ксению в сугробе, прикованную наручниками к фонарному столбу. Продрогшая и несчастная. Ее перепуганные товарищи по акции сбежали вместе с ключами от наручников.

– Я хочу домой… к папе, – прошептала она побелевшими от холода губами, когда он снял наручники и завернул ее в одеяло.

Он почему-то ужасно нервничал, пока ждал в зале прилетов.

Его ждет провал. Он готов был год охотиться на исламистов в пригородах, лишь бы избежать этого мучительного ожидания.

Русские всегда дарят дамам цветы.

Он купил десять желтых тюльпанов, время от времени поглядывал на яркий букет и чувствовал себя идиотом.

Наконец она появилась – стройная, с прямой, как у девочки, спиной. Она катила за собой красный чемоданчик и неуверенно вглядывалась в лица встречающих.

Он сделал несколько шагов навстречу.

Сонни готов был дать руку на отсечение, что в первое мгновение она его не узнала.

Но тут же улыбнулась, поставила чемоданчик и приняла букет.

Пока они ехали, он то и дело косился на ее профиль. Еще красивее, чем на фотографиях. Но что она думает о нем? Что за мысли вертятся в ее голове?

Он взял ее чемодан, понес к дому и оглянулся – Ирина в нерешительности замерла у калитки.

– Все в порядке? – спросил Сонни.

– Да-да… конечно, – она открыла калитку, двинулась вперед и опять остановилась.

Как унять нервы? С тех пор как Кинга ушла от него десять лет назад, порог дома не переступала ни одна женщина. Почему не входит в дом? Опасается, что он потребует от нее соответствующих услуг за возможность бесплатно пожить неделю в Стокгольме?

– Я постелил себе внизу, – сказал он как можно более беспечно. – А ты будешь жить в моей спальне.

Они вошли в дом. Ирина улыбнулась, но не выказывала никаких намерений подняться в спальню.

– Что с тобой? Задумчивость одолела?

Она посмотрела в пол и слегка наклонила голову набок. Темные, собранные в узел на затылке волосы наводили на мысль о балеринах.

– Извини, Сонни… твой букет…

– Что – букет?

Вот уж воистину – столкновение культур. Почему русские женщины придают такое значение цветам? Наверное, надо было купить букет подороже.

Сонни обругал себя за скупость, которую даже в мыслях не назвал скупостью. За излишнюю расчетливость… хотя он о цене и не думал – купил в аэропорту в первом же киоске.

Ирина сняла туфли на высоких каблуках и прошла в гостиную.

Он взял у нее букет, пошел в кухню и ткнул, не налив воды, в керамическую вазу. Нажал кнопку электрочайника, вынул из холодильника торт, купленный в кондитерской Вивеля, и вернулся в гостиную.

Она стояла у книжной полки и широко улыбалась. В руке – томик «Анны Карениной».

– Моя любимая книга, – тихо сказала Ирина, продолжая улыбаться. – Лучший роман о любви во всей мировой литературе. И, как я вижу, ты его читал! По-русски! И не один раз…

– Да… – сказал он неуверенно. – Пару раз перечитал…

– Сонни… прости мою холодность. Я очень боялась – а вдруг у нас не найдется ничего общего после стольких лет? И потом – эти цветы… Но ты такой же, как был, ничуть не изменился.

Сонни просиял.

– И ты прости… цветы, судя по всему, так себе.

– Цветы замечательные! Что может быть лучше тюльпанов! Но… десять штук! Четное количество приносят только на похороны. И потом… желтые, особенно тюльпаны, означают измену и разлуку.

Забавно – Сонни всегда удивлялся, как распространены в России суеверия. Черные кошки, пустые ведра, нельзя пожимать руку через порог… Причем они сами смеются над этими глупостями, но свято их блюдут. А такая наука, как язык цветов, и вовсе ему незнакома. Это вам не шпионов ловить.

Он начал смеяться и никак не мог остановиться.

Ирина недоуменно смотрела на него несколько секунд, тряхнула головой и тоже засмеялась.

Подошла к нему и крепко, как много лет назад, обняла.

Жизнь казалась лучше с каждым днем.

Том легкими шагами шел по коридору, раскланивался с сотрудниками и думал о Ксении.

Чур, чур… все налаживается. Только бы не сглазить.

Он продал старую квартиру и купил другую, поменьше, на Дроттнинггатан. В выходные выполнил Ксюшино заветное желание – сколотил по размеру широкий подоконник. Теперь она часами сидела на нем со своим лэптопом, поглядывая на улицу.

Много читала – экология, климатический кризис, всеобщее потепление. И очень обрадовалась, когда ему наконец удалось подписать договор о продаже станций на буром угле.

Навстречу ему попался председатель совета директоров Оскар Дальшерна.

– Можешь ко мне зайти? Надо поговорить.

– Конечно. Захвачу кофе и зайду.

Интересно, о чем? И почему с ним? После смерти Кнута Дальшерна общался главным образом с временно исполняющим обязанности генерального. Стефаном. А может быть, настал час увольнения? Теперь, когда он привел в гавань соглашение о продаже немецких ТЭС, зачем он им нужен?

После аварии на «Форсмарке», само собой, посыпались головы. Шеф отдела ядерных станций и директор самой станции. «Недостаточный контроль за безопасностью» – дурацкая, в общем, формулировка. Даже при идеальном контроле предусмотреть случившееся не мог бы даже Нострадамус.

Путь к кофейному автомату лежал мимо кабинета Гелас. Он и пошел-то не столько ради кофе, сколько ради возможности ее увидеть. Они несколько раз встречались, но говорили о другом.

Будто и не было той ночи. Ничего. Главное, все обошлось. Время покажет. Гелас даже была один раз в гостях на новой квартире – и Ксения, вопреки обыкновению, задержалась с ними за столом и после ужина.

Хороший знак. Очень хороший знак.

Но его постигло разочарование – ее кабинет был пуст.

Когда они виделись в последний раз? Перед выходными…

Он взял кофе и направился в кабинет Дальшерны, мысленно прикидывая варианты разговора.

Оскар Дальшерна, не чувствуя, по-видимому, никаких неудобств, разместился в большом кабинете Кнута. Он произнес прочувствованную речь на похоронах, а Том все время смотрел на Аврору и Ребекку – они держались врозь.

После похорон Аврора подошла к нему. Он обнял ее за плечи, и по тому, как она сжалась, ясно почувствовал – Аврора знает. Она знает, что у Кнута с Ребеккой был роман.

– Садись, – Дальшерна показал на стул для посетителей. – Молодец! Молодец, что ты сплавил эти чертовы коптилки полякам, – он улыбнулся. – Из правительственной ложи донесся вздох облегчения. Но ведь теперь эта чертова проблема с «Форсмарком»! Если мы закроем ядерные станции, нам понадобятся альтернативные энергоносители.

Том кивнул. Ясно, Дальшерна хочет подсластить пилюлю деловыми мотивами. Дать понять, что дела настолько плохи, что ему, Тому, самый раз покинуть тонущий корабль.

– Нам нужен русский газ. Сейчас отношения вроде бы немного оттаяли, так что, может, и удастся настоять на шведской ветке «Западного потока». Как ты считаешь?

Том немного удивился. Такого поворота он не ожидал.

– Это от многого зависит. От настроения общественности…

Оскар нетерпеливо махнул рукой.

– Да знаю, знаю… не надо этих общих слов. Скажи мне вот что: ты сам… ты чувствуешь себя в силах… ты смог бы взяться за эту задачу?

– Какую задачу? Ты имеешь в виду… то, за что сражался Кнут?

– Можно и так выразиться.

Том задумался. Собственно, он этим и занимался, пока был жив Кнут, но не как шеф. Как эксперт по России.

– Думаю, да. Смог бы.

«Только не со Стефаном на посту генерального», – подумал он. Но вслух не сказал.

– Хорошо… теперь вся эта история… у нас же довольно капризный совладелец – государство… Сейчас только и идут разговоры о новой политике государственного управления. Предприятия с долей государственного капитала должны быть образцом прозрачности и надежности.

«Господи, сколько раз я слышал эту мантру…» – подумал Том.

– Правительство… да и другие крупные акционеры… прежде всего государственные пенсионные фонды, очень ценят твой вклад в борьбу с коррупцией.

Вот это да! Он намекает на его разоблачения сомнительных махинаций оружейников. Стало быть, из разряда выносящего сор из избы доносчика он перешел в разряд героических борцов с коррупцией!

Времена меняются.

– Вот как… – сказал он как можно более неопределенно.

– Так что и государство, и фонды настаивают на твоей кандидатуре.

– В каком смысле?

– В прямом! Хотят, чтобы ты возглавил эту работу.

– Но… какую работу?

– Стал генеральным директором. Что с тобой, Том? Где твоя прославленная проницательность? Я поддержал их выбор.

«Может, ты и поддержал… наверняка без большого энтузиазма. Тебе бы хотелось ручного генерального, кого-то из своего окружения».

– Должен сказать: договор с русскими насчет газа – задача номер один. При этом… этическая безупречность. Помнишь историю с ИКЕА, когда они платили взятки русским чиновникам, потому что те отказывались согласовывать то водоснабжение, то электричество, то отопление? Или как «Телиа» опозорилась в Узбекистане? – Оскар двумя руками погладил свой немаленький живот. – Есть ли что-то у тебя на душе, что могут накопать журналисты?

Погибший генеральный спал с его женой, но Тома в этом обвинить трудно. Или… отношения с Гелас? Какие отношения? Никаких отношений. Похоже, никаких.

– Нет… не думаю.

– Слушай, Том… я что-то не вижу особого энтузиазма. Другие готовы убить за такую работу.

– Убийства уже были, – сухо сказал Том.

– Это правда… – Дальшерна горестно покивал головой.

– Очень почетное предложение – стать генеральным директором такой компании, как «Свекрафт», – четко выговорил он обязательную формулировку и посмотрел в окно. Теплое, многообещающее апрельское солнце успело подняться довольно высоко.

Самое время найти Гелас.

Конец

Послесловие

«Спящий агент» – выдуманная история, но она, как и предыдущие наши романы, основана на реальных событиях.

В 2006 году в Лондоне был отравлен полонием и погиб бывший сотрудник российских спецслужб Александр Литвиненко. Мы, как и многие другие, следили за этой драмой в средствах массовой информации, и через несколько лет появился замысел использовать это событие как материал для романа. Долго обсуждали возможные причины, пытались представить, как развивались события. Поскольку вся история была довольно загадочной, мы не чувствовали себя связанными какими-то конкретными фактами.

Другое ключевое событие книги – авария на атомной станции, возможность которой в 1986 году доказал Чернобыль. Мы оба прекрасно помним этот день. Камилла шла домой из гимназии и увидела в киоске огромные заголовки на первых полосах газет. А Пауль был с отцом в Париже, в Café Deux Magots, и отец купил «Геральд Трибун». Швеция пострадала сильнее других – радиоактивное облако отнесло ветром на Балтийское побережье.

И последнее – феномен, получивший название «спящий агент». Летом 2010 года состоялся самый большой со времен войны обмен шпионами между США и Россией. Десять так называемых спящих агентов были разоблачены в США. Эти агенты, завербованные – под своим собственным именем, а заброшенные – под чужим, жили там по многу лет, инфильтруя самые разные общественные и государственные организации. В этом ничего нового нет – почти все спецслужбы пользуются таким приемом. Большинство экспертов сходятся, что такое происходило и в Швеции во время «холодной войны», а скорее всего, происходит и в наши дни.

Воодушевившись этими фактами, мы дали волю фантазии и рассказали историю, хотя и далекую от реальности, но вполне возможную. Только мы, и никто иной, несем ответственность за возможные ошибки и неточности в описании атомной станции «Форсмарк» и работы шведской полиции безопасности.

Особую благодарность мы хотим принести Янне Валлениусу, профессору кафедры ядерной физики в Королевской высшей технической школе. Если бы не его помощь, мы бы вряд ли решились взяться за такую сложную тему, как работа ядерных реакторов. Мы встречались с Янне много раз, и он охотно и щедро делился с нами своими познаниями.

Мы благодарим наших литературных агентов Астри фон Аландер и Кристину Эдхелль в агентстве «Аландер». Мы всегда чувствовали их поддержку, а их советы помогли нам отшлифовать текст.

Анника Севард, издатель, и София Ханнар, редактор издательства «Массолит», помогали нам так же заинтересованно и охотно, как и при издании наших предыдущих книг.

1

Перевод М. Ю. Лермонтова.

2

Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова, в наши дни – Российский экономический университет. – Здесь и далее прим. пер.

3

Есть кое-что, что вы могли бы сделать для меня (швед.).

4

Ежевечерняя детская передача, аналог «В гостях у сказки».

5

Район Стокгольма.

6

Служба государственной безопасности.

7

Министерство государственной безопасности ГДР, сокр. Штази

8

И будьте осторожны.

9

Королевский драматический театр.

10

Glove box – манипулятор, применяемый при работе с радиоактивными веществами. Прозрачный ящик из просвинцованного акрилового стекла с обращенными внутрь герметично вмонтированными перчатками.

11

Резервное копирование (англ.).

12

Автомобильный дезодорант, обычно в виде рождественской елочки.

13

Известная в Швеции фигура – сотрудник СЭПО, завербованный советской разведкой. Разоблачен в 1979 году.

14

Tokyo Electric Power Company – Токийская энергетическая компания.

15

Questions and answers (англ.) – вопросы и ответы.

16

Sambo – сожительница; термин употреблен, чтобы избежать сомнительной окраски этого слова в русском языке. В Швеции после года совместной жизни самбо пользуются теми же правами, что и супруги, за исключением прав наследственности.

17

Вы, наверное, знаете – мы, русские, очень любим чай. Присоединяйтесь, если хотите (англ.).

18

Юноши и девушки празднуют окончание гимназии, разъезжая по улицам города в украшенном ветками кузове грузовичка.

19

Скансен – этнографический музей под открытым небом, Грёна Лунд («Зеленая роща») – стокгольмский Луна-парк. И тот и другой помещаются на большом острове Юргорден.

20

Персонажи английского мультфильма – белые бесформенные зверьки неизвестного науке вида.

21

Карма укусит тебя за задницу (англ.).

22

Афтонбладет – крупнейшая шведская газета

23

Сеть магазинов, специализирующихся на торговле предметами искусства стран «третьего мира».

24

Малунг – маленький городок в провинции Даларна.

25

По моему мнению, биография Браунхаймера в молодые годы чересчур чиста (англ.).

26

Риск похищения идентичности, требуется дальнейший анализ.

27

Крупная энергетическая компания.

28

Svenska Enskilda Banken, Шведский Отдельный Банк, один из крупнейших банков Швеции.

29

До 1991 года – Центральная служба разведки, 1-й отдел КГБ СССР.

30

Шведский вариант глинтвейна. Пьют из маленьких чашечек с миндалем и изюмом.

31

Странно, непонятно (англ.).

32

Перевод М. Ю. Лермонтова

33

Не беспокойся. Мы позаботимся об этом сами. (англ.)

34

Криминологический термин: преступление, представляющее собой имитацию раннее совершенного (истинного или фиктивного, к примеру, вычитанного в детективе вроде того, что у вас в руках).

Content

Камилла Гребе, Пауль Леандер Энгстрём
Спящий агент

Послесловие

1